Легенды и байки об Испании

Бессмертие

ПРОЛОГ

В начале первого века до нашей эры, в Римской республике бушевали гражданские войны.

В 88 году до н.э. к власти в Риме пришел Сулла, а его противники вынуждены были бежать из Вечного города. В их числе был и генерал Серторий. На единственном корабле он прибыл в Тингиз(современный Танжер-побережье Африки).

Местные жители сообщили Серторию, что возле города находится могила полубога-великана Антея, которого сразил в схватке сам Геракл. Серторию стало любопытно, и он велел вскрыть могилу, чтобы посмотреть, так ли велик был Антей?

Могилу раскопали, Серторий впечатлился размерами скелета там обнаруженного, и велел закопать его вновь, не взяв на память ни единой косточки, чем заслужил уважение среди берберов.

С тех пор молва о благородстве мятежного римского генерала стала распространятся со скоростью ветра, куда бы он ни прибыл.

Генерал направился в Испанию, и многие иберийские племена охотно шли к нему на службу.

Серторий создал в Испании вторую Римскую республику, у него были свои легионы, и даже собственный сенат. И, хотя его современника—Спартака помнят сейчас больше, в те далекие годы мятеж раба-гладиатора в сравнении с деятельностью Сертория смотрелся слабыми детскими шалостями...

Генерал контролировал две трети Испании и всю Лузитанию(древнюю Португалию и Экстремадуру).

Однажды, пастух подарил Серторию детеныша-альбиноса лани, и полководец приручил его. Из олененка выросло грациозное животное, и каждый в Испании в те годы знал, что если завидит вдалеке на холме белоснежную лань, значит вскоре ждать легионов Сертория....

Врата отворились. В город вошла когорта легионеров и вслед за ними въехали двести всадников. Легат Нума, приведший с собою в Белон солдат, встретился с наместником города—Квинтом Барбатом.

--Как легко вы запустили нас в город—сказал Нума, приветствуя Квинта небрежным жестом—ведь мы могли быть людьми мятежника Сертория...

--У нас всего двести человек в гарнизоне—ответил Квинт—мы не в состоянии перечить ни Первой республике, ни Второй...

--То есть вы лояльны обеим?

--Я верен Риму, и во имя Его блага и процветания не позволю мятежникам разрушить Белон... Они приходят иногда, затем уходят, а город стоит. Однажды Сертория не станет, а город все будет стоять...

Нума поморщился в ответ:

--Не уверен, что римский сенат одобрит такое ваше отношение...

--Я стар—возразил Квинт,--они не успеют судить меня, но Белон я все же сберегу. А что вас сюда привело легат?

--Тщеславие наместник...........я обрету здесь славу, которая обессмертит мое имя.

--Как это?

--Мой отец—генерал шестого легиона, расквартированного сейчас в Гадесе. Я всю жизнь нахожусь в тени своего отца, и пора бы выбраться из нее. У меня есть деньги и положение в обществе, но нет славы. Отец мне не помощник в делах ее достижения, а посему, действовать я решил на свое усмотрение: "...мои люди выкрали из стана союзников Сертория лузитан сына их вождя, и привезли его с собой сюда, мои шпионы позаботились о том, чтобы лузитане узнали об этом. По моим подсчетам, варвары подойдут к городу через три дня.....и начнут требовать вожденка, в чем мы им, разумеется, откажем..."

--Вы посмеете превратить мой город в развалины?—наместник испуганно вытаращил глаза на легата.

--Это еще не все любезный Квинт,--улыбнулся Нума—через неделю сюда подтянется мой новый легион, который я сформировал в Малаге за свой счет. До его прибытия мы сможем продержаться несколько дней в осаде усилиями ваших и моих людей, а когда придет легион, то прижмет лузитан к городской стене, и раздавит их. Это будет красивый ход, которым я лишу Сертория поддержки основных сил его дикарей, ..............быть может, за это я заслужу овации в Риме—Нума мечтательно поднял глаза к небу—без войска лузитан мне легче будет уничтожить Сертория, и тогда, меня верно ждет триумф...

--Ваше тщеславие, против благополучия моего города—обреченно проворчал наместник—вы хорошо расчитали, я с моими ополченцами никак не могу помешать этому безумию...

--Именно так—ответил Нума—но не переживайте , мой план расчитан до мелочей, город не пострадает,...пара тысяч лузитан не посмеют брать штурмом Белон, когда в нем мои и ваши люди,..дикари приготовятся к длительной осаде, и через неделю мой легион уничтожит их...

**********

Через три дня лузитане обложили Белон полукольцом, не стали расставлять войска лишь на береговой линии, ибо она вся простреливалась лучниками со стен города. Но пришло не две тысячи дикарей...а шесть.

Тем временем, беда пришла оттуда, откуда ее никто не ждал—со стороны океана:

Рыбаки расставили коридор из сетей по своему обыкновению, готовясь заманить в него косяк тунца. Рыба заплыла в корридор, и направилась в дальний его конец, в тупик. Рыбаки заперли вход в ловушку сетями, стянулись на своих лодченках к тупику, ссушили весла, и стали бить ими тунца по головам,...океан окрасился в кровавый цвет. Рыбаки затаскивали добычу баграми в лодки, как вдруг, из морской пучины появилась гигантская акула, размером с трирему. Чудовище вынырнуло на половину корпуса, и раздавило своим огромным телом лодченку, пожирая оказавшихся в воде рыбаков. В ужасе, люди с других лодок побросали тунца, и погребли к берегу. Чудовище успело потопить еще две лодки, а оставшиеся в живых рыбаки, трясясь от ужаса, зареклись приближаться к океану...

Находящийся в осаде Белон остался без рыбы.

Прошла неделя, запасы провианта были на исходе, а легион из Малаги не показывался...

--Твой план летит в тар-тар легат—сказал наместник Нуме—боги гневаются на нас, люди начинают голодать, а твоего легиона все нет...

--Легион придет,--отвечал с напускным спокойствием Нума—немного терпения Квинт,.....а чтобы малость задобрить твою встревоженную душу, я приобщу тебя к моей будущей славе...

--Это как?—изумился Квинт.

--Мне приглянулась твоя дочь – Ирина, я бы женился на ней с твоего благословения.

--Ее сердце принадлежит другому—покачал головой наместник.

--Кому же?

--Скифскому рабу,...они полюбили друг друга—Квинт с досадой поджал губы—я недоглядел...

--Разве это проблема? Отрежь ему голову, и сердце девы вновь станет свободным...

--Не могу, скиф спас мне жизнь, и я обещал дать ему вольную.

--Не велика честь иметь зятем вольноотпущенника—возразил Нума—давай поступим так: "....Ты пообещаешь этому скифу руку дочери, если он в одиночку сможет сразить морское чудовище. Скиф конечно погибнет, но у него будет шанс добиться руки Ирины,...ну а там пускай боги рассудят, кому достанется девушка и бессмертная слава....рабу, что выйдет на бой с чудовищем, или мне—римскому патрицию, идущему супротив варварских полчищ..."

Через два дня, ранним утром, скиф снарядил две лодки: в одну сел сам, а вторую (сделанную из кожи, натянутой на легкий скелет-каркас)привязал веревкой к первой на длину ста локтей. Ко второй лодке он приделал кожанные лопасти так, чтобы снизу она напоминала тело китенка, поперек нее закрепил дюжину гарпунов, по шесть наконечников, смотрящих к каждому борту...

Если акула атакует «фальшивого китенка» из глубин, она захлопнет свою пасть поперек ловушки, тогда гарпуны вонзятся в обе челюсти чудовища, и оно не сможет больше разжать их, и вскоре погибнет, истекая кровью...—таков был план скифа, но чтобы он сработал, необходимо выплыть с мелководья к глубоким водам, лишь тогда акула сможет воспользоваться своей излюбленной тактикой. На мелководье же, акула будет таранить лодку сбоку, и дерзкая вылазка может окончиться смертью охотника...

Только бы успеть добраться до глубокой воды!

Когда скиф отчаливал от пирса, таща за собой на буксире фальшивого китенка-ловушку, с восточной городской стены караульные заметили, как позади лагеря лузитан, блокировавших город, показались штандарты легиона.

Нума возликовал, и приказал своей когорте и всадникам выйти за стены, намереваясь взять лузитан в клещи между своим отрядом и малажским легионом. Всадников в бой Нума повел лично.

Городское ополчение высыпало на восточную стену, чтобы узреть битву...

Сотни глаз следили за войсковыми маневрами перед боем, и только одна пара глаз смотрела в противоположную сторону. Ирина—дочь Квинта, с замиранием сердца наблюдала за тем, как скиф выводит ловушку «на глубину».

Лузитане спешно бросились к оружию, и похватав его, построились так, чтобы принять вражеский натиск с двух противоположных сторон. Нума заметил в рядах дикарей панику, и решил поторопиться: он построил когорту в линию глубиной в три шеренги под городской стеной, и дал сигнал к наступлению, следуя во главе всадников на северном флаге.

Старый Квинт, протер свои глаза, и вгляделся вдаль...он все еще не мог разглядеть символов на штандартах подходящего к Белону легиона, ровно как и Нума, но на утесе, мимо которого маршировали пехотные шеренги неопознанного легиона старик отчетливо разглядел белоснежную лань...

--Вот тебе и «безупречный план», зятек—и губы Квинта скривились в горькой усмешке...

Скиф еще не добрался до глубокой воды, когда гигантский плавник показался из воды невдалеке от него....

Акула атаковала лодку со смельчаком, а вовсе не фальшивого китенка. Зубастое рыло чудовища протаранило правый борт, и мощные челюсти ухватились за него. От сильного удара, скиф перелетел через борт, и упал на голову акуле, но не растерялся, и сумел вонзить гарпун рыбине в глаз, после чего тут же был отброшен резким движением головы рыбы в воду...

Легион подходил с востока и юга, и чтобы «сомкнуть кольцо» вокруг лузитан, Нума сманеврировал со своими всадниками чуть севернее, и оттуда ударил дикарям во фланг. Варвары расступились, пропуская всадников в центр своего построения, их тыловые шеренги развернулись, игнорируя угрозу с востока от надвигающегося легиона и взяли таурму Нумы в кольцо. Началась резня....

Скиф вплавь добрался до «фальшивого китенка», вскарабкался в лодку, встал на колени с гарпуном в руках, тревожно озираясь по сторонам...

Когда дюжина копий пронзили Нуму, громадная пасть сомкнулась над китообразной лодченкой, в которой стоял отважный скиф, уперев древко гарпуна под колено, и направив его острие в верхнее небо зияющей над ним зубастой бездны...

Сотни человеческих глаз видели со стен Белона, как нелепо пали солдаты того, кто возжелал бессмертной славы,....как над телом мертвого Нумы встал сам Серторий, и оборотил свой пронзительный взор в сторону города. И только Ирина смотрела в другую сторону заливаясь слезами. Душераздирающий стон девушки достиг ушей старого Квинта, и заставил его содрогнуться...

Врата отворились, и в Белон вошли легионеры вперемешку с варварами. Сын лузитанского вождя был тут же отдан Серторию ... Генерал не стал наказывать город, желая показать жителям Белона свое милосердие—такова была его стратегия, которая пока еще не подводила... На следующий день войска покинули город.

И когда штандарты Сертория скрылись за холмом, приливной волной вынесло на берег тушу мертвого чудовища...

Эпилог

Две тысячи лет спустя в программе испанских теленовостей промелькнула такая информация:

«.........Археологи продолжают ведение раскопок у развалин древнеримского города Баэло Клаудия, ранее известного как Белон, и сегодня они порадовали странной находкой----при вскрытии одной из могил, были обнаружены кости молодого мужчины вперемешку с огромными акульими зубами. Палеонтологи заявили, что зубы принадлежали акуле вида «мегалодон», которые вымерли около 120 тысяч лет тому назад, но в связи с обстоятельствами находки специалисты будут вынуждены пересмотреть сроки вымирания этих самых больших акул за всю исторю планеты...... в могиле, также была обнаружена глинянная табличка, с надписью на латыни:

«Спи спокойно любимый рядом со своими бесценными трофеями, пройдут века, и любопытные потомки найдут твои останки, узнают о твоем великом подвиге, и ты обретешь БЕССМЕРТИЕ...»

Жеребенок

1286 год.

У знатной кастильской пары-- Алонсо Гусмана и его жены Марии, родился сын. Они назвали его Педро, и души в нем не чаяли.

Однажды, кормилица переходила двор с младенцем Педро на руках. Вдруг, из конюшни выбежала кобыла, только что она родила мертвого жеребенка и обезумев от горя, вскочила на ноги, вырвалась из стойла, и стала крушить все на своем пути. Люди бросались в стороны от взбесившегося животного,... побежала от опасности и кормилица: споткнулась, и выронила младенца.

Бешенная кобыла доскакала до маленького кричащего сверточка, встала на дыбы, и готова уже была растоптать Педро, но в последний момент луч солца, внезапно появившийся сквозь просвет между домами попал ей на глаза. Кобыла уронила передние копыта подле мальчонки, наклонила морду, принюхалась, и прикоснулась пенными губами ко лбу младенца.

С той поры семья Гусманов между собой, ласково, звали своего сына Жеребенком.

1294 год.

Рыцарь Алонсо Гусман был назначен королем Кастилии Санчо Четвертым комендантом крепости Тарифа. Арабы, только что потерявшие контроль над этой крепостью, жаждали реванша.

В погожий осенний денек пятитысячное мавританское войско переправилось через Гибралтарский пролив, и окружило Тарифу. В крепости спешно готовились к обороне.

Часовой на стене, заметил кавалькаду с белым флагом, направляющуюся из стана сарацин к вратам. Комендант Алонсо Гусман поднялся на башню, чтобы взглянуть на переговорщиков.

Впереди кавалькады ехал предатель—брат короля Санчо принц Хуан, приведший мавров к Тарифе. Подле себя, он вел за поводья жеребенка, на котором сидел связанный восьмилетний сын Гусмана Педро, оставленный на попечение принцу.

--Здравствуй Алонсо—крикнул Хуан—сдай город, и я пощажу твоего сына, а ежели не послушаешь, то перережу ему горло!

Алонсо молчал. К нему на стену взбежала жена-Мария, и упав перед рыцарем на колени, стала умолять его открыть врата.

Наконец, комендат Тарифы оттолкнул жену, вытащил из ножен кинжал, с рубиновым навершием рукояти, и бросил его со стены принцу:

--Тебе!—мрачно произнес он, и на глазах у пораженных мавров и христиан спустился со стены пообедать...

Принц Хуан, в шоке от действия коменданта, взъярился, поднял с земли кинжал, и подошел к мальчику Педро, сидящему на жеребенке, и с ужасом наблюдавшего за происходящим...

Рыцарь Алонсо даже не поперхнулся, когда услышал предсмертный вопль своего сына, и угрюмо продолжил трапезу...

Христиане не отворили врата Тарифы, и арабы не решились брать крепость приступом. Когда мавры садились на корабли и готовились к отплытию, к принцу Хуану подошел предводитель войска Мубарак, и с горькой усмешкой протянул ему окровавленный кинжал с рубиновым навершием:

--Держи, кажется он предназначен тебе...

Хуан неохотно принял оружие, но в тот же день подарил его какому-то воину...

Мубарак приказал отвести жеребенка, обагренного кровью мальчика Педро к вратам Тарифы, и оставить там... В тот же день войско мавров вернулось в Африку.

Рыцарь Алонсо Гусман вырастил из жеребенка прекрасного боевого коня, и звал он его просто: «Жеребенок».

Шли годы, Гусман успешно воевал с арабами, и стал одним из самых известных рыцарей эпохи, и за то, что во время обороны Тарифы он поставил интересы родины превыше интересов семьи, отдав в жертву сына, король Санчо Четвертый стал величать его «Добрым».

Принцем Хуаном, после произошедшего под Тарифой, открыто пренебрегали в Фессе, и он вынужден был податься в Гранаду, где вел незавидную жизнь, чувствуя на себе косые взгляды и недоброжелательство. Предатель потерял надежду завоевать трон Кастилии, и лишь лелеял планы, как отомстить Гусману за «потерю чести».

Однажды, в 1309-м году, удача ему улыбнулась: до Хуана дошли слухи, что Гусман, с небольшим отрядом рыцарей, остановился в маленьком замке деревни Гаусин, недалеко от границы Гранадского султаната. Принц поспешно собрал войско, и направился к Гаусину...

Мавры Хуана штурмовали «Орлиный замок» Гаусина множество раз, и все время Гусману удавалось отбивать их атаки, но людей у него оставалось все меньше и меньше..

Во время одной из вылазок из замка, несколько стрел попали в боевого коня Алонсо Доброго. Сам он тоже был ранен, и оставшиеся в живых рыцари, отошли к замку, унесли Алонсо, несмотря на его протесты, а раненного «Жеребенка» оставили лежать на залитой кровью земле умирать...

И снова рыцарь Алонсо Добрый, с алой повязкой на голове восходит на стену. Недалеко от врат, снаружи, лежит его боевой конь, хрипит, истыканный стрелами, и преданно смотрит на Гусмана. К Жеребенку, как много лет назад, подходит принц Хуан, вынимает меч из ножен, и заносит его над шеей коня..., и снова, под ноги Хуана со стены летит кинжал с рубиновой рукоятью, и он слышит голос со стены:

--Тебе предатель, ......этот кинжал всегда будет возвращаться к тебе, я взял его год назад у пленного мавра...

--Как тебе будет угодно Гусман—прошипел принц, перерезал горло коню кинжалом, и оставил его в ране—мне твоя железяка не нужна...

А после случился последний бой: раненые кастильцы, во главе с Алонсо вышли за полуразрушенные стены «дорого отдать свою жизнь», и еще много мавров полегло под их мечами, ....они прорубали себе путь к мертвому Жеребенку, но до коня, живым добрался лишь Гусман. Рыцарь вытащил нож из шеи животного, и, неистово размахивая мечом в правой руке, швырнул левой кинжал через головы мавров под ноги Хуану..

Мгновение спустя, доблестного рыцаря изрубили...

Один из арабов поднял с земли оружие с рубином, и с поклоном поднес его Кастильскому принцу..

--Оставь себе—небрежно фыркнул Хуан—и не смей мне его больше показывать...

Прошло еще несколько лет, принц продолжал служить Гранадскому султанату без славы, и доброго взгляда .....у него выступили темные мешки под глазами—Хуан плохо спал, ему все время снился окровавленый кинжал с рубиновой рукоятью, и голос Гусмана звенел в ушах: «тебе!».

Когда принц совершал переход через горы со своим отрядом от Ронды до Коина, его лошадь споткнулась на кочке, опрокинулась на куст дрока, и подмяв растение под себя упала вместе с седоком на другого всадника, который ехал по нижней тропке ...

«Уф, пронесло, мягко приземлился....»--подумал Хуан, и поглядел на воина, раздавленного его лошадью.....это был тот самый мавр, который оставил себе нож Гусмана несколько лет тому назад—он еще корчился в предсмертных судорогах, а из разжатой его ладони выпало несколько косточек миндаля....

«миндаль колупал, пока я на него не грохнулся» --догадался принц: «но где же нож для этого?». И только тогда принц почувствовал, как намокла его рубаха на животе от чего-то горячего и липкого....

Пэ.Эс.: рыцарю Алонсо Гусману Доброму, был также присвоен титул герцога Медина-Сидония....это самый первый герцог Испании...

Трудности перевода

Шел 844 год нашей эры. Великий викинг Бьерн Железнобокий захватил Лиссабон. Стяжал оттуда много золота и серебра, а также пленников на продажу в рабство. В числе прочего пленил викинг араба по имени Абдурахман. И спросил его Бьерн(разумеется через переводчика):

-- Послушай любезный, если я спущусь со своей флотилией вдоль берега на юг, то доберусь до устья Великой реки (Гуадалквивир), и если я направлю свои драккары вверх по реке, то найду там чем поживиться? Ты говори, да не завирайся, а то ведь проверю, и ежели что не так, то шею сверну....

Абдурахман подумал: «Конечно найдет, там стоят два богатых арабских города, Севилья и Кордова, но пожалуй не по зубам они Бьерну, без осадного то снаряжения. Но ведь это хорошо! Обломает викинг зубы о мощные стены крепости, и домой не вернется... Хорошо то хорошо, но ведь Железнобокий не дурак, увидит крепкие стены, и скажет—куда ты меня привел?—и снова голова с плеч. Хорошо бы все таки приманить викинга к этим городам, но привлечь чем-то большим, нежели золотом и серебром. Чем? Хорошо бы надавить на тщеславные струнки души Бьерна, пообещать нечто, от чего он низачто не пожелает отказаться. Но что бы это могло быть?»

В свете этих размышлений вспомнил Абдурахман сказку, которую ему мама на ночь рассказывала:

У пророка Мухамеда была любимая пальма, в тени которой он обожал отдыхать. Однажды пророк собрал подле себя всадников, каждому вручил стандартное письмо, в них угрозы, мол "принимайте ислам, иначе голова с плеч". Дал наказ пророк своим гонцам: скачите во все концы земли, и вручите письма тамошним царям и вождям. А тому гонцу, которому надлежало скакать в Испанию, помимо письма вручил два семени любимой пальмы, и наказал: «Доскачешь до Испании, найдешь там Великую реку, на ней два сильных города—Севилья и Кордова. Первое семя вручи наместнику Кордовы, накажи посадить в самом центре, там, где спустя пару веков вырастет великая мечеть Альхама. Лишь тогда прорастет семя, и вырастет пальма, подобная той, что я так люблю, и будет она манить своей священной тенью суфиев и мудрецов, и станут они трактовать суры из корана, и наставлять на путь истины всех правоверных. А второе семя вручи наместнику Севильи. Прикажи также посадить в самом центре, где тоже пару веков спустя вырастет великая мечеть. Но вели посадить так глубоко, чтобы лишь влага от небывалых ливней, непосредственно перед концом света смогла промочить его. Чтобы лишь в конце времен проросло оно, и выросла пальма, и манила к себе мудрецов, и те попытались бы спасти души тех, кого еще можно спасти, непосредственно перед страшным судом. И проросло семя в Кордове, и выросла пальма, прозванная пальмой Абдурахмана Великого, манила она к себе суфиев, и одаривали они мудростью корана всех способных слышать истину. А в Севилье ничего не выросло, ждемс конца света...»

Выслушал этот рассказ Бьерн, разумеется через переводчика. А переводчик то кто? Тоже викинг. Что он вообще мог знать по арабски? Очень мало. А переводил он так:

« Пальма? Что это? Видимо дерево у них там на юге какое-то. Араб назвал то дерево Великим. А это как? Не то ли самое древо жизни Иггдрасиль из скандинавских мифов? По смыслу вроде сходится. Ну, значит так и переведем. Пророк? Какой такой пророк? Видимо авторитет у них там, .......из набольших, имеет какое-то отношение к древу жизни Игдрасиль. А это как? ........Не тот ли этот самый йотун Мимир, который охраняет корни древа жизни Иггдрасиль, и является чуть ли не отцом всем богам небесного Асгарда? По смыслу вроде сходится. Эх, ....так и переведем...»

Вообразите себе, какую чепуху услышал Бьерн в итоге! Загорелись жадны очи—каждому викингу хочется в своем дворике иметь древо-отпрыск от священного древа жизни Игдрасиль, так что нужно викингу это непроросшее семя из Севильи. Необходимо во чтобы то ни стало достать его, и никакие преграды не встанут на пути Железнобокого воистину неодолимым препятствием. «Плывем!»--решил Бьерн, и никакие мощные стены его не остановят... И направил свои драккары к Великой реке, к городу Севилье.

Добрался до города, увидал неприступные стены, а осадного вооружения как не было, так и нет. Но, повезло Бьерну на этот раз. Дело в том, что за пару дней до прибытия северных варваров, основные войска Севильи отправились на север, карать непокорных христианских соседей, и в городе оставался лишь небольшой гарнизон.

Часть гарнизона Бьерн выманил за стены хитростью, и перебил их. С остальными защитниками справился и через стены, но тяжело это было без катапульт да осадных башен, много викингов полегло во время штурма. Но город взяли, а Железнобокий был не рад потерям, точнее находился в ярости, и готовился в отместку казнить все мужское население Севильи. Но, как говориться «Шерше ля фам»--«ищите женщину». Угораздило нашего викинга влюбиться, и не в кого-нибудь там, а в дочку наместника Севильи. Но что самое любопытное, Бьерн тоже приглянулся девушке, ко всеобщему недовольству земляков, мол как же так, с язычником связалась! Но именно эта девушка уговорила Железнобокого не расправляться с мужчинами Севильи.

Смягчился викинг. Сменил гнев на милость—не стал никого трогать. Вспомнил зачем прыбыл. Таак, где тут у нас великая мечеть? Показали. А где зарыто семя древа жизни Игдрасиль? И это показали!!!

Послал Бьерн рабов, наказал копать котлован. Знал, что копать нужно глубоко, значит много времени на это уйдет. Раскопали широкую площадку, чтобы чем глубже, тем уже к центру. Копайте! Направил Железнобокий также сорок викингов в оцепление котлована. Копайте! Какое-то время это займет...

День копают, два, три,...на четвертый день уже бывший арабский наместник Севильи узнает, что основные его войска возвращаются из северного рейда, и понимает, что Бьерн пока об этом ничего не знает. Следовательно нужно эту информацию как-то использовать в своих целях. А как это сделать? Может, диверсию какую учинить? И решается бывший наместник поджечь корабли Бьерна на пристани. Поджигает. Взбешенный конунг спускается к реке со своей братией тушить корабли. В этот самый момент случилась облава на котлован. Ходили слухи, что за мгновение до облавы из уже глубокой ямы раздался возглас: «Нашел! Нашел мол, семя древа жизни!» Но кто бы его еще слушал? Всем было уже не до него—понабежали арабы со всех сторон, и стали сталкивать викингов и рабов на дно котлована, и сгинули они, и последней летела в темнеющую бездну дочка арабского наместника—так и не простили жители Севильи ей связи в язычником.

Узнал об этом Бьерн, пришел в ярость, и готов был уже порешить все население города в наказание, но все правильно расчитал арабский наместник, теперь уже и Бьерн узнал о приближении севильского воинства. Пора удирать! Вне себя от бешенства Железнобокий садится со своими воинами на уцелевшие после пожара драккары, и отбывает в сторону океана, скрежеща зубами от негодования. Что ж, великий викинг Бьерн....брал Лиссабон, брал и Севилью, брал и Париж со своим отцом, позже он обогнет на своих кораблях весь Иберийский полуостров и построит множество баз для вторжения вглубь Средиземного моря... Но более никогда он не заходил в устье Великой реки.

А яму, куда посталкивали сорок викингов, забросали крупными валунами, и получилась прочная широкая площадка, весьма годная под фундамент какого-нибудь серьезного здания. Таковое там и выросло пару веков спустя. Это был минарет великой мечети. Позже его перестроили, превратив в главный символ нынешней Севильи—колокольню кафедрального собора—Хиральду. Но в бытность этого здания минаретом, некоторое время напротив него лежала гранитная плита, на которой по арабски были высеченыты такие письмена:

«Не проходи мимо путник, поверни голову к тому месту, где сорок язычников сложили свои головы в фундамент великой веры.....сорок грешников...и одна невинная душа, единственным проступком которой,....................... была любовь.»

Минус один

--Ну что? К завтрашнему дню будет готово?--крикнул жрец Луций стоящему на строительных лесах архитектору Полеону.

--Уже через час закончим--раздался довольный голос сверху,--последний камень остался.

--Отлично--сказал жрец, потирая руки--сегодня же принесу жертву Юпитеру, а завтра проведу торжественную церемонию открытия акведука.

Архитектор, заслышав эти слова, побагровел, точно обезьяна соскользнул по лесам на пару ярусов ниже, и, вперившись в Луция сверлящим взглядом, спросил:

--А ты здесь причем, ты, что-ли, акведук строил?

--Не дерзи мне Полеон--заявил жрец--без воли богов, не закончил бы ты свое великое творение. Юпитер, милостиво избавил вас от наводнений и землетрясений, мор миновал бараки твоих строителей, Минерва уберегла городскую казну от оскудения, и нам хватило средств закончить начатое...

--Да да, все так,--кивнул Полеон--но а ты то тут причем? Строители благодарны богам, за то что те оберегали их от несчастных случаев, я благодарен музам, пославшим мне вдохновение, любой из рабочих, будь-то раб, или вольный, вложили душу в каждый камень этого акведука, ибо он несет с водою в город жизнь. Здесь всякий булыжник пропитан кровью и потом моих людей, но я не вижу тут твоего камня, где он?

--Не вижу смысла продолжать этот бесполезный разговор--проворчал жрец, и, демонстративно развернувшись, направился в сторону города, небрежно бросая через плечо последнюю фразу--завтра я проведу церемонию открытия.

--Ах так,--сверкнув взглядом процедил сквозь зубы Полеон--акведук не будет закончен до тех пор, пока ты Луций лично не вырубишь из скалы камень, не обработаешь его, и сам не поставишь на место, даю тебе слово человека, вложившего в этот акведук всю свою жизнь.

Луций не обернулся, и ничего не ответил, но через несколько мгновений услышал, как со строительных лесов грохнулся и раскололся надвое последний гранитный блок, закладкой которого должен был быть закончен акведук.

На следующий день прошла церемония открытия великолепного творения Полиона, правда в нем не хватало одного камня. Луций выслушал от пропретора целый ворох упреков по этой причине, и пообещал разобраться с проблемой: гранитный блок, вскорости, был доставлен к строению, обработан наемными рабочими жреца, и установлен на место.

На следующий день блок исчез. Луций дождался, когда Полеон со своими рабочими уедет в другой город, и вновь распорядился установить новый гранитный блок. Через день его снова недосчитались. Заложили и еще один, даже приставили тайных соглядатаев, чтобы обнаружить злоумышленников, вынимающих камень, но блок снова исчез, и никто не видел, как это произошло.

Прошла пара лет. Пропретор успокоился, и больше не требовал от Луция закладки последнего камня, но не успокоился сам Луций, он не мог забыть последние слова Полеона, и они терзали его самолюбие.

Однажды, ранним утром, жирный жрец Луций, вооружившись киркой и прочим необходимым инструментом, сам поехал в карьер и попытался высечь гранитный блок из скалы. Без сноровки, обрюзгший и изнеженный жрец обрабатывал блок несколько недель. Наконец, дело было сделано: кусок гранита обработан должным образом, осталось поставить его на место. Ранним утром, чтобы не быть посмешищем для зевак, Луций принялся поднимать блок на высоту, кряхтя и заливаясь потом подтягивая веревку, то и дело, через каждый сантиметр закрепляя очередной узел в пазы, и переводя дыхание, пока каменюка болталась между небом и землей, подвязанная к мудреному подъемному устройству.

--Мой камень будет здесь Полион--шипел сквозь зубы Луций, настолько увлеченный своей навязчивой идеей, что не заметил, как в своих неумелых трудовых потугах, оказался под грузом.

--Правда, я молодчина, Полеон?--еще раз вслух обратился Луций к своему воображаемому собеседнику...чихнул, вспухшие мозоли на руках разом лопнули, веревка выскользнула, и блок упал прямо на него...

Прошла тысяча лет. Мимо неработающего уже несколько десятилетий акведука, каждое утро, ходила девушка, по имени Марта и носила домой тяжеленные ведра с водой.

--Эх!--в сердцах воскликнула Марта забираясь на крутой подъем--Боженька не отвечает на мои молитвы, хоть бы черт помог чтоли, мочи больше нет эти проклятые ведра таскать!

Вдруг, из-за угла дома, появился хромой Архивариус Беренгар, прибывший по делам в Сеговию из соседней Авилы:

--Прости дитя, что невольно подслушал твое гневное восклицание--обратился он к девушке--но очень любопытно узнать, а что бы ты отдала черту за облегчение твоей участи?

--Все что угодно, почтенный незнакомец--ответила Марта.

--И душу?

--Да хоть бы и душу.

--Тогда приходи дитя в полночь к Акведуку.

--Да ты верно не в себе дедушка--воскликнула Марта, но добавила--а вот и приду, верно, любопытство не грех.

В полночь Марта стояла на древнем акведуке, на блоке, которого всегда не доставало, и со слезами на глазах смотрела за тем, как струится вода по гранитному желобу:

--Боже! Что же я натворила!--взмолилась девушка, обратя мокрые глаза к небу--спаси душу неразумной дуры.

С этими словами, Марта села в желоб(прямо в воду), и упершись ногами в новый блок, стала выдавливать его. Каменюка не поддавалась. Несколько часов промучилась Марта, и, предвидя наступления рассвета, в последний раз взмолилась:

--Дай мне силы Господи, да не увидит дневное светило моего позора.

С этими словами, девушка утерла жирный пот со лба потрепанным шелковым платком, и натянув его, протолкнула в щель между блоками, снова уперлась ногами в камень, и из последних сил, с криком отчаяния на устах вытолкнула блок вон.

Камень с грохотом обрушился на мостовую, а через миг, на его осколки упала и Марта, подскользнувшаяся на водяном желобе.

Прошла еще тысяча лет. Акведук в Сеговии все стоит, готовый пережить все окрестные здания, и, быть может, сам город. И по сей день, в нем не достает одного камня.

Мореска

Неаполитанский рынок, 1504 год (два дня спустя, после входа испанских войск в город).

Молодой испанский офицер берет с прилавка браслет с серебрянными бубенцами, и надевает его на запястье юной красавице:

-- Это залог нашей любви, Джульетта, — шепчет он, — пускай у нас будет столько детей, сколько бубенцов на этом браслете, и столько счастливых моментов в жизни, сколько солнечных бликов мерцает на нем, пока он с тобой.

Девушка улыбается, кладет руку на кучку браслетов на прилавке, и не отводя глаз от возлюбленного, наощупь, выбирает один, надевает его на запястье офицеру, и легким движением заставляет бубенцы звякнуть:

-- А это тебе, чтобы я могла слышать твое приближение Родриго, и моя душа начинала петь еще до того, как ты прикоснешься ко мне, до того, как я услышу твое дыхание..— сказала она, и ее невидящий взгляд блеснул влажным трогательным огоньком...

Их губы соединились в долгом нежном поцелуе.

-- Родриго! Генерал зовет тебя в конюшню!—раздался возглас, вернувший влюбленных на землю.

****************************************************

Конюшня.

Граф Гонсало де Кордова, генерал испанских войск в Италии, более известный миру как Гран Капитан, расхаживал по конюшне перед шеренгой своих офицеров, и морщил лоб, размышляя, с чего бы начать, потом резко выдохнул, и заговорил:

-- Мы пришли в эти земли как захватчики, по крайней мере так считают местные люди. Александра Македонского тоже считали на востоке захватчиком, но несмотря на это, о нем там вспоминают как о боге... Почему? Да потому, что он сам себя захватчиком не считал, Александр полагал, что несет на темный восток, свет великой греческой культуры, а что мы несем людям Неаполя, господа офицеры?

А в ответ тишина -- в риторические рассуждения генерала лучше не влезать, нето забудет, к чему клонит

-- Воооот, — продолжил Гран Капитан, — я так же не сумел ответить себе на этот вопрос. Надо с этим что-то делать! Необходимо покорить сердца местных аристократов чем-то особенным, ярким, запоминающимся, чего у них самих нету, а у нас есть. Что это может быть???

-- Доблесть и отвага мой генерал, – отчеканил один из офицеров.

--...и хвастовство.—закончил за подчиненного Гран Капитан, вызвав своим последним замечанием волну дружного заразительного хохота.

-- Обойдемся без пафоса господа, — вновь заговорил генерал когда смех поутих, — мы должны подарить местным людям нечто красивое, притягательное, и не ущемляющее их достоинства.

-- Может танец? — спросил Родриго.

-- Воооот! — обрадовался Гран Капитан, указуя рукой на Родриго, — Лейтенант дело говорит, и прямо мысли мои читает, но разве есть у нас в Кастилии или Арагоне бальные танцы, которые не знакомы в Неаполе?

А в ответ тишина.

-- Если таковых не имеется, господа офицеры, — генерал задорно ухмыльнулся, --...то нужно придумать, прямо здесь, и сейчас...

Офицеры возбужденно загомонили: кто-то забубнил о недавнем ранении в ногу, кто-то о том, что не пристало боевому офицеру заниматься подобной чепухой.

-- Еще минуту внимания господа! — поднял руку Гран Капитан, — герцог Урбинский, прибыл в Неаполь со своею свитой, и завтра во дворце состоится бал в его честь. Мы приглашены, и весь цвет местного общества будет пристально наблюдать за нами. Чего нам стоит выучить несколько пируэтов(?), нам(!), героям Реконкисты и двух Неаполитанских войн, людям, которые нюхали порох чаще чем парфюмер духи???........, к тому же, — генерал выдержал театральную паузу, -- нас почтил своим присутствием маэстро бальных танцев из Арагона -- дон Сесилио!

Гран Капитан отсупил в сторону, пропуская перед собою косматого старика с бородою до пояса и внушительным посохом в руках(то ли ритм отбивать, то ли учеников по хребту лупить).

-- Приветствую вас, девочки, — обратился дон Сесилио к офицерам, — кончились детские игры--войнушки и прочая дребедень, до сих пор вы только рушили, но пришло время строить, выстраивать человеческие отношения, а язык танца подходит для этого как нельзя лучше.

Офицеры разворчались, с опаской поглядывая на посох маэстро Сесилио, но делать нечего, ведь если Гран Капитан о чем-то просит, пускай даже в мягкой совещательной манере, то понимать это следует как приказ.

Работа закипела: вояки разбились по парам, изображая кто дам, кто кавалеров, и принялись изучать танец, который создавался доном Сесилио прямо в тот самый момент...на ходу...

Через пару часов, пируэты, па, развороты и поклоны смотрелись не по медвежьи, но по конски, а последовательность танцевальных приемов даже приобрела некое подобие бального танца.

Дон Сесилио, с недовольным видом отбивал ритм ударами посоха о земляной пол, то и дело прикрикивая на офицеров, и обильно снабжая свои распоряжения отборной бранью, да такой, что матерый наемник-головорез закачается от зависти к лексикону почтенного балетмейстера.

-- Нет, – заявил дон Сесилио, обращаясь к генералу, — танцы, мой любезный Гран Капитан, не создаются за несколько часов.....все, чего мы добились, так это заставили мясников из скотобойни, походить на мясников из разделочного цеха.

-- А по мне, так складно получается, и даже местами симпатично, —пожал плечами генерал, не отрывая глаз от изнуренных танцевальными «па» подчиненных.

-- Шестерни у водяной мельницы тоже ладно вращаются, и даже местами симпатично, — передразнил собеседника дон Сесилио, — у танца должна быть душа, а ее можно вдохнуть в танец только внохновенной легендой, у танца должа быть трогательная предыстория.

-- У нас целая ночь на то, чтобы ее придумать, уважаемый балетмейстер, — улыбнулся в ответ Гран Капитан.

-- Если хотите, мой генерал, чтобы парни на балу скакали аки жеребцы, ночью они должны спать аки сурки.

****************************************************

А ночью, парни тушили конюшню и офицерские казармы, спасали из пожарища боевых коней, и напрасно старались найти в груде пепла хоть один мало-мальски целый сундук с чистыми, незакопчеными тряпками, а после, до полудня бегали по Неаполю, в тщетных попытках купить в воскресный день чистую одежду.

************************************************************

-- Вся эта история с пожаром накануне бала, смахивает на диверсию, — задумчиво произнес Гран Капитан, пиная головешки посреди потушенного пожарища, — хорошо, хоть никто не погиб...

-- По мне, так больше на божий промысел—проворчал в ответ дон Сесилио—который избавит нас от позора на балу.

--Не надейтесь маэстро, — ответил генерал, — танцевать все равно придется, я обещал герцогу Урбинскому, а дамы не подведут?

-- Понимаю ваше беспокойство, — сказал маэстро, — дамы итальянские, не заинтересованные, чтобы наши кавалеры блистали на балу в паре с ними, но с другой стороны они и сами не хотят опозориться, а танец я задумал так, чтобы дама точно отзеркаливала движения партнера.

************************************************************

На балу.

......герцог Урбинский, с удовлетворением отметил для себя, что испанские офицеры являли собой жалкое зрелище: кучка изнуренных ночным тушением пожара бедолаг, одетых вразнобой, уж кто что успел достать, запах пота и копоти был старательно заглушен благовониями.

« Смотрятся как клоуны, но одежду чистую достать все же успели»--с досадой подумал герцог: «неужели все все успели?»

Вдруг, в дальнем углу зала, из тени колонны, на мгновение выступил весь закопченый, в драном тряпье лейтенант Родриго, и в следующую секунду вновь нырнул во мрак под испепеляющим взглядом Гран Капитана.

Краткого мгновения оказалось достаточно:

-- Мой любезный генерал, — громко, во всеуслышание произнес герцог Урбинский, обращаясь к Гран Капитану, — вам не кажется, что пришло время блеснуть вашим орлам в танце, наши дамы уже теряют терпение.

Генерал учтиво кивнул, и по легкому движению его руки, на центр шагнула дюжина испанских офицеров: изможденных, но статных; в пестром непонятном тряпье, но носимом с достоинством. Глядя в их мужественные невозмутимые лица, исчирканные шрамами , итальянские придворные(уже было приготовившиеся насмехаться), проглотили языки, и растерянно хлопали глазами.

«Я решил сегодня посмеяться, и я буду смеяться...»--плотно поджав губы, размышлял герцог, а вслух проговорил:

-- Ноо, позвольте! Так дело не пойдет, уж коли мы сегодня изучаем новый испанский танец, нам всем нужно быть внимательнее....гораздо проще запомнить движения, если понаблюдать сначала за танцем одной пары, нежели за движениями многих...

-- Как вашей светлости будет угодно. — ответил Гран Капитан.

-- Благодарю генерал, — ехидно улыбнулся герцог, — не будете ли вы так любезны, позвать на центр лейтенанта Родриго с его дамой сердца—Джульетой из Вероны, пускай они зададут тон танцу, а потом мы все присоединимся к нему.

Генерал закусил губу, и откусил бы ее вовсе, если бы знал, что Родриго—не только единственный из его офицеров, не успевший переодеться и умыться, но что и невеста его—милая девушка Джульетта из Вероны—слепая!

Тем временем, Родриго смело шагнул на центр зала, закопченный и ободранный, и горделиво приподняв подбородок, окинул собравшуюся публику торжествующим взглядом, поднял правую руку, и звякнул бубенцами на запястье:

-- Джульетта, подойди ко мне.

Девушка отделилась от стайки придворных дам, и боязливо пошла на звук бубенцов.

Взяв невесту за руку, Родриго объявил:

-- Мы покажем вам танец, который отражает борьбу моего народа против сарацин.....этот танец—аллегория, на тему поединка между доблестным испанским рыцарем (тут Родриго указал рукой на свою невесту), и благородным мавританским воином (лейтенант показал пальцем на самого себя).....я вымазал лицо сажей, дабы не возникло сомнений на предмет моего мавританского происхождения (в зале впервые послышалось хихиканье, но мягко, по доброму, совсем не так, как того желал герцог), звон бубенчиков на наших запястьях—это лязг холодной стали в разгар горячей схватки .

... «а еще, чтобы ты слышала и ощущала мои движения, и повторяла их за мной милая Джульетта»--успел шепнуть на ушко невесте Родриго: «я также не снял шпоры, чтобы ты лучше слышала мои шаги, не бойся...танцуй сердцем»

Зазвучала музыка , и влюбленные принялись танцевать, неторопливо и складно, время от времени поднимая руки, и позвякивая бубенцами на запястьях. Родриго, нарочито сильно притопывал, чтобы позвякивали шпоры на сапогах, и Джульетта в точности повторяла его движения, а когда у нее получалось немного иначе, Родриго начинал подражать ей, и танец выравнивался.

Дон Сесилио угадывал отдельные элементы придуманного в конюшне танца, но лишь отдельные, все же это был совершенно другой, новый танец: нежный, задористый , веселый и душевный одновременно--мир, впервые созерцал исполнение «морески».

На следующее утро, служанки благородных дам побежали на рынок, и купили все браслеты с бубенцами, которые только смогли найти; через год, бубенчики покупали с такой же охотой по всей Европе -- Старый свет, с азартом и удовольствием танцевал «мореску».

Когда «мореска» стала популярной в Англии, жители туманного Альбиона, никогда в глаза не видевшие мавров, решили, что настоящие мавры такие же черные, как вымазанные сажей кавалеры, исполняющие танец, а господин Шекспир, решил увековечить это заблуждение, и с момента выхода его трагедии «Отелло», уже добрая половина планеты и по сей день думает, что мавры—черны как ночь.

Примечание: Мореска -- шутливый испанский танец, приобретший большую популярность по всей Европе в эпоху Возрождения, симолизирующий поединок мавра с испанским рыцарем в эпоху Реконкисты.

Реконкиста -- восьмисотлетняя мясорубка, процесс отвоевания испанскими христианами родной земли у захватчиков-сарацин.

Гран Капитан -- граф Гонсало де Кордова, генерал-реформатор, создавший пехотный наступательный строй "каракола", которым последующие сто лет пользовались почти все армии мира. Первый военоначальник, который сделал ставку на ручное огнестрельное оружие, как основной элемент сражения. Реформатор испанской армии, задавший вектор для реформ для всех остальных, и, таким образом, переведший войска от феодально-средневекового образца, к новому, много более эффективному.

Одно из лучших исполнений "Морески", можно видеть в экранизации "Ромео и Джульетты" Франко Дзафиреллии 1968-го года.

Пиононо

Однажды, в монастырь святой Клары деревни Лоха, привезли вдовствующую герцогиню. Событие сие, надо сказать, вполне рядовое, и монашки не придали ему особого значения, до тех пор, пока не увидели аристократку своими глазами:

Молодая(всего 33 трех лет от роду), тонкая, статная, хорошенькая, хоть и маленькая...

Это была Ана де Мендоса -- герцогиня Пастрана, более известная всему миру, как принцесса Эболи. Пожелай она скрыть свое имя перед монахинями, ей бы это все равно не удалось, ибо она была единственной дамой из высшего общества, у которой не хватало одного глаза.

Монашки, тут же принялись перемывать косточки новоявленной послушнице, а посплетничать было о чем: принцесса Эболи—фаворитка короля Филиппа Второго, и самая знаменитая придворная интригантка своего времени...

Сплетни—это домыслы, а домыслы--порождение вопросов, оставленных без ответов. А вопросов, у скучающих монахинь, было оОй как много...например:

1) А как Эболи лишилась глаза?

2) А не слишком ли странно, что муж ее почил сразу, как только поползли слухи о симпатиях короля к Ане?

3) Почему принцесса ушла в монастырь, оставив в миру на попечении родни девятерых своих детей?

И, наконец,

4) почему ее недолюбливает сама преподобная мать Тереза Авильская—святая преобразовательница ордена босоногих кармелиток?

За несколько дней жизни в монастыре, принцесса Эболи бесконечное число раз ощущала спиной недобрые взгляды соседок по святой обители и слышала непрекращающееся шу-шу-шшу-шу-шу....

«С этим надо что-то делать»--подумала Ана: «И молиться приятнее, если отношения с сестрами во Христе хорошие, вот надо и заняться налаживанием этих самых отношений...»

Развеивать мифы о своей персоне, Эболи и не думала, ибо оправдания перед кем-либо, были ниже ее достоинства... что остается(?)....хорошо бы сделать нечто хорошее, полезное, тем самым завоевать уважение к своей персоне...

«Нужно найти проблему, животрепещущую для всех в этой обители, а может и для всей деревушки, и красиво устранить ее» -- решила Ана: " Нет проблемы? Необходимо создать ее, и так же эффектно решить".

Долго искать не пришлось, ибо проблема лежала на виду:

Губернатором деревни Лоха, совсем недавно, стал Фернандо де Кабра—граф, старый прелюбодей, и просто сукин сын, каких еще поискать.

Дело в том, что как только этот распутник вступил в должность, он сразу восстановил "прима ноктес"(право первой ночи)! Каково а? Да об этом праве в Лохе уже лет триста никто не слыхивал...

Но, граф заявил: « Любая, вышедшая замуж простолюдинка из моих владений, обязана провести первую ночь со мною, что всем следует понимать как благословение господином брачного союза своих подданых»......и еще добавил, с издевательской ухмылкой: « Любая простолюдинка, если конечно она не хромоножка...»

Честные девушки Лохи, желавшие сохранить невинность для своего мужа, сразу после свадьбы, собирали на поднос различные явства со свадебного стола, и с этими подношениями начинали восхождение по длинной и крутой лестнице, ведущей в замок графа...

Будто случайно, девушки спотыкались, ломали себе лодыжку, и на всю жизнь оставались хромоножками,но, сохраняли свою женскую честь и доброе имя...

Именно поэтому, уже почти пятьсот лет, по всей Андалусии ходит поговорка: «Женщины Лохи, кто не проститутки, те хромоножки». Мда,...тогда это звучало печально, а ныне обидно, но тут уж ничего не поделаешь....

Но что же граф? Ай да сукин сын, ай сластолюбец -- день, когда принцесса Эболи узнала его имя, стал для него одним из самых черных... Ведь наша светская львица имела компромат на бОльшую часть высокородных дворян Испании...

Эболи вспомнила историю, рассказанную ей своим мужем о графе де Кабра...

Дело было так:

Десять лет назад, муж нашей героини -- Руй Гомеш, герцог Пастраны, прибыл с краткосрочным посольским визитом в Марокко. В свите герцога состоял и граф де Кабра.

Не знаю, каким местом думал граф, но уже на второй день визита в Фесс, своими любовными похождениями, чуть было не развязал войну между двумя державами..

Граф вожделел наложницу одного высокородного мавра по имени Абу Али ибн Саид...и даже не спрашивайте меня о том, как это вообще возможно-- воспылать страстью, видя только лишь два глаза сквозь узкую прорезь никаба...

Много ли нужно вспыльчивому мавру, чтобы глаза его налились кровью от гнева и ревности, и в его сердце родилось непреодолимое желание мести? Всего то, донос слуги, ведающий о том, что граф хлопнул наложницу Зухру по пятой точке, когда та проходила по коридору дворца, замыкая длинную вереницу жен и наложниц...

Хлопок по попе! Достаточно для кровавой мести? Эх, маловато будет, даже для мавра, но проучить наглеца необходимо...

И мавр затевает игру: его люди надевают маски и выкрадывают графа, увозят его в дом, посреди удаленного от всего на свете оазиса. Абу Али, предстал перед графом в маске и объявил следующее:

-- Вы -- позор для Испании, де Кабра, и в исламе и в христианстве, прелюбодеяние—большой грех! Мы видели, как вы пристаете к честным женщинам на базаре...любите сладенькое? Так сегодня будет много сладкого...

После этих слов, люди Абу Али схватили графа и посадили его в громадный котел, наполненный сладким кремом для пирожных и стали подогревать котел на медленном огне...

У графа приключилась истерика: он верещал, как испуганная девушка, просил прощения, но его палачи в масках, посмеиваясь, продолжали помешивать крем в котором томился граф.

И лишь когда крем в котле стал нестерпимо горячим, а де Кабра уже окончательно впал в отчаяние(прочел девятьсот раз "Отче наш", вспомнил все молитвы, которые знал и не знал, покаялся во всех свершенных и несвершенных грехах), в дом ворвались какие-то воины и перебили мучителей.

Шефом избавителей графа от страданий и гордым спасителем, назвался сам Абу Али. Графу невдомек было, что бой у котла( в коем он сидел), в коем были перебиты все люди в масках, являлся мастерски подготовленной инсценировкой.

Графа освободили, и через два дня выслали в Испанию, но на всю жизнь де Кабра возненавидел арабские сладости...

Вспомнив все обстоятельства былых приключений графа, Эболи начала действовать:

Выходила замуж очередная простолюдинка Лохи, и в разгар свадьбы, Ана распорядилась вызвать девушку к себе в келью. Принцесса приготовила бисквитный рулет, нарезала его, и поставив кусочки рулета на попа, залила их таким же кремом, которым некогда отучали от сладкого графа.

Готовые плюшки, Эболи отдала девушке и наказала следующее:

-- Когда придет время отправиться в замок де Кабры, возьми в подношение ему эти сладости, и молись, чтобы все случилось так, как я задумала, и все будет хорошо...

-- А как называются эти рулетики? –спросила девушка.

-- Незнаю, я их только что придумала, — ответила Эболи, — как звать то тебя, дитя?

-- Нона, — смущенно сказала девушка, -- я -- девятый ребенок в семье, потому и имя мне дали такое странное...

-- Вот пускай и пироженое зовется Ноно.—улыбнувшись, произнесла Ана.

Тем же вечером, Нона вошла в замок к графу со своим сладким подношением.

Едва завидев кремовые шапочки и учуяв их аромат, граф принялся чихать, правый глаз его задергался, после началась икота, задрожал голос и сорвался с баритона на фальцет...

Граф, поспешно выгнал девушку, чтобы она не видела его в таком состоянии, и несколько дней не выходил из замка. Когда окончился период затворничества, он прелюдно объявил об отмене «права первой ночи».

Обитатели Лохи, были несказанно благодарны Эболи за содеянное, а сестры-монашки перестали шушукаться за ее спиной.

Но, недолго Ана наслаждалась признательностью и уважением жителей Лохи, ведь уже через месяц, после описаных событий, она была вызвана королем ко двору...

А пироженое Ноно, стало главной гордостью деревенских кондитеров на века. Четыреста лет спустя, Лоху посетил папа римский -- Пий Девятый. Он поробовал Ноно, и ему понравилось, а местные жители это заметили, и решили переименовать пирожное Ноно, в Пиононо, в честь папы римского...

И по сей день, Пиононо пользуется популярностю, рецепт частично засекречен, и лучшие пирожные этого вида делаются в деревне Лоха и в соседнем городке Санта Фе...

Примечание:

"Mujeres de Loja, si no son putas, son cojas"(перевод: женщины Лохи, если не проститутки, то хромоножки)

"Donde hay tejas balcones, hay putas y cabrones."(поздняя ответная фраза жителей Лохи на первую, перевод: где есть крыши и балконы, есть проститутки и козлы).

Твой, F.L.V.

Письмо учителю:

" Здравствуй мой любезный друг и учитель Висенте. Пишу тебе из Кадиса. Моя безудержная страсть до приключений привела меня в этот город. Я устроился писарем на корабль "Святая Троица". Долго прозябать в кубрике с пером в руках мне не пришлось, ибо пока "Непобедимая армада" готовилась к походу, в бухту Кадиса, где она стояла, заявился сам Френсис Дрейк. Его дьяволы, направили на наш сорокапушечный " Сантьяго" четыре бота, начиненных порохом. Глядя на то, как пылал наш лучший фрегат, я успел написать один сонет и задумал целую трагедию. Также, я наконец прочувствовал презрение к врагу, и, заверяю тебя, теперь мои строки на тему ненависти и патриотизма не будут пустыми фантазиями молодого неокрепшего ума.

Несмотря на подлую вылазку Дрейка, наша Армада уже через несколько дней выдвинулась к берегам туманного Альбиона. Ты уже несомненно знаешь, чем закончилось сие неразумное предприятие, мой добрый Висенте.

Не стану скрывать: в бою с англичанами я искал этого грязного пирата, мечтая собственноручно вонзить клинок в его глотку. Я даже увидел его во время абордажного боя. В тот момент, Дрейк стоял всего в двадцати шагах от меня, с окровавленным фальшоном, бешенно вращая глазами по сторонам в поисках новой жертвы. Я, было бросился к нему, но солнце выглянуло из под обломка мачты, и и ослепило меня. Я попытался прикрыть глаза рукой, а Дрейк, глядя на меня, с издевательской ухмылкой сделал тот же жест, и в следующее мгновение исчез из поля моего зрения. Хочется верить, что он струсил, но в глубине души я знал, такие не отступают, просто он не увидел во мне достойного противника. Осознание этого факта сильно возмутило меня, и я более усердно стал заниматься фехтованием. Применить новые навыки, к сожалению, или же к счастью, мне удалось только на бумаге: мои бравые идальго в последующих пьесах бьются более умело, и читатель не сможет более упрекнуть меня в незнании этого смертельного ремесла.

Впоследствии, недостижимость цели, как то убийство Дрейка, легло тяжким грузом на моем сердце, будто чья-то непостижимая сила подвесила его на стальную струну, закрепило в разуме, и уронила груз на дно души. Постепенно, я научился справляться с этой тяжестью: стал представлять, как щиплю пальцами сознания эту струну, извлекая из нее звуки войны...под эту музыку легче писать батальные сцены.

Но что это я все о себе, как сам поживаешь мой учитель?

Твой F.L.V. ".

Когда Висенте Эспинель закончил читать это письмо, он вновь взял в руки четырехструнный арабский инструмент, и снова попытался помузицировать. Вдруг, Висенте ощутил, что чего-то в звуке не хватает. Добавил к инструменту пятую струну, и на свет появилась первая гитара.

Письмо врагу:

" Привет тебе грязный пират. Так и не добрался я до тебя в бою, но заверяю, что не оставлю попыток столкнуться с тобою и впредь. Знаешь, а я даже благодарен тебе за то, что ты есть: три пьесы и четыре сонета вышли из под моего пера, навеянные ненавистью к тебе. Ты научил меня должным образом относиться к врагу. Врядли ты запомнил меня, но я тот, кто бросился на тебя в бою, и слепящее солнце на неопределенное время отложило нашу смертельную схватку.

Твой враг, F.L.V."

Когда адмирал Френсис Дрейк дочитал это письмо, матрос сообщил ему, о скором визите королевы на флагман. Времени на подготовку к приему уже не оставалось, и тут Дрейка осенило: он приказал своим матросам поднимать правую руку в тот момент, когда королева будет шествовать мимо них, будто от нее исходит ослепительное свечение. Так было придумано козыряние.

Письмо сыну:

" Дорогой мой Феликс. Дела снова отлучили меня от дома надолго, но я утешаю себя мыслью о нашей скорой встрече. Знай, что все что я пишу об отношениях отцов и детей, навеянно моей любовью к тебе. Возможно, я должен был посвящать тебе больше своего времени, и, быть может, ты сердишься на мою страсть к писательскому искусству, которая порою отнимает у сына отца. Искренне надеюсь, что и этот не лучший пример исполнения отцовских обязанностей, послужит тебе важным уроком: как гореть страстью к любимому делу, и работать не покладая рук во благо своего истинного призвания.

Твой папа F.L.V.".

Молодой человек отложил письмо отца в сторону после прочтения, и убежал упражняться в фехтовании, мечтая, как и его отец, сразить однажды на дуэли самого Френсиса Дрейка.

Письмо любимой:

" Здравствуй, о моя муза. Знай, наша разлука не проходит даром: я посвятил тебе четырнадцать сонетов и пять пьес. Сердце мое ликует, и безмерно благодарно небесам, за то, что они подарили мне столь щедрый источник вдохновения - мою Камилу. Но щедроты Бога, порой коварны(да не прочтет сии строки Святая инквизиция, на которую я работаю ныне так же усердно, как и пишу), мне нужно идти дальше, и пускай иные музы возникнут на моем творческом и жизненном пути, знай, им не дано затмить тебя. За всю жизнь я так и не научился писать прощальные письма. Помни моя дорогая, ты навсегда останешься в моем сердце самым большим и прекрасным цветком, пускай и не единственным. Смею надеяться, ты не станешь держать на меня зла. Наиболее горячим кусочком моего мятежного и непостоянного сердца всегда твой Феликс Лопе де Вега".

Камила, со слезами на глазах завершила чтение, разрыдалась, потом, кое как взяла себя в руки, и принялась ломать сургучную печать на следующем письме...от Мигеля Сервантеса

Как в "той" сказке

1868 год.

У входа в порт Малаги сидели два одноногих калеки. У одного не было правой ноги, у другого левой.

Первый-- фальшивый ветеран, с недобрым кривым лицом, выставил культю напоказ и собирал милостыню. Второй же--настоящий отставной вояка, раскрашивал оловянные фигурки и продавал их, а подле него сидел семилетний сынишка и играл с собственными солдатиками...

Мимо проходил чужеземец -- худой старик в высоком цилиндре и с длииинным носом. Он остановился между инвалидами, покопался в кармане, и бросил нищему в протянутую ладонь самую мелкую монету.

Кривой попрошайка недовольно крякнул, обращаясь к бывшему солдату напротив:

--Да я богаче этого господина, Мануэль, глянь какую мелочь он мне сует!

Иностранец, хотя и не понимал ни слова, догадался о чем идет речь, снова запустил руку в карман, и вытащил для поддельного ветерана еще две мелкие монетки...

--Да он издевается, Мануэль, нынче господам впору побираться в порту!

Старый солдат--Мануэль, раскрашивающий фигурки, промолчал вместо ответа, а человек в высоком цилиндре , с плохо скрываемым раздражением, вывернул наизнанку карман, и высыпал из него пригорошню монет разного достоинства в руку человеку с оголенной культей. В следующий момент, иностранец повернулся к торговцу оловянными фигурками и стал внимательно разглядывать его поделки. За спиной у него не унимался кривой:

-- Смотри Мануэль, как надо работать-- я про этого долговязого в дурацкой шляпе гадости говорю, а он отдал мне все, что имел при себе! Похоже, ему и фигурки твои понравились, а купить их уже не на что.

Сказав это, фальшивый ветеран премерзко расхохотался.

Мануэль и в этот раз ничего не ответил кривому, а лишь по доброму улыбнулся иностранцу, и смущенно пожал плечами...

--Папа,—вдруг обратился к торговцу сынишка,—ты мне сделал много разных фигурок, а самую интересную, как из той сказки, которую ты мне недавно читал-- про стойкого оловянного солдатика без одной ноги...не сделал, почему?

--Сынок,—ответил ему Мануэль,—я ведь уже много раз говорил тебе, что все в этом мире должно быть настоящим: и слова, и дела, и руки, и ноги, и их отсутствие...вот когда мне действительно не хватит олова на отливку солдатика, будет тебе настоящий одноногий, точно как "в той сказке", но пока у меня с оловом проблем нет, так что, придется подождать.

Мальчишка лишь глубоко вздохнул в ответ.

Вдруг, чужестранец в высоком цилиндре потянулся к нагрудному карману, достал оттуда носовой платок, развернул его, и вытянул из него очень старого, истертого, одноногого оловянного солдатика,...присел, и поставил его рядом с фигурками мальчика...

...и хоть солдатик был поставлен носатым иностранцем неуклюже, и должен был непременно упасть набок, он выстоял, мгновенно приняв вертикальное положение перед восхищенными глазами мальчишки.

После этого господин улыбнулся, выпрямился, и быстро зашагал в порт.

--Папа, а этот солдатик "настоящий"?--шепотом, с придыханием, будто опасаясь спугнуть нужный ему ответ, спросил мальчик Мануэля, зачарованно разглядывая новую игрушку.

Отец еще долго смотрел вслед удаляющемуся господину в высоком цилиндре, а потом произнес:

--Настоящий, сынок. Самый настоящий...

Мушкет

Земля на юге Испании хорошая (конечно, по испанским меркам), но лишь тогда, когда воды на нее хватает. А воды то немного, поэтому нужно уметь правильно ею распоряжаться.

К примеру, древние римляне знали толк в сельском хозяйстве. Они пришли в Испанию в конце третьего века до нашей эры, и решили там остаться на семьсот лет. Римляне разбили повсюду обширные латифундии, рабы-земледельцы пахали не покладая рук, и в античную эпоху южная Испания стала похожа на Эдемский сад.

Но потом, пару веков властвовали вестготы. Эти кочевники-лошадятники ни черта не смыслили в сельском хохяйстве, запустили край, и на двести лет он превратился в необитаемую пустыню.

На смену германским варварам пожаловали арабы. Эти люди пустыни умели распоряжаться скудными запасами воды: прокопали повсеместно разветленные системы арыков(водоканалов), установили на них шлюзы, учредили специальное ведомство, представители которого звонили в колокол, и по его сигналу, один шлюз закрывался, другой открывался, и поток драгоценной воды перенаправлялся из одного канала в другой.

Арабы решили задержаться в Испании почти на восемьсот лет, и земли вновь зацвели и заблагоухали, и снова стали похожими на райские сады.

Власть у арабов отобрали окончательно к концу пятнадцатого века, а еще через сто двадцать лет христиане изгнали из Испании остатки масульманского сообщества. Изгнать то изгнали, но забыли спросить: как правильно ухаживать за арыками и шлюзами, и когда звонить в колокола? И вновь, на сто пятьдесят лет Андалусия(Южная Испания), превратилась в необитаемую пустыню.

Дела стали поправляться во второй половине восемнадцатого века, когда к власти в королевстве пришел мудрый король Карлос Третий. Он объявил о начале эпохи реколонизации Андалусии. Карлос бросил клич по всей европе, мол, потенциальные колонисты(!), приезжайте, земли пока бесплатны, осваивайте целину, восстанавливайте арабские арыки и шлюзы, и забудьте о налогах на ближайшие три года, только с одним условием: воизбежании межконфессиональных распрей, все колонисты должны быть католиками.

И народ откликнулся на призыв: люди потянулись в южную Испанию из Германии, Голландии, Франции, с севера Испании и т.д.. Были отремонтированны древние арабские арыки, шлюзы и акведуки, вновь зазвонили колокола, и край стал оживать.

Вдоль торгового тракта, от Арчидоны до Лохи, стали появляться новые деревни, и все они имеют похожие названия, ибо все начинались со слова Вийануева( новое поселение). Всего таких деревень семь: Вийануэва де ла Консепсион, Вийануэва дель Росарио и т.д..

Но когда вдоль тракта выросли шесть поселений, некоторое время, на месте седьмого стоял лишь Альберге—приют для сирот и бродяг. Заведовал этим приютом могучий сердитый дед голландского происхождения. Звали его Алекс Ван Эйк.

В те далекие времена, власти редко посещали деревни колонистов, ибо ловить там было нечего, ведь до поры поселенцы не облагались налогами. Этим воспользовались бандиты: знаметитый Бандолеро - Диего Корриентес со своими головорезами повадился чинить поборы в новых деревнях, не обходил он стороной и приют Ван Эйка. Мучился голландец, выплачивал последние гроши, пока однажды не разозлился:

1780 год.

В городок Арчидона приехал мощный, широкоплечий дед, с длинной седой бородой и недобро горящими глазами. Старик заглянул в оружейную лавку, и обратил внимание на огромный шестиствольный мушкет:

--Это еще что за чудо техники?—спросил дед торговца оружием.

--А шут его знает,—отвечал продавец,—даже незнаю как назвать-то, нето мушкет, нето ружье, нето еще что...штука сложная...я бы сказал даже хитрая.

--Сколько просишь за сие чудо?

Торговец всмотрелся в деда повнимательнее:

--Ты ведь Ван Эйк, хозяин Альберге, что стоит у перекрестка за стоструйным источником?

--Он самый.—последовал ответ.

--Тебе отдам бесплатно,—сказал продавец,—но с условием, что возьмешь на воспитание моего двенадцатилетнего сына Альваро...

--Нет места, приют переполнен,—буркнул дед,—да и на кой тебе это?

--У меня девять детей,—вздохнул торговец,—не тяну я столько ртов, да к тому же сынок мой смышленый, обузой тебе не станет...

--Сказал нет, значит нет!

--Он единственный, кто умеет управляться с этим мушкетом...

Ван Эйк заинтересованно приподнял бровь, и немного погодя ответил:

--Беру, но впридачу два бочонка пороха и полтыщи пуль к этому чуду техники....

--Договорились!

Из оружейной лавки вышли двое: Ван Эйк, с громадным шестиствольным мушкетом на плече, и мальчик Альваро, весь увешанный мешочками с пулями и бочонками с порохом, аж на ногах едва держался...

Мальчик и старик заглянули к аптекарю:

--Можешь сделать для меня бездымный порох?—спросил дед у аптекаря.

--Не бывает такого.—пожал плечами тот.

--Ты к словам-то не придирайся,—проворчал Ван Эйк,—знаю, ты парень смекалистый, сообрази что-нибудь заместо пороха, чтобы вот эта штука стреляла, и не дымила—и старик похлопал рукой по мушкету...

--Кабы возможно было, то все бы уже без дыма палили,...ан нет покась такого,—ответил аптекарь.

--Нету, не потому что невозможно, а потому что дорого,—раздраженно рявкнул Ван Эйк,—много годков я на свете прожил, знаю чуток, что к чему в этом мире. Сообрази то, что попросил, я за ценой не постою...

Пока аптекарь "колдовал" над заказом, дед и мальчик перекусили в соседней от аптеки харчевне.

Третий бочонок с непонятной смесью внутри дед взял в руки сам, ибо Альваро едва держался на ногах под своим грузом.

Три недели спустя, Диего Корриентес с двумя дюжинами головорезов объезжали свои владения, собирая месячную мзду с колонистов вдоль всего тракта от Арчидоны до Лохи.

Уже объехали шесть деревень, осталось только заглянуть в приют Ван Эйка. Бандиты спешились на перекрестке у стаструйного источника: половина банды осталась поить лошадей, а другая половина, вместе с Диего, стали подниматься на холм, где стоял приют—двухэтажное белое здание с черепичной крышей , с очень узкими внешними окнами, и просторным квадратным двором посередине—более крепость, нежели простой дом, впрочем, так строили по всей округе...

Разбойники приближались расслабленно и совершенно открыто, ведь никогда они еще не встречали у этих стен сопротивления...

--Слышь дед?! Сто лет в обед..приготовил нам омлет?—издевательским тоном выкрикнул Диего, подходя с подельниками к дверям Альберге.

Вдруг, залп! Одновременно из дюжины окошек выплыли облачка порохового дыма. Один бандолеро упал, кусок его черепа с ошметками мозгов шмякнулся в руки Диего.

Главарь явно не ожидал такого поворота событий, он пребывал в растерянности всего пару секунд, но за это время из окошек приюта прогремело еще четыре выстрела, и еще один бандит свалился замертво, прежде чем бандолерос легли наземь, и поползли под защиту валявшихся на холме валунов.

--Хреново стреляешь Ван Эйк!—выкрикнул Диего из-за камня—пара десятков выстрелов, и только два трупа...но ты меня удивил, откуда у тебя столько ружей и стрелков?

--Рамону знаешь(?), воспитанницу мою - курчавую такую?—послышался голос Ван Эйка из-за стены.

--Ну?—промычал Диего заряжая пистолеты.

--Ну вот....выдал замуж за капитана королевской гвардии, и он мой приют под опеку взял...

--Брешешь дед!—засмеялся Диего, между тем жестикулируя подельникам у водопоя, чтобы заходили с тыла,—гвардейцы не так плохо стреляют.

--А ты проверь засранец! У меня по всему периметру стрелки стоят!

Когда вторая половина банды, зашедшая с тыла, предупредила Диего свистом о своей готовности, главарь скомандовал всеобщую атаку. И вот уже раздался залп одновременно из всех окон во фронтальной части Альберге, и в тыльной. Весь холм утонул в пороховом дыму. Бандиты отстрелялись по окнам, и снова легли на землю, так как штурмовать здание в столь плотном дымовом облаке не сочли возможным.

Перезаряжая пистолеты Диего узнал о еще одном павшем подельнике, и одном раненном.

--Определенно не гвардейцы Ван Эйк,—крикнул главарь,—мазилы, каких мало, похоже ты своих калек да сирот вооружил до зубов, а вечно ныл «денег нет, денег нет».

Вместо ответа раздалось еще четыре выстрела, и еще один бандолеро, неосторожно перебегавший от одного валуна к другому, упал замертво.

--Предлагаю сделку дедуль!—завопил Диего, от досады, чуть не съевший нашейный платок,—я уменьшу мзду наполовину, а ты отдаешь мне половину своего оружия!......что скажешь Ван Эйк?

--Согласен Диего, но с маленькой поправочкой в условиях!—прогромыхал в ответ хриплый бас голландца.

--Что хочешь дедуля?

--Две лошади, и ружья твоих убитых людей сейчас, а через месяц, еще столько же, и так далее...или четыре лошади и столько же ружей сейчас, и я обещаю не стрелять в спины твоих людей, когда вы будете отходить, и освобождаю вас от последующих ежемесячных выплат!

Еще один смельчак попытался приблизиться вплотную к стене дома, чтобы залечь под окна вне досягаемости таинственных стрелков, но во время короткой перебежки он был подстрелен, и истекая кровью, изрыгая проклятья отполз к ближайшему валуну...

Диего понял, что приют штурмом не взять, и во время отступления возможны дополнительные потери, и прокричал:

--Твоя взяла дед, ну и стальные же у тебя яйца! Мы отходим, у водопоя оставим четыре лошади и ружья....

Бандолерос уехали, и больше никогда не возвращались. Диего, заботясь о своей репутации, сдержал слово, и оставил у стоструйного источника четыре лошади и столько же мушкетов. Люди в тех краях с той поры, не знали никого, о ком бы знаменитый Диего Корриентес отзывался с таким неподдельным уважением, как о голландце Ван Эйке.

После перестрелки, дед заботливо чистил свое старое ружье, а его бродяги и сироты чистили подоконники от пороховой гари. Не было никаких гвардейцев, не было и двух десятков ружей, были лишь завернутые в папиросную бумагу порции пороха, смешанного с каким-то дьявольским зельем от аптекаря из Арчидоны(чтобы громыхало, подобно выстрелу), которые поджигались горящей лучиной, и создавалась видимость надежной обороны. Под грохотание фальшивых выстрелов, прицельно стрелял лишь мальчик Альваро, притаившийся на чердаке со своим чудовищным шестиствольным мушкетом.

В соседних деревнях прошел слух, что земли увокруг Альберге стали безопаснее, и колонисты принялись селиться возле приюта. Так возникла седьмая деревушка эпохи реколонизации края, и она получила название Вильянуэва дель Трабуко, что переводится как : "НОВОЕ ПОСЕЛЕНИЕ МУШКЕТА."

ПЭ.ЭС.: всего в двухстах киллометрах от описанных мест, в шестидесятые годы прошлого века Серджио Леоне снимал свою знаменитую трилогию: «За пригорошню долларов». «На несколько долларов больше», и «Хороший, Плохой и Злой» с Клинтом Иствудов в главной роли. В основу данных сценариев легли и истории, связанные с испанскими бандолерос.

Полезное знакомство

Предисловие: в средние века, распространенным вспомогательным оружием был клевец, он же боевая кирка, он же молот. Предназначалось это ружие для стаскивания противника с лошади, и оглушения его. Для простых воинов, и большинства безземельных рыцарей, подчас, единственной мотивацией в бою, было пленение вражеских рыцарей, ради назначения за них выкупа.

На битву я вышел в пешем строю, сказал графу Манрике--моему господину, что конь захромал. Я оставил его с обозом.

Кругом пылища, христианские ряды сшиблись с маврами. Гляжу: граф мой умчался во главе клина в центр сарацинского строя. Ну что с заносчивого юноши взять? Я приказал моему пешему десятку держать строй, а значит двигаться медленнее других отрядов. Остальные же, очертя голову рванули вперед, превращая битву в кучку разрозненных поединков.

Сам думаю: "Если господина убьют, там, в гуще, на передке, то его брат Фрадрике вступит в права управления графством, а с ним тяжелее договориться о сбыте трофеев. Нужно спасать юнца! Сейчас его конный отряд окружат, оттеснят от других наших войск, и начнут методично истреблять, тесня пиками рыцарей друг к другу, и лишая их пространства для маневра. Но у меня есть в запасе несколько минут, чтобы прорубиться к Манрике, и выручить его."

Кругом слышны ободряющие возгласы командиров:"Во имя господа! Сомнем неверных!"

Может мне что-то рявкнуть для приличия?

Только раскрыл рот, гляжу, прет мавр на вороном коне в богатой сбруе со стальным нагрудником, который один, подороже всех моих доспехов будет. Ну что с таким делать(?), я закрыл рот, вставил меч в ножны, и полуприсел пред супостатом в издевательском реверансе. Мавр разогнался, я отцепил от пояса боевую кирку, резко шагнул вправо, пропустив конягу на пол корпуса мимо себя, оказавшись слева и снизу от наездника. Мавр(правша), не имел времени замахнуться на меня мечом, и прикрылся от удара кирки щитом. Я ударил сбоку, сдвигая обухом щит противника в сторону, и цепляя клевцом наездника за черненый доспех со спины. Подцепил на славу(!), тут же дернул, что было силы, вниз, и стянул врага с лошади. Пока вражина оправлялся от падения, я крутанул кирку молотком вперед, и тюкнул неверного по шишаку, сгреб оглушенный трофей под мышку, и почесал с поля боя к ближайшим кустам.

Смотрю, в кустах барахла, вроде моего, видимо-невидимо. Вот только склад трофеев сарацины устроили: в груду, неровными штабелями повалены благородные христианские гранды, оглушенные или раненые, и весь этот металолом охраняет тщедушный арабченок, с сабелькой, точно зубочисткой наперевес.

--Слышь, Али-баба! Постережешь моего до кучи?--спрашиваю его утвердительным тоном.

Сарацинишка неуверенно кивнул.

Сбрасываю своего неверного в общую кучу, и возвращаюсь на поле боя, через плечо бросая Али-бабе:

--Война войной братец, а дела вести надо честно, с меня один золотой мараведи, коли за моим присмотришь.

Вернулся в бой, что у нас тут поменялось(?), о ла-ла, да мы ж, похоже, продуваем! Графа Манрике завалили, и пленили. Смотрю, мать честная(!), к моей груде металолома тащат!

Возвращаюсь в кусты, графа уже сгрузили в общую свалку, и побежали дальше копья ломать. Присматривать за трофеем оставили какого-то жирнющего араба, на голову выше меня:

--Где Али-баба?-- спрашиваю я толстяка--хлюпик такой, с зубочисткой из дамасской стали...

Мавр таращится на меня, ятаганом в пупок мне тычет.

Пришлось зарубить невежу, вдруг, вах-вах мать моя женщина(!), Али-баба вернулся.

--Тебя где черти носят(?), скотина недокормленная, ты так золотой отрабатываешь?--интересуюсь интеллегентно у арабченка.

--Прости гяур, начальника твоя брат в капусту рубить звал, не можно отказать, злой он у меня.--с виноватым видом пожаловался Али-баба.

--Ладно,--говорю,--проехали, давай мне моего мавра, и воон того графа, третьего снизу, что ногой дрыгает...

--А графу почему?--обиделся сарацинчик,--эта наша трофея!

--А кто остальных из плена выкупать будет, копченая ты бошка?--возмутился я,--только этот и способен, а его брат за него ни одного медяка не даст, так что не спорь со мной, отдавай моего загорелого, графа, и шпоры воон с того вояки, мои то совсем сточились, прямо беда!

Взял под правую руку графа, под левую мавра, чувствую, кишка тонка обоих сразу волочить. Оборачиваюсь, возмущенно кричу Али-бабе:

--Ну что уставился, как баран на новые ворота? Помогать будешь? Два серебрянника, если дотащишь графа воон до тех зарослей!

Насилу доперли, сидим, дух переводим:

--Жена уже есть?--спрашиваю у Али-бабы.

--Неделю назад жениться,--отвечал арабченок--Зейнаб звать, красиивый женщин, точно спэлый пэрсик.

--Молодца--похвалил я неверного,--воот(достаю из-за пояса шелковый платок тонкой работы), подари ей, и передай мое почтение.

Араб взял честно заработанные деньги, платок, и побежал к своим, но на миг остановился, обернулся, и сказал:

--Гяур, Ты ..эта...заходи если что, а будет новый битва, мой кусты с пленниками --твой кусты...быть подвязанный желтой тряпкой.

Сказал, и вприпрышку зачесал к своим.

В гостях у смерти

75 год нашей эры.

Мужчина, преклонных лет, в грязной тоге, с курчавой окладистой бородой, корябал что-то на дне глубокой ямы на глинянной табличке. Солнечного света, пробивавшегося на дно, ему не хватало для работы, а терпения, чтобы вылезти из ямы, и сделать свои записи при нормальном свете, ему также не доставало. Этот человек горел своими идеями, и торопился их запечатлеть на глинянном черепке, щурясь, в попытках правильно сфокусировать зрение в полутьме.

Вдруг, стало еще темнее, это свет загородила чья-то фигура, показавшаяся на краю ямы.

---Что ты тут делаешь?--спросил женский голос сверху.

--Я, Герон - механик из Александрии, приглашенный в Толедум местным претором, с просьбой сотворить вечный фонтан--ответил мужчина.

--Вечный?--переспросила женщина недоуменным тоном--разве бывает что-то вечное под небом голубым?

--Еще как бывает!--засмеявшись, сказал Герон--я уже построил такой фонтан в Александрии, он уже много лет работает...

--Ничто не вечно, ни люди, ни камни, ни фонтаны--заявила женщина--и своими делами ты дерзнул попрать права самой смерти, которая полами своей тоги опоясывает мир, как живой, так и бездушный, ожидая, пока придет время, и все, слышишь, все обратится в прах.

--Довольно брюзжать старая--огрызнулся Герон--отойди, ты заслоняешь мне солнце.

--Не могу,--возразила старуха,--довольно ты пожил на свете, пришел твой смертный час, так что я за тобой.

Герон, потрясенно заморгал глазами, он собирался возразить женщине, но сухой ком подступил к горлу, и непостижимая сила больно сдавила его сердце. Герон осознал, с кем разговаривает, и из последних сил, корчась от боли в груди, крикнул:

--Скажи, о Смерть, что чертил на песке мой собрат по познанию и учитель Архимед, перед тем, как его зарубили легионеры Клавдия Марцела?

--Чертеж твоего фонтана--ответила Смерть--да будет эта весть усладой твоему сердцу перед последним вздохом. Вы-люди, всегда помышляете о вечном.

Герон слабо улыбнулся, отнял руку от груди, расправил плечи, гордо приподнял подбородок,... и умер.

808 год.

Века прошли, и вокруг ямы Герона, близ Толедума(а ныне Толедо), вырос дворец Гальяна. Яму, порядком занесло землей, как это случилось и с развалинами древних строений, которые как и сама Римская империя, некогда казались вечными.

И вот, снова, на том же месте, люди роют глубокую яму.

--Зачем копают?--спросил принц Абдеррахман( гостивший в Гальяно проездом в Сарагоссу) губернатора Толедо Амрюка.

--Здесь будет пруд--деловито, и несколько загадочно отвечал Амрюк--купцы с востока привезут рыб для него, чешуя которых, красочнее оперения павлина, а жизненный век, длиннее человеческого, но рыбы эти, не терпят солнечного света, и всплывают на поверхность лишь вечером, когда солнце заходит за гору.

А вечером, во дворец Гальяно, потянулись гости--знатные христианские вельможи эмирата.

Принц, не был оповещен Амрюком заранее, что в Гальяно, сегодня ночью, должен состоятся пир, и с удивлением взирал на длинную вереницу приглашенных, числом 700, тянувшуюся к вратам дворца.

Удивление сменилось ужасом, когда принц увидел, что гостей, лишь только они входили внутрь дворца, хватали стражники, подводили к краю ямы для пруда, валили навзничь и обезглавливали. Отрубленные головы летели на дно ямы, фонтаны крови, хлеставшие из неостывших трупов, наполняли пруд.

И так было с каждым из семисот христианских вельмож, вошедших в Гальяно в ту злополучную ночь, прозванную в народе: Толедской.

На утро, яму засыпали песком, но и по сей день, жители города, и не только они, помнят ужасы Толедской ночи. Место, где была яма, сочли проклятым.

1067 год.

Проклятое место, посреди внутреннего двора Гальяна, дерзнул раскопать рабби Ханан, который слыл ученым-вольнодумцем, и не обращал никакого внимания на людские предостережения и суеверия.

На значительной глубине, рабби обнаружил глинянную табличку с чертежом Герона. Ханан решил построить фонтан, более того, он приспособил к водяной струйке тонко настроенный стеклянный ковш, который переворачивался от избытка воды один раз в сутки, и снова возвращался в прежнее положение, благодаря хитрому механизму, к которому был прикреплен. На прозрачной стенке ковша, были деления, отмерявшие часы.

Фонтан рабби Ханана, он же "водяные часы", работал исправно и весьма точно, благодаря двум огромным цистернам, зарытым в землю, и соедененным между собою трубами. Разница в давлении, обеспечивала работу фонтану и часам. Трение воды, бегущей по трубкам, замедляло ход часов, и предвещало устройству остановку, но цистерны были настолько большие, а струйка фонтана маленькая, что эффект замедления был бы замечен очень не скоро.

А люди, первое время, и вовсе не заметили замедления, и сочли водяные часы рабби Ханана вечными, а значит пугающими, уж не замешано ли тут темное волшебство?

Обвиненный в колдовстве Ханан, был заключен в темницу. Лишь девять лет спустя, водяные часы остановились.

Вали Толедо, приказал освободить рабби, и ему приказали отремонтировать часы в Гальяна. Ханан знал, что нужно всего лишь заново заправить цистерны, и снова придать импульс струящейся по трубам воде, но он был обижен на осудивших его людей. Рабби не стал ремонтировать механизм, даже сломал его, объявив, что он и вправду колдун, и ему подвластна вечность, но люди недостойны ее, а посему, он-рабби оставит вечность при себе.

Цистерны были выкорчеванны из земли, а рабби Ханана сожгли на том же злополучном месте.

1185 год.

Обветшалый дворец Гальяна вновь отремонтировали, порядком перестроили, и в него заселилась наложница короля Альфонсо Восьмого, еврейка-Ракель. Теперь, этот дворец стал любовным гнездышком Альфонсо и его Ракель. Долгих семь лет, король провел в Гальяна, не в силах покинуть любимую, позабыв о государственных делах, и о своей королеве.

Ракель, показала своему возлюбленному рыцарю и королю две старые цистерны, валявшиеся в кустах возле пруда, на месте которого, некогда стояли водяные часы.

--Они портят вид--заявил король--давай их зароем.

Тогда, Ракель поведала Альфонсо историю рабби Ханана, и добавила:

--Пускай, эти цистерны будут залогом нашей любви, и если они не будут погребены, то и наше чувство будет вечным.

Однажды, наложница короля родила сына. Альфонсо был счастлив, но тут же, его счастье омрачило решение Ракель не крестить сына. Тогда король рассердился, покинул Гальяна, и приказал своим слугам зарыть цистерны рабби Ханана.

Альфонсо, вернулся к государственным делам, даже спланировал новый крестовый поход, но сердцем он был в Гальяна, возле своей любимой Ракель с сыном.

Король, остудив свой гнев, и решив ряд неотложных дел, спешил в Гальяна, чтобы помириться с возлюбленной. Но, он опоздал: кастильские гранды, подговариваемые королевой, решили извести Ракель с сыном, они ворвались в Гальяна несколькими часами раньше короля, зарезали Ракель с отпрыском, и бросили их тела в пруд.

2019 год

Через неделю я должен поехать в Гальяна, и провести там экскурсию семье моих постоянных клиентов. Уже несколько дней, мне снится один и тот же сон:

"Я приезжаю во дворец, вхожу во внутренний дворик, и обнаруживаю в нем глубокий, но высохший пруд. Я спускаюсь на его дно, с удивлением гляжу под ноги, силясь понять, куда же делась вода, как вдруг, сверху, слышу старушечий голос:

--Что ты тут делаешь?"

Колокола

-- Батька! Зачем звонят колокола?

-- Они зовут...

-- Это как так?

-- Звон слышишь ушами, а зов душою, душа откликается на красоту.

-- Куды зовут то?

-- Куды колокол отольешь, туды и зовут: отольешь на пожар—туды и зовут, отольешь на молитву--туды и зовут....доброй молитве—добрый звон.

-- А тот что я отлил, куда зовет батька?

Отец ударил в колокол, и звук полетел над лугом близ литейной, сплелся с ветром в тугую косу, стеганул ею по разнотравию, и узким языком легла трава за горизонт.

-- В дальний путь сынок, в дальний путь...

***************************************************************

В 1049-м году, Ярослав Мудрый отправляет во Францию посольство во главе с боярином Гостомыслом. При посольском приказе в Париж направляется и Анна Ярославна—дочка великого князя, которой судьбой уготованно стать королевой Франции.

В три телеги загрузили дары для короля: меха да ожерелья из янтаря, новгородские бронебойные луки да тончайшей работы кольчуги...

Людей мастеровых, Гостомысл решил взять также: кузнецов да столяров-краснодеревщиков, резчиков по кости и колокольных дел мастеров, мол, пущай покажут на чужбине, что мы умеем, да и подучиться чему не помешает...

Путь выдался долгий, на многие месяца, местами опасный, а местами и в дрему вгоняющий.

Княжна Анна заскучала, и боярин заметил, что девушка частенько играет в «гляделки» с молодым колокольных дел мастером Василием...

«Этого еще мне не хватало»-подумал Гостомысл: «До Парижу еще ехать да ехать, недосуг мне невинность княжны до свадьбы стеречь, от парнишки избавиться надо, от греха подальше...»

Уж земли Бургундии проезжали, когда Гостомысл подозвал Василия, и сказал ему:

-- Василий, тебе выпала великая честь постоять за нашу святую веру, и не посрамить исссскуство литья русских колоколов...Слушай внимательно: полвека тому назад, в соседней с Францией Гишпанщине, лютовал владыка Кордовы Аль Мансур, его полчища явились в королевство Леон, и ограбили монастырь святого Иакова, где покоятся мощи апостола. По приказу Аль Мансура, басурмане сняли с часовен колокола, и велели христианским военнопленным пешком, на себе, тысячу верст нести колокола в Кордову, где их перевернули, и повесили заместо люстр в мечети. Там, аки в плену, в главной цитадели нехристей и по сей день томятся колокола святого Иакова...

-- Так что, боярин, колокола велишь от басурман вызволять? — спросил Василий...

-- Не по плечу тебе это, дубина! — осерчал Гостомысл, — умей слушать до конца: ступай в город святого Иакова, что в королевстве Леон в Гишпанщине, отлей для монастыря апостольского новые колокола, взамен украденных,....да отлей так, чтобы каждый заслушаться мог, чтобы душа запела от их перезвона. Ступай, и не посрами мастеров русских...

С этого момента, пути Василия и Анны Ярославны разошлись: княжна, с посольским приказом, поехала до Парижу, а Василий, один-одинешенек, пошел в гишпанские земли...

Когда парень добрался до града святого Иакова, то нашел его в большом запустении и в великой грусти. Все еще не отремонтирован апостольский монастырь после погрома Аль Мансура, все еще не висят колокола на часовнях, народ бродит по улицам сумрачный, неулыбчивый...

«Ой бяда, бяда, будто басурманин только вчера здесь гулял»--подумал Василий: «Видно к месту я тут, пора будить добрым колокольным звоном свет в поникших душах...»

Пока Василий шел по Гишпанщине, выучил немного слов на тамошнем наречии, и с этим невеликим богатством явился к епископу, и как умел, на пальцах, выразил желание отлить колокола для града святого Иакова.

Епископ, уж было собирался объявлять конкурс на литейщиков, но как только услышал, что Василий согласен работать за еду и ночлег, тут же дал согласие, мол, если получится паршиво, не особливо накладно будет переделать...

Первый колокол, Василий отлил для сбора на вечернюю молитву, назвал его «Санта Фе» (святая вера), и строго настрого запретил монахам крепить его к механизму, который колокол вращает, ибо звон -- есть взывание к душам, а значит живая рука должна звонить, а не бездушное вращение колеса с ручкой...

Второй колокол, мастер назвал «Эсперанца» (надежда)—набатный, тут уж пришлось пойти местным на уступки, ведь как говорят: «со своим уставом в чужой монастырь не лезь»...., так пущай вращают «Эсперанцу» своими машинами, дабы не сильно ворчали, мол: "чужак пришел незнамо откуда, да еще со своими правилами."

Правда, звук случился таким, как если бы к хвосту кота, размером с кита, привязали связку медных котлов, и дали пендаль киту(пардон, коту).........................пуффф...силы небесные! Уберегите меня от этого страшного звука, сбивающего с толку и стук сердешный, и мысли глубокие...............благо набат звонить приходится не часто....

Третий колокол, Василий назвал «Амор» (любовь), для воскресной службы и святых праздников, к нему в придаток и малый колокол—«Сонриса» (улыбка). Звонить, мастер велел лишь вручную, чередуя «Любовь» и «улыбку», и вместе они звучали в унисон двойному ритму сердец...

Чертвертый колокол, мастер назвал по русски, и никому не сказал, что означает его название, наказал лишь ударить в него только тогда, когда вернутся в град святого Иакова родные колокола из кордовского плена, и займут свои законные места...

Частенько в те месяцы можно было увидеть мастера Василия, сидящим на часовне под четвертым колоколом, и смотрящим с тоскою в сторону родного края...

Когда случился очередной набег басурман, Василий, защищая стены города, был застрелен из пращи, и последние его слова случились такими: « Эх, гудит набат, то ли кот в котлы звонит, то ли кит котом гремит...»

Прошло 180 лет. В 1236 году, когда к Руси уже приближались полчища Батыя, кастильский король Фердинанд Третий, ныне святой, покоряет басурманскую Кордову, входит в великую мечеть, освещает ее, превращая в собор.

Фердинанд видит, висящие в качестве люстр перевернутые колокола, велит их снять, и вот уже мусульманские военнопленные, пешком, на себе, тысячу верст, несут колокола святого Иакова обратно, в апостольский град.

Когда колокола уже подносили к Сантьяго де Компостелла(град святого Иакова), впервые ударили в четвертый колокол Василия. На звон, к часовне прибежала дюжина чужеземцев, светлоглазых, бородатых, в кафтанах с меховыми отворотами, назвались новгородскими купцами, и стали допытываться у монахов, что за колокол звонит?

Монахи показали, а заодно и спросили у новгородцев: «..не знаете ли, люди добрые, что написано на колоколе?»

«Как не знать..»--ответили купцы: « написано---ПОРА ДОМОЙ».

Примечание: и по сей день, в Испании, колокола вращаются с помощью колес и шестерней, а последние десятилетия, эта ацкая кокофония заводится с помощью электродвигателя.

Путь паломников в Сантьяго де Компостелла(город апостола Иакова)--третий по важности у католиков, после пути на Святую землю и в Ватикан.

Про Аль Мансура, Фердинанда, возвращение колоколов в Сантьяго де Компостелла, и про люстры в кордовской мечети -- правда. Василия пришлось изобрести)

Каштан

В ноябре 1501 года, в Марбелье, на Апельсиновой площади, по ее четырем углам расставили свои маленькие повозки старики-торговцы печеными каштанами...

Первый торговец продавал кулек с горячими каштанами за два медных мараведи; второй, торгуя по той же цене, помещал в кулек на один каштан больше, чем у первого; третий еще на один больше, нежели у второго... а четвертый — Педро-вдовец — раздавал каштаны бесплатно...

На повозку Педро-вдовца утром налетала стайка беспризорников, поэтому «торговал» старик не более получаса в день, остальное же время другие старики пекли каштаны в своих дырявых сковородах, поминая Педро недобрым словом лишь заочно.

Однажды, ранним утром, когда вдовец еще стоял на площади, и раздаривал кули голодным сорванцам, сквозь толпу чумазых мальчишек протиснулся мужчина в черном плаще...лицо его было полусокрыто надвинутым до кончика носа капюшоном:

-- Почем кулечек дедуля? — поинтересовался незнакомец у вдовца.

Старик заметил перстень с арагонским гербом на пальце незнакомца, оценил стрижку его бороды, перевел взгляд на двух вооруженных людей, стоявших несколько поодаль, и заявил:

-- Сотня золотых арагонских флоринов.

--Санта-Мария, уж не потерял ли ты рассудок!? -- возмутился человек в капюшоне — мальчишкам бесплатно раздаешь...

--Ну так,--пожал плечами Педро--насколько вы отличаетесь от беспризорников, настолько и цена рознится, Ваше величество.

--Хорош наглец,--засмеялся король Фердинанд Второй Арагонский, слегка отодвигая капюшон, --признал таки, а как ты дошел до жизни такой: каштаны бесплатно печешь, голодранцев жалуешь, конкурентов гневишь, королям дерзишь?

-- Ваше Величество, моя покойная жена, однажды спаслась от волков в кроне древнего каштана, с тех самых пор, благодарная за свое спасение, она дала обет, печь каштаны с этого дерева, и раздавать их бездомным детишкам бесплатно..., но моя милая женушка умерла, и ее обет я взял на себя...

-- Доброе дело делаешь, однако,--ответил король,--, а конкуренты не беспокоят, которым ты торговлю портишь? — человек в капюшоне многозначительно мотнул головой в сторону других продавцов каштанов...

-- Беспокоят Сир—насупился вдовец—грозятся каштан срубить...

Король ненадолго задумался, потом отстегнул от пояса кошель, и вложил его в руку Педро:

-- Держи старик, здесь как раз сотня флоринов, а за дерево не беспокойся, теперь это моя забота...

На следующий день, король, кардинал Мендоса, и еще три дюжины персон из королевской свиты, направились по горным тропам к гигантскому древнему каштану, о котором рассказывал старик. Кардинал отслужил в тени древа мессу, и с тех самых пор каштан тот называют священным, и ни один дровосек не смеет покуситься на него...

Каштан тот, стоит и по сей день, ему около двух тысяч лет на данный момент, находится он в 20-ти км. к северу от Марбельи, в горах.

Слон

Геракл стоял на берегу Гибралтарского пролива, и размышлял: он совершил уже одиннадцать подвигов, и, казалось бы, ему ли не знать все о путях силы,.., но сейчас перед ним из морской пучины к небесам возвышался титан Атлант, и своими могучими плечами подпирал свинцовый небосвод. Понял герой, что еще многого не знает, и обратился он тогда к титану:

-- В чем сила, дед?

-- В преодолении непреодолимого. — ответил Атлант.

-- Как же это? — удивился Геракл.

-- Доплыви до меня, тогда узнаешь. — прогремел ответ...

Геракл вступил в воды пролива, и поплыл. Свирепый ветер Сироко, увидев героя в воде, единственным вдохом вобрал в себя песчаный смерч, кружившийся над пустыней, и изрыгнул из себя колючий песок Сахары на пловца.

Геракл плыл...

Бог Посейдон, завертел своим трезубцем, и разверзлись по всему проливу гневно бурлящие и клокочущие воронки.

Геракл плыл...

Великий змей Пифон, небрежно махнул своим хвостом, и волна понесла пловца в водоворот.

Геракл плыл............он плыл на месте, ибо поровнялся по силе с мощью водоворота...

-- Морские просторы -- не твоя стихия,—подобно раскатам грома в грозовой туче прозвучали слова Атланта в ушах героя, — покори ее, обуздай, подомни под себя, подчини...преодолей.

Геракл сжал зубы, и с яростным рыком выдохнул в воду, оттолкнулся ногами от воды, подобно дельфину, избивающему хвостом толщу воды, и, раскинув сперва руки в стороны, затем забросил их одновременно вперед себя, и стал совершать двойные гребки, подминая воду под себя...отталкиваясь от нее, и вылетая из нее, потом вновь погружался в воду...снова двойной гребок, и снова в полет, как лебедь над водой...

Ганнибал сидел на берегу Эбро, и размышлял, как заставить боевых слонов переплыть через реку (упрямые животные наотрез отказывались идти в воду).

К нему подошел командир фракийских наемников Слут:

-- Ты звал меня, генерал?

--Да, Слут, — ответил Ганнибал, — ты ведь жрец Геракла, не так ли? Ответь же мне, в чем сила брат?

Слут сел на валун напротив пунийца, и подумав, сказал:

-- Сила, в преодолении непреодолимого...

-- Это как сурку перегрызть глотку льву? — усмехнулся Ганнибал...

-- Это, — Слут посмотрел на генерала невидящим взором, будто мысленно вошел в предложенный Ганнибалом образ, — это как сурку притвориться мертвым, застать льва врасплох, внезапно вцепившись ему в глаз, и вырвать сквозь глазницу из мозга драной кошки саму мысль, что перед ним был всего лишь сурок, и сожрать ее(мысль) на глазах у своих сородичей и всего львиного прайда. Это-- быть дерзким в своей отваге настолько, что свои преклонятся, чужие обратятся в бегство, а Олимп содрогнется от удивления и восхищения, и благоволит удачей в схватке...

Пока Слут говорил, его глаза налились кровью, мышцы вздулись и побагровели, и весь он, казалось, в два раза увеличился в размерах. В этот момент, рядом проходил нумидиец со сворой боевых мастифов на привязи, внезапно псы, жалобно заскулив, шарахнулись от фракийца в сторону лагеря так стремительно, что поволокли споткнувшегося нумидийца за собой по песку и кочкам...

Ганнибал усмехаться перестал:

-- У нас 50 слонов, — сказал он, — я хочу перейти с ними, и со всем моим войском через Альпы. Что думаешь об этом?

-- Идиотский план, мой генерал...

-- В той же мере идиотский, как и способ плавания Геракла через пролив, не находишь?— парировал Ганнибал...

-- Но Геракл--бог.

-- Да-да, но как бы ты его называл, не соверши он того, что совершил? Сила покоряется отважным, не справься Геракл со своими подвигами, слыл бы идиотом, а справился--встал в один ряд с богами...

-- Но в Альпы со слонами, это просто идиотизм!— стоял на своем Слут.

-- Вот! — воскликнул Ганнибал, — и даже ты, жрец, рассуждающий о том, как боевой сурок превращает львиный прайд в груду бездыханного мяса, даже ты, непоколебим в своем мнении. Значит так и сделаю...

-- Но в чем же смысл? — удивился Слут..

-- В том, — ответил генерал, — что никто не ждет от меня столь «идиотского» поступка, и никто не поверит, что я пойду со слонами через Альпы, и лишь самые проницательные осознают, впоследствии, что слонов я веду не покорять заснеженные кручи, а подмять под себя всю силу галльских племен по пути к горам. Люди в Галлии никогда не видели ничего подобного, они пойдут с тем, у кого под рукою настолько немыслимая мощь, и, если хотя бы несколько слонов пройдут через альпийский перевал, пройдут и люди, идущие за силой, повлекшей их за собой. Осуществляя немыслимое, мы подминаем под себя всю мощь эффекта внезапности.

-- Иной раз задаюсь вопросом,— задумчиво проговорил Слут, — кто из нас жрец Геракла? Ты, или я?

-- Ты, конечно же только ты Слут, — засмеялся Ганнибал, — и у тебя есть возможность доказать, что ты достоин своего кумира...

-- О чем ты, мой генерал?

-- Ты умеешь плавать так же, как научил Геракла Атлант?

-- Обижаешь генерал, — притворно насупился Слут, —плавать так—это необходимый навык для инициации в жрецы Геракла...

-- Отлично, — обрадовался пуниец, — мои слоны покорят галльские племена, а ты покоришь моих слонов. Эта задачка, как раз по плечу жрецу сильнейшего из рожденных смертной женщиной....

-- Что прикажет мой генерал? — Слут поднялся с валуна, выпрямился, и его взгляд выразил непоколебимую решимость...

-- Порань самку-матриарха моих слонов, —заговорил Ганнибал обыденным тоном, будто советовал кухарке, как суп варить, --...и после этого, переплыви реку Эбро...

Вечер.

Авангард карфагенской армии рассыпался на дозорные группы вдоль всей переправы для обеспечения ее безопасности. Отряд погонщиков боевых слонов расположился на северном берегу Эбро , и принялся суетливо огораживатт кусок берега столбиками с пылающими факелами. На южном берегу, плотным строем, щитом к щиту, встало сорокатысячное войско, заставляя ютиться пятьдесят слонов на тесном клочке песочного пляжа между рекой и армией.

Командир фракийских наемников -- Слут, в одной набедренной повязке и с мечом в руке подошел к самке-матриарху, и разрубил ей половину уха. Слониха разъяренно заревела

, и бросилась на обидчика....

Слут, отшвырнул меч в сторону, и побежал в реку, слониха за ним. Они плывут...

Ганнибал дает знак, и вся армия начинает мерно бить мечами о щиты, стращая слонов, и задавая ритм пловцу....

Фракиец плывет как бог, выныривая из воды, и забрасывая обе руки одновременно вперед для нового гребка, как дельфин, то и дело показывающий свою спину закатному солнцу, и вспенивающий хвостом водную гладь, порхает над водою, точно бабочка. Слониха плывет за ним...все ближе....ближе....под мерный грохочущий стук мечей о щиты....один удар-один гребок....один удар-один гребок...

Смущенные грохотом тысяч мечей о щиты, и воодушевленные примером матриарха, боевые слоны устремляются в реку, и плывут к северному берегу...

ПЭ...ЭС: В конце третьего века до нашей эры, армия карфагенского полководца Ганнибала, с пятьюдесятью боевыми слонами, перешла через Альпы, и вторглась в земли Римской республики...

С перевала спустились только семь слонов из полусотни, и только половина армии(одни наемники погибли, многие дезертировали).

Несмотря на колоссальные потери, Ганнибал, вторгшись на Аппенинский полуостров, принялся крушить римские легионы один за другим, и на многие годы слыл непобедимым...

За всю историю человечества, лишь два полководца со своими армиями смогли перейти через Альпы: это Ганнибал, и Александр Васильевич Суворов....

Есть мнение, что самый технически сложный, и требующий максимальных физических усилий стиль плавания – баттерфляй(бабочка), был придуман Гераклом, когда тот обучался у Атланта естественной философии в водах Гибралтарского пролива...

МаМа и повелитель мух

В Гранаде, в пещере квартала Сакромонте, жил цыган по имени Мария-Анна. Да не смутит вас то обстоятельство, что мужчину зовут по женски, ведь рожден он был в эпоху диктатора Франко, а в те времена цыганским мальчуганам нередко давали девичьи имена, дабы ввести в заблуждение власти и избежать призыва в армию. Что до пещерного образа жизни нашего героя, так ведь и по сей день в Гранаде около тридцати тысяч цыган живут в пещерах.

Помимо имени, за Марией-Анной водилась еще одна странность—он был скромным, если не сказать робким, а это свойство характера у его соплеменников не в чести, потому-то он и ходил бобылем до седин в висках. Знакомые его звали кратко—Ма.

Как и многие цыгане Гранады, Ма зарабатывал на пропитание торговлей китайскими зонтиками в пасмурные дни, веерами в жару, и чумбой в сентябре-октябре.

Чумба—это верхние желтые и красные побеги кактуса Опунция. Когда чумба появлялась, и еще не успевала позеленеть и загрубеть, Ма срезал ее, грузил в старую строительную тачку, и отвозил в центр города. Чистил побеги в кожаных перчатках ножом и продавал туристам. Эти побеги по вкусу напоминают тропические фрукты, и больше всего папая.

Ма любил торговать напротив кафедрального собора. Там же, женщины из его квартала, раздавали веточки розмарина туристам. Они подходили к людям, протягивали им ароматный сорняк, и говорили: "Возьми дорогой(дорогая), это подарок". На самом деле, розмарин был лишь предлогом завязать разговор, дабы погадать человеку на его ладони.

Цыганок, которые этим занимались, совершенно не смущало то обстоятельство, что турист может не знать испанского языка, а цыганки не владели накаким другим. Человек, взявший из рук гадалки розмарин, зачастую оказывался в полной ее власти, хлопал глазами, и завороженно слушал ее непонятную скороговорку, и чтобы этот словесный поток не обрывался, необходимо было «позолотить ручку». Порою туристы, подпавшие под гипнотическое влияние охотниц за содержимым их кошельков, выкладывали все деньги, какие у них только были.

Этим же, напротив собора, занималась молодая цыганка, по имени Мария-Антония. Она очень нравилась Ма, и мужичонка любил наблюдать за ее работой, но Мария-Антония никогда не обращала внимания на робкого Ма.

Но, однажды, приключился интересный случай:

Цыганки никогда не работали по одиночке, чтобы в случае чего прийти друг дружке на помощь, и выручить коллегу из беды. Произошла какая-то свара за углом у капеллы-усыпальницы королей-католиков, и две спутницы Марии-Антонии убежали на выручку своим соплеменницам, а оставшаяся на своем посту Мария-Антония

, предложила веточку розмарина чудаковатого вида кривому на один глаз мужчине, лет пятидесяти . Тот принял подношение, и Мария –Антония по обыкновению стала заговаривать ему зубы:

-- Счастье будет в доме твоем, если поставишь эту веточку в стакане с водой на окно дома, но чтобы наверняка никакие беды не постучались в двери твои, я их отворочу, только позолоти ручку, и любую напасть отведу от очага твоего, долгие годы жизни тебе нагадаю...

-- Нет, -- ответил мужчина на чистом испанском, -- я довольно наслушался подобной чепухи, теперь ты будешь слушать мою....теперь я тебе погадаю.

С этими словами, он грубо схватил цыганку за запястье. Мария-Антония тревожно осмотрелась по сторонам, в поисках подруг, но никого из них не было рядом, только Ма стоял в десятке метров у стены дворца епископа и торговал чумбой, но какую поддержку можно ждать от этого тюфяка?

А мужчина, тем временем, скорчил довольную гримасу и заявил:

-- Ну что,твой бред супротив моего бреда голубушка? Я – Вельзевул—демон, поднявшийся из преисподней в ваш грешный мир. Я—повелитель мух, оводов и слепней, которые кусают грешников в кипящих котлах, и не позволяют им поднять голову из кипятка для вдоха.....я вижу по твоей лукаво-скользкой ручонке, что из тебя выйдет великолепная назойливая муха, которой так не достает в моем рое, и я заберу тебя с собою в ад, там тебе самое место! Пойдем со мной!

....и потянул цыганку с площади.

Мария-Антония принялась верещать на всю округу, но подмога из соратниц явно не поспевала, а прохожие туристы, наблюдавшие переполох, лишь постарались придать своим лицам, выражавшим крайнее любопытство, оттенок легкой озабоченности происходящим.

Мужчина кричал:

-- Однажды, твои подельницы выманили все деньги из моего кошелька, и ты будешь держать ответ передо мною за все свое племя...

Мария-Антония, несколько раз бросала в сторону Ма тревожный, полный мольбы взгляд, но Ма будто остолбенел, и стоял, нелепо раскрыв рот, и хлопая ошарашенными глазами.

Наконец, мужчина вытянул цыганку на край площади. К тому времени женщина уже отчаялась искать чью-либо помощь, и все свои силы бросила на то, чтобы упираться, и не позволить сумасброду вытянуть ее с лобного места..

Но вдруг, позади "Повелителя мух" возник Ма, оттянул «Вельзевулу» ворот куртки, и с размаху забросил ему зашиворот неочищеный побег кактуса. Повелитель хрипло чертыхаясь отпустил руку Марии-Антонии, и убежал нервно подпрыгивая и пытаясь растегнуть куртку на ходу...

Цыганка, впервые одарила торговца кактусами теплым благодарным взглядом.

С тех пор, скромняга Ма и Мария-Антония были неразлучны, и эту сладкую парочку в Сакромонте стали называть МаМа.

Лара

Однажды, к великому визирю Кордовского халифата, Альмансору, прибыл гонец с северного христианского королевства. С донесением на арабском, причем посланник этого языка не знает.

Визирь развернул послание, читает:

" Привет тебе, о несравненный хаджиб! Меня зовут Руй Бласкес. Возможно, ты не слыхал обо мне, но я очень влиятельный человек в моем королевстве. Слушай, не в службу а в дружбу, выполни, пожалуйста одну просьбу, потом, обязательно сочтемся - убей гонца!"

Визирь, в шоке от такого вероломства, медленно сворачивает послание, заглядывает в синие глаза гонца, и спрашивает его:

--Слышь чувак, а ты вообще кто?

--Нууу,--замялся гонец,-- меня зовут маркиз Лара, и я весьма значимая персона в моих краях...

--Даа?,--поперхнувшись шербетом, булькнул Альмансор,-- ааа вот в письме, значится некий Руй Бласкес, он кто?

--Мой родственник,--ответил маркиз.

--Хм, а может вы чего- то не поделили?

--Было дело,-- кивнул Лара,--не так давно Руй Бласкес женился, и на хмельной свадебной вечеринке, мой младшенький сынок, в пьяной потасовке, случайно убил брата жены Руя. Так что, не удивлюсь, если Руй месть задумывает.

--Так и не удивляйся!

Визирь переводит посланнику содержание депеши.

Волосы от ужаса встают дыбом на голове маркиза Лары, на что визирь ему говорит:

--Да ладно мужик, не парься. В конце концов, кто мне этот Руй, чтобы выполнять его просьбы? Нравишься ты мне, давай поступим так: ты останешься в Кордове, на правах почетного пленника, выделю тебе хороший дом в Медине, живи и не тужи, только хаживай ко мне во дворец, рассказывай ваши северные сплетни, плюй в потолок, и будь счастлив.

Остался в Кордове маркиз Лара, прожил в ней несколько месяцев, пока в город не приехал второй гонец с севера, на этот раз не с донесением, а с огромным мешком за плечами. Быстренько навел справки, мол, где тут живет маркиз? Явился к нему, и выложил из мешка на стол перед Ларой семь отрезанных голов сыновей маркиза.

Услыхал о том Альмансор, и воскликнул:

--Ну и враг у тебя маркиз, вижу, что тебе и без меня тошно, а давай так: езжай домой, похорони по человечески сыновей...отпускаю я тебя, езжай, Аллах с тобой.

Уехал на родину Лара, а в Кордове, в его доме, осталась его арабская служанка, которая несколько месяцев спустя родила сына.

Женщина назвала бастарда Мударра( бог ей судья). Когда мальчик подрос, то стал интересоваться у матери:

--Мама! А кто мой папа?

--Ну,-- засмущавшись начала отвечать мать,-- знатный христианин с севера, зовут маркиз Лара. Хочешь знать больше(?), вот тебе половинка перстня отца, езжай на север, найди его, авось признает ..

Уехал Мударра на север искать отца. Нашел! Но, постаревший маркиз, не торопился признавать своего незаконнорожденного отпрыска. Еще бы! Рядом ведь жена стоит.

А жена возьми, да и ляпни:

--Ты что старый хрыч вытворяешь? Это последний из оставшихся в живых твоих сыновей. А ну признавай живо! Что было, то было - быльем поросло, прощаю тебе грехи молодости, признавай давай!

Признал маркиз бастарда, а Мударра, благодарный мачехе за столь доброе отношение решил: нужно сделать нечто большее, нежели просто " спасибо" сказать.

И отправился Мударра на поиски врага семьи - Руя Бласкеса.

Нашел! Связал, привез в замок отца, и разослал по всем соседям письма, в коих написал примерно так:

"Все те, кто считают себя врагом Бласкеса, приезжайте на пьяную вечеринку, поупражняемся в метании дротиков в Руя.

Сам Мударра и не ожидал, что явится такааая куча народу: всем нетерпелось метнуть копье в прибитого к доске Руя. В итоге, к концу вечеринки, от Бласкеса остались лишь рваные лохмотья плоти. Так, Мударра отомстил за смерть своих семерых старших сводных братьев, и отблагодарил мачеху.

Несколько десятилетий спустя, потомки Мударры стали королями Кастилии( династия Лара, одиннадцатый век).

Сколько правды в этой истории, сказать сложно, но и по сей день стоит в центре Кордовы дом, где проживал маркиз Лара( сейчас это музей), а на севере, недалеко от Бургоса, в маленьком городке " Салонес де лос инфантес", в церкви, пред алтарем, до сих пор стоит серебрянный ковчег, где покоятся семь отрезанных голов благородных мужей Лара.

Сей сказ - моя переработка средневековой поэмы " Легенда о семи отрезанных головах благородных мужей Лара", адаптированная для вещания ее в моменты экскурсий по Кордове( потому и стиль изложения несколько фривольный).

Когда- то, сия поэма была столь же популярна, как " Рыцари круглого стола короля Артура" или " Песнь о Роланде", но позже ушла в тень.

Правда, в шестнадцатом веке, один английский литератор с удовольствием прочел ее. Особенно, ему понравился сюжетный прием: гонец с посланием " убей гонца". Англичанин обработал этот момент по своему, приставил к донесению Розенкранца и Гильдерстерна, и на свет появилась нетленка Шекспира "Гамлет". Не то чтобы плагиат, но, навеяло).

Костолом

Дамы и господа, пришло время для настоящего головореза. Первоисточники, если их собрать в одну кучку, рассказывают о нем всего пару страниц, ибо они все арабские, а упоминать пришлось чужака, даже врага. Основную историческую канву, я оставил без изменений, остальное же -- художественная обработка мощного персонажа, дабы поднять память о нем из пепла, ибо он этого достоин. Как говорится -- "чтобы помнили", и, "знай наших".

Эта повесть о реальном историческом персонаже, в сравнении с которым, Спартак нервно курит в сторонке. Он был богатырь, каких мало, и лжец, каких свет и вовсе не видывал, поэтому главы моего повествования чередуются: одна от первого лица, следующая от третьего, и так далее. Действия происходят на рубеже десятого и одиннадцатого веков нашей эры.

Микророман дописан. Выкладывать буду быстро -- ждать не придется. Итак, встречайте!

Примечание: я знаю, о чем пишу...в описываемых местах труждаюсь в роли гида, но, от неточностей никто не застрахован, да и нельзя требовать строгого исторического подхода к эпосу.

Глава 1.

ПЛЕНЕНИЕ

Зовут меня Иваном, родился я в селе Карачарово, что возле города Мурома. Отец мой –Илья, после смерти матушки, младенцем увез меня на дальнюю заставу, где я и рос до семнадцати лет.

На заставе за мной заметили два таланта: носы в черепа вминать одной левой, и на чужих языках с иноземными купцами балакать.

Родные края помню плохо, но последний день на заставе забыть невозможно: нагрянули печенеги силушкой великою, батька запер меня в погребе, и наказал:

« В бой не лезь, не сладить нам сегодня, коли найдут тебя здесь, уведут в полон, да продадут в рабство...сия доля незавидная, много унижений стерпишь, но помни---с волхвами веди себя учтиво, авось приметят, и возьмут под покровительство; с купцами будь деловитым...., коли станешь своим для них, выторгуешь для себя лучшую долю; господину своему кланяйся смиренно, но помни—ты воин, не прощай ничего, копи обиду, но пред ними будь покладист...а рассцветешь силушкой богатырской, заломай всех обидчиков, да так, чтобы хруст костей их аж в Киеве слышен был.»

Нашли меня в погребе скоро....примкнули к шее рогатину, связали руки, и увели в сторону Хазарского моря. Проходя по разрушенной заставе я видел лишь пепел и прах, пытался высмотреть батьку, но не смог. Мужики из полоненного люда позже рассказали, что батя, обломав булат о печенежские шишаки, ухватился за бревно, и прижал им к избе троих ворогов за раз, хрустели ребра, кровь ртом пошла у супостатов, а печенеги, знай в спину бате стрелами шмалять, истыкали как ежа, а когда места свободного на спине уже не было, тут батя и упал, упали и те трое с бревном, впечатаным им в грудины аж до самого хребта.

Пока шли, Путята-мужик, что на пару со мною в одну рогатину запряжен был, рассказал, что вьюношей крепких как я, да из воинского роду в полоне не жалуют, ибо крепок дух таких вьюношей отцовским наставлениями, и с такими сладить сложно....иными словами любят там Иванов, не помнящих родства.

Чтож, намотал я слова Путяты на ус, и когда печенеги спросили о имени моем, то ответил:

« Зовут меня Иваном Костоломом»

-- Почему костоломом? — поинтересовались они.

-- Сирота я, —ответил, — на скотобойне силу мою приметили, так как головы козлам молодым отрывал без топора, оттого и Костоломом кликать стали...

Переход до Хазарского моря прошел спокойно, печенеги задирать меня опасались.

Далее, сменялись мои пленители, чаще чем настроение у киевского князя, теребили за плечи, в рот заглядывали, аки жеребцу, выкупали, и привели меня в Царьград под хлыстом уже четвертого хозяина...

Второй Рим радушен не был: перекупили там меня венецианские купцы, посадили гребцом на галере, и жить-поживать стало скучнее.

Соседом по гребной лавке оказался араб, по имени Саид, от него я и узнал, что за молодых светлоглазых парней как я, самую большую цену дают в халифате. Поняв, что рано или поздно окажусь в каком-то там халифате, я принялся более старательно учить язык Саида.

Гребля выводила из себя больше, чем щелканье хлыста надсмотрщика, но как только я понял, что тяга на себя весла, развивает силу, пригодную для боя с двуручным топором, стало веселее, пожрать бы еще от пуза, да девку покрасивше.

Кстати о девках: ходила одна по мосткам между гребцов, хвостом крутила, из нашенских--русая коса, глазки хитрые, як у лисы, Ксенией звать, все на меня посматривала. Улыбнулся я ей как-то раз, а она тут же подбородок задрала, хмыкнула, и под хозяйские покровы увильнула, а на следующий день Ксения вновь прошла мимо меня, и сказала:

-- Слышь ты, ясноглазый, як звать то тебя?

-- Иваном, — ответил я, — почто спрошаешь?...али понравился?

Ксения опустила глаза, и с усмешкой доложила:

-- Справлялась я, Иван, о судьбине твоей дальнейшей, перестанут скоро твои глазоньки дерзко пялиться на меня, и лыбонька твоя наглая схлынет с лица красного.

-- А что ж так то?—спрашиваю ее.

-- Продадут тебя в халифат...

-- Ну и что? — похорохорился я, — по мне что халифат, что каганат, все одно--скалятся по разному, а потроха у всех одного цвету...

-- Оскопят тебя там, да и в гарем определят.

-- Зачем оскопят, как в гарем?— спохватился я, — что я там делать буду?

--Не ты делать будешь, а с тобой, — засмеялась Ксения, — как и со мной(тут ее смех стал горьше), но моя доля женская-известная, а твоя, ни так ни сяк...

-- Как можно? — не унимался я, — меня, кхм, как бы и некуда...

-- А пердишь ты чем?...вооот туда, — глаза ее лисьи сузились, — вот тогда спесь с тебя вся и сойдет.

-- Да брешешь девка(!), я ж той дыркой сру! Они дураки чтоль ковыряться в вонючих местах?

-- Может и дураки, — согласилась Ксения, заметно помрачнев, — только власть за ними, а власть часто желания поганит.

Ночью, после разговора с Ксенией никак не мог уснуть, ужель не брешит девка? Ладно, сдюжим как-нибудь и эту невидаль, а Ксюха—стерва, люблю таких, добуду ее, коли бубенцы не оскопят...

Глава 2.

ПРИБЫТИЕ В ИСПАНИЮ

В порт Малаки заходила огромная венецианская галера. Грузчики на причалах удивленно оглядывались на величественный корабль, с которого доносилась задорная песня на неизвестном языке:

"Эх дубинушка ухнем,

Эх, зеленая сама пойдет, сама пойдет,

Подернем, подернем,...да уууухнем!"

Пели галерные гребцы, и десятки акцентов слились в один, бодрый, залихвацкий, будто даже кавказский.

-- Что за песня такая? — спросил портовый смотритель Хафар венецианского купца.

-- Русский раб остальных научил. — ответил тот.

-- О чем она? — снова полюбопытствовал Хафар.

-- Костолом говорит, что о смиренной рабской доле, об умении радоваться мелочам жизни: лучику солца, отдыху от хлыста, отварному гороху без червей...

Песня настолько пришлась по душе местному люду, что уже к вечеру, во всех припортовых харчевнях пели «Эх дубинушка ухнем».

У южных городских врат Малаки, глядящих на море и на порт, распологался невольничий рынок, вереницу рабов с галеры повели прямиком на него. Из толпы невольников выделялся один: светлорусый, на голову выше остальных, косая сажень в плечах, голубоглазый с неунывающим взглядом.

К высокому парню подошел рыжий старик в парчевом тюрбане, и внимательно оглядывая его мускулатуру спросил:

-- По арабски говоришь?

Парень кивнул.

Рыжий старик заглянул парню в зубы, и принялся ощупывать его мышцы.

Молодец, состроил трагикомичную гримасу, желая скрыть неуместный смешок, и выпалил по русски:

-- Отвянь скотина басурманская, щекотно ж, блеать!

Старик посмотрел ему в глаза:

-- Что ты сказал раб?

-- Сказал, что буду служить тебе верой и правдой, и приму твоего бога, как своего. — ответил тот.

-- Хм, хорошо, — удовлетворенно крякнул старик, окончив осмотр, — только не «как своего», а «заместо своего», понял?

-- Да, господин.

-- Замечательно, как звать то тебя?

-- Костоломом, господин.

-- А что это имя означает на твоем языке?

--" Покладистый", мой господин, я сирота, с детских лет был в услужении в боярском доме, там меня так и назвали—Костоломом.

Рыжий старик обернулся к венецианскому купцу, и сказал, указуя на Костолома:

-- Этого беру, дам тебе пятдесят дирхемов за него.

-- Не маловато ль будет?—возмутился купец, — он жрет в два раза больше остальных, сильнее в три раза, тут не меньше ста дирхемов получится.

-- Не наглей, купец, — ответил старик, — отвезу Костолома в Лусену, евреи его там кастрируют, еще неизвестно, выживет ли после оскопления.

Купец растроенно махнул рукой, мол «твоя взяла, забирай товар».

А молодой раб сжав зубы, с досадой процедил:

-- Вот жеж, Ёшкин кот, не на того поставил...

Глава 3.

ОСКОПЛЕНИЕ

До Лусены от Малаки шли неделю. Все это время я вспоминал слова отца: «с купцами веди себя деловито, авось лучшую долю выторгуешь...»

Лусена—еврейский город в халифате, евреи—люди торговые, пущай даже и врачеватели, но что раб может предложить им?

На первом привале, пересеклись с другим невольничьим караваном. Там я снова увидел Ксению. Ее вели в Кордову. Оказавшись подле меня, она ядовито поинтересовалась:

-- Что, богатырь, мешочек мужества обкарнали уже?

-- И не мечтай, — ответил я, — муж тебе достанется со всеми положенными причендалами.

-- Ужель свататься ко мне надумал? — хихикнула Ксения, — як же ты из гарема меня вызволять станешь?

-- Як буду, то моя забота, — буркнул я, — коли припозднюсь, и отпрысками обрастешь, не беда, возьму и такой, а станешь язвить, ублюдков на глазах твоих порежу...

Ксения побледнела, вскинула подбородок, и ничего более не ответив отвернулась.

-- Не умеешь ты с женщинами разговаривать, грубый больно, — сказал Саид, которого со мною выкупили, и вели в Лусену, — учись, пока я жив, запоминай: «Свет очей моих, мое сердце томится, подобно коршуну, запертому в клеть, когда ты далеко...»

-- Заткнись уже, свет очей моих, — огрызнулся я,— какие мои годы(?), научусь еще, но сперва надо обдумать, как мужиком вообще остаться...

Пока шли, вызнавал о житии-бытии евреев в халифате.

Выяснил, что люди они арабам дюже полезные, ибо ведают денежными делами, каковыми мусульманам Аллах запретил заниматься, но за веру их юдейскую не сильно жалуют, терпят...

Выяснил также, что если раб примет ислам, то не раб он уже вовсе. Это хорошо, врать я мостак, приму ислам, а то, что душа в крестах останется, так то одному мне ведомо будет.

Добрались до Лусены. В сам город не пустили, мол, нельзя иноверцам в юдейский град вступать, а дом, где яйца карнают, стоял за крепостной стеной.

-- Тебя Костоломом кличут? — обратился ко мне яйкикарнатель средних лет, Абрам бен Хирам.

-- Меня. — ответил.

-- Что означает прозвище твое?

-- Друг, означает, — говорю, — слышь Абрам, я привет привез тебе с Руси...

-- От кого? — удивился Абрам.

-- От хазарина Пучкая, из юдейского землячества в Киеве.

-- Не знаю Пучкая, я вообще там никого не знаю...

-- Зато Пучкай тебя знает, говорит, что ты лучший медик халифата, оскопляешь качественно, рабы от твоей руки редко дохнут.

-- Брешешь, Костолом, — усмехнулся Абрам.

-- Верить мне, аль не верить--дело твое, вот только Пучкай просил передать тебе, что хазарское землячество в Киеве обеспокоено тем, как их брата в халифате притесняют, помощь вам предлагают...

-- Какую-такую помощь?

Я гордо ударил кулаком себе в грудь:

-- Направил Пучкай меня в твои края -- шпионить для еврейства у арабов.

-- Этого в первую очередь на операционный стол! —скомандовал Абрам своим подручным, указуя на меня.

-- Да не кипятись ты так, Абрам, — говорю, а у самого от страха душа в пятки ушла, — коли яйца не обрежешь, лучшим соглядатаем стану для тебя и тваго народа в гареме, или куда там меня заслать хотят...

-- На стол его. — повторил Абрам.

Привязали меня к столу.

-- Всем выйти! — скомандовал Абрам помощникам, а когда они ушли, обратился снова ко мне:

-- Брешешь неумело, но красиво, я оценил, а яйца у нас уже лет десять как не режут, стягиваем мошонку сыромятным ремнем, и станешь ты кастратом при всех твоих внешних мужских причендалах.

-- Подумай еще раз, — говорю ему, —чего ты теряешь? Коли правду говорю, то будет от меня польза великая, а коли нет, останешься при своих.

Абрам деловито вытащил из торбы сыромятный ремень и сказал:

-- Я пропитал его в растворе, который сам изобрел: высыхая, ремень не будет стягиваться слишком сильно, мужиком останешься, но клеймо кастрата я на тебе все же поставлю.

-- И на том спасибо, — облегченно выдохнул я,— куда меня потом?..в гарем?

-- В гаремах маленьких да нежных мальчиков жалуют, — засмеялся Абрам, — на кой ты там сдался такой большой и опасный? Обучат тебя воинскому исссскуссству в Кордове, и в гвардию халифа определят, при хаджибе Альмансоре брат мой визирем-казначеем состоит, будешь через него связь со мною держать....

Глава 4.

ПРИБЫТИЕ В КОРДОВУ

Серая птица с красным хвостом выпорхнула из оконца длиииинного приземистого дома, села на землю, попила из лужи, и деловито прошагала к дремлющему возле будки цепному псу.

-- Гав! — рявкнула птица в рваное ухо собаке.

-- Р-р-р. — ответила псина(перевод—отвали)

Птица отвалила, перемахнула через высокий каменный забор дворца халифа, и уселась на ветке стройного векового кипариса, оказавшись рядом с дремлющим петухом. Куры, фазаны и павлины ночью спали на кипарисах, опасаясь котов и прожорливых евнухов. Серая птица затаилась.

Забрезжил рассвет.

Свет восходящего солнца, залил покрытые ярко-желтым песком дорожки сада, окрасил на мгновенье водяные струи фонтана в красный цвет, и мягко осветил цветы белого ибискуса, придав им розовый оттенок.

Фатима—первая жена халифа Хишама Второго, страдавшая бессонницей, вышла в сад почитать недавно написанный Бруно Памплонским рыцарский роман. Книга, переведенная на арабский язык почтенным Абу Маликом, была тщательно отредактированна, лишена христианских вольностей, и все имена и названия заменены на мусульманские, и в том месте повествования, где доблестный христианский рыцарь повергает мавританского витязя, роли сменились с точностью до наоборот.

Женщина уселась на край каменной чаши с фонтаном, вальяжно потянулась,в предвкушении приятного чтения, раскрыла книгу, как вдруг, заметила по правую руку от себя белого, как мраморная чаша фонтана кота, доедающего цыпленка.

--Уффф!—скорчила брезгливую гримаску Фатима, и небрежно смахнула кота в воду.

Кот, визгливо мяфкнул, выбираясь из фонтана, и обиженно косящийся на Фатиму побежал во дворец в поисках тапок первой жены халифа.

Кошачий мяф услыхала серая птица на кипарисе, и будто оправившись от оцепенения прокричала:

-- Кукареку, сука, мать твою! -- тааак громко, что петух, сидевший рядом, от неожиданности грохнулся с ветки на землю.

И понеслась: возбужденно раскудахкались куры; закричали петухи и павлины; старый жирный евнух, шпионивший за Фатимой, выполз из под самшитового куста, снял с ноги бабуш, и метнул его в голосящий на все лады кипарис...... Бросок был на удивление мощным, настолько, что после него куры посыпались из кроны дерева на землю, как горох... Из помещений дворцового гарема раздались многочисленные девичьи голоса, щебечащие одновременно, наперебой, и без пауз...

«Куры и бабы—суть одно племя»--подумал мокрый белый кот, грозно нависший над вышитым золотом тапком Фатимы.

Протрубив «побудку» в гареме халифа, серая птица взмыла вверх, пролетела над всем садом, над дворцовыми крышами, миновала стену Аль-Касра, и уселась на пирамидальный выступ огромного здания—великой мечети Альхамы.

Когда-то, тысячу лет назад, на месте мечети располагалась торговая площадь римской Кордубы, и ее старый форум. Альхама заняла все место, где раньше был рынок, кусок торгового тракта, проходящего подле него, и целый храмовый комплекс римских богов, старые боги были поглощены единственным.

Пятиступенчатый пирамидальный зубец, на котором сидела наша птица, и каковых было много по всему периметру мечети—символ Омейядов—правящей династии халифов Кордовы. Двести с лишним лет тому назад, последний выживший в резне в Дамаске Омейяд прибыл в Испанию, и возглавил государство Аль Андалус. Звали его Абдурахман Ад-Дахил (то бишь Абдурахман пришелец). Именно он и дал приказ строить мечеть, которой суждено было стать величайшей на западе.

Ныне, Альхаму все еще достраивали, вся ее северо-восточная стена была обставлена строительными лесами. Торопились ...великий визирь -- непобедимый хаджиб Кордовского халифата Альмансор, уже стар, но желает увидеть Альхаму законченой. На личные деньги Альмансора завершалось строительство мечети.

Птица зевнула, расправила крылья, и взяла южнее, пролетела над городскими вратами, поймала струю восходящего воздуха над Гвудалквивиром, долетела до середины реки, и присела отдохнуть на мосту... Мимо проходил ишак, увешанный торбами вкривь и вкось. Из одной торбы торчал глинянный сосуд с оливковым маслом. Ишака за поводья вел сутулый старик с седой бородой до пояса.

Серая птица каркнула, сосуд выпал из торбы, разбился, ишак подскользнулся на разлитом масле, и заваливаясь набок перевалился через невысокий мостовой борт, и полетел в Гвадалквивир. Осел выпучил глаза от ужаса, закричал как армия ишаков, и мысленно успел прочесть молитвы всем копытным богам.....но не долетел до реки, а завис над ней.

Осел аж рыгнул от удивления, уставившись в глаза селезню, на которого должен был грохнуться...селезень вопросительно крякнул, осел пернул, и стал медленно удаляться вверх от водной глади, так и не коснувшись ее -- какая-то чудовищная сила тянула его за заднюю ногу обратно, на мост.

Могучего сложения русоволосый детина ухватился одной рукой за тяжело груженую арбу, другой за ногу осла, и вытягивал его, матюкаясь на иноземном языке так сочно, что всем прохожим было ясно приблизительное содержание его ругани.

Поставив ишака на мостовую, детина с почтительной улыбкой вручил поводья седобородому старцу, поклонился ему, вновь расправил плечи, и поправил кандалы на запястьях.

Серая краснохвостая птица вновь взлетела, и взгромоздилась на плече русоволосого парня с клеймом кастрата на правой руке.

-- Здорово птаха(!), чего расселась? — спросил птицу парень, — али русский дух тебе знаком не понаслышке?

С этими словами он сунул нос себе подмышку, и на секунду позеленел, чихнул, огляделся, и спросил птицу:

— Мост ладный, никогда таких не видел, чья работа?

-- Аве Цезарь император. — гаркнул попугай.

-- Хм, не знаю такого, но, видно зодчий из этого Цезаря вышел что надо. Ну да ладно, что там с русским духом то?

-- Пасть порву. — по русски ответил краснохвостый.

-- А-а, значит наши в городе есть, — заключил парень, и всмотревшись в золотой полумесяц на минарете Альхамы, добавил, — чую, здесь я надолго...

Глава 5

ЧЕРНОМОР

На подходе к Кордове, мне на плечо села странная птица, и принялась браниться, аки заправский дружинник. Гнать от себя ее не стал -- забавная птаха.

Рядом шагал Саид, который обучал меня арабскому аж со времен нашего бытия на галере, а пока учил, порядком поднатаскался в русском. Сдружился я с Саидом.

-- О-о! И попугаи к нему липнут, —проворчал он, ревниво разглядывая серого краснохвостого матершинника на моем плече, — вот скажи Костолом, за что тебя все любят?

-- Потому что добрый, — пожал плечами я.

-- Да сам Шайтан добрее тебя, Костолом! — махнул рукою Саид, — помню как Джованни-надзирателя на галере ты во время шторма цепями задушил, пока все блевали под лавками, как за борт его тело выкинул помню, пока никто не видит, а ведь Джованни тебя баловал, спину твою от хлыста берег, жрать больше, чем другим давал, для покупателя лелеял ...

-- Рыбам тоже кушать хочется, а гребцы от его плетки отдохнули чуток, — невозмутимо ответил я, — я добр не делами, а своим отношением к делам, и к людям.

-- Это как так? — вытаращил косые глаза Саид.

-- Мой пленитель--враг мой, а хороший враг--мертвый враг, сие я разумею, но мысли эти в сердце не пущаю....вот, порой смотрю на супостата, и думаю, и всем то он ладный человек: и кровь младенцев по воскресеньям не пьет, и девственниц по подземельям на дыбе не терзает, даже зубы чистит раз в месяц, оттого и проникаюсь к нему искренней симпатией, а вражина тоже человек -- мое отношение чует, и тож ко мне по хорошему... Но, то мое сердешное отношение, а разум знает, разум помнит -- это враг, и должен умереть, и он умрет....,но зла я к нему не таю...

-- Истинный шайтан. — проворчал Саид.

-- Ты мне лучше ответь, дружище, почему ты—мусульманин, в рабстве у единоверцев?

-- Я шиит, — гордо ответствовал Саид, — а здесь суниты, что хуже, чем неверные собаки, да и в кабалу попал за долги, как выплачу, так освободят.

-- И чем тебе суниты не угодили?

-- Род Пророка(мир Ему), благословен Аллахом, и потомки Мухамеда имели священную привелегию стоять во главе правоверных, но был убит дядюшка Али—двоюродный брат пророка, и духовных наставников стали избирать суниты, этих наместников Аллаха на земле они и называют халифами...., не правильно это.

-- Да в этих краях каждый четвертый мужик--дядюшка Али — усмехнулся я, — не осерчаешь, если по ходу жизни сверну шею нескольким?

-- Нэ буду, — ответил Саид, — даже помогу, наши дороги неслучайно так долго не расходятся, ты -- ценный раб, но и опасный, меня приставили следить за тобой, вот только я не сказал им, что я шиит, и мне с сунитами не по пути, а с тобой честным буду....., доносить хозяевам про тебя стану только то, что мы сами придумаем...

-- Добро. -- ответил я.....почему-то я верил Саиду, как самому себе, и разбираться в причинах такого доверия у меня не было никакого желания....авось не подведет....ведь если сомневаться и проверять его, то обидется может, а слепо довериться мало знакомому человеку—в этом есть особое удовольствие..........это как довериться судьбе в благодарность за то, что судьба возлагает на тебя большие надежды, приготовила интересный путь, а ты веришь в этот путь, и достойно принимаешь попутчиков, полагаясь на старое доброе «авось».

К гвардейским казармам подошли мы к полудню.

Завели нас в оружейную палату, где по стенам во множестве стояли щиты да копья, и еще полно оружия, названия которому я не ведал.

-- Ты чьих такой большой будешь?—обратился ко мне могучий дядька, сурово глядя на меня из под кустистых полуседых бровей...—вижу, тебя сын полка привел..

-- Кто-кто? — недоуменно спрашиваю.

-- Попугай на твоем плече, — усмехнулся дядька—талисман нашего полка, летает по всей Кордове, когда пероед под крыло куснет...рекрутов подыскивает.

-- А-а...меня Иваном Костоломом величать, —отвечаю, — сирота я, с восточной заставы Руси Киевской.

-- Земеля, — удовлетворенно выдохнул дядька, и встал из-за стола, — земелю сам проверю(он мотнул головой, чтобы гвардейцы, стоявшие рядом, расступились)...выбирай оружие, посмотрим на что способен. Меня Афтаром звать, а для своих -- Черномор, я здесь за полковника.

Я выбрал висящий на стене ятаган...самый большой, с изрядным весом на конце клинка.

-- Неправильный выбор, — строго сказал Черномор, вынимая из ножен саблю, — мое оружие с весом в рукояти, а значит быстрое, а твой ятаган тяжел на острие, пока замахиваться будешь, я уж рубану.

-- Сдюжу и этим. — говорю.

Черномор подошел на два шага ближе, и рубанул пару раз воздух разогреваясь.

Я перехватил ятаган в левую руку, правой ухватил за ножку стол, и швырнул его в полковника. Черномор упал, я вскочил на стол, придавив им полковника, и приставил клинок к его уху...

-- Хорош, — проворчал Черномор, — слезай с меня...годен в службу.

Я отступил, прихватил с собою стол, и уважительно опустил глаза. Полковник поднялся на ноги, окинул мрачным взором гвардейцев, пресекая смешки, и снова обратился ко мне, кивая на Саида:

-- А это что за блоха малохольная с тобой?

-- Брат мой названный, — отвечаю, — Саидом звать.

-- Араб чтоли?

-- Обижаешь полковник, русский он, разве ж что чуток подкопченый, Отец у него Соловей-разбойник...слыхал о таком?

-- Слыхал, — буркнул Черномор, — которому Илья Муромец зубы повыбивал?

-- Он самый, а мать его баба Яга-княжна древлянская, уродлива была, ликом носата, оттого и сынка неказистого на свет породила.

-- Костолом-брехун, истинное тебе имя, — засмеялся полкан, — вижу, друг он тебе, ...ладно, пущай при казарме обретается, портки нам стирать будет.

На том и порешили. Отвели меня с Саидом в казарменные опочевальни, выделили койки, и одежку гвардейскую.

Оказалось, что вся гвардия халифа, за редкими исключениями, состояла из моих земляков, оттого их и прозвали Саккалибы(славяне-по арабски), и было таких гвардейцев без малого пятнадцать тыщ. Уже два с лишним века саккалибы являлись лучшими воинами Кордовского эмирата, а затем и халифата.

По первости выходить из казармы мне запретили, да и недосуг, стали истязать тренировками от рассвета до заката. На поверку, на мечах да саблях супротив однополчан я оказался слаб, ну ничего....наверстаю...

Глава 6

УСЛЫШЬ МЕНЯ

Ксению, выкупил министр Абдаллах Саид ибн Юсуф, старый вояка, один из лучших генералов хаджиба Альмансора. Девушка стала младшей его наложницей, самой красивой, самой желанной.

Чем чаще Абдаллах нырял ночами в покои Ксении, тем злобнее чувствовала она спиною взгляды старших жен. Как ни странно, главным ее отдохновением от гаремных интриг и пересудов, стали визиты в Великую мечеть по пятницам.

Впервые, когда Абдаллах привел ее туда, он обмолвился, что раньше, на месте мечети стояла вестготская базилика святого Винсента, и покоритель Кордовы Муса ибн Нусайр, первое время позволял молиться в базилике и христианам, и мусульманам. Ксении-христианке, позволили войти внутрь...

Никогда девушка не видела в своей жизни ничего более величественного: тысяча римских колонн, свезенных со всех концов халифата из полуразрушенных языческих храмов формировали огромный зал, двойные полосатые арки венчали капители и поддерживали потолки из резного каменного дуба, пять сотен жестяных чаш висели, подвешенные цепями к потолку по всем пролетам, в них пылало оливковое масло, и сладкий аромат его разносился по всему помещению.

Северо-восточные пролеты еще не были закончены, античные колонны стояли в строительных лесах, зодчие без устали трудились на них день и ночь...торопились, ибо так повелел владыка Альмансор.

Под лесами, в мелу и прочем строительном мусоре, на небольших ковриках по басурмански сидели какие-то люди, держа на коленях раскрытые книги, промеж сидящих медленно отмерял шаги седой учитель, и трактовал «формальную логику» Аристотеля в изложении создателя алгебры, ученого с востока -- Аль Хорезми. В новой части мечети никогда не молились, там учились...

Ксения, была восхищена и потрясена до глубины души, особенно она любила заходить в тот пролет мечети, где вместо жестяных осветительных чаш висели перевернутые колокола из монастыря Сантьяго де Компостелла—последнего пристанища апостола Иакова. Колокола те, были трофеями Альмансора, привезенными им несколькими годами ранее с севера Испании во время его карательного рейда туда.

В дальней, от девятнадцати входных порталов стене, находился михраб—ниша, задающая направление для молитвы. Направление на Каабу—кубический храм, покрытый черной материей, стоящий посреди дворика заповедной мечети Харам в Мекке.

Абдаллах, рассказал своей наложнице, что позолоченная мозаика михраба—дело рук православных мастеров, которых отправил в качестве жеста доброй воли ко двору халифа Абдурахмана Третьего Великого византийский император Юстиниан Второй пол века тому назад.

Кордовой правили халифы из династии Омейядов, родом из Дамаска. Абдурахман Великий так скучал по родине предков, что велел выстроить михраб, смотрящий не точно на Мекку, как дОлжно, но на михраб большой мечети в Дамаск, а тот, более древний михраб, как бы перенаправлял молитвы правоверных куда следует—на Каабу в Мекке. Когда отношения Кордовы и Багдадского халифата окончательно испортились, михраб переделали..теперь он смотрел на Священную мечете в африканском городе Кайруане.

Старый проныра Абдаллах, был мудр и нежен со своею наложницей, он не хотел настаивать на том, чтобы она поскорее приняла ислам, а просто приводил ее в мечеть, и позволял придаваться своим мыслям.

Великое место, намоленное многими поколениями верующих в различных богов людей , покорило душу Ксении....и она приняла ислам, с тех пор дувушку стали звать Калила (то есть возлюбленная).

Однажды, Калила, запакованная в черный никаб с золотой вышивкой вдоль прорези для глаз, выходила в сопровождении хозяина из апельсинового дворика мечети, и какая-то неведомая сила заставила ее обернуться: на внешней стене Великой мечети, огромными буквами, совершенно раздолбайским почерком, по русски, была намалеванна следующая надпись:

«КСЮХА! ЯЙЦА МНЕ ТАК И НЕ ОБРЕЗАЛИ,...ЖДИ.»

Глава 7

ОШИБКИ МОЛОДОСТИ

-- Ах вы сукины дети, едрить вашу налево, я вам покажу Кузькину мАть! — орал батька Черномор, громыхая кованным сапогом по столу, — совсем разганишались, вовсе страх потеряли!

Гвардейцы, утопив головы в плечи, угрюмо молчали, и ждали, пока полковник не успокоится. Но Черномор все больше распалялся:

-- Последнее время, дисциплина в полку ни к черту не годится, какая сволочь воду мутит? Кто дрожжи в нужник набухал?..у кого детство еще в жопе играет?..кто первый за игрой в кости расплатился фальшивыми монетами?...—Черномор запнулся, перевел дух...и продолжил кричать, -- ..я все понимаю...стукачество в наших рядах не в чести, но поймите и вы, кто платит по игровым долгам фальшивкой, тот не друг вам ...

-- А перегонный чан?— не унимался полковник, — кто притащил самогонный аппарат в казармы?....

Это был день воздаяния за все мои хулиганские выходки: после распекая у Черномора, я отправился в худерию (еврейский квартал), в дом Истаса бен Намина, визиря-казначея....

-- Что ж ты, сучий потрох, лезешь туда, в чем не смыслишь ни шиша? — набросился на меня с порога Истас...

-- Ты о чем? — недоуменно вытаращил глаза я.

Казначей швырнул на стол горстку поблескивающих новеньких монет, с символом медвежьего когтя....:

-- Твоя работа, Костолом? Что это вообще?

-- Динар...из Восточного Билибирдата—невозмутимо ответил я.

-- Что, блеать, за Билибирдат такой?

-- Небольшое государство, расположенное между Багдадским халифатом и Хазарским каганатом....новое, недавно откололось от разваливающегося каганата, и тамошний владыка--Билибирдын Первый, распорядился чеканить свою монету...

Визирь глянул на меня, как на полоумного:

-- Уффффф......послушай меня внимательно, Костолом, ты мой шпион, но это не значит, что тебе все дозволено. Думаешь, изловчился, отчеканил горку забавных бляшек, придумал им легенду, которую трудно проверить сразу, так и рыльце в пуху, можно эту хрень людям впаривать? Да, признаю, ты не копировал ни одну из существующих монет, но твои действия также подпадают под закон о фальшивомонетчиках, а им, сынок, бошки отрубают...

-- Ну, мало ли стран на свете, о существовании которых мы даже не подозреваем, — попытался было оправдаться я...

-- Да любой меняла из юдейского землячества сразу признает в твоих монетках подделку, —резко прервал меня визирь.

-- Да почему ж сразу-то?

-- Да потому, что еврей научен за любой монетой видеть ее подлинную ценность: он смотрит на серебрянный кругляш, а у него в голове светятся пересчеты на просо, масло, нут....мелькают даты прибытия купеческих караванов из той страны, где чеканят этот кругляш, чем торгуют эти караваны(?), насколько охотно принимают свою же монету(?).....Мир денег, слишком сложен для тебя, дубина ты стоеросовая, пока ты и твои предки по лесам бегали, да мечами махали, еврейское землячество здесь в Испании, уже как семьсот лет с деньгами работает. Ты, Костолом, слишком юн для таких афер, учиться тебе надобно...

-- И что теперь делать? — тихо спросил я, и состроил рожу нашкодившего кота...

Казначей походил по комнате взад вперед, поматюкался на арамейском, и наконец сказал:

-- Значит так, Костолом, я сделаю скидку на твою юношескую бестолковость, и выкуплю на рынке всю эту твою билиберду с медвежьим когтем, но за это, ты должен будешь не только приносить вести из казарм...

-- Что же еще? — насторожился я.

-- Знаю, — продолжил казначей, — поднатарел ты в воинском иссскуссстве, и из казарм тебя давно выпускают, город успел изучить... Ты будешь убивать для меня тех, кого я тебе прикажу...

Пришлось мне запретить Саиду чеканить монеты Восточного Билибирдата, и замарать руки кровью, впрочем, уже не привыкать, да и не с тем ли намерением обретаюсь здесь?

Истас бен Намин, приказывал душить людей в темных переулках арабской медины, в христианских кварталах за городской стеной, топить их в Гвадалквивире, травить, любыми методами изводить всех неугодных и неудобных...

Неугодными, были в основном офицеры различных полков, из тех, кто мутил воду в халифате, и подстрекал солдат к бунту, ибо лихие времена близились: непобедимый хаджиб Альмансор, двадцать пять лет истязал северные испанские королевства, регулярно стяжал с них дань, но годы шли, соседи обеднел, дань оскудела, жалованье солдатам платить стали с перебоями, и войска потихоньку начинали роптать, с каждым месяцем все громче заявляя о своем недовольстве...

И я душил, травил и топил................на расправу с генералами меня не посылали -- берегли, ждали, когда опыта наберусь поболе...

В перерывах, между душегубствами, я продолжал улучшать боевые навыки, на службе хулиганить стал реже, учавствовал в двух военных компаниях, дослужился до сотника корпуса Саккалибов, и также стал посещать медресе—слова Истаса бен Намина о моем невежестве, задели за живое... Изучал арифметику, геометрию, философию, коран и астрономию. Зачем(?), а чтобы вечно не ходить под теми, кто умнее меня...

Кафиров обучали во дворике при медресе, внутрь не пущали...

В редкие минуты отдыха, я тренькал на гуслях, которые нашел, почему-то в оружейной комнате, а ранним утром, до побудки, приходил частенько на берег Гвадалквивира, доставал из-за пазухи самодельную жалейку, и дудел старый мотив, напоминавший мне о родине:

«Эх, дубинушка ухнем....

Э-эх, зеленая сама пойдет.......»

Глава 8

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НАРГИЗ

У нее не было имени, но для удобства, условно, назовем ее Наргиз. Тихим утром она выпорхнула из поместья Абдаллаха Саида ибн Юсуфа, и уселась на арбу, рядом с возницей.

Возница—косой бербер, замахнулся разок на Наргиз кнутом, но та решительно отказалась покидать арбу. Так они и ехали вместе до Медины Асахары—дворца халифа Хишама Второго. Позади арбы, восемь черных рабов несли паланкин с навесом из темно-зеленого бархата, расшитого серебрянными арабесками, в паланкине сидела Калила(Ксения).

Министр Абдаллах ибн Юсуф, ехал рядом на вороном арабском скакуне, и сопровождал свою любимую наложницу во дворец, «чтобы погутарила с женами халифа, и малость развеялась». Арба, что двигалась впереди процессии, была наполнена шелками из Китая, и Севильи. Министр планировал доказать халифу, что севильские шелка ничуть не хуже китайских, и намеревался отговорить Хишама Второго от дорогих закупок из далеких земель, и вложить средства в производство шелка в халифате...

Наргиз на все это было наплевать, она глазела по сторонам, радуясь погожему деньку. Слева от дороги, медленно струился Гвадалквивир, а справа темнел дубравами хребет Сьерра Морена.

В горах бурлила своя жизнь: Охрипшие от ночного вытья на полную луну волки, залечивали натруженные голосовые связки кровью свежезадранной овцы, молодой пастух, затаился неподалеку от них в кустах, и натянув тетиву лука, прошептал: «жене на воротник». Позади пастуха, притаилась лисица, в томительном ожидании—когда ж наконец пастух разгонит волчью стаю, и придет ее черед полакомиться овечьим мясом? Позади лисы, на ветке дуба примостилась ворона, только что своровавшая кусок сыра из торбы пастуха -- время завтрака.

На реке, мальчишки шебуршились по зарослям тростника и сгоняли с гнезд куропаток, головы жирных черепах торчали из воды там и сям, осуждающе глядя на детские забавы...

Восходное солнце, растопило шмат серы в левом ухе у косого возницы, заставляя его то и дело ковыряться в нем. Наргиз съежилась в тени бербера, и задремала...

Не прошло и двух часов, как процессия прибыла во дворец.

Неслучайно дворец звали городом (медина). Расположенный у подножия Сьерры Морены, он раскинулся на территории, которую мог бы занимать десятитысячный город. Четыре тысячи колонн, выточенных из красного и зеленого мрамора, подпирали в нем полосатые подковообразные арки.

Процессия въехала во внутренный дворик дворца, понабежали слуги, разобрали поклажу из арбы, Абдаллах ибн Юсуф спешился, подошел к паланкину, и галантно помог Калиле спуститься по спинам рабов вниз... Министр мечтал показать своей наложнице самое прекрасное место на свете, он нежно взял ее за руку и увлек за собою в сторону арки, позади которой высился огромный купол, созданный из цветных стеклышек-комарийас...Наргиз поспешила вслед за ними...

Когда миновали арку, взору Калилы и Наргиз открылась невероятная картина: солнечные лучи, пробиваясь сквозь стеклянный купол, окрашивались во все цвета радуги, и устремлялись к резному трехярусному фонтану из розового альмерийского мрамора. Далее, лучи отражались от фонтанных струй, и многоцветными облачками с серебристым отливом устремлялись вновь под купол, являя многократно усиленный эффект северного сияния...

-- Как же это? — потрясенно спросила Калила Абдаллаха.

-- Не вода струтся из этого фонтана, — ответил довольный произведенным впечатлением министр, -- а самая настоящая ртуть...

Наргиз, стремительно подлетела к фонтану, села на мозаичный бордюр, и срыгнула на виноградинку, лежавшую там, немного склизкой желтой массы, в предвкушении запоздалого завтрака потерла передние лапки, и, игриво пританцовывая средними ножками, почистила крылья задними, пары ртути равномерно ложились на ее большие фасетчатые глаза, наделяя их перламутровым отливом. Когда виноградинка размякла, Наргиз вытянула свой короткий хоботок, и принялась всасывать уже переваренную мякоть, с довольной харей наблюдая за происходящим вокруг...

А вокруг происходило следующее:

Абдаллах и Хишам Второй встретились, и тепло поприветствовали друг друга. Министр представил халифу Калилу, та учтиво поклонилась и вежливо отошла в дальний угол залы с фонтаном, дабы не мешать разговору государственных мужей. Вошли слуги, принесли шелка, расстелили на столе, и тут же удалились, Хишам Второй, заинтересованно стал изучать ткани, и в тот момент, когда Хишам повернулся к столу, он показал Абдаллаху спину.

Послали за женщинами, чтобы те сопроводили Калилу в сад к женам халифа, но пока провожатые не явились, наложница министра оказалась на минуту предоставлена самой себе. Калила привыкла никогда не поднимать глаз в присутствии чужих мужчин, и обычно созерцала мир по пояс(по нижнюю часть от пояса)))), и тут она увидала нижнюю половину гвардейца-саккалиба, отстоявшего на расстоянии пяти шагов как от нее, так и от ее мужа-хозяина. Вместе, эта троица формировала вершины равностороннего треугольника. Левая рука саккалиба имела на безымянном пальце наперсток с стальным когтем, палец в наперстке согнулся, как бы повелев Калиле поднять глаза. Девушка невольно подчинилась, и взглянула в лицо гвардейцу, перед ней стоял Костолом, и довольно лыбился во все сорок четыре белоснежных зуба...

Улыбку и взгляд гвардейца заметил и Абдаллах, и только рот раскрыл , но ни слова произнести не успел....................Костолом подмигнул Ксении, и быстрым движением выхватив из-за пояса кривой кинжал, бросил его рукоятью вперед Абдаллаху, так, чтобы тот легко поймал его...

Абдаллах, машинально ловит кинжал за рукоять, Костолом одним прыжком оказывается подле него, хватает своей ручищей руку с кинжалом министра так, что у того суставы захрустел, а свободной рукой Костолом совершает молниеносное движение, напоминающее пощечину. В мгновение ока наперсток со стальным когтем рвет министру рот до уха(он так и не успевает вымолвить ни слова)...

Абдаллах, в железных объятиях Костолома, издает хриплый стон разорванным ртом, на этот звук, наконец, поворачивается пребывавший в глубочайшем сосредоточении халиф, и таращит глаза на страшную сцену...

Абдаллах пытается направить кинжал в своей руке на Костолома, но тот, держа в своих кулачищах обе руки министра, начинает управлять им, точно марионеткой: руку с кинжалом он направляет в сторону халифа, будто министр покушается на Хишама, и начинает рычать: «Врешь вражина! Я жизни не пожалею за моего хозяина!»

Глаза Абдаллаха стали безумными, захлебываясь в собственной крови, он все еще не мог понять, что вообще происходит, а Костолом, теперь тянет министра к себе, будто берет удар, предназначенный для халифа на себя... В следующий миг, Костолом приседает, как бы подминаемый весом тела министра, опрокидывается на спину, и сильно толкает его ногой в грудь, разжимая кулаки....

На глазах у изумленных Хишама Второго и Ксении, Абдаллах перелетает через Костолома и падает прямо в нижнюю чашу ртутного фонтана. Ртуть, медленно смешивается с кровью, являя затейливые рисунки. Еще несколько секунд Абдаллах барахтается в чаше, захлебываясь жидким металлом, а потом замирает...

...капля ртути с алым росчерком накрывает Наргиз, и маленькая недоеденная виноградинка остается на бордюре ждать новой мухи.

Глава 9

Покурим?

После расправы над Абдаллахом ибн Юсуфом, на меня посыпалисть милости из рук благодарного халифа, как из рога изобилия... Чтобы почерпнуть от щедрот Хишама Второго поболее, мне, как спасителю правителя государства Аль Андалуз от коварной руки "предателя", необходимо было повысить свой статус, и я принял давно назревшее решение --обратился в ислам...

Став мусульманином, я получил вольную, более достойное жалование, и новое имя. Теперь меня звали -- Джайран Костолумжин ибн Ильяс аль Саклаби...

Выкупил я у родственников покойного ибн Юсуфа и Ксению, через Саида, дабы не навлекать на себя ненужных подозрений...

Халиф, часто и охотно прогуливался со мною по саду и болтал...болтал...болтал....и, должно быть, сторонний наблюдатель недоумевал, глядя на то, как мог снизойти правитель столь могучего государства до простецкого общения со своим телохранителем... Дело в том, что Хишам Второй не правитель вовсе, он всего лишь красивая картинка, за которой скрывается истинный владыка -- маленький, серенький, старенький, непобедимый ни в одной из своих многочисленных битв хаджиб Альмансор.

Вскоре, хаджиб вызвал меня к себе во дворец....

Альмансор встретил меня по домашнему: в алых шароварах и шелковой полосатой джелябе. Я поприветствовал хаджиба как положено, в течении минуты перечисляя титулы, которые сей гордец присвоил себе сам, поцеловал ему руку..., и раболепно застыл в нижайшем поклоне, как вдруг услышал:

-- Покурим?

Я кивнул в ответ.

Слуги принесли два серебрянных кальяна.....мы уселись поудобнее....и запыхтеееели:

Альмансор хитро щурился, поглядывая на меня. "Ждет прихода"-- подумал я: "потом начнет обрабатывать..."

Приход оказался неожиданным: перед моими глазами, кровавые ежики заплясали танец с саблями, я окосел, хаджиб заметил это, и спросил:

-- Видишь волков, с загривками, обагренными кровью?

-- Неа, вижу двух львов, с когтями, точно сабли ангела Джибраила--по обыкновению соврал я...

-- Хм...снова Истас бен Намин не ту травку принес, -- проворчал хаджиб, -- ну да ладно, я вот что спросить хотел: ты знаешь, зачем тебя кастрировали?

-- Догадываюсь, -- ответил я, -- чтобы жен халифа не портил...

-- Не это главное, -- помотал головой хаджиб, -- чтобы у тебя не было семьи, детей..., а издалека тебя привезли, да из сирот выбрали, чтобы не был привязан к родине........., но человек должен быть к чему-то привязан..,..твоя жизнь зависит от жизни халифа--это единственная привязка твоя. Оборвется жизнь халифа, убьют и тебя и всех остальных телохранителей Хишама.

Альмансор вкрадчиво заглянул мне в глаза и спросил:

-- Таишь ли ты зло, за то, что с тобою сделали?

-- Нет хаджиб, -- снова соврал я, -- я телохранитель великого правителя, сотник корпуса саккалибов, солнце Испании согревает мое тело, воды Гвадалквивира отдают мне свою прохладу, дабы голова отдохнула от полуденного зноя, за три года службы в халифате, я попробовал столько разных фруктов и прочих явств, сколько слов на родном языке не знаю.......я доволен жизнью, которая уготованна волею Аллаха, всевидящего и милосердного...

-- Мне говорили, что ты врешь неубедительно, но настолько красиво и внешне доброжелательно, что многое тебе сходит с рук, -- задумчиво произнес Альмансор, -- а забыл ли ты бога, которому поклонялся раньше?

-- Этого не понадобилось, хаджиб, -- ответил я, -- факихи Кордобы объяснили мне, что бог един, но у него множество имен, христиане --заблудшие овцы, от которых истина частично ускользнула в связи с трудностями перевода священной книги, но пророку Мухамеду, сам ангел Джабраил нашептывал текст корана. Покуда я жил на родине, я знавал всего несколько историй о Боге, потому и разницы в учении не уловил....

-- А как же сказки христиан про единство бога в трех лицах? -- лукаво улыбнулся хаджиб.

-- Они заблуждаются, --уверенным тоном заявил я, и мысленно перекрестился, -- в медресе мне доказали, что триединства быть не может: ну не может же пророк Иса (Иисус Христос) висеть на кресте, и сам себя спрашивать:"боже, почто ты покинул меня?"

-- Твои ответы звучат заученно, -- сказал хаджиб, выпуская изо рта колечко дыма, уж больно смахивающее на петлю висилицы, --замечал ли ты, что в халифате мусульмане, христиане, и иудеи живут в мире и питают взаимное уважение друг к другу?...(я кивнул)..., тогда позволь поведать тебе историю, которую не любят рассказывать факихи и суфии...

-- Я весь во внимании, владыка, -- раболепно поклонился я .

Альмансор приосанился, отложил в сторону трубку кальяна, закрыл глаза, будто вспоминая нечто, чему сам был свидетелем века назад,.....и стал рассказывать:

-- Однажды, к Пророку(мир ему), явился ангел Джабраил, отторг дух Мухамеда от тела, и велел проследовать за собой в Иерусалим. Когда они очутились в городе, то вошли в маленький храм, на всхолмье, недалеко от стены, что осталась от храма Сулеймана ибн Дауда (Соломона сына Давида). В этом храме, Мухамед повстречался с величайшими пророками древности: Ибрагимом (Авраамом), Мусой(Моисеем), и Исой (Иисусом). Они познакомились, признали друг в друге посланников божьих, и решили провести совместную мессу во славу Господу. То была единственная месса за все времена, когда величайшие пророки-лидеры мусульман, христиан и иудеев молились за братство трех религий писания, а на месте, где проходила эта месса, однажды построили Иерусалимскую мечеть Аль Аксу.

Альмансор помолчал пару секунд, и, повернув голову к источнику дневного света сказал:

--.....выгляни в окно, Джайран Костолумжин, и узри крыши и минарет нашей мечети Альхамы. Она построена по подобию Аль Аксы, в мечте о единении евреев, христиан и мусульман...

Я посмотрел в окно. Великая мечеть, действительно, была как на ладони. Слова хаджиба, супротив моей воли вгрызались в сознание, и порождали в душе невольное благоговение к услышанной истории...

-- Пройдет тысяча лет, Костолом, -- продолжил Альмансор, -- обратятся в прах потомки в тысячном колене тех червей, что жрали наши остывшие тела, а эта мечеть будет стоять, и местные сторожилы будут ведать пилигримам о тех временах, когда люди трех культур жили здесь в мире и согласии. О наших с тобою временах, Джайран Костолумжин... Это ли не потрясает разум? Это ли не будоражит сердца? Пойми, Костолом, такого единства людей Писания никогда и нигде не бывало, и не будет впредь...

Слезы навернулись мне на глаза:

-- Я понимаю, хаджиб, понимаю...

Альмансор резко встал на ноги, и заглянул мне в глаза так пронзительно, что моя селезенка зачесалась:

-- И ты хочешь все это разрушить?!?--гневно вскричал он.

-- Что?... -- я поперхнулся дымом, закашлялся, и выронил трубку из-за рта, -- как можно? никак не можно, владыка! У меня и в мыслях такого не было!!

Хаджиб, какое-то время анализировал мой растерянный вид, потом вдруг добродушно рассмеялся, рухнул на подушки, и вновь воткнул трубку кальяна в зубы:

-- Да ты не тушуйся, Костолумжин, я тебе доверяю, просто хочу, чтобы ты ценил то, что имеешь, а имеешь для вольноотпущенника ты мноооого, и я еще осыплю милостями тебя с ног до головы, если ты и впредь будешь служить нашему халифу и мне верою и правдой. Тебе уже подарили дом, позволили взять к себе бывшую наложницу покойного предателя Абдаллаха ибн Юсуфа, что еще желаешь? Проси, пока я в добром расположении духа....

Я ляпнул первое, что пришло на ум:

-- Да не убудет от фонтана щедрот твоих владыка, сделай меня главным поединщиком в твоем войске...

-- Быть посему, -- кивнул Альмансор, -- я и сам уже об этом подумывал...

************************************************************

Домой я вернулся в приподнятом настроении, и все еще окосевший. На пороге стояла взъерошенная Ксения с пылающими гневом очами и сковородкой в руке:

-- Ты где шлялся, ирод проклятущий? Любимого мужа моего зарезал, сына моего от Абдаллаха сиротой оставил и от нянек оторвал....да еще и сам домой воротиться не спешит!

Я пристыженно пригнул голову, защищая ее руками от занесенной сковороды:

-- Тише, тише, Ксюх, нето ублюдок твой проснется и услышит, тогда и его зарезать придется...

-- Я те дам, душегуб ты эдакий, -- Ксения сделала обманный финт посудиной, и пронеся сковороду мимо головы огрела ею меня по спине, -- во вкус он вошел к смертоубийству, хруст костей, видите ли, слух ему ласкает...

Бум, хрясь.....ых!.....Улучив мгновение между ударами, я только и смог вымолвить с дурацкой улыбкой на лице:

-- Ксюх...Ксюх, может покурим?

Глава 10

1000

Тихим июньским утром, мама-кабаниха суетилась в каменной дубраве в поисках сладких кореньев и желудей. Ее многочисленный полосатый выводок, довольно похрюкивая, гонял по кустам ежиков и прочую мелкую живность.. Папа-вепрь, стоял неподалеку от своего семейства, и грел бока под солнышком на прогалине, он первый почуял неладное: земля под его копытами стала слабо подрагивать, и с каждым мгновением эта дрожь усиливалась...

-- Хрю!— хрюкнул хряк(перевод: делаем ноги)

-- Хрю-хрю! — отозвалась мама кабаниха(перевод: бежим, уже бежим, дети за мной!, да где ж вы шляетесь...Ниф, Наф, Нуф, Борька, Жорка, Сократ, сестру не видели?).

Свиньи выбежали из дубравы на широкую поляну, так как опасность явно исходила из глубины леса. Чаща осталась позади, слева река, справа скала, а впереди новая угроза: за плотной стеной из щитов, тысячи людей в доспехах, разноцветные стяги, расшитые крестами, колышутся на ветру. И все в этом воинстве было точно крест -- простой и прямой: и мечи, и носы и доспехи, и прорези в забралах шлемов ...и намерения—защитить родную землю...

Папа-свин, с хрюкотом втянул в себя запах прокисшего пота и давно нестиранных портков, фыркнул, и глянул в сторону леса. Оттуда выходило войско сарацин, с вышитым золотом полумесяцем на знаменах. Изогнутые линии полумесяца угадывались здесь повсюду: в крючковатых носах, курчавых волосах, кривых саблях, округлых шишаках на тюрбанах, и острозагнутых сапогах...

Армии христиан и мавров выстроились в линию, на растоянии двух полетов стрелы, посередине стояли кабаны, и жались друг к другу от страха...

Вдруг, от войска сарацин отделился всадник на могучем сером коне с белоснежной гривой, заплетенной в косички, и направился к свиньям. Чуть погодя, и от христианского войска в сторону кабанов направился всадник...

Первый всадник добрался почти до середины поля, и спешился в пятидесяти шагах от семейки испуганных животных. Могучего телосложения, голубоглазый, с русыми прядями волос выбивающимися из под тюрбана, а на плече у него сидела серая краснохвостая птица, и сквернословила на незнакомом языке. Папа-вепрь, решил атаковать «сарацина», и гневно хрыча, стал разгоняться. В этот момент и христианский рыцарь оказался неподалеку, но в отличие от первого всадника, остался в седле, и стал наблюдать за схваткой человека и зверя.

Она оказалась короткой: вепрь домчался до «мавра», и готов уже был на ходу протаранить своими бивнями брюхо человеку, но тот сделал шаг в сторону, развернулся, пропуская кабана мимо себя на длину морды, и обрушил свой кулачище в кольчужной перчатке на голову зверю... Передние ноги вепря подкосились, он затормозил пятаком о землю, вспахав ее своими бивнями на два локтя, перекувыркнулся через себя, и остался лежать на траве бездыханным... После смерти отца семейства, свиньи, очертя голову понеслись в сторону христианского войска, интуитивно рассудив, что все оно менее опасно , чем тот человек, что лишил их защитника и главы. А «сарацин» выпрямился, неряшливо слизнул кровь с кулака, и посмотрев на крестоносца широко улыбнулся...

Христианский рыцарь поежился в седле, будто от холода, и произнес:

-- Я, Гарсия Гомес, по прозвищу Сорвиголова, сын графа Кастилии Гарсии Фернандеса. С кем имею честь сойтись в поединке?

-- Я, Джайран Костолумжин ибн Ильяс аль Саклаби, а по простому Иван, сын Ильи, по прозвищу Костолом. — ответил «мавр».

-- Славянин, — догадался Гарсия, — что означает твое прозвище?

-- Вечно продувающий в карты, — ответил Джайран, и серая птица на его плече почему то издевательски захохотала.

Гарсии стало очень неуютно: страшная демонстрация силы противника в схватке с кабаном, странный разговор, чудная птица, абсолютно все в этой ситуации выбивало его из привычной колеи, и принуждало отойти от заготовленных фраз, и малость поднапрячь разум:

-- Разве это твоя война, славянин?—наконец сказал Гарсия, — будь с нами-братьями во Христе, и вмес те мы сокрушим войско нечестивцев из Кордовы...

-- Их я и сам сокрушу, дай срок...—последовал ответ.

Гарсия вытаращил изумленные глаза на противника:

-- Что движет тобой, Костолом?

-- Бате обещал, — пожал плечами «сарацин», -- обещал ему, что и «на том свете» он услышит хруст костей тех, кто меня на чужбину супротив воли вывез...

-- А я тут причем тогда? — удивился рыцарь.

-- Так...так.., — развел руками Джайран, –- просто под горячую руку подвернулся...

.......тут он смачно высморкался и взял более деловой тон:

-- А теперь, слушай меня внимательно, графский сынок! Сперва, я выбью из сустава твое левое плечо, потом правое, апосля швырну наземь и проломлю ребра, кровь ртом пойдет, но жить будешь, а начнется битва, твои люди уволокут тебя в суматохе сечи в ваш лагерь, и ты передашь графу Кастилии , что в Кордове, справа от Римского моста, если на юг смотреть, на реке мельница водяная стоит, нижний кирпич, аккурат под осью колеса вынимается,...там тайник мой,...буду для ваших шпионов оставлять послания во время каждой утренней пятничной молитвы...

Гарсия несколько секунд немо хлопал ресницами, а потом все же нашел слова для ответа:

-- Это если ты одолеешь меня...

-- Ну разумеется. — улыбнулся Костолом, и вытащил из-за спины зеленую, только что срезанную дубину...

Гарсия спешился, и недоуменно уставился на оружие врага:

-- Ты этим меня бить собрался?

Джайран глянул на дубье, взвесил в левой руке и ловко перехватил в правую:

-- У бати палица была, здесь таких нет, а «это», хоть немного ее напоминает,..

-- Не пристало благородному саккалибу биться мужицким оружием, — надменно крикнул Гарсия вынимая меч из ножен.

-- Ну что ты как дитя малое, — усмехнулся Костолом, — мечом изрублю ведь в капусту, жалко тебя - дурака...

С этими словами, «мавр» пошел в наступление. Гомес сделал выпад, Костолом отбил, и в тот же миг снял свободной рукой тюрбан со стальным шишаком, и швырнул его в кастильца. Гомес прикрылся щитом, и бронированный тюрбан отскочил от него, точно горох от стены, но не успел кастилец опустить щит, чтобы посмотреть на противника, как тот обрушил на щит и дубину. Под тяжестью удара щит помялся и ушел вниз, а дубина продолжила свое сокрушительное падение, и с треском опустилась на левое плечо Гомеса, размозжив его.

Кастилец взвыл от боли, и сделал колющий выпад мечом. Костолом наклонился в сторону, увернувшись от удара, и молниеносно опустил свой левый кулак на правое плечо Гомеса. Снова хруст! Кастилец упал на колени, «мавр» пихнул его сапогом в грудь, и повалил наземь. В следующий момент, дубина обрушилась на грудь Гарсии. И снова хруст, Гомес встрепенулся от удара, и выплюнул струю крови...

«Сарацин», склонился над поверженным рыцарем, и тихо произнес:

-- Нижний камень под осью колеса....не забудь...

Так, в тысячном году от рождества Христова, началась битва у скалы «Сервера», в коей сошлись объедененные войска графства Кастилии и королевства Леон против армии Кордовского халифата, ведомой непобедимым хаджибом Альмансором.

Особенно отличились в кровавой сече старший сын хаджиба Абдул Малик, и главный поединщик халифата, сотник славянского корпуса саккалибов Джайран Костолумжин ибн Ильяс, который после битвы был произведен хаджибом в тысяцкие.

Сражение выиграли сарацины, и через полтора месяца победоносная армия Альмансора вернулась в Кордову.

И сразу несколько человек запереживали, узнав о возвращении с войском Джайрана :

..занервничал сын хаджиба Абдул Малик, опасаясь чрезмерного возвышения Костолома...

..запереживал и Афтах (батька Черномор), поскольку отчетливо понимал, что стареет, и более сильный и молодой способен потеснить его с должности командира пятнадцатитысячной славянской гвардией...

..испугалась и Ксения, потому как разрешилась от бремени в отсутствие Костолома темненьким курчавеньким сыночком-плодом последней ее связи с покойным Абдаллахом, которого Джайран убил девять месяцев тому назад....

..переживал также и визирь-казначей Истас бен Намин, поскольку строптивый русский давно вышел из под контроля, и частенько перепоручал заказы на убийства другим членам гильдии убийц, негласным лидером которой с недавних пор стал Костолом, а убить его самого, так гильдия душегубов не простит...

...не нервничал только Саид, с нетерпением ожидавший своего друга и подельника по всем темным делишкам, за которые эти двое взялись, и последствия которых, однажды, ощутит на себе не одно государство.

Глава 11

ЭПИТАФИЯ

В 1002 году Альмансор совершил свой последний карательный поход в графство Кастилию, сжег несколько крепостей, поистрепал порядком свои войска, и когда нахрапом не сумел взять еще один замок, решил отступить в Кордову. В то время старик уже был очень слаб...

Хаджиб приказал сыну Абдул Малику отвести основные войска в столицу, сам же, с небольшим отрядом тоже повернул на юг, но двигался много медленее...

Я предложил Абдул Малику прикрыть отход основных войск со своей конной тысячей саккалибов...он дал согласие. На самом деле большой нужды в этом не было, иначе Альмансор не отважился бы возвращаться малым отрядом, но грешно не воспользоваться сыновними чувствами Абдул Малика, и не предложить перестраховаться.

Отряд хаджиба я застал возле городка Мединасели. Мои всадники уже давно к тому времени подчинялись лишь мне, и не воспринимали больше никаких авторитетов, но моя личная маленькая армия пролжала усердно делать вид, что служит делу халифата...

Резня получилась на загляденье: подъехали к лагерю хаджиба, дружески поприветствовали его людей, и тихо порешили всех...

Я вошел в шатер к Альмансору, тот лежал в постели мертвенно бледный....непобедимый воитель умирал—годы и затяжная болезнь постепенно брали свое...

--Приветствую тебя, о великий и могучий—сказал я, уселся напротив него, достал перо, и развернул пустой свиток—ну что? Эпитафию писать будем?

--Думаешь смерть уже идет за мной?—спросил хаджиб слабым голосом..

--Да нет—зевнул я—я уже пришел...

Старик не выглядел сильно удивленным, он надолго задумался, и потом произнес:

--Помнишь Костолом, я тебе рассказывал о единстве трех культур...мусульманской, христианской и иудейской?

--Помню...

--Разве не здорово? Можно ли представить мир лучше и справедливее?

--Врядли ..

--А ты такой создать сможешь—хаджиб взглянул на меня своим пронизывающим взглядом, от которого в былые времена у меня поджилки тряслись..

--Не смогу....

--Так зачем ломаешь То, что самому создать тебе не по зубам?

--Бате обещал—просто ответил я.

--Так ты же сирота—удивился хаджиб.

--Это твоя ошибка великий и могучий,--говорю—отца чту, и помню его заветы...его звали Илья, он был лучшим воином у великого князя киевского Владимира...и в холопах его сыну не пристало ходить, а коли судьба принудила, так дорогую цену намерен я взять со всех, кто в этом повинен...

--Действительно ошибка—прошептал старик—неужели я паду жертвой обыкновенной мести славянского вольноотпущенника?..Я—непобедимый владыка Кордовского халифата?

--Покурим?—спросил я, доставая из торбы пару походных кальянов..

Альмансор кивнул. Мы задымили. Кровавые ежики перед моими глазами плотным строем, плечо к плечу с саблями наголо замаршировали к кургану, на вершине которого ощерился и принял защитную позу старый волчара с алыми каплями на седом загривке...

--Дело вовсе не в мести—ответил я—а в чувстве справедливости..правда оно у меня своеобразное...я считаю, что каждый человек рождается свободным, и никто не в праве попрать его вольность, а если это происходит, то обидчик, его сообщники, и все, кто равнодушно и молчаливо согласны с таким положением вещей, и даже обращают плоды чьей-то неволи к своей выгоде..все они должны умереть....и это правильно, и жажды мести в моей душе при этом нет никакой...я просто делаю, что считаю правильным, а вообще...ты мне даже симпатичен, хаджиб..

Альмансор задумчиво вздохнул, затянулся, и выпустил изо рта облачко дыма, напоминающее могильный холм:

--Убьешь потом халифа, и моего сына Абдул Малика?

--Ну зачем же—отмахнулся я—халиф слаб как ребенок, таких беречь и лелеять надобно, не дай бог на его место кто посильнее придет, зачем мне лишние хлопоты? А Абдул Малика, пожалуй, валить надо, но из уважения к тебе пока этого делать не буду, пущай поживет малость, пока не сильно под ногами путается, авось не от мой руки сгинет сам..

--И на том спасибо..

--Пожалуйста...

Хаджиб приподнял густые кустистые брови, и взор его немного ожил, будто вспомнил что-то близкое сердцу:

--Слушай Костолом...и я убивал...убивал ради достижения власти...и я ее достиг, и это тоже по своему справедливо, ведь власть должна быть в руках того, кто умеет ею распоряжаться во благо другим......а сейчас твоя власть растет, а ты умеешь ею распорядиться? Что ты с нею вообще делать будешь?

Я пожал плечами и сказал:

--Профукаю, как в карты да кости всегда деньги проигрываю, впрочем меня это не сильно заботит, я не особо жажду власти, просто делаю, что должен, а попутно стараюсь не скучать...

--Странные вы люди-русские—проворчал хаджиб—примерно тоже самое мне говорили перед своею смертью лидеры славянской партии, когда двадцать пять лет назад я раскрыл их заговор против себя...: « просто делаем что должны, авось получиться, а там как кривая выведет»... кто такой этот Авось вообще?

Я малость призадумался......:

--Авось-это Бог, точнее одно из девяносто девяти имен Аллаха,... мы делаем, что считаем нужным, но только Авось нам потом ведает- правильный наш путь, али нет...это-то и дает нам право называть Русь Святой.....мы всегда оставляем последнее слово за Ним (и тут я указал пальцем в небо).

--Пиши эпитафию, и если твоему Авосю будет угодно, люди прочтут ее на моем надгробном камне—процедил хаджиб сквозь зубы, и закатив глаза стал диктовать строки:

“ Его следы расскажут тебе его историю,

И ты словно увидишь его перед глазами.

Перед Аллахом никогда не явится равный ему,

И никто не будет защищать границу как он...»

Глава 12

Марш мертвецов.

Джайран отчитался Абдул Малику так: «когда моя тысяча всадников добралась до Мединасели, то мы обнаружили разграбленный лагерь Альмансора,....все его люди были уже перебиты..я отправил часть своих воинов преследовать убийц хаджиба, но они никого не нашли, сам же я остался у разоренного шатра, и с почестями похоронил твоего отца..»

После смерти Альмансора время в государстве Аль Андалус помчалось галопом: усилиями Джайрана, Черномора и Абдул Малика, халиф Хишам Второй еще шесть лет удерживал формальную власть, но фактически правил Абдул Малик, объявивший себя хаджибом...

Генералы различных армий халифата стали регулярно выказывать недовольство жалованием для своих солдат, ибо узнав о смерти Великого воителя, северные христианские королевства и графства отказались платить дань халифату, и казна государства оскудела...

Абдул Малик предпринял несколько карательных рейдов на север, и принудил данников к порядку, но ненадолго, сыну Альмансора-неплохому генералу, явно не хватало харизмы и репутации отца...

Каждый генерал в халифате счел хорошим тоном выбрать своего претендента на трон Хишама Второго, а так как таковых было много, началась гражданская война...

Джайран постепенно потеснил Черномора с должности генерала корпуса саккалибов, при этом умудрившись остаться с ним в дружеских отношениях... Черномор остался формально генералом, но под его началом оставался лишь один из славянских полков, впрочем он был доволен, ибо, как справедливо рассудил он, старость мешала ему принимать решения за весь корпус в столь лихие времена...

В 1008 году от ран, полученных в боях с одним из мятежных генералов скончался Абдул Малик.

В 1009 году в Барселону их халифата прибыл посол--могучий, светловолосый, с нахальной улыбкой на лице...

--С чем пожаловал к нам—спросил посла Каталонский граф.

--Большое горе постигло халифат, о достойный граф—отвечал посол--...наше государство сотрясают междуусобные распри вот уже который год, что может тебе и по нраву, но есть беда, которая не понравится и тебе...

--Какая беда халифата может быть мне не по нраву?—засмеялся граф.

--Как отметили твои посланники много лет назад—продолжил посол—ничего прекраснее в своей жизни они не видели, чем ртутный фонтан во дворце Медина Асахара, возле Кордовы...так вот, фонтан-эту несравненную красоту, затмевающую своим великолепием работы греческих скульпторов, хотят разрушить...

--Кто же?—удивился граф.

--Варвары, без роду без племени, не имеющие ничего святого в душе, дикие кровожадные звери, облаченные в человеческую плоть...

--Точнее посол! Кто это?

--Я,...и мои люди-славянская гвардия халифата...

Челюсть графа медленно сползла вниз и не торопилась возвращаться назад... Неловкая пауза подзатянулась. Один из придворных графа, заметил средней разжиженности слюну, сползающую графу на подбородок, и звонко щелкнул пальцами. Граф очнулся от шокового оцепенения, громко вобрал в себя слюни, и произнес неуверенным тоном:

--Ты что, издеваешься что-ли?

--Никак нет Ваша светлость—как ни в чем не бывало отвечал посол—я лишь хочу предложить Вам вызволить фонтан из цепких лап этих зверей, таким образом спасая неземного величия реликвию от молотов недостойных...

--Тооооо есть от тебя и твоих людей?..

--Так точно Ваша светлость.

Граф снова замолк в недоумении на несколько мгновений..а потом сказал:

--И что ты предлагаешь Джайран Костолумжин?

--Я предлагаю Вам разграбить дворец Медину Асахару—невозмутимо продолжил Костолом—спасти фонтан, и все имущество дворца...

--А кто охраняет дворец?—спросил один из придворных графа.

--Я и мои люди—ответил Джайран—всего-то пятнадцатитысячный корпус саккалибов, которые, при виде Каталонских рыцарей, от страха, откроют врата Асахары, потом ужаснутся своему позору, и сами себе выпустят кишки...а глашатаи потом разнесут по Кордове весть, что доблестные каталонцы перерезали славянскую гвардию, и вывезли сокровища дворца в Барселону...

**************************************

Несколько месяцев спустя Каталонское войско подошло к Медине Асахаре. Как и обещал Джайран, саккалибы открыли врата дворца, позволили вывести фонтан и все ценности на север. Вот только сокровищ во дворце оказалось на удивление немного. Граф хотел было поставить это в упрек Джайрану, но не гоже командиру десятитысячной армии корить за что-либо стоящего перед ним улыбающегося главаря пятнадцатитысячного корпуса...и граф, благоразумно прикусив язык удалился восвояси... Но перед этим, по просьбе Джайрана, часть каталонских воинов обменялись одеждами с саккалибами.....

Лишь только каталонцы скрылись на горе Сьерра Морена, дозорный саккалиб с минарета дворцовой мечети завопил: «Джайран, войска из Кордовы подходят!».

--Опоздали голубчики—ухмыльнулся Костолом, и скомандовал—А ну оррррлы! Сабли наголо! Клинками к пузу пово-о-роти! От позора закоооолись!

Гвардейцы выполнили приказ незамедлительно. Через мгновение весь дворец был усыпан телами воинов, валяющихся в лужах крови....

Войском из Кордовы руководил новый халиф Сулейман....увидев трупы и разграбленный дворец, он разделил армию на три части: конницу послал вдогонку за каталонцами, так жестоко порубившими отважных гвардейцев халифа, большую часть пехоты отправил назад в Кордову, и сам поехал с ними...а небольшой отряд оставил во дворце, «прибраться» после «битвы».

Смеркалось....воины халифа, оставшиеся в Медине Асахаре, обшарили все помещения дворца, но ни одной живой души не обнаружили,...куда-то бесследно пропали все жены, наложницы, евнухи и мальчики халифа..

Один из солдат, устав сносить тела в кучи, с хрустом разогнул затекшую спину, и залюбовался закатом... Сзади по плечу его кто-то похлопал. Воин обернулся, перед ним стоял последний снесенный в кучу славянский труп, и довольно лыбился...Араб, от изумления потерял дар речи...и больше не обрел его, ибо в следующий момент шея любителя закатного солнца была свернута.... Через минуту такая же учесть постигла и весь остальной отряд халифа: мертвецы восставали, поднимались из луж крови и набрасывались на живых....не уцелел никто...

После расправы, «мертвецы» открыли потаенные погреба, и вывели из них жен халифа и прочих уцелевших....

Ночь была необычайно темной: облака плотно заволокли небо, не оставив шанса ни единой звезде даже на мимолетный проблеск. Пятнадцать тысяч «мертвецов» безмолвно побрели на восток, уводя за собой прекрасных наложниц, благочестивых жен халифа, жирных евнухов и голубоглазых мальчиков, и увозя тяжело груженные телеги с дворцовым скарбом...

Проходя мимо арбы, в которой оставалось еще несколько бочонков с бараньей кровью, которой с ног до головы были вымазаны саккалибы, один из «мертвецов» выбил пинком камень из под колеса, и арба ушла под откос, в Гвадалквивир. Кровь вытекла из разбитых боченков, и смешалась с речной водой.

«Мертвецы», разделились на несколько групп...шли они много дней....проходя мимо очередного города, каждый раз называли себя воинами из разных полков, поэтому, когда халиф затеял расследование произошедшего, он совершенно ничего не смог понять: огромное пепелище посреди главной дворцовой площади никак не могло поведать, сколько же тел было сожжено, почему не похоронили, а сожгли, и куда сгинул его отряд, оставленный «прибираться».

Докопаться до истины может и можно было, и даже не слишком сложно, но уж больно противоречивые версии выдвигали в процессе расследования люди халифа Сулеймана, и он всю голову сломал, думая о том, кто из его ищеек и кем подкуплен, кто вообще воду мутит, и что еще затевает...смута в халифате набирала обороты.

Утром, после «марша мертвецов», в Кордове объявился Джайран, сказал что прибыл из Севильи со своми несколькими сотнями гвардейцев, узнал о гибели своего корпуса во дворце, и чуть сума не сошел от скорби по боевым товарищам..

Через несколько недель, до столицы халифата стали доходить вести из восточных портовых городов Альмерии, Дении и Валенсии: неизвестные воины, числом превышающие гарнизоны вышеозначенных городов, вероломно взяли их без боя, и правят там свою власть, ни в грош не ставя халифа Сулеймана. А новый лидер Альмерии, подозрительно похож на Черномора, павшего от каталонских мечей в Медине Асахаре...и звать его на мусульманский манер так же-Афтах..ну да это все лживые сплетни!—заверили халифа мудрые советники, побрякивая драгоценными безделушками в карманах, якобы украденными из Медины Асахары Каталонским графом...

Еще через день, новое горе постигло Кордову: из Великой мечети украли наиценнейшие реликвии—кость руки пророка Мухамеда, и один из четырех первых рукописных Коранов...

Дава года спустя, в Алжир, в священный город Кайруан прибыл посол из Кордовского халифата.

Лидер клана Зири, эмир Алжира и Туниса Зави ибн Зири, принимал посла в своем дворце:

--С чем пожаловал посланник?

--Великое горе обуяло государство Аль Андалус о досточтимый эмир—нараспев произнес Костолом—свирепые орды нечестивцев угрожают прибрать к своим грязным рукам наиценнейшие реликвии мусульманского мира—руку Пророка(да благославит его Аллах, и приветствует), и первый рукописный Коран...

--Как!?—гневно вскричал Зави, и вскочил с трона—Кто посмел? Кто эти шакалы?

--Я—пожал плечами Костолом—и мои люди...

Эмир обнажил саблю, и придворные тут же последовали его примеру:

--Ты что? Издеваешься что-ли?

--Никак нет, о досточтимый эмир...Я прибыл к тебе с просьбой: приди со своей армией в Кордову, наведи там порядок, забери у нас Коран и кость Пророка, дабы пресечь распри моих полковников за обладание этим сокровищем....а я тебе окажу посильную помощь...

ПЭ. ЭС. : осколки ртутного фонтана из Медины Асахары, и по сей день лежат в монастыре Монсеррат, возле Барселоны....

Глава 13

ИСХОД ИЗ КОРДОВЫ

« Истасу бен Намину, визирю халифа.

Любезный мой казначей, визирь, равин! Если ты читаешь это письмо, значит с минуты на минуту к тебе ворвутся свирепые алжирские воины.... они уже рыщут по улицам Кордовы, и режут глотки всем, кто под руку попадется.

Когда берберы придут к тебе, будь спокоен, я позаботился о том, чтобы они не тронули ни тебя, ни твоих домочадцев. Они лишь спросят: где коран? Знаю, ты и понятия не имеешь о чем речь. Тебе лишь нужно ответить: «там, где договорились». Не обессуть, но коран из мечети украл я--твой надежный исполнитель кровавых заказов Джайран Костолумжин. Я припрятал книгу у тебя дома, и сообщил Зави ибн Зири, что ты мой сообщник, потому он и пощадит тебя.

Как известно, долг платежом красен....я очень благодарен тебе и всему юдейскому землячеству халифата, что вы не оскопили меня, поэтому зириды сохранят тебе жизнь. Также, спешу тебя заверить, что мне не особо по душе было исполнять твои грязные заказы, но времена меняются , некоторые люди из подчиненных вырастают в начальников, и теперь ты будешь делать то, что я скажу.

Зави ибн Зири, найдет Коран в условленном месте твоего дома, и спросит про кость руки Пророка, ты же ответишь, что эту реликвию Костолом оставил себе до поры, ибо, как ты всегда учил меня, в кармане всегда должен оставаться хотя бы один козырь...

Я привел алжирского эмира в Кордову, подгадав момент, когда основные войска халифа будут в Севилье. У Зави есть достаточно сил лишь для набега, так что через несколько часов он, и его армия, вынуждены будут покинуть город. Думаю, невежливо будет заставлять гостя пересекать море в спешке, а посему, я предложил эмиру твою помощь:...я знаю, что у тебя есть родственники в долине Медины Эльвиры, будь так добр, отведи берберские войска туда, им там понравится... Заботясь о твоей безопасности, любезный Истан бен Намин, рекомендую и тебе так же проследовать с берберами эмира, ибо теперь ты друг эмира, и враг халифа...

Кстати, вместе с Кораном, берберы найдут мешочек серебрянных монет Билибердата, которые ты так настойчиво отговаривал меня чеканить....объясни пожалуйста эмиру, что, начиная с этого момента, эти никчемные фальшивки обретают силу, ибо у восточного берега уже родилось новое государство, жители которого будут выплачивать налоги в этой монете...

Что ж, за сим прощаюсь с тобой дружище, обрекаю тебя на дружбу с Зави, вражду с халифом, и жизнь на чужбине...........бывай, не скучай!

Твой дорогой Джайран Костолумжин».

Только Истас бен Намин закончил чтение письма, принесенное Саидом, как входная дверь его дома распахнулась.....на пороге стоял эмир Алжира Зави ибн Зири.

--Обрекаю тебя на жизнь на чужбине—проворчал под нос Истас, передразнивая слова из письма Костолома--что ты знаешь щенок о жизни на чужбине, мой народ уже тысячу лет скитается, точно неприкаянный...

Я покидал Кордову с легким сердцем, жар от пожарища ласково грел мне спину, а ощущения от завершения важных дел согревали душу...зириды еще бесновались в городе, но и они вскоре собирались покинуть его. Незнаю только, зачем алжирцы начисто разрушили дворец Медину Асахару, красивый же был(!)...ах да...совсем забыл: «дабы не впасть в искушение, и не привыкнуть к роскоши, как поддались соблазну погрязшие в парчовых одеяниях братья по вере из халифата»....что ж ...у воинов пустыни свое отношение к благам да удобствам..можно сказать спартанское...

На Римском мосту мне повстречался мой учитель греческой философии из медресе Абу Мухаммед ибн Хазм.

Увидев меня, он поклонился, и спросил:

--Теперь твоя душа довольна Шайтан-Джайран? Кордова в руинах...

--Весьма –ответил я, и готов был ехать дальше, но ибн Хазм спросил меня снова:

--Послушай, Костолумжин, по заказу халифа, я уже много лет пишу трактат о любви, я его назвал «ожерелье голубки»...но я сам ничего не знаю о любви, поэтому за несколько лет опросил об этом всех, с кем был знаком..............ты последний, кого я хочу спросить....что есть любовь Джайран?

--Это та, что не дает забыть, кто я, и зачем явился в этот мир—не раздумывая сказал я, и сам удивился своему скорому ответу...

--Разрушительна твоя любовь, Джайран...

--Нет—говорю—любовь, как всегда созидает, но во мне она создала разрушителя.......а не желаешь со мной поехать мудрец?

--Нет, благодарю—устало ответил ибн Хазм—моя любовь-Кордова, она не позволяет мне забыть кто я, и зачем я здесь...

--Счастливо мудрец....

--Прощай шайтан-Джайран...

По дороге я нагнал сотню моих всадников и крытую арбу, в которой ехала Ксения с детьми. Поровнявшись с повозкой, я услышал ее голос, звучащий сквозь шелковую занавеску:

--Если ты для всего халифата Шайтан, то я, стало быть Шайтанша?

--Видимо так—усмехнулся я—а хочешь, я тебя султаншей сделаю?

--А в карты султанат не продуешь?

--Хех,....поробую............

Тем же вечером войска Зави ибн Зири покинули Кордову, опасаясь возмездия халифа, который приближался с войском из Севильи.

Зави держал путь на юго-восток, в горную долину, в глубине которой затерялся еврейский городок Гарнатха аль Яхуд, аккурат возле развалин Медины Эльвиры. Туда, его вел Истас бен Намин...

Как и обещал бывший визирь, жители Гарнатхи, после недолгих переговоров с ним, открыли врата алжирским воинам...

Зави подивился гранатовым садам, растущим возле города....такие огромные гранатовые плоды он видел лишь раз в жизни, когда в молодости, с посольством отца побывал в Дамаске.

Эмир приказал укрепить город, и решил обосноваться в нем, учредив собственный султанат, а Гарнатхе дал новое название, под впечатлением от роскошных гранатовых садов, --Гранада.

Я же, без приключений добрался до Альмерии, где меня встретил с распростертыми объятиями Афтах (Черномор). На следующий день он передал мне бразды правления городом, сам же стал начальником моей гвардии.

Через неделю, я сам себе присвоил титул султана Альмерийской тайфы..........

ЭПИЛОГ

На пристани Альмерийского порта стояли двое: султан Альмерии Джайран Костолумжин, и его визирь-казначей Саид. Они провожали взглядом плавно отходящую от пристани галеру под стягом Альмерийской тайфы...

--На кой?—спросил визирь—по мне, так бессмысленная трата денег...

--Не скажи –отвечал султан—доплывут до Киева, сообщат Великому князю Ярославу, что обосновались русские люди на Гишпанщине, просят присоединить новые земли к Руси-матушке...

--Вот Ярослав им и ответит «на кой, уж больно далече, бессмысленная трата денег»--вновь проворчал визирь.

--Далече—согласился султан—на худой конец, хоть посольство установят...и «хруст костей халифата» до родины домчат............

С плеча султана слетела серая птица с красным хвостом, и полетела вслед за галерой смачно матюкаясь на суржике из арабского и русского.

На судне гребцы затянули песню:

«Эх дубиинушка ухнем.....ээх, зеленая сама пойдет...подернем, подернем..да уХнем......»

ПЭ. ЭС:

Султан Джайран правил Альмерией 18 лет, укрепив государство, и успешно выдержав несколько вооруженных противостояний с разваливающимся Кордовским халифатом и Гранадским султанатом. Он привлек в свою тайфу множество ученых и деятелей исскусссства. В Альмерии начался золотой век.

Джайрана убил старший пасынок, сын Ксении, по имени Зухайра, и стал новым султаном Альмерии.....

В 1091-ом году в Испанию вторглись из Африки Альморавиды, и славянским государствам на восточном побережье Испании, в том числе и Альмерийской тайфе, пришел конец....

Коран, попавший в руки Зави ибн Зири, долгое время хранился в Гранаде, но когда марокканские князьки захватили Малагу (часть Гранадского султаната), Коран выменяли на город, после этого судьба одно из первых рукописных Коранов не прослеживается...

*****КОНЕЦ****

Пятьсот лет спустя

1152-й год. Кордова. Испания.

--На что ты готов пойти, ради спасения своего народа?--спросил суконщик Антонио юродливого Партуха.

--На все--заелозив на стуле, и озираясь по сторонам, точно макака ответил тот.--если трусость позволит.

--А как узнать, позволит ли трусость?

--Никак.

--Что ж--поразмыслив, сказал Антонио--по крайней мере, я услышал честный ответ--приходи ко мне в первый день следующей недели, и я скажу тебе, что нужно делать ради спасения твоего племени.

После разговора с юродливым, суконщик пребывал в смятении, он все еще колебался в необходимости претворения в жизнь своего дерзкого замысла, и решил посоветоваться с молодым выпускником академии раввинов Лусены-- Маймонидом.

Придя к нему в дом, Антонио сказал так:

--Уважаемый равин, ты, безусловно знаешь об указе эмира Абд Аль-Мумина?

--Котором из них?--спросил Маймонид.

--Пророк Мухамед,--начал Антонио--дал еврейскому народу 500 лет на то, чтобы они дождались Машиаха(Мессию), по истечении которых, если он(Машиах) не придет, евреи лишатся защиты мусульман. И вот, 500 лет истекли, а Мессии нет, и вам предложено, либо обратиться в ислам, либо покинуть владения Альмохадов, оставив все свое имущество здесь.

--Тебя это беспокоит, христианин?--с некоторым удивлением в голосе осведомился раввин.

--Среди вашего народа много моих друзей--пояснил Антонио--кроме того, я являюсь главой гильдии суконщиков Кордовы, и связан многими договорами с купцами вашего народа...

--Ты бы не пришел ко мне, не имея какого-то плана, не так ли?--прервал его Маймонид.

--В прозорливости тебе не откажешь--согласился суконщик--что подтверждает правоту моих мыслей прийти за советом именно к тебе.

--Рассказывай любезный Антонио--кивнул раввин--мне очень лестно видеть в тебе заботу о моем народе.

--У меня есть подходящий кандидат на роль Машиаха.

--Лже мессия?--приподняв брови, спросил Маймонид.

--Ну почему же лже?--замявшись сказал Антонио--я, своим неискушенным взглядом, вижу в нем настоящего, правда ему не хватает некоторых навыков для полного соответствия, но ведь это дело наживное.

--Каких?

--Немного слаба дикция(зубов маловато), и ораторское искусство в целом, знание торы, наверняка прихрамывает, для пущей убедительности, хорошо бы ему вооружиться несколькими цитатами, и, дар целителя не помешал бы.

--Ты прав--согласился раввин--все перечисленное тобою-дело наживное, а что насчет доброты, боголюбия, самопожертвования, харизмы, за которой потянутся люди?

--Этого ему не занимать--неуверенно проговорил Антонио.

Маймонид углубился в долгие раздумья, а после сказал:

--Я, глубоко убежден в том, что истинный Машиах может не осознавать свое высокое призвание в начале пути, и в этом мы ему можем помочь, но ответь, глава гильдии суконщиков, твой кандидат из рода Давида?

--Шут его знает, --усмехнулся Антонио--он юродливый, без роду и племени.

--Приведи его ко мне на следующей неделе--ответил раввин--я посмотрю, достоин ли он звания кандидата в Машиах.

Полоумный Партух понравился раввину, и он стал обучать его основам торы и ораторского мастерства, а Антонио, связался со знакомым китайцем-мастером восточной премудрости-иглоукалывании.

Как объяснил китаец суконщику, его искусство не лечит всех болезней, но иглы переносят боль на другой участок тела, освобождая больной участок от спазмов, возобновляя правильный ток жидкостей по организму, и если болезнь не слишком тяжела, а организм силен и не слишком стар, то у него появляется шанс на исцеление собственными силами.

"Этого может хватить"--подумал Антонио:"Только бы Партух оказался способным в сей премудрости".

Юродливый попрошайка проявил себя способным учеником, им были довольны и Маймонид, и китайский целитель.

Прошел год, а вместе с ним и истек последний срок, данный Альмохадами на поиск Машиаха. За это время, попрошайка-Партух, обзавелся осликом(не без помощи Антонио), и, путешествуя по испанским владениям Альмохадов, вылечил немало людей и прочел немало проповедей. Еврейский народ тянулся к нему, и по эмирату прошел слух, что явился долгожданный Машиах. Арабы, прослышав о нем, решили устроить Партуху экзамен: на площади Кордовы, перед входом в великую мечеть Альхаму, собрались досточтимые еврейские и мусульманские священнослужители, также явилось большое количество зевак. Пришли и Антонио с Маймонидом.

--Ответь нам человек--обратился к сидящему на земле Партуху, (и держащему в зубах поводья своего ослика), председатель высокого собрания кади Рахмон ибн Абдаллах--ты и есть Махди(Мессия в исламе), которого долгие тысячелетия так ждали твои соплеменники?

--А ты фазан?--спросил попрошайка-проповедник?

--Ты смеешь дерзить мне?--возмутился Рахмон.

--Вовсе нет, глубокоуважаемый--ответил Партух--у тебя нет перьев, поэтому, совершенно очевидно, ты не фазан, как и я. Я это к тому, что проще сказать кем человек не является, нежели кто он есть. Я не знаю точно, что значит быть Машиахом, просто путешествую по свету, исцеляю людей, по мере моих скромных возможностей, проповедую о едином боге, добре и справедливом суде...

--Ответ вполне достойный--шепнул на ухо Рахмону почтенный раввин бен Эзра, сидевший по левую руку от председателя.

--И совсем не проливающий свет на наш вопрос--проворчал ему в ответ кади, и задал Партуху новый вопрос:

--Выражаясь твоими же словами спрошу иначе, ты не Махди?

--Так совпало--заявил юродливый--что я занимаюсь теми же вещами, что и Машиах, что до принадлежности его к роду Давида, то здесь я не помощник, ибо не ведаю своего происхождения, а насколько я преуспел в делах Месссии, на это только люди смогут ответить.

--Хорошо--ответил кади-- вот мы сейчас народ и спросим:

--Жители Кордовы, собравшиеся на высокий суд--повысил голос Рахмон--ответьте, видите ли вы в этом человеке Махди?

Толпа зевак заквохтала на все лады: мусульмане возмущенно мотали головами, христиане, по большей части помалкивали(только представители гильдии суконщиков выкрикивали утвердительные фразы), евреи выдали гремучую смесь из кивков и отрицательных выкликов.

--Любопыытно--пробухтел себе под нос председатель, и в полный голос добавил--те евреи, которые не видят в этом человеке Машиаха, ответьте, почему?

--Род Давида не мог пасть до полной безвестности--раздался первый выкрик.

"Гордыня"--заметил про себя Антонио.

--Каждый юродливый мнит себя Машиахом, послушаем их- пойдем по миру побираясь, как делают они сами--прозвучал следующий выкрик.

"Страх потерять свое имущество-не жадность ли?--подумал в этот раз христианин.

--Да из него царь, такой же, как и из Христа, один такой уже есть у христиан, зачем нам еще?--прилетела фраза.

"Что-то все это уже сильно напоминает"--закусил губу суконщик.

Партух, между тем, поднялся с земли, повернулся к евреям, и сказал:

--Вы...не фазаны, значит мессия ваш- не фазан, а я фазан--с этими словами, юродливый достал из торбы, навьюченной на ослика длинное пестрое перо, снял штаны, воткнул перо в свою задницу, и, уперев руки в боки, заголосил по птичьи.

Со всех сторон, толпа загудела гневными, неодобрительными возгласами, в Партуха полетели ошметки разного мусора...

Антонио протиснулся сквозь беснующуюся массу людей, уже требующую расправы над лже мессией, к Маймониду:

--Зачем он это сделал?--спросил суконщик раввина--он смерти ищет?

--Людям не хватило веры в него, и в Партухе погасла надежда на их спасение...--с каменным лицом ответил Маймонид--слабоват оказался кандидат в Машиах, а люди еще слабее, и он, и они, выпустили из рук шанс на спасение...

--Нет пророка в своем отечестве?--печально промолвил Антонио.

Маймонид проводил потухшим взором уводимого стражниками с площади Партуха, и едва слышно ответил:

--Мы все равно должны были попытаться.

Эль Греко

1559-й год. Окрестности Ираклиона. Крит.

--А чего лица то такие вытянутые, да и все остальное?--спросил старый пастух молодого художника Теотокопулоса, рассматривая его новый холст.

--Ты мне скажи--ответил тот--рука пишет от сердца, а разум не спешит с разъяснениями...

Старик, озадаченно почесал затылок, и надолго замолчал, но потом заявил:

--За души святых идет ожесточенная борьба между небесами и преисподней. Все худое всасывает в себя дьявол через твердь земную. Внешние края бровей опускаются--так уходит гордыня. Остаются брови домиком--смирение--качество богоугодное...

--А ты знаешь--озадаченно проговорил художник--мне по нраву твое объяснение. На самом же деле краски потекли по непросохшему после грунтовки холсту, пришлось спасать картину, но вот что вышло...

--Вышло так, как никто до тебя не писал, появилась новая, незабываемая манера.

1576 год. Мадрид. Дворец Филиппа Второго.

--Почему лица такие вытянутые, и тела, и конечности продолговаты, будто небо и земля твоих святых точно канат перетягивают?--спросил король маэстро грека, недавно прибывшего из Рима.

--Идет борьба за их души Ваше Величество--просто ответил тот.

--Слишком необычно для моей галереи Теотокопулос. Я слыхал, что в Риме ты слыл яростным критиком Микеланджело, это правда?

--Его творения прекрасны--сказал потупив взор художник--но по земному, не гоже так писать рабов божьих, место которым в раю.

--Быть может--ответил Филипп--но в моем дворце рады работам итальянца, твои же, более оценят святые отцы из Толедо...

1614-й год. Толедо.

--Вы удлинили ваших святых до невозможности, свет и тьма выбрали из них все, оставив бренную оболочку на холсте, точно пришедшую в негодность тряпку--заявил старому Теотокопулосу основатель школы Севильской живописи Франциско Пачеко.

--Так и есть--прошептал маэстро, медленно повернул голову к окну, посмотрел на догорающий закат, и добавил с легкой улыбкой на устах--они отдали все, что имели...как и я.

Свадьба

13-ый век. Сеговия.

Пришла весна, холостые парни стали петь серенады под балкончиками юных дев. Для того чтобы отгонять конкурентов, молодые люди сколачивали "группы поддержки", которые стерегли подступы к балкончику зазнобы своего лидера, и, порою, неделями держали вахту, отбивая атаки конкурирующих группировок.

Юная и прекрасная Анна-Мария, дочка зажиточного ткача Роберто Гомеса была на выданьи. Красавец Альваро, из того же квартала ткачей, повадился петь серенады под ее окном. Его банда помогла украсить фасад балкончика девушки цветами и разноцветными ленточками, и уже пару раз потрепала шайку Рикардо, из квартала пекарей. В одной из ночных потасовок, Рикардо крикнул отступая со своими друзьями в ближайший переулок:

--Все равно девушка станет моей, я ее выкраду!

На следующую ночь случилась новая драка под балкончиком Анны-Марии, и снова команда Альваро одержала верх, а друзья Рикардо отступили. Как только крики удирающей банды стихли, товарищи Альваро услышали громкий шепот сверху:

--Ну что братцы, отогнали ткачей? Ловите девушку!

Парни под балконом озадаченно переглянулись, и один из них, решив подыграть вражине негромко сказал:

--Мы готовы, ловим.

Тюк, напоминающий человеческое тело, завернутое в тряпье полетел вниз, но не с балкона девушки, а с крыши над ним.

По весу, в тюке было будто несколько девушек. Он больно отбил руки "ловцам", и с грохотом рухнул на мощеную дорогу, отдавив несколько ступней.

Раздались приглушенные проклятья, банда Альваро спешила развернуть тюк. Но там лежала лишь груда черепицы с крыши.

В этот момент из окна своей спальни высунулся дон Роберто, и завопил:

--Чтож вы делаете черти полосатые! Черепицу с моей крыши воровать надумали? А ну пошли вон отседова!

Молодые люди поспешно разошлись, рассудив между собой, что объясниться с отцом девушки лучше утром, ибо в порыве гнева старик вряд ли их слушать будет.

Лишь только они ушли, появился Рикардо, и крикнул во все еще отворенное окошко отца девушки:

--Дон Роберто, не серчайте сильно на этих балбесов, позвольте мне поставить на место ту черепицу, которая не раскололась при падении, недостающую сейчас донесут мои друзья...

Старик, поворчав, согласился.

В мгновение ока была принесена не весть откуда лестница, за несколько минут Рикардо с помощью друзей поставили на место черепицу на толченую глину с соломой, которая уже разведеная водой была принесена приятелями ухажера к кадушке.

Справившись с работой, весело подмигнув восходящему солнышку, Рикардо, чумазый, после работы с глиной, взял в руки бандуру, и спел серенаду.

Ближе к полудню, Альваро разъяснил дону Роберто события минувшей ночи.

--Ноги этого хитреца Рикардо не будет в моем доме--ответил старик--стерегите ночью мой дом пуще прежнего.

На следующую ночь снова состоялась драка под балкончиком Анны-Марии, и вновь шайка Рикардо вынуждена была отступить. Лишь только все успокоилось, снова слышен громкий шепот сверху:

--Братцы, ловите девушку!

--Ловим--ответил один из приятелей Альваро.

Тюк полетел с крыши, но в этот раз никто и не собирался его ловить. Сверток почти бесшумно упал на дорогу. Парни удивленно переглянулись, и развернули тюк. Там лишь были свежесорванные цветы, подвязанные между собой за стебельки разноцветными ленточками.

--Ну и кто сказал, что не нужно стеречь тыльную часть дома, с другой улицы, чтобы Рикардо не смог залезть оттуда на крышу?--раздраженно спросил лидер банды, лучший друг Альваро.

--Да кто ж мог знать, что он один и тот же финт второй раз подряд захочет провернуть?--последовал смущенный ответ.

--А ну-ка, трое: ты, ты и ты, стрелой к обратной стороне дома, может Рикардо не успел еще удрать с крыши...

Трое парней помчались на улочку с тыльной части дома ткача. На это нужно время, ведь необходимо пробежать мимо дюжины домов, плотно примыкавших друг к другу, свернуть налево, потом снова налево, и ту же дюжину домов пробежать с другой стороны.

Пока это тройка бегала, вернулась банда Рикардо с ним самим во главе, надавала тумаков поредевшему отряду Альваро, отогнала их. Рикардо вновь взял в руки бандуру, друзья повесили на него цветочную гирлянду, и ухажер спел свою серенаду, весело щурясь от света восходящего солца.

Полдень. Дон Роберто спрашивает свою дочь:

--Кто тебе больше по нраву Анна? Альваро, или Рикардо?

--Сложно сказать отец--ответила девушка-- Альваро красивше, Рикардо смекалистее, Альваро богаче, а с Рикардо не соскучишься, а поют оба ужасно...

--Твоя правда дочка--проворчал старик--горланят, точно петухи недорезанные.

Следующая ночь. Банда Альваро призвала подкрепление из своего квартала, теперь хватало людей на охрану дома дона Роберто со всех сторон. Уже близится утро, отряд Рикардо подходит к дому ткача, и не издав ни звука останавливаеися в десятке шагов от врагов. Несколько минут банды стоят на своих позициях в полной тишине.

С крыши раздается громкий шепот:

--Ловите девушку братцы!

Отряд Альваро расступился, и тюк, начиненный соломой упал на дорогу.

--Ну что вы там раскорячились, и в ус не дуете, это проверка была, а сейчас в самом деле, ловите девушку дьяволы!

--А давайте мы поймаем--крикнул юноша из отряда Рикардо.

--Ну давай--ухмыльнувшись сказал лучший друг Альваро--а ну друзья, расступись!

Группа пекарей подошла ближе к дому дона Роберто, и тут же очутилась в окружении отряда ткачей.

--Бросай!, ловим!

С крыши полетел тюк, молодые люди поймали его, развернули. Там оказался Рикардо, с бандурой в руках. Шайка Альваро предвкушала легкую победу, держа в окружении пекарей вместе со своим главарем, но солнышко уже показалось , створки окошка скрипнули, и Анна-Мария выглянула из него. Не решившись затеять драку на глазах у девушки, ткачи не тронулись с места. Рикардо спел свою серенаду.

Свадьба Анны-Марии и Рикардо состоялась осенью.

Девушка спросила своего отца после венчания:

--Муж не признается, скажи мне ты отец, кто же кидал последние два тюка с крыши?

--Я кидал--пожав плечами с улыбкой на устах промолвил дон Роберто--мне очень по нраву пришлось, что Рикардо хватило ума и смелости пойти на сговор со мною в ту последнюю ночь серенад. Я пообещал ему, если ты его выберешь, а друзья поймают Рикардо, когда он полетит с крыши, то я дам благословение на ваш брак. Хитроумный, не робкого десятка зять, имеющий верных друзей, в хозяйстве не помешает.

Капирот

Жители Памплоны надолго запомнят четырнадцатое апреля 1235-го года, когда в их город пришли две дюжины монахов во главе с преподобным Хьюго Турским. В простых холщовых рубахах, без ручной поклажи, босые, пешком, с чудовищного вида бичами в руках.

Семиконечные плетки с железными крючьями на концах предназначались для их же хозяев. Флагелланты с молитвой на устах, неистово стегая себя плетью бродили по улицам европейских городов...

Эти кающиеся грешники были желанными гостями к каждом доме, но нечасто они принимали приглашение от обывателей переночевать у их очага и отведать еды. В дар же они принимали только самую скромную, если не сказать скудную пищу.

Жители Памплоны, ровно как и любые другие считали, что если кающийся грешник принял подношение из их рук, то пострадает, бичуя себя плетью по спине не только за свои грехи, но замолвит словечко перед Господом и за них, простых смертных, не находящих в себе сил встать на праведный путь флагелланта.

Епископ Памплонский Педро Рамирес де Педрола несколькими годами ранее уже звал преподобного Хьюго на трапезу(с тех пор как сам его святейшество папа принимал Хьюго в гостях приглашать его стало модным делом), когда тот впевые оказался в городе, но глава флагеллантов вежливо уклонился от визита. В этот раз епископ вновь позвал Хьюго, уже из вежливости, каково же было его удивление, когда он узнал, что почтенный старец дал согласие....

Ужин в доме Его Преосвященства ввиду присутствия на нем кающегося грешника приготовили скромный: хлеб, вино, отварной нут, грецкие орехи, ягоды земляничного дерева....

Епископ понуро наблюдал за приготовлениями к ужину, и с каждым мгновением в нем крепла уверенность, что после визита отца Хьюго, необходимо будет сервировать новый стол, с жареными перепелками и тушеными говяжьими щечками, дабы слабый организм Педролы смог восстановить силы после безусловно душеполезного, но бесконечно изнурительного общения с почтенным старцем. Ибо Педрола знал, что флагелланты не терпят праздных разговоров, пугающе строги, не понимают юмора, безумно скучны в своих назидательных речах, и в их присутствии решительно не возникает даже мимолетной мысли, а не взять ли в рот хоть маленький кусочек от той скудной пищи, что расставлена на столе, дабы ненароком не оскорбить своими обывательскими замашками внимание высокодуховной личности....почти святого... .

«Чувствую себя шаловливым мальчишкой, в страхе ожидающим порки от многомудрого и строгого мужа, будто спалил случайно все монастыри Испании, и готовлюсь держать за это ответ перед самим папой»--промелькнула мысль в голове Педролы.

Но, перенесемся на час вперед, и застанем важный для нас разговор... На ужине за одним столом сидели: Епископ Педрола, король наварский Тибольд Трубадур и Хьюго Турский.

Король Тибольд, совсем недавно был коронован, и на днях прибыл в Памплону после долгого отсутствия, каково же было его удивление, когда его величество обнаружил в своем дворце его преосвященство, по хозяйски расположившегося в королевской обители. У его величества челюсть отвисла, и долго не желала вставать на место от такой беспримерной дерзости епископа, но до поры он сдерживал негодование вскипевшее в его ранимой душе монарха-поэта...

Король, до недавнего времени бывший графом Шампанским еще не успел почувствовать все величие и значимость короны на своей голове и только робко прилаживался к новой для себя роли, а посему и не торопился выгонять беспримерно наглого епископа из собственного же жилища, оправдывая это решение тем, что неплохо некоторое время и потерпеть дома влиятельного соседа, который к тому же много знает, и безусловно может посвятить Тибольда в события случившиеся в его отсутствие в столице. Так и сидела это странная парочка: его величество и его преосвященство напротив его преподобия, и буравили последнего взглядом, будто именно Хьюго был на ужине главным чудаком...

-- Сир (Хьюго с почтением поклонился), ваше преосвященство, до меня дошли слухи, что завтра на главной площади случится весьма необычное событие...

Король и епископ взволновано переглянулись.

--А откуда такие сведения преподобный Хьюго?-- спросил епископ.

--Так ли это важно?—ответил гость,--они есть, и я хотел бы из первых уст услыхать о том, что случится завтра, так сказать в первозданном неискаженном виде, и да не смутит ваше высокое внимание моя скромная просьба..

Хьюго заметил, как король напряженно поджал губы, и продолжил:

--Право, не стоит беспокоится, у меня и в мыслях нет вмешиваться в то, что случится завтра, да и права такого не имею. Мною движет лишь простое человеческое любопытство, да простят гостеприимные хозяева этого дома эту мою маленькую слабость...

Король привстал, придвинул стул поближе к столу...приосанился, и обратился к епископу:

--Педрола, я желаю разъяснить гостю суть того, что случится завтра, а вы дополните мой рассказ, ежели я что упущу(перевел взгляд на Хьюго и продолжил)...а рассказать об этом я желаю не ради утоления вашего любопытства, но с надеждой, что вы поймете наш замысел, не осудите, и быть может даже благословите, поверьте, одобрение вашего преподобия дорогого стоит...

Епископ нерешительно кивнул в ответ, и король продолжил:

--Мои люди не один год пытались изловить знаменитого в этих местах разбойника по имени Родриго Аларкон, и наконец, им это удалось. Событие сие—несомненно радостное, но возникли некоторые сложности...

Родриго—жестокий ублюдок, убил и ограбил многих, но он хитер, он грабил только богатых, и щедро делился трофеями с чернью, потому-то он и уважаем в народе настолько, что о нем слагают легенды. В глазах простого люда жестокость этого головореза была с лихвой окуплена его щедростью...для народа он—герой.

Мы дважды назначали день его казни: первый раз прелюдно, а второй тайно, но в обоих случаях палачи не доживали до казни, еще двое палачей из наших мест, даже не имевшие никакого отношения к этому делу, бесследно пропали, а все остальные палачи в округе боятся подряжаться на казнь Аларкона. Шутка ли, мои шпионы сообщают, что палачей запугали вовсе не подельники Аларкона, а крестьяне...и их так много, что даже непонятно кого привлекать к ответственности, не можем же мы в конце концов схватить половину города... Дело приняло настолько серьезный оборот, что я с его преосвященством поняли: даже если мы найдем палача, согласного выполнить эту работу, и он доживет до казни Аларкона, и эта казнь состоится, велик риск народного восстания...

Король на секунду замешкался, и инициативу в повествовании перехватил епископ:

-- Мы нашли способ сохранить мир в нашем городе при торжестве закона божьего и человеческого: люди короля умеют общаться с разбойниками в застенках замка, и ...хм...после недолгих дебатов, добились письменного согласия от этого бандита, что в случае помилования Аларкона, тот обязуется вступить в орден Тамплиеров, и до последних дней своих защищать истинную веру на дальней заставе в замке Альмаста, правда при этом пришлось весьма красноречиво пояснить ему возможную участь его семьи в случае отказа Аларкона от договора.. Буква закона не поколеблется, ибо завтра великий праздник рождества, и акт помилования преступника не будет выглядеть слабоволием со стороны правосудия. Иными словами мы помилуем Аларкона, сделаем его крестоносцем, тем самым обезвредив, и избежим бунта, таким образом, одним актом свершив два богоугодных деяния—примирение и милосердие. Преподобный Хьюго, вы являетесь примером благочестия и мудрости даже для его святейшества папы, что уж говорить о наших скромных персонах, благословите нас на день грядущий....

--Благочестия и мудрости—усмехнулся Хьюго—я бичую себя, ибо грешен непомерно, о каком уж тут благочестии можно говорить в таком случае....и я не нашел способа умнее для искупления грехов, кроме как терзать плеткой свою бренную плоть, моего скудного ума хватило лишь на подражание Христу в страстную неделю, какая уж тут может быть мудрость...но я понял к чему вы клоните господа...вам нужно мое благословение, как залог того, что я не стану вмешиваться в завтрашние события...

--Ноооо...если вы , так же как и мы находите наше решение богоугодным, разве нам стоит беспокоится о завтрашнем дне?

Отец Хьюго тяжело вздохнул, и произнес:

--Из вашей речи следует, что никто завтра не пострадает...так? (король и епископ кивнули в ответ)...хм...хорошо....знаете ли вы господа, за какие грехи я себя терзаю на поприще флагелланта?(Педрола и Тибольд помотали головой)...я был игроком...я способен был обыграть в стаканы хоть самого сатану...но я раскаялся...и более никого не обыгрываю..но игра держит меня..кипит бурлит во мне это сатанинское отродье...и пускай я и играю лишь с самим собою, я пока не могу избавиться от этой дьявольской привычки...

--Игра—тяжкий порок—согласился епископ.

--Именно ваше преосвященство...но этот порок помогает обнаружить другие пороки... вот посмотрите..

Хьюго быстрыми движениями сгреб со стола три пустые кружки и перевернул их, достал из миски грецкий орех и сказал:

-- Представьте себе господа...этот орех--Родриго Аларкон...вы схватили этого разбойника и отдали правосудию (накрывает первой кружкой орех)...толпа угрожает вырвать Аларкона из рук закона, и требует..хм...поднять кружку, под которой лежит орех...

--К чему такие вздорные метафоры отче?—брезгливо проворчал епископ..

--Терпение ваше Преосвященство, и еще немного терпения...продолжу свою мысль..Вы не желаете отдавать преступника людям, и ищите варианты, как же это сделать..(начинает переставлять местами три одинаковые кружки)...люди следят за вашими движениями...и когда кружки перестают двигаться указуют на одну из них, полагая, что угадали, и что Аларкон все еще под кружкой, которую мы назовем «закон и порядок».

Хьюго прекратил миксовать кружки .

--Укажите на нужную кружку господа...где орех?

Епископ фыркнул, а король неуверенно указал на крайнюю кружку слева. Хьюго приподнял ее:

--Пусто сир....а почему? Да потомучто вы придумали план, по которому Аларкон из рук правосудия (хлопнул по отрытой кружке) передан в милосердные руки Святой церкви, которая преступника и помиловала в честь великого праздника (приоткрывает слегка вторую кружку, показывая там орех)..но освобожден ли Аларкон? Нет! (захлопывает кружку с орехом, и начинает на большой скорости менять местами оставшиеся две кружки)..укажите ваше величество, где у нас на столе милосердие, укрывшее своей мягкой но неодолимой силой преступника!

Король показывает...и вторая кружка ставится дном вниз пустая...без ореха..

--Ну а это что означает?—спросил епископ..

--Оказывается Аларкон обязался стать крестоносцем, и был передан милосердным глашатаем воли господа в руки ордена..так что третья кружка (приоткрывает ее слегка и показывает орех), --это у нас рыцари тамплиеры..(начинает очень быстро елозить последней перевернутой кружкой по столу так, что движения рук Хьюго напомнили королю неясное порхание крыльев мелкой птахи......)...откройте кружку сир..

Король, ухмыляясь, приподнимает третью кружку, и его усмешка мгновенно исчезает с лица—на столе, под третьей кружкой лежал не орех, а красная ягода земляничного дерева..

--Это еще что за фокус...и что сие означает—возмутился епископ...

--Видите ли ваше преосвященство—с улыбкой произнес Хьюго—заставы ордена так далеки от народа, что он(народ) не в силах проверить дальнейшую судьбу Аларкона...но кого мы имеем в сухом остатке после претворения в жизнь нашего плана и перед лицом толпы?(берет в руку красную ягоду) Палача господа...На примере этих кружек я показал ваш с его величеством план, так что отвечая на ваш вапрос «это еще что за фокус?» скажу следующее: это ваш фокус..не мой...отсюда и мой законный вопрос: что будет с палачом?

Король поежился и ответил:

-- Мы надеемся проявления народом ответного милосердия, и в канун великого праздника они смягчатся, и не станут убивать палача, тем самым отступятся от своего обещания...

--Ваше величество—сказал махнув рукой Хьюго—вы отсюда родом, вам лучше меня известна история, которая приключилась пятнадцать лет назад в соседнем Бургосе....очень похожая история, где народ палача не пощадил, а поднять руку на палача, это означает также поколебать основы правопорядка, которые вы столь изобретательно пытаетесь сохранить..

--Палача не спасти—согласился епископ, это малая, но совершенно необходимая жертва в данных обстоятельствах дела—угрюмо промолвил епископ—вы думаете мы не думали о том, как оградить палача от народного гнева?...думали....и много думали...палача не спасти..но если вы думаете иначе, мы с готовностью примем к рассмотрению ваши соображения на этот счет..

--Палач знает, что его ждет?—спросил Хьюго

--Да—ответил нехотя епископ—Родриго Аларкон убил его жену и детей несколько лет тому назад, с тех пор этот малый помешался на мести, он решил стать орудием в руках закона и вершить правосудие над убийцами и разбойниками теша себя мыслью, что однажды под его топор угодит и шея самого Аларкона, и узнав о шансе поквитаться с ним, этот палач не смог отказаться от нашего предложения, несмотря на полное осознание той опасности, которая грозит лично ему...

--Палач знает, что Аларкона помилуют?

--Уже да—ответил король...мы сказали ему об этом несколько часов тому назад, но он не отступился от решения встать на эшафоте с топором в руках...

--Странно..—задумчиво пробормотал Хьюго--..он не отступился от своих обязанностей перед лицом неминуемой смерти и зная, что его месть не свершится..выходит он отрекся от мести во имя высшего блага...да вы господа почти святого завтра на заклание ведете, и только благодаря его жертве ваш план будет претворен в жизнь...все это сулит ему посмертную славу мученика...как же скверно на душе должно быть вам господа, если вы согласны пожертвовать таким человеком...

--А что вы хотели?--вспылил епископ--...припомните ка любую из казней, которую вы видели в своей жизни...толпа возбуждена до предела, в воздухе витает кровожадная радость...они так и жаждут смерти....они приготовились увидеть смерть, и горе тому, кто вознамерится отобрать у них это зрелище...........а вот наша ситуация: день казни—толпа не хочет казни осужденного...ведь он их герой..хо ..как можно лишить город героя(!)...но фраза «день казни» завораживает их всех...и каждый человек в толпе где-то в глубине души своей имеет твердое намерение увидеть в этот день СМЕРТЬ...и если не осужденный, то кто-то другой в этот день обязательно должен умереть.....палач должен умереть...это необходимая жертва..она надавит на клапан алхимического тигля более известного как разгневанный народ...она(жертва) выпустит пар...и тигль не взорвется..бурление внутри него не закончится..но пары еще долго будут собираться внутри до опасной концентрации..до поры все умиротворится....но..палач должен умереть...

«Даже робкая попытка спасти жизнь палачу входит вразрез с их планами, им нужен агнец на заклание»--поджав губы от досады подумал Хьюго...

--Да отче, скверно на душе—продолжал распалять себя епископ—и тем более скверно после того, в каком свете вы отче преподнесли нам наш же план!...ну надо же...жил-был просто славный малый, которому суждено было исполнять обязанности палача, но вы отче сделали из него персону не менее значимую, чем какой-нибудь первомученик Стефан...не передергиваете ли вы отче?..не делаете ли из мухи слона?

--Как знать господа—с грустью произнес Хьюго—как бы там ни было, я уже дал вам обещание не вмешиваться в ваши завтрашние планы, так что, будьте спокойны на этот счет...но я хотел бы попросить вас о двух маленьких одолжениях...

Епископ выпросительно поднял бровь и перевел взгляд на короля, и секунду спустя тот одобрительно кивнул.

--Я хотел бы после трапезы обмолвиться парой слов с палачом,....и завтра, после того как его преосвященство объявит о помиловании Аларкона, я хотел был взять слово перед лицом толпы..

--Хорошо—заметив легкое движение руки короля в знак согласия нехотя согласился епископ—но помните...вы обещали...

Через полчаса палач стоял перед Хьюго Турским. Это был моложавый мужчина лет 35-и, среднего телосложения с умными и полными печали глазами...

Его преподобие вертел в руках ягоду земляничного дерева и мысленно ставил ее на плечи палачу вместо головы...

--Ты знаешь о том, что случится завтра?

Палач кивнул

--И о своей роли тебе известно все?

Вновь кивок.

--Значит ты понимаешь, что завтра , скорее всего, последний день твоей жизни?

--Да святой отец.

--Но зачем это тебе, ведь ты даже отомстить за смерть своей семьи не сможешь?

--Это не так уж важно святой отец...я жаждал правосудия...и оно свершится..конечно не так, как я думал, но неисповедимы пути Господа нашего, и каждому воздастся по заслугам...и мне...и Аларкону...я не вправе выносить решение по суду..но я сделал все от меня зависящее, остальное же в руках нашего Отца Небесного, и я покоряюсь Его воле...

--Хм—задумчиво хмыкнул Хьюго—ты в положении, в котором девяносто девять человек из ста слукавят, но я почему-то верю тебе сын мой, хотя перед нашей встречей я вполне предполагал, что согласившись на условия епископа, ты затеял свою игру, и намерен махать завтра топором по своему разумению вопреки воле суда и в угоду своей жажде мести. Скажи, неужели тебе в голову не закрадывалась мысль отрубить голову своему врагу вопреки приказу?

--Всю свою жизнь я поступал по совести отче, как и моя покойная семья, и если в конце жизни я отступлюсь от своих правил, то после смерти не смогу встретиться со своими родными...

--Делай что должен, и будь что будет?

Палач кивнул.

--Как звать то тебя?

--Стефан, отче.

Хьюго вздрогнул.

--Прямо как первомученика, —проговорил отче—видно и вправду люди судачат, что за каждым именем закреплена своя судьба....Послушай-ка, а если я найду способ спасти твою жизнь завтра, ты согласился бы вступить в ряды кающихся грешников?

--Да святой отец—ответил Стефан не колеблясь.

--Тогда выходи завтра на эшафот с топором и в красном колпаке палача как и положено, делай что должен, как и задумано, но надень на тело серый хитон флагелланта и будь босым, и в смиренной надежде молись Господу....а остальное моя забота—с этими словами Хьюго закинул в рот красную ягоду , поднялся со стула и направился к выходу---до завтра Стефан, Бог с тобой...

Утро следующего дня.............

На дворцовой площади будто собрался весь город, народ ждал, когда Аларкона приведут на эшафот. Две сотни солдат в сверкающих латах окружили эшафот—никто и не упомнит случая, чтобы столько охранников защищали место казни, но и их бы не хватило, если бы собравшийся народ пожелал освободить осужденного. Опасаясь волнений еще до оглашения решения о помиловании король распорядился вечером предыдущего дня распустить слух по кабакам Памплоны о возможном помиловании Родриго, и вот, после всех предпринятых мер, толпа выглядела не слишком агрессивной...

Горожане заметно оживились, когда отряд солдат подвел Аларкона к плахе, и уже было стали волнами напирать на оцепление из стражников, но тут прибыл епископ, а вслед за кортежем епископа пришел и Хьюго Турский вместе с двумя дюжинами флагеллантов. Люди замерли в ожидании речи его преосвященства.

И епископ заговорил. Еще никогда он не был в таком ударе..голос его звучал твердо, громко и благожелательно...епископ поздравлял свою паству с Рождеством, и его глаза светились от счастья..ведь сегодня, он станет для своей паствы милосердным освободителем народного любимца. Потом зашла речь и о помиловании Аларкона в честь великого праздника Пасхи. Епископ вдруг почувствовал себя переродившимся Понтием Пилатом, которому вновь выпал шанс освободить праведника, и на этот раз он его не упустит..он не «умоет руки», он доведет начатое до конца.

Преисполненый этой решительной мыслью епископ обернулся, посмотрел на Аларкона и побледнел. Тонкие губы убийцы скривились в едва заметной ухмылке, морщины собрались вокруг глаз в хитром прищуре (какой же это праведник??)...А позади Аларкона стоял палач, босой, в грязном холщовом хитоне, положивший руки на топор и смиренно склонивший голову в красном капюшоне в молитве...

--Палач! А палач—донеслось откуда-то из толпы—а ты сам себе голову срубить сможешь(?), чтобы нам руки не марать, а то праздник все таки....

Издевательский выкрик из толпы мгновенно был поддержан громоподобным хохотом...

--Крепитесь ваше преосвященство—услышал епископ шепот Турского—вам еще нужно объявить о решении Аларкона о вступлении в ряды крестоносцев, доведите дело до конца, только потом «умывайте руки»...... Епископ аж подскочил от таких слов и испуганно уставился на Хьюго.

--Мужайтесь епископ, последняя часть выступления должна быть самой убедительной—ответил тот ...

И епископ вновь заговорил: о раскаянии Аларкона, о его намерении посвятить свою жизнь богу, о желании вступить в орден тамплиеров и с оружием в руках охранять христианские рубежи от полчищ неверных в замке Альманса...

--Этот замок в двадцати днях пути от Памплоны, мы даже не сможем узнать..жив ли Аларкон, и действительно ли вы сохранили ему жизнь—прозвучал выкрик из толпы..

Народ неодобрительно загудел...

«Чтож, мы это предвидели»-подумал епископ и подал знак палачу. Тот подвел Аларкона на край эшафота и Педрола во всеуслышание произнес:

--Слово помилованному!

Аларкон криво ухмылясь окинул взором толпу, которая затихла в ожидании его речи...

–Hola amigitos!(Здорово други!) Как ваше ничего?—хрипло заорал помилованный (толпа всколыхнулась в одобрительном гомоне и вновь затихла)—до меня дошли слухи, что у чумазых нехристей нынче больше золота чем у наших свинорылых вельмож (людская масса дружно и громоподобно всхохотнула, и снова замолчала),....так что я решил прогулятся до южной границы с братишками-тамплиерами и подоить малость неверных богатеев...(одобрительное квохтанье вперемешку с овациями....и опять молчок )...так что я поехал, всем пока-пока, не хворайте, берегите девок от моих подельничков и ждите меня в гости ко дню святого Фомы, по приезду проставлюсь дюжиной бочек пива любимому городу...!

Аларкон победно вскинул руки и потряс ими, провоцируя толпу на громоподобное скандирование его имени (Родриго! Родриго! Родриго!),... и в сопровождении десятка охранников стал спускаться с эшафота, направляясь в сторону врат дворца(наиболее краткий путь сквозь человечускую массу). Напоследок он обернулся, и зло бросил Педроле:

--Слыхал преосвященство(!?),...проставишься за меня дюжиной бочек пива ко дню святого Фомы, если я к тому времени с делами в Альмасте не управлюсь...

Толпа радостно гикала, пока конвой с Аларконом не скрылся за вратами, после чего наступило затишье, и множество свирепых взглядов устремились на палача.

--Мой выход –шепнул Хьюго Педроле, и занял место подле него на краю эшафота...

Его преподобие окинул печальным взором жаждующую крови толпу и с горечью подумал: « Хорошие новости больше не делают людей добрее, видно не получится у меня сегодня воззвать к их милосердию...хм..зато смогу вызвать недоумение...»

--Жители Памплоны....я—Хьюго Турский, старейшина братства кающихся грешников...мы (Хьюго показал рукой на себя и своих приспешников) держим путь в Сантьяго де Компостелла, идем поклониться мощам апостола Иакова, и для нас большая честь застать Пасху в вашем славном городе. В такое время я всегда с трепетом в сердце жду от Отца небесного послания, какого-нибудь назидания на день грядущий или откровения... . И сейчас, я хочу поделиться с вами великой радостью... Свершилось! Люди Памплоны, свершилось! Этой ночью меня посетило видение!

Хьюго на мгновение замолчал, выдерживая драматическую паузу в ожидании вопроса, и наконец он прозвучал:

--И что же там было Святой отец?--раздался возглас из недр человеческой массы.

Толпа благоговейно затихла в ожидании ответа Хьюго.

--В видении ко мне пришел человек в маске палача...

Народ неодобрительно заурчал, предчувствуя, что его хотят лишить добычи.

--Не отнимай у нас палача отче, палач наш—прозвучало из толпы.

Хьюго вскинул руки в знак, призывая жестом к молчанию...и людской гомон плавно и неохотно стих...

--Сперва я не мог понять, что же означает мое видение, но наблюдая сегодня за происходящим на этой площади ко мне пришло понимание... Вы, добрые жители Памплоны, всегда хорошо относились к нам—флагеллантам...верно?

--Верно , верно-- донеслись до Хьюго многочисленные возгласы..

--Нааааастолько хорошо, насколько плохо вы относитесь к палачам, неправда ли?? Но мы- флагелланты не заслуживаем вашего доброго отношения так же, как палач не заслуживает вашей ненависти...

--К чему клонишь отче ?

--Дети мои, долгие годы, мы-- братство кающихся грешников, бродим по городам и хлестаем себя бичами с молитвами на устах в надежде загладить грехи свои пред Господом нашим... Все мы грешны, но не все находим в себе силы наказать себя за проступки и мысли греховные... Мы жаждем всего лишь очищения, но бродя по улицам и бичуя себя плетью по спинам мы обращаем на себя ваше внимание, ваше уважение...и в наших сердцах неизбежно возникают соблазны воспользоваться вашей благосклонностью, ночлегом, пищей, добрым словом... Но заслужили ли мы этих благ только лишь своим желанием загладить грехи? Нет! Долгие годы сомнения терзали мою душу, мысли, что я что-то делаю не так посещали меня, но что именно—этого я понять был не в силах... Сегодня, хвала Господу нашему, я понял: терзать плоть свою прелюдно--пример благой и душеполезный, но показывать лица свои при этом, как бы заявляя, что я, а не кто-то другой отважился на подвиг очищения—это гордыня, самый страшный из грехов.. Являя лицо свое пред ваши взоры, флагеллант навлекает на себя бОльший грех, нежели тот, от которого стремиться очистится...

Его преподобие перевел дух, и еще громче провозгласил:

--А посему, жители Памплоны, я призываю вас стать свидетелями того, что флагелланты отрекаются от своей гордыни...здесь и сейчас...отныне и навеки мы закроем свои лица от ваших взоров так же, как это делают палачи, так, как просил меня Господь бог в моем видении посылая мне образ палача в кровавом капироте...

С этими словами, как по невидимому знаку все две дюжины флагеллантов стоящих подле Хьюго на эшафоте и около него достали из своих рукавов алую остроконечную маску с прорезями для глаз( в точности как у палача) и надели себе на головы, при этом стали перемещаться на эшафоте, меняясь местами между собой почти так же быстро как меняются местами перевернутые кружки под рукой площадного мошенника. Через мгновение, ошарашенная толпа уже не могла опознать, где стоит флагеллант, а где палач.

Народ возбужденно загудел, когда кающиеся грешники в остороконечных капиротах колонной по трое покидали площадь, но никто не посмел даже дернуть за рукав ни одного флагелланта, хотя каждый горожанин понимал, что его разыграли, и под одним из удаляющихся с площади капиротов скрывается палач, ...скрывается и неумолимо ускользает от народного возмездия... Хьюго и его приспешники уходили не быстро и с достоинством, и никто им не мешал, оторопь всеобщего недоумения надолго сковала толпу. Его преподобие вдруг почувствовал легкое касание чьей-то руки до его локтя:

--Спасибо отче, я не забуду вашей доброты, и той жертвы, на которую вы все пошли ради меня...

--Мы сделали сегодня лишь то, что давно должны были сделать Стефан,--ответил Хьюго-- мои слова обращенные к людям о гордыне были совершенно искренними, и я рад, что ты, хотя и невольно, помог мне избрать верный путь...мы совершили то чему дОлжно быть..и я очень рад что правое дело спасло жизнь хорошему человеку...именно в подобные моменты правое превращается в праведное....

С тех самых пор к кающимся грешникам отношение сложилось иное: мрачные и обезличенные они бродили по городам с ликами сокрытыми под зловещей маской, и их появление уже не вызывало того благоговейного чувства уважения и сочувствия как ранее...истязание грешной плоти стало личным делом каждого избравшего сей трудный путь и движение самобичевателей лишилось героического ореола, о чем лично преподобный Хьюго Турский никогда не сожалел...

Насколько известно, даже наиболее злые языки разносящие сплетни по тавернам не посмели пролить свою желчь на события 15 апреля, никто так и не заикнулся о том, что кучка оборванцев с плетками обмишурили весь город, уведя из под носа у горожан палача, хотя почти каждый так думал, но как бы там ни было, жители Памплоны надолго запомнили ту пасхальную неделю, когда в город пришли флагелланты...

Обреченный летать

Десятый век нашей эры, Ронда, Кордовский халифат.

Безлунной ночью христианский монах-отшельник, взявший на себя бремя обета молчания, входит в ущелье реки Гуадаллевин, погружается по пояс в запруду, держит на руках шелковый саван и собирается его окунуть в воду.

Вдруг, сверху, со скалы, на все еще сухой саван падает младенец. С большой высоты(!), монах не удерживает младенца в руках, но смягчает его падение.....руки монаха опускаются под тяжестью долго падавшего дитя, и ребенок погружается в запруду. Ненадолго. Добрые руки седого монаха спасают его.

На скале метнулась женская тень. «Должно быть мать втайне родила, и решила избавиться от плода своего греха» -- подумал монах: «Если поутру не обнаружится тело ребенка, горе-мать начнет его искать, и подозрения ее лягут на меня, ведь только я живу под скалой поблизости...»

Отшельник кладет младенца в корзину, и оставляет ее на пороге дома мусульманского судьи—кади Фирнаса ибн Селима. Поутру судья обнаруживает подкидыша, и усыновляет его. Мальчика он назвал Аббас.

Мальчик рос смышленым, и судья не поскупился на хороших учителей для него. Когда Аббасу исполнилось семнадцать лет, он делал уже очень серьезные успехи по химии, астрономии и ботанике...но больше всего парень интересовался полетами, и его нисколько не смутил трагический рассказ учителя о судьбе Икара. Мальчик мечтал летать, и каждую ночь ему снилось, как он бесконечно долго падает в зияющую пропасть, и желая изменить свою судьбу раскидывает руки в стороны...и пытается воспарить, но каждый раз падает в воду...и просыпается...

Судья стал привлекать сына к своей деятельности: однажды случился повторный суд над кучкой мятежников из банды Умара ибн Хафсуна.....они уже отсидели двадцать лет в тюрьме, и заверяли, что их души очистились от грязных помыслов... Судья так не считал, и объявил прелюдно о своем решении таким образом: «Нет дара Аллаха ценнее, чем вода....воду не обмануть..посему, приказываю узникам войти в запруду Гуадаллевина, и если их помыслы чисты, то вода не замутится...если нет, то вспенится водная гладь вокруг грешников, не желая соприкасаться с их нечестивыми мыслями, тогда сидеть им в тюрьме до конца дней своих».

Сынишке же судья сказал так: «В мыслях, я уже вынес этим заключенным приговор, но иногда, необходимо показать людям, и напомнить им, что законы Шариата происходят не от человека, но от Аллаха, а посему им нужно узреть Его волю. Поступим так....ты сынок сведущ в вопросах химии, сделай так, чтобы вода вокруг узников вспенилась».

Аббас, вытряс два мешка соды в запруду Гуадаллевина, и прижал камнями на днее ее бурдюк с винным уксусом,...к пробке бурдюка привязал длинную бечевку, так, чтобы ее другой конец он смог держать в руке, пока будет сидеть в кустах возле запруды....

В назначенный час узников привели к запруде при многочисленных свидетелях, и приказали им войти в воду. Лишь только они оказались посередине заводи, Аббас дернул за бечевку, пробка выскочила из бурдюка на дне, винный уксус смешался с пресыщенными содой водой, и она стала пенится и бурлить ... Народ, наблюдавший за этим, подивился, воздал хвалу Аллаху за справедливый суд, и узников отвели обратно в темницу....

На следующий день в дом судьи постучался старый монах-отшельник. Он справил свой обет молчания, и свободный от него сбросил груз с души, рассказал Фирнасу ибн Селиму тайну появления Аббаса.

Судья поведал историю монаха своему приемному сыну. Аббас понял тогда, что женщина, которая приходит к заводи над водопадом , куда он в младенчестве рухнул со скалы, должно быть его мать, ибо приходит она каждую ночь, и рыдает горючими слезами...

Однажды мальчик спросил отца: «Зачем ты втянул меня в историю с мятежниками Умара ибн Хафсуна? Мне стыдно!»

На что судья ответил: « Не стоит корить себя сынок, ты послужил орудием в руках правосудия, но сам ты к приговору отношения не имеешь также, как не виновен кузнец, выковавший топор для палача, но если хочешь убедиться в справедливости моих слов, тебе нужно, однажды, испытать бремя судьи по настоящему... Ты ведь подозреваешь, что женщина, рыдающая в ночи над водопадом твоя мать? Так убедись в этом...Ты знаешь, когда именно она приходит, ты знаешь, что часто она заходит в воду и водит руками по ней, будто кого-то потеряла.....проделай с ней тот же фокус, что ты сделал с мятежниками Умара, она ведь знает что с ними произошло, и почему..».

Долго мальчик сомневался в правильности совета отца, но все же решился:

Он вновь растворил в запруде два мешка соды, и поместил на дне бурдюк с винным уксусом, сам же в бечевкою в руке засел в кустах...

Женщина пришла.........нарыдалась волю, и вошла в запруду. Аббас дернул за бечевку, и вода вспенилась вокруг женщины. Парень никогда в жизни не видел столь несчастного выражения лица, какое отобразилось на лице его матери в тот момент....

Аббас, не в силах сдерживать всхлипы в груди своей, выскочил из укрытия и предстал перед матерью:

-- Прости меня мама, я выжил в ту ночь семнадцать лет назад, Аллах тебе судья, но я не в праве поступать так с тобой, вода вокруг тебя вспенилась из-за химических хитростей, в которых я сведущ....прости меня мама.....

.........Мать еще долго растерянно смотрела на сына, не в силах вымолвить ни слова,...а по ее щекам обильно катились слезы...

-- Ты не виноват, сынок, — наконец прошептала она, — ты все сделал правильно. Воды Гуадаллевина сберегли тебя однажды, тебя--невинное дитя...пускай же эти же воды судят и меня..........—Мама подошла на край водопада, в последний раз взглянула на сына, грустно улыбнулась, и шагнула вперед...................................В ночи раздался горестный крик Аббаса.

....Еще долго парень сидел под водопадом, обнимая разбитую голову матери, и кровь смешивалась с водой, и уносилась течением дальше, в долину Ронды....

Утром Аббас рассказал все отцу. Судья, помолчав, ответил так:

-- Вот и ты познал бремя судейства, но чтобы ты не только терзался всю оставшуюся жизнь, и прожил ее плодотворно, подумай о следующем: бремя вины порою лишает страха, воплоти свои заветные мечты, и нечего не бойся....

Течение человеческих мыслей, порой, находит самое неожиданное русло. Мальчик понял слова отца так: «Всю жизнь я мечтал полететь, строил для этого крылья, мастерил парашюты,....но я боялся погибнуть испытывая свои изобретения...прыгая над пропастью, я рисковал рухнуть в воды Гуадаллевина, которые однажды уже были ко мне благосклонны. Но тогда я был невинным младенцем...сейчас же на мне груз вины за гибель матери, пускай же и сейчас Гуадаллевин решает, жить мне..или сгинуть........»

И он мастерил свои приспособления для полета...парашюты и дельтапланы...и он бесстрашно прыгал с ними в пропасть над Гуадаллевином...он падал, ломал руки и ноги..но он продолжал жить....и оправившись от травм он вновь и вновь прыгал с обрыва в пропасть на своих каждый раз все более совершенных изобретениях...

В тридцать лет, Аббас перебрался в столицу халифата, в Кордову, и там уже прыгал с минарета великой мечети Альхама. И вновь ломался, но продолжал жить...и летать.

Парень стал величайшим химиком своего времени....он изобрел «царскую водку»--единственную жидкость на свете, в которой растворяется золото; усовершенствовал астролябию; придумал лупу. Все свои гонорары от успехов в химии, он тратил на строительство летательных аппаратов...и летал...летал...летал..........

В Ронде не помнят Аббаса,....гиды не рассказывают о нем..ни маэстро Энрике, который пятнадцать лет жил в Марокко и обучал арабов их собственной истории по просьбе короля Марокко....ни Хесус, который делал экскурсию по Ронде самой Мишель Обаме....................но парень не забыт: международный аэропорт в Багдаде зовется в его честь—аэропорт Аббаса ибн Фирнаса..

Дедушка Великий инквизитор

Великий инквизитор Франциско Хименес де Сиснерос устал: его глаза уже не радовали блеск короны архиепископа и каппа примаса; его слух уже не тешили стоны, доносящиеся из пыточных казематов; старые косточки не согревал жар костров аутодафе: он плохо спал, ведь каждую ночь его стали посещать кошмары...

Единственное, о чем мечтал инквизитор, это тихим вечером сесть в мягкое кресло с резными подлокотниками у ворчащего камина, поставить разутые ноги на персидский ковер, и неспешно потягивая любимое красное вино, наблюдать за игрой в куклы шестилетней внучатой племянницы Изабеллы ...

Но, в последнее время, вечерние посиделки были осквернены пренеприятными видениями: Франциско стало казаться, что в его бокале не вино, а самая настоящая человеческая кровь...

.

Инквизитор приказывал слуге налить вина в серебрянный кубок, предвкушенно вдыхал тонкий аромат напитка, но лишь дотрагивался до него языком, как тут же во рту появлялось стойкое послевкусие с изрядной примесью металла, и вновь в уме вспыхивали площадные костры, и нос будто учуивал запах паленой человечины. Франциско ставил кубок на стол, и теребя молитвенные четки в руках, с досадой глотал слюни...

Маленькая Изабелла, как ни в чем не бывало, играла к куклы на ковре у камина...

Франциско, перевел свой взор с кубка на внучку, и спросил:

-- Изабелла, детка, помнишь я тебе рассказывал про тайную вечерю?

-- Да деда, конечно помню. — ответила девочка.

-- А помнишь ли ты момент, когда Иисус сказал своим ученикам: «Вот вино—кровья моя...» ?

-- И это помню деда...

-- Можно сказать, Христос превратил вино в кровь, — резюмировал инквизитор, — а ты не знаешь, внучка, можно ли сделать наоборот, обратить кровь в вино?

Франциско обращался скорее к самому себе, и вопрос его был явно риторическим, каково же было его изумление, когда маленькая Изабелла, вдруг произнесла совершенно уверенным тоном:

-- Знаю, деда...

Инквизитор аж подпрыгнул в кресле...

-- И-ик, как же?

-- Ну,... — начала Изабелла, заплетая волосы куклы в косички, — моя нянечка Фатима, из крещеных арабок, говорит, что в раю мусульман текут две реки,....одна медовая, другая молочная...а я подумала: ведь взрослые тоже попадают в рай, а они не пьют детские напитки,...они пьют вино, значит в раю также должна быть винная река, а мама мне сказала, что все реки впадают в море-океан, значит три райские реки тоже. Дядя Фернандо мне говорил, что морская вода по вкусу напоминает кровь, а если добавить в нее вино, то и по цвету тоже... Я думаю, рай омывает море крови, которое получается, когда смешиваются молоко, мед и вино....

-- Ну и? — спросил Франциско икнув от неожиданности, явно не ожидая такой глубокой философской речи от ребенка...

-- Не смешивай вино ни с чем, оно и останется вином—подытожила внучка...

Великий инквизитор шел спать, пребывая в явном замешательстве: малое дитя, лепеча всякий бред, заставило его—признанного всем миром ученого мужа, задуматься над этим бредом, да так, что объяснение Изабеллы никак не хотело покидать его ум...

Той ночью, Франциско спал очень плохо, ему снились океаны крови, омывающие скалы, на которых стояли кресты с распятыми людьми. Он всех их узнавал, он всех их осудил на мучительную смерть, и откуда-то сверху в его сознание проникал голос внучки, шепчущий: «молоко, мед и вино...не смешивай деда».

Проснулся инквизитор в холодном поту, и вскочив с кровати, закричал: «Эврика! Воистину -- уста младенца глаголят истину: Не смешивай!».

Спешно одевшись, Франциско побежал в библиотеку, оттуда, с ворохом свитков и фолиантов в типографию, оттуда во дворец архиепископа, где принялся раздавать распоряжения направо и налево... Подчиненные не узнавали Великого инквизитора: внезапно, вялый старик превратился в деятельного мужа с горящим взглядом...

Работа закипела: клерки переписывали бесконечные древние тексты, рабочие типографии лихорадочно набирали буквы в формы, ученые святые отцы что-то возбужденно обсуждали, и во главе этой суеты, как коршун над стайкой сурикатов, сбившихся в плотную кучку на валуне, посреди затопленной ливнями пустыни, носился Франциско Хименес де Сиснерос...

В ближайшие недели, на зов великого инквизитора, в Алькала де Энарес приехали величайшие переводчики и теологи эпохи.

Франциско учил своих подручных:

« Христос—это любовь, наши же сутаны по воротник запятнаны кровью, не потому ли, что мы заблуждаемся?...не потому ли, что истина ускользает от нас от перевода к переводу Священного писания? Свет истины, прольется на нас только тогда, когда мы изложим на каждой странице Библии все самые известные ее переводы в три столбца, НЕ СМЕШИВАЯ, но имея возможность на каждом клочке бумаги сравнивать арамейский текст с греческим, греческий с латынью, и среди всех возможных значений древних слов, искать свет и любовь.Только тогда мы сможем понять, что Святой Иероним, переводя греческие тексты, перевел «лучи», исходящие от головы Моисея, как «рога», и отдалился от света; лишь тогда мы поймем, что Христос не жаждал крови; лишь тогда мы сможем избежать двусмыслицы и приблизить царствие небесное...»

Работа кипела семь лет, и к 1522-му году, в печать вышло уникальное издание Библии, в трех самых признанных переводах на каждой странице, со многочисленными пояснениями и словарными ссылками... Издание получило название «Комплютенская Полиглотта», и несколько последующих веков, книга оберегала ученые умы от заблуждений и двусмыслиц настолько, насколько это возможно требовать от книги, и в последние годы жизни Франциско Хименеса де Сиснероса, террор инквизиции стал заметно ослабевать...

Было,...все еще было: и море крови убиенных гугенотов, и контрреформация...и много много всего, но лучик просвещения во тьме мракобесия, все же заблистал и в дебрях теологии, и указал пытливым умам путь наверх....

Великий инквизитор, не дожил до выхода в свет своего детища, но успел до конца отредактировать Комплютенскую Полиглотту...

Дедушка Франциско, стал заметно спокойнее, ему реже снились моря крови, иногда, когда он возвращался из типографии, на его лице можно было заметить глубокое удовлетворение от проделанной работы, и в последние недели своей жизни, он уже мог спокойно устроиться в любимом кресле у камина, и глядя на игру внучки с куклами, испить любимого красного вина...

Примечание: всего, было напечатано около шестисот экземпляров этой книги. До наших дней, сохранилось триста.

Сказка -- ложь, но правда в том, что третий Великий инквизитор, после Торквемады и Мендозы, лично принимавший участие в создании концепции испанской инквизиции, в зените своей славы, в разы ослабил железную хватку Святого престола, и оставил после себя уникальное книжное издание, позволившее разобраться во многих спорных местах Библии.

Колобок

В ста км. к югу от Севильи, есть древний городок Эстепа. Ему 2500 лет, финикийцами еще основан. Эти парни бродили по древней Испании, от родника к роднику, и все плевались, ибо источники были солеными.

Дело в том, что 200млн. лет тому назад, Испания была океаническим дном. Позже, дно стало медленно подниматься, и образовалось гигантское озеро, посреди гор. Вода из озера стала постепенно выпариваться. Так, на свет появилась Испания. Но и сейчас, под незначительным слоем наносной почвы, скрываются значительные слои осадочных пород и солей. Поэтому, в древности, почти все родники не были пресными.

Являлось величайшим счастьем обнаружить пресный источник. Таковой и нашли финикийцы у подножия горя Иегва, чему были несказанно рады, и опъяненные счастьем, решили основать город--Астопа( перевод: город, где есть пресная вода).

Позднее, древнее название, трансформировалось в нынешнее--Эстепа.

500 лет тому назад, там жила бабка. И был у нее дедка.

Дед, однажды, ШВАРК!, кулаком по столу:

--Все бабка--говорит--надоело, жрать хочу.

--А чего жрать та?--запричитала бабка--бедные мы, нет у нас ничего.

--Ну а ты по сусекам поскреби, да метелкой помети--предложил умный супруг.

В общем, не знаю, где у бабки "сусеки", но она то знала: зашла в тайный погребок, огляделась, нет ли камер по углам, отворила таинственные сусеки, поскребла, намела что-то, вперемешку с древесной трухой и плесенью, и испекла колобок.

Масса получилась рассыпчатой, ибо дрожжей у бабки не оказалось. Ничего, дед ее умял за милую душу, аж челюсти древние хрустели, даже с лисой не поделился.

Испанцы назвали это сомнительное лакомство "польворон"(дословно "пылевик").

Минули века, лисы сдохли с голоду, а бабкины "сусеки", палеонтологи до сих пор ищут, но польвороны пекут и по сей день. И если сперва это было лакомство для бедных, то позже, в него стали добавлять сахар, миндальную муку, корицу, анис и т.д., и колобок превратился в известный испанский бренд.

И поныне, столицей испанского колобка является городок Эстепа. А дрожжей, так и не добавили.

Серафим

13-ой век. Кастильское королевство.

По центральной улочке Сеговии, на главную площадь, сутулый мавр вел огромное странное животное. Люди повысовались из окон окрестных домов, желая узреть диковинное создание, большинство из них только по детским сказкам знали о его существовании. Животное, с его владельцем, обогнал шустрый паренек, куда-то сильно спешащий. Он поглазел немного на удивительное творение божье, и снова побежал к собору.

На площади святой отец начинал читать проповедь.

Преподобного Томаса паства не любила. Сложно сказать почему: то ли ему не доставало красноречия; то ли харизмы тихому скрипучему голосу; то ли опрятности его рыжей лохматой бороде, с трудом прикрывающей тройной подбородок; а может потому, что проявлял чрезмерное рвение в сборе церковной десятины.

Томас решил прибегнуть к испытанному способу: он вышел на соборную площадь, и во всеуслышание заявил, что ночью к нему явился семикрылый Серафим, и похвалил за рвение в делах душеполезных и назидательных. Публика стала заинтересованно кучковаться вокруг него, ведь не каждый день рассказывают о чуде.

И тут святого отца понесло, глядя в заинтересованные лица, у Томаса, быть может впервые в жизни, проснулось воображение: Его преподобие подробно описал облик Серафима, и приступил к пересказу в высшей степени богоугодного диалога.

Скептические ухмылки на лицах в толпе зевак постепенно исчезали, а Томас, видя это, торжествовал, и добавлял все более чудесные подробности разговора с ангелом.

Вдруг, из-за угла выбежал юноша Рикардо, несколько секунд вслушивался в речь Томаса, а потом самым наглым образом перебил его:

--А ко мне вчера ночью слон пришел, сказался уставшим от непотребства по поводу сбора десятины. У моей семьи вчера забрали два мешка зерна, согласно собранному урожаю это пятая часть, а вовсе не десятина. Слон требует вернуть один мешок зерна!

Челюсть Его преподобия нервно дернулась, воображение потухло, и гнев стал разгораться в груди:

--Ты что несешь отрок?

--Носят ваши монахи наше зерно из амбара бати-- огрызнулся парень--а я истину глаголю!

--К-какую истину бесовское ты отродье?--запинаясь крикнул святой отец--я здесь вещаю наставления, дошедшие до моих ушей свыше, как ты смеешь перебивать меня, тем более такими глупостями?

--Нуу--поддельно замялся Рикардо--я твоего Серафима не видел, как и все здесь, а слон...вот он(юноша махнул рукою в сторону, откуда явился, и к всеобщему удивлению из-за угла харчевни, действительно, выходил слон).

Собравшаяся толпа дружно охнула, а Томас, от неожиданности сел в фонтан.

Слоном правил старый сутулый мавр, и сильно обрадовался, увидев на площади толпу, и собирался было толкнуть заученную речь на ломанном кастильском, мол, покататься на африканском чудище можно бесплатно, а спуститься с него стоит два медяка..., но зевакам было не до того:

--Твой слон разговаривает?-раздался вопрос из толпы.

Мавр было разинул рот, но за него ответил Рикардо:

--Конечно! Но только по большим праздникам, как вчера, на день Святого Фомы, но обещал блеснуть красноречием и сейчас, если Серафим преподобного Томаса его о чем-нибудь спросит.

--И снова врешь малец!--завопил отче--где свидетели твоего разговора с этой животиной?

Рикардо повернулся к толпе, и, заметив в ней нескольких своих дружков подмигнул им. Те, дружно вскинули руки:

--Мы! Мы были свидетелями!

Томас вновь сел в фонтан.

--Кататца будишь уважаемый?--спросил его непонимающий о чем вообще речь шла мавр.

Толпа дружно захохотала, а святой отец поспешил ретироваться с площади, выжимая на ходу подол мокрой рясы.

Ренегаты

879 год. Мост через реку Тахо.

На мосту стояли трое: король Астурии Альфонсо Третий, хранитель северных границ Кордовского эмирата Исмаил ибн Муса(клан Бану Каси), и мятежник с юга Умар ибн Хафсун.

--Достопочтенные командиры--обратился король к остальным--наши предки-вестготы были одной веры, то есть, пришли к согласию в главном, неужели и мы не сможем договориться?

--Моя армия состоит из людей трех вероисповеданий--ответил Умар--согласие они нашли между собой в недовольстве высокими налогами эмирата.

--Мой клан--заявил Исмаил--сомнет любого, кто посягнет на наши земли, будь то эмир, король или разбойник.

-- Я потреплю эмират с севера--сказал король-- клан Бану Каси с северо-запада, уважаемый Умар с юга...а после снова поговорим.

885 год. На мосту стояли трое.

--Войско эмирата разбито мною в битве при Польвоваре-Вальдеморе--заявил король--не пора ли нам объединить наши усилия против общего врага? Я приму условия по сохранности границ ваших владений, и соглашусь с требованиями по налогам, а вы перейдете в лоно католической церкви, где счастливо пребывали ваши праотцы.

--Я,--ответил Умар--овладел всем югом Испании, кроме самых крупных городов, и я подумаю о предложении Его Величества.

--А я закурю,--сказал Исмаил, и достал из-за пазухи внушительного вида косяк--пока мы треплем со всех сторон эмират, нам есть о чем поговорить, но, сомневаюсь, что нам и впредь будет по пути.

--Повоюем еще малость--глубоко вдохнув промолвил Альфонсо Третий--а потом еще поговорим.

905 год. На мосту стояли двое: Умар и Альфонсо.

--Исмаила убили люди своего же клана, из тех, кто перешел в христианство--нарушив долгое молчание сказал король.

--После того, как я принял веру Христа--ответил Умар--от меня ушли все мои мусульманские воины...войны с эмиратом оборачиваются не в нашу пользу, Ваше Величество, что делать будем?

--Повоюем еще--пожал плечами король-- и поговорим позже.

929 год. Эмир Кордовы Абдурахман Третий Великий, расправившись с кланом Бану Каси и Умаром ибн Хафсуном, обложил тяжелой данью Астурийское королевство, и объявил свой эмират Халифатом. Начался золотой век мавританской Испании.

Кандалы

Много десятилетий вырубали христианские военнопленные катакомбы в скале, ведущие к источнику пресной воды для Ронды--реке Гуадалевин. В них они и жили, видя солнечный свет лишь утром, когда он пробивался сквозь узкие окошки в скале, и возрождал в сердцах пленников надежду на скорое избавление от мук.

Арабы никогда не выводили узников на свежий воздух, холод и влажность, превратили катакомбы в рассадник чахотки.

Кандалы, в которые были закованны узники, невозможно было снять даже с мертвых, их так и хоронили с этими зловещими украшениями. Ронда во все времена славилась своею ковкой, и в окрестных горах железной руды содержалось в избытке, потому арабы не опускались до расчленения трупов ради повторного использования оков.

--Хорошие браслетики--пошутил, однажды, один неунывающий старик, когда его заковывали в цепи--Мадинат Ранд онда(Ронда), переводится как "город с замком", а замок, рано или поздно начинает заедать, и перестает открываться...

Так оно и случилось в 1485-м году. Ронда выпустила из своих железных объятий войско наместника Хамида аль Зегри, отправляющегося на помощь осажденной Малаге...и больше не впустила: засадный полк Фердинанда Второго Арагонского окружил город. Тщетно, наместник Хамид пытался пробиться сквозь кольцо окружения на помощь родной твердыне, и после нескольких бесплодных попыток отошел к Малаге, где и погиб два года спустя, отражая натиск все того же Фердинанда Второго.

400 узников котакомб дождались своего часа освобождения: диверсанты короля взорвали подступы к этому секретному источнику воды для осажденного города, и двести пленников, свободные и легкие, отправились прямиком на небеса. Еще двести, получили свободу пару недель спустя, когда город был захвачен арагонским монархом.

Но освободители не смогли снять со страдальцев мудреные и крепкие кандалы.

Примас Томас Торквемада, личный духовник и воспитатель королевы Изабеллы, пожелал воздать похвалы бывшим узникам за стойкость, и не придумали ничего лучше, как вести их в неподдающихся снятию оковах в Толедо(600км.).

И вот, колонна бывших узников Ронды проходит уже мимо Кордовы, во дворце которой в тот момент проживала Изабелла. Королева видит братьев по вере, и задает серьезную взбучку конвоирам, за то что те, до сих не сподобились снять с них кандалы. Охранники клятвенно пообещали постараться как следует. Но, на самом деле, сорвать цепи с мученников удалось только на подходе к Толедо. Некоторые из них, и по сей день висят на стене кафедрального собора духовной столицы Испании.

Кофе для революционера

В 1916-м году Лев Давыдович Троцкий приехал в Испанию. Дел у него в этой стране не имелось, просто наш фанат альпинистких принадлежностей скрывался от очередного преследования, и нужно было залечь на дно.

Лев сходил с ума от скуки, и, пока тюленился на южном пляже, написал мемуары о своей бытности в Испании.

Десятилетия спустя, один испанский коммунист, перевел на свой язык записки Льва, и именно в таком виде они попали мне в руки.

Открываю с середины, читаю первое попавшееся на глаза. Троцкий пишет:

"Захожу в бар, мгновенно ко мне подлетает гарсон. Ну молодца(!), высокий, статный, рот до ушей, одет с иголочки! Прошу кофейку. И, начинается форменный допрос(жандармерия отдыхает): а в какой таре(?), могу в стаканчике стеклянном принести, как здесь любят, можно и в чашечке, как англичане предпочитают; а сахарку какого(?), белого, или темного-тростникового(?); а сколько молока налить(?), очень мало, мало, средне, много, холодного, горячего, а может сливок, или сгущеночки?; ложечку мельхиоровую не желаете ли? Достал! Спросил все что угодно, кроме единственного важного вопроса: а какой вообще кофе то?"

За сто лет ничего не изменилось: кофе в южной Испании один(кстати вкусный), причем смесь сортов, каких(?), фасовочная фабрика "Санта Кристина" никому это не докладывает.

Северяне стебутся над южанами: мол, какие вы вообще испанцы(?), если у вас кофе одного вида, воон у нас в Астурии сорока разновидностей...

Кофеман на юге, приглядывается к марке кофейного аппарата в баре, лишь от него зависит качество напитка, зерна для которого, насыпаны из одного мешка. Спасают также марокканские и итальянские кофейни, благо их много.

О чем говорят автомобили

Помнится, во времена моего далекого детства, все "настоящие" мужики искали душевного отдохновения в гаражах. Беглецы от сварливых жен, упорно оттягивающие починку щеколды в туалете и уставшие оправдываться, почему просадили половину зарплаты в обьятиях одноруких бандитов у станции метро, собирались на автостоянках и в гаражах под благовидными предлогами, вроде: в карбюраторе покопаться и заодно картошки из погреба принести.

На самом деле, они рвались в подлинно "мужской клуб", где поймут и не осудят, всех баб по косточкам разберут, и соберут вновь, но в усовершенствованном виде(распределив лишние детали по вожделенным пропорциям), с бюстом на размер больше, пузом меньше, да и в футболе разбираются. Коты тоже в этом рулят, правда не могут дать совета по распредвалу.

Но, детство закончилось, а потом и юность, а после я свалил за бугор. В Испанию, и недавно поймал себя на мысли: "Блин, здесь же нет гаражных сходок, такой знатный кусок мужицкой романтики пропал!" Поностальгировав малость, я отправился на подземную парковку, где оставляю свою тачку на ночь.

Мужики не тусят, драндулеты по винтикам не раскладывают( да и запрещено), хоть волком вой. Стал общаться с тачками об их владельцах:

Вот, справа от моего авто, стоит внедорожник Митсубиси соседа по лестничной площадке Хосе. Новехонькая! Купил соседушка точилу на радостях, что после многих лет прозябания без работы, устроился наконец электриком в отель. Машину взял в кредит, лет на шесть. А через полгода, Хосе потерял работу. Снова на пособии, ездит в спортзал на стареньком опеле " Корса", который после покупки внедорожника просто продать не смог, мол невыгодно, проще самому юзать. Разбух Хосе в качалке неимоверно, Джон Рэмбо обзавидуется, только одного понять не может: "на кой Митсубиси без дела стоит?".

Слева, древний фургончик Форд. Оооо, с тех пор как я купил место на парковке под стадионом, насмотрелся на такую рухлядь волю. И понял также, где негры, торгующие на набережных китайскими луиветттонами и гучи хранят свои товары. Места на парковках они берут в аренду, ибо купить не могут. Оставлять фургоны на улице - не вариант: полиция великолепно знает своего клиента. Почему-то, почти все негры- нелегалы в Испании, ездят на белых древних авто.

У, кхм, афроафриканцев( попытаюсь быть политкорректным), есть конкуренты на предмет катания в белоснежных пылесосах. Это арабоафриканцы, а проще мавры(по испански moros). Кстати, это название, они считают крайне обидным для себя, и больше любят слово морокканец. Они - спецы по обиванию порогов государственных инстанций, с целью выбивания различных пособий (наиболее распространенная статья- многодетность), работать не любят, но также как и негры, обожают рассекать по просторам Испании на древних белых рыдванах. Они - старьевщики, курсируют взад- вперед от мусорки к мусорке, в поисках старой мебели, одежды, детских игрушек, особенно ценят раздолбанные велеки. Южные трассы Испании, в канун священного месяца Рамадан, полнятся до отказа такими персонажами, которые стремятся со всех концов западной Европы к паромной переправе в Альхесирасе и Тарифе. Их фургоны, в такие моменты, забиты старьем до отказа(весь год собирали, перед отпуском на родину, в Морокко). Опасное, надо сказать, путешествие: фургоны навьючены скарбом сверху, объемом своим, зачастую, превышающим габариты самой машины. Бывает, что их сносит боковым ветром, и переворачивает. На заправках, в канун Рамадана, частенько слышу обращения от них, навроде:

--Слыщь дарагой, в священный месяц семью повидать еду в Фесс, пожертвуй еврик от неверного на благо процветания верных.

Добравшись до родной Африки, мавры сбывают евростарье на рынках, окупают затраты на паром и бензин, и даже что-то еще остается в карманах.

Насколько на глаз могу оценить процентное соотношение мавров к остальным жителям моего города, столько белых мавританских драндулетов и стоит на моей подземной парковке.

Имеется на стоянке и с десяток "Митсубиси-паджеро" - популярная модель. Но, вот незадача, в Испании они зовутся " Монтеро"(перевод: горец), ибо, уже через полгода после начала продаж этой модели на испаноговорящих рынках, япошки узнали, что Паджеро, читается на кастильский манер как Пахеро, а это слово переводится как Дрочун...или Маструбатор. В общем, не комильфо, потому и оперативно переименовали.

Есть также одна "Ламборжини- ислеро". Мало кто знает, что Ислеро - это кличка быка-убийцы, растерзавшего на арене великого тореадора Мануэля Родригеса в 1947-м году. Об этом еще в голливуде фильм сняли, "Манолете" называется, с Эдрианом Броди в главной роли. Существует на свете также и Ламборжини- ависпадо, названная так в честь последнего быка-убийцы, из тех, кто когда либо учавствовал в корриде(в 1984- м году, он убил на арене матадора Пакирри, после чего вывод на арены быков- убийц был запрещен). Бычара зовется убийцей, если выходит на бой имея в своем послужном списке уже минимум одного мертвого матадора. Такие животные, втройне более опасные. Получается, свирепая у итальянцев автомарка, и ведь никому в голову не пришло увековечить таким образом тореадоров.

Стоит неподалеку и раритетный фольксваген "жук". Каждую новую неделю, я наблюдаю, что этот бедолага похудел на пару запчастей.

В конечном итоге, наобщался с тачками за один вечер досыта, и информативности случилось даже поболее, нежели в разговорах в совковых "гаражах".

Умар

Сей сказ, о величайшем разбойнике эпохи Кордовского эмирата -- Умаре ибн Хафсуне. Не слыхал, чтобы о нем писали в художественном ключе, что прискорбно, ибо главный герой данного повествования -- историческая глыба.

Осень 888-го года нашей эры. Южная Испания.

По пыльной сентябрьской дороге из Ронды в Ардалес брел усталый путник. Его драный халат, был слишком жарким одеянием, но он позволит не продрогнуть холодной ночью в лесу; в его походном узелке лишь козий сыр и половина черствой лепешки -- хватит на одну скудную трапезу; в его бурдючке на поясе вода, а в душе теплится надежда повстречать того, кто обратит ее в вино; из под давно посеревшей чалмы вьются русые кудри. Путник молод, верблюжьи бабуши на ногах черпают дырами дорожную пыль, а железный крест на груди больно прижат сыромятным ремнем, переброшенным через плечо наискосок. Прижат специально, дабы помнить, на чью помощь следует уповать во времена тяжких испытаний.

-- Привет тебе, странник! Да облегчит тебе путь Аллах -- милостивый и милосердный, и замолвит словцо за тебя пред ним Мухаммад -- Его единственный пророк...мир ему.

Путник поднял глаза, до того бессмысленно разглядывавшие кочки, и увидел прислонившегося к старой оливе рыжеволосого мужчину, синие очи которого излучали добродушие.

-- Привет и тебе, незнакомец. Не уверен, следует ли об этом говорить, но все же скажу: Аллах -- мне не помощник, ибо я христианин, и бегу от гнева твоего Бога...

-- Бог един! -- примирительно воскликнул рыжеволосый, и тут же добавил. -- Правда у вас -- у христиан, он триедин, что есть пища для диспутов великомудрым мужам, а для простых людей, каковыми мы с тобою являемся, сути это не меняет. Как тебя звать, беглец?

-- Анвар ибн Иван аль Саклаби. Я -- сын вольноотпущенника, привезенного во времена эмира Хишама из земель Саккалиба(славянские земли). Отец меня звал -- Андрюша.

-- Чтож, Андрюша аль Саклаби, -- продолжил рыжеволосый, -- присядь со мною в тень оливы, и раздели мою скромную трапезу. Я -- Умар ибн Хафсун, простой пастух.

-- Спасибо за приглашение, -- поклонился Андрюша, -- и правда, я очень голоден. Правда и то, что ты -- добрый Умар, не простой пастух. Кто в Ронде не знает достойный род ибн Хафсунов, ведущий свою родословную от вестготских владык? Неизвестно никому лишь то, почему ты исчез с семьей из Ронды три года тому назад.

-- Посидим, поедим, поразмышляем о причинах бегства..твоего и моего, истину узнаем вместе.

Они сели, Умар разложил на валуне свежие лепешки, молодую поросль дикого лука и запеченого в золе ужа.

Андрюша, немного подкрепившись, начал свой рассказ:

"Чудны нынче дела в Ронде. Христиане-моссарабы, что обретаются аккурат за вратами Аль-Мукобар, устали от возросшей джизьи (налог на веру), и стали вести себя престранно: бывает, продаст христианин все свое хозяйство, отведет детей родственнику, мол, держи все деньги, что имею, и воспитывай племянников, а сам уходит к кади(мусульманский судья), и начинает оскорблять веру Аллаха. Разумеется, за это ему отсекают голову, ибо закон велит. Все бы ничего для кади, но ведь казненного христианина в моссарабском квартале (моссараб -- христианин средневековой Испании, живущий на масульманской территории) начинают почитать за святого. А потом еще несколько таких же случаев подряд -- несколько святых, и растет, растет недовольство властью эмира в среде моссарабов. Тут и кади недоволен, что обязан слепо следовать закону, и лишать жизни добрых ремесленников и купчишек, до того исправно плативших джизью и другие налоги.

Вот и я -- скромный плотник, не нашел в себе сил стать Святым, не нашел также мочи оставаться в родном городе, ибо удел сильного -- славное посмертие, а удел слабого -- долгий путь в никуда."

Умар, внимательно выслушал Андрюшу, учтиво дождался своей очереди высказаться, и ответил так:

-- Я -- сын почившего кади Ронды, Хафсуна, который предрек на смертном одре события, о коих ты мне сейчас и поведал. В семье судьи, отпрыскам сызмальства прививалось чувство справедливости. Не в силах более терпеть ее попрание, после смерти батюшки я отрекся от должности кади, которую мне прочили, и удалился с семьею в горы -- пасти коз. Печально слышать о том, что сбываются пророчества старого Хафсуна, а воспитанное им в моем сердце чувство справедливости велит мне не оставить страждующего на пути "в никуда". Посему, пойдем со мною, Андрюша, ты станешь первым гостем в моем горном обиталище, и, чую, не последним...

2

Миновав Ардалес, Андрюша и Умар продолжили движение на восток -- в нехоженное горное ущелье без названия: чуть севернее, за невысоким скалистым гребнем, струится ручеек Гуадалорсе, горделиво именуемый в окрестных селениях рекой. На ручье есть запруды, где выращивается форель, рыбные хозяйства подле них -- ближайщий оплот цивилизации от убежища ибн Хафсуна.

Как только они прошли первую дубраву, замыкающую ущелье и надежно заваленную буреломом, Умар сообщил спутнику, что намерен позвать своих собак, и пронзительно свистнул. На свист, со всех сторон сбежались четыре крупные зверюги и принялись ластиться к хозяину.

-- Да нееет! Какие же это псы? -- спросил Андрюша, продолжая разглядывать животных, -- это ж волки! Даже не полукровки, каких любят в здешних деревнях, а настоящие волки!

-- Верно, -- согласился Умар, -- я не желаю лишнего внимания к себе и моей семье со стороны властей, а собаки могли бы меня невольно выдать...

-- Ну, коль скрытность твоя столь тщательна, -- улыбнулся Андрюша, -- согласен, есть резон приручить волков, если тебе это по силам, но как не выдать себя стадом коз?

Умар, весело рассмеялся, и свистнул еще раз: волки разбежались, и через пару минут согнали на опушку дюжину диких серн.

Эти горные козлы, невероятным образом не боящиеся волков-пастухов, оказались также ручными...и очень ласковыми.

Изумлению Андрюши не было предела: "Какой внутренней силой должен обладать человек, который не лесник и не отшельник сызмальства, но большую часть жизни городской житель, чтобы приручить серн и волков, да еще сделать так, чтобы одни не боялись других?"

-- Если очень захотеть, то и не на такие чудеса способна человеческая воля. -- ответил Умар на неозвученный вопрос.

-- И почему мне кажется, что если ты свистнешь в третий раз, то прибежит кто-то еще?

-- Больше никого не жду, -- снова рассмеялся Умар, -- но, вдруг ты -- провидец, отчего не попробовать?

После этих слов, Умар засунул два пальца в рот, и засвистел пронзительнеее прежнего.

Из дубравы раздался хруст сухих веток, будто медведь продирается сквозь бурелом.

Ибн Хафсун и Андрей обратили взоры в сторону, откуда доносился звук.

Через несколько мгновений, на опушку вышел небольшого росту толстячок в христианской монашеской рясе:

-- Мир вам, случайные встречные, -- сказал монах, разглядывая пастуха и плотника. Увидев на обоих чалмы, он спешно выудил из походной сумы чалму, и напялил ее на сморщенную лысину, но заметив, секунду спустя, крест на груди Андрея, незнакомец резко сорвал с себя чалму, и нахлобучил на голову еврейскую кипу, -- я разыскиваю некоего Умара ибн Хафсуна, и спешу заверить вас, делаю я это из благостных побуждений...

-- Я -- начальник тайной стражи наместника Ронды Абдул Малика, -- заявил Умар, хитро сощурившись, -- разыскиваю злостного неплатильщика ибн Хафсуна, с целью взыскания с него недоимок в пользу казны Аль-Андалуз. Если ты, монах в кипе и чалмою за поясом, считаешь за благо мое задание, то присоединяйся ко мне и моему другу -- вместе разыщем Умара.

Толстяк, опешил от такого ответа, его ноги подкосились, и он грухнулся на траву, после снял кипу, попыхтел немного, и, улыбнувшись, заявил, обращаясь к пастуху:

-- Досточтимый Умар, надо полагать?

-- С чего взял? -- приподняв брови, и пытаясь изобразить гневное возмущение на лице спросил ибн Хафсун.

-- Волки -- твои, на меня не бросаются -- ручные, подстать свите отшельника, но не начальника тайной стражи. Стадо у тебя странное, впору отщепенцу таким обзаводиться, твои рыжие волосы и синие очи, и возраст подходят под описаение ибн Хафсуна, да и набрел на вас я недалеко от жилища Умара.

-- Почем знать тебе, что не далеко? -- вытаращился на толстяка Умар.

-- Ну так, -- пожал плечами монах, снова одевая трясущимися от волнения руками чалму, -- на западе Ардалес, на севере рыбные хозяйства Гуадалорсе, а за ними большой Севильский тракт, чуть южнеее обжитая долина Абдалахис, где были убиты владыка Испании и Магриба Абдул Азиз и его готка -Эгилона; много дальше, на востоке -- неприступные скалы безжизненного Торкаля...таким образом, это горное ущелье -- единственное место, где мог бы укрыться Умар.

-- Умен, старик, -- процедил сквозь зубы ибн Хафсун, и вдруг перекрестился, отчего монах снова снял чалму, -- отвечай, что за дело у тебя к Умару?

-- Я -- талантливый, -- заявил монах, с достоинством задирая тройной подбородок, -- в делах счетоводства дюже полезный.

-- А от людей чего бежишь?

-- Я -- талантливый, богат идеями, которые токма через несколько веков оценят, а покамест гонят в шею за них же.

-- А ну-ка, поделись.

Монах прокашлялся, замешкался, снова надел кипу, и начал рассказ:

"Я -- Иосиф бен Соломон, помощник равви из ронденьской худерии (худерия -- еврейский квартал средневековой Испании). Случилось мне стать казначеем родного квартала, а после и всей Ронды, и, если сородичи мне лишних вопросов не задавали, то визири наместника стали интересоваться: " А что это у тебя в отчетностях какие-то столбики -- дебиты, кредиты, активы, пассивы?" Я и принялся объяснять им мою новую систему, по которой расходы и доходы разделять по столбцам надобно. Они слушали, слушали, но так ни шиша шайтанового и не поняли, но когда пришел срок, тыкнули пальцем в графу расходов, и обвинили в воровстве, даже обьяснить ничего не успел им заново, как пришлось бежать из Ронды, под страхом казни."

Умар выслушал Иосифа, и надолго задумался, обратив свой взгляд в сторону столицы эмирата -- Кордову.

Андрюша, подошел к нему поближе, и осторожно спросил, указуя на монаха в кипе:

-- Ты, неуверен в искренности этого человека?

-- Отнюдь, -- ответил Умар, -- он мне нравится, но я неуверен в себе...готов ли я?

-- К чему?

-- К тому, что грядет, и что предчувствую.

-- Что ты предчувствуешь?

-- Не знаю, -- проговорил едва слышно ибн Хафсун, но что бы это ни было, оно связанно с великой ответственностью...

-- За что?

-- За кого, -- поправил Андрея Умар, -- за вас, и за тех, кто явится вслед...

Всем своим видом, Умар походил в этот момент на безжизненную статую из плоти и крови, дух которой витает где-то в неведомых далях, обозревая будущее.

Через минуту, Умар, будто окончательно вернулся в собственное тело, помотал головой, издавая бодрое:"Бррррр", а заявил:

-- Что ж, братцы, айда в ваш новый дом...

В глазах Иосифа промелькнула искорка радости, и, неожиданно резво вскочив на ноги, он оправился, вдруг, опомнился, и держа в одной руке чалму, а в другой кипу, спросил новых знакомых, тряся головными уборами:

-- Так как лучше то..как правильнее?

-- Правильнее? -- переспросил Умар, уже направив стопы на восток, -- нахлобучь все сразу...

3

Умар, Андрей и Иосиф поднимались вверх и вглубь по безымянному ущелью, низина которого утопала в пробковых дубравах, по склонам росли "черные сосны". На их пути, часто встречались гигантские серые валуны, выпячивающиеся из склонов, в каждом из которых имелась уютная ниша, а то и две.

-- Будто приглашают к привалу. -- сказал Андрюша, разглядывая очередную впадину в громадном булыжнике.

-- Здесь плескалось соленое озеро тысячи лет тому назад, -- с видом знатока пояснил Иосиф, -- незнаю, впрочем, какая сила заставляла гнать крупные волны на его берега, но ниши в камнях -- гладенькие, будто зализанные языком левиафана, вымыли именно они.

-- Почем знаешь об озере? -- поинтересовался ибн Хафсун.

-- Мои предки, -- надув щеки, принялся объяснять Иосиф, -- были отправлены в эти земли самим царем Соломоном, с целью стяжать дань с местных варваров, кои, в те времена, еще в шкурах с каменными молотками молились чёрепушкам давно вымерших тварей. Тогда, озеро, хоть и обмелевшее вконец, еще было...

-- Оо, -- восхитился Андрей, -- так твои предки оказались здесь раньше римлян!?

-- На купленных в Тире финикийских кораблях, груженых цветным стеклом, чтобы обменивать безделушки из его на золото для храма Царя царей...

-- Почему же вы позволили занять эти места грекам, римлянам, а после и арабам с берберами?

-- Они предлагали хорошие условия для торговли с ними. -- пожал плечами Иосиф. -- Кроме того, мы - евреи - добрые...

За болтовней, путники и не заметили, как добрались до обиталиша Умара: к огрызку древней римской крепостной стены, прилипла низенькая пристройка из кирпича сырца, обложенная изнутри корой пробкового дуба, и прикрытая сверху ей же, вперемешку с пальмовыми листьями. Как ни странно, лачуга располагалась не на вершине горы, где и следует обычно искать развалины римских твердынь, но парой тысяч шагов ниже. Видимо, крепость была секретной.

У лачуги, путников встретили дети ибн Хафсуна: отрок Хафар и семилетний Сулейман.

Они загоняли серн на ночь в свое же жилище. Волки-пастухи, юркнули сквозь открытую тростниковую дверь туда же.

В кровле лачуги имелась дыра, сквозь которую наружу струился едва заметный ароматный дымок от оливковых дров. Дрова эти, насыщенные маслом, великолепно горят, и почти не коптят, что чрезвычайно важно для тех, кто скрывает свое жилище от посторонних глаз. Олив в окрестностях было немного, но вполне достаточно, для того чтобы собирать с них урожай маслин, способный облагородить простую снедь одной семьи. За этими деревьями, ухаживал Хафар, постоянно обламывая с них сухие ветки для очага. Обламывая, и ни в коем случае не обрубая, ибо даже редкий охотник, забредающий в эти одичавшие места, не должен заподозрить человеческое присутствие.

Жена Умара -- Алия, сильно хворала, и лишь махнула гостям в знак приветствия из-за низенькой тростниковой перегородки, отделяющей ее ложе ( женскую половину), от остального пространства лачуги.

Умар подбросил хворосту в очаг, заботливо отнес к жене отвар из лекарственных трав, и вернулся к Андрею и Иосифу, которые расположились на земляном полу подле огонька посреди свернувшихся калачиками серн и волков.

-- Здесь пахнет миром, -- сказал Иосиф, жадно втягивая ноздрями аромат, исходящий от горящих оливковых дров, -- люди различных вероисповеданий, волки, горные козлы, все устраиваются на ночлег на одном пятачке...поведай мне кто о таком..не поверил бы.

-- Вдыхай и цени. -- коротко ответил Умар, разливая кипяток с мятой сладким соком из стручков рожкового дерева по ореховым чашкам.

-- А скажи ты мне, любезный хозяин, -- снова заговорил Иосиф, -- ты ведь из знатного готского рода, который и правоверными эмирами был премного обласкан, отчего ж живешь столь скромно? Наверняка, ты -- наследник немалых богатств.

Андрюша поежился от неучтивого вопроса своего нового знакомого, а Умар, добро улыбнулся и ответил:

-- Тот же вопрос можно задать и тебе, уважаемый бывший счетовод наместника Ронды. Не покидают опальные казначеи насиженные места с пустыми руками...

Теперь пришла очередь поежиться и Иосифу: он угрюмо замолк, и смог улыбнуться лишь тогда, когда хозяин протянул ему чашку с горячей сладкой мятой.

-- Тяжело создать покой и благодать, -- сказал ибн Хафсун, отхлебнув из чашки, -- однажды понадобиться этот покой и охранять.

С этими словами, Умар поднялся на ноги, распрямился, раздвинул на головой пальмовые листья кровли, и вытянул оттуда великолепную саблю из дамасской стали, ножны и эфес которой, были богато украшены рубинами и изумрудами.

4.

Миновал месяц, Андрей и Иосиф пообвыклись с новой жизнью: расширили лачугу Умара, научились ставить капканы на дикого зверя, сноровились доить серн. Алия пошла на поправку, и как только окончательно окрепла, отвела Андрюшу в свинарник и обучила присматривать за ним.

-- Так у вас и свиньи имеются! -- удивился Андрей, -- на что правоверным "нечистые" животные?

-- Волков кормить, кожи дубить, желуди дубов на хрюшек изводить -- не пропадать же добру, -- ответила женщина, -- а коли зима лютая выдастся, то Аллах и свиную солонинку откушать позволит...если "чистая" снедь изволит закончиться. Ты уж прости нас, Андрюша, но тебе, как христианину, сподручней с сей животинкой управляться...твой бог позволяет.

Андрей, не стал возражать.

Иосиф, к хозяйственным хлопотам был пригоден мало, и всякий раз испрашивал разрешения у Умара "спуститься к людям", да с новостями воротиться. Ибн Хафсун позволял, обучил немного хитростям блуждания по лесам незамеченным и позволял, чему немало удивлялся семилетний сынишка -- Сулейман:

-- Папа, разве ты достаточно хорошо знаешь еврея, чтобы отпускать его?

-- Не достаточно, сынок, -- отвечал Умар, -- но недоверие, хотя и продливает жизнь, но отравляет разум и сердце. Зачем тогда Всевышний наградил меня благими предчувствиями...ужель для того, чтобы я их отринул?

Сулейман не умел еще ответить на это, да и не понимал до конца речи отца, но уже тогда в его ум вселился дух несогласия.

Однажды, Иосиф вернулся из окрестностей Ронды, и за вечерней трапезой спросил Андрея:

-- Уважаемый плотник, ты ведь из славян, а они все язычники, отчего же ты -- христианин?

-- Отец мой крестился уже здесь, незадолго до того, как вольную получить.

-- Почему не Ислам?

-- Рабам и вольноотпущенникам не много уважения отпущено в сиих землях, -- ответил Андрей, -- христианский бог -- та самая сила, которая объеденяет отверженных, утешает их.

Еврей, помявшись и хитро улыбнувшись спросил и Умара:

-- Отчего твои предки отреклись от христианской веры и обратились к Аллаху, о благородный потомок воинственных готов?

-- Покоритель Испании -- Муса, пообещал им сохранность титулов и земель. -- отозвался Умар.

-- Но теперь, ты и твоя семья -- отщепенцы, подстать рабам и вольноотпущенникам, коим, по мнению Андрюши, христианский бог благоволит поболее. -- заключил Иосиф.

Ибн Хафсун, ухмыльнулся, погладил бороду, и сказал:

-- Шайтан наградил даром искушения лишь твой разум, дабы упражняться в риторике, или и душу тоже, о мой добрый казначей?

-- Не кипятись, -- успокаивающе произнес Иосиф, -- послушай лучше, что нынче творится в Ронде:

"Известно мне из твоих же уст, что покидая Ронду, ты подарил Павлу -- лидеру ронденьской христианской диаспоры мешок с тысячей серебрянных мараведи, дабы помогал нуждающимся людям своим. Такой же подарок ты сделал евреям и мусульманам. Верховный рабби "худерии", вложил твои деньги в торговые дела, дабы сообщество его крепло и обеспечило себе сытое будущее. Павел, раздал деньги своим людям поровну. Абдул Малик -- наместник Ронды, положил серебро в казну на "черный день". Все трое лидеров поступили мудро и честно: каждый по своему. Но, одинаково благие деяния обернулись различными последствиями. Благо мгновенное -- то, что получила христианская диаспора в виде твоих денег от Павла, обернулось сиюминутным исчезновением серебрянников, ибо люди тут же потратили подаренные им средства. Можно сказать, Умар, ты приобрел их благодарность и почитание. Благо в дальнесрочной перспективе -- вложение мараведи в торговые дела евреями, вызвало недоумение в их среде, ведь глядя на довольных сорящих деньгами христиан, стали расходиться слухи из худерии, что раздача подарков не была справедливой. Эти слухи, породили недоумение обладателей призрачной перспективы -- мусульман, которые добра Умара пока и вовсе не увидели. Абдул Малик, не желающий менять планов на твои деньги, и приберегший их на неурожайные времена, только рад таким сплетням, и его люди стали подогревать россказни мнением, что несправедливо разделил Умар ибн Хафсун свое богатство между диаспорами перед уходом, что благоволит он христианам, и что большую часть денег оставил себе., подспудно полагая, что с тебя можно взять что-то еще."

Умар, внимательно выслушал Иосифа, и спросил:

-- К чему клонишь, казначей, говори прямо, устал я сегодня от иносказательных намеков.

Иосиф насупился -- не привык он говорить о последствиях, не огласив причин их появления, но, совершил усилие на собой( аж вены набухли на лбу), и сказал:

-- Не отпускает старый мир тебя на вольные хлеба, благородный Умар. Добро, сделанное людям, напомнило им о собственной алчности. Они придут за тобой, станут требовать: может денег, может разьяснений, или того и другого...сами пока не решили, но знают наверняка одно -- в них затаилось желание до твоих благ, порожденное древними пороками, которые вызвало к жизни твое же великодушие. Они ищут тебя, и они обязательно прийдут...

-- Кто? Благодарные или завистливые?

Иосиф, тяжко вздохнул, и изрек:

-- Все. Боюсь что все. Не даст свет души твоей прожить спокойно жизнью отшельника...

В лачугу вбежал взволнованный Хафар, и, чуть отдышавшись, сообщил:

-- Отец, в нашу сторону, вверх по ущелью, двигаются двенадцать всадников в воинском облачении. Ночь близится, и они остановились на привал, но к завтрашнему полудню могут быть здесь, если сильно не заплутают.

Умар, приосанился, и спросил сына:

-- Как они одеты?

-- Похоже, восемь из них, это люди Абдул Малика, -- отвечал Хафар, -- а еще четверо, в дорогих доспехах, белокурые, огромные -- люди эмира, саккалибы.

-- Славяне? -- недоуменно переспросил Умар, и перевел взгляд на Андрюшу, а тот уверенно ответил:

-- Коли так, значит дело к тебе имеет не только наместник Ронды, но и столица зантересовалась, и эмир послал своих телохранителей проследить за ходом переговоров. Дозволь мне вести речи завтра, поглядим, не порвались ли еще узы землячества...

-- Быть посему, -- устало, но со спокойным достоинством ответил Умар, -- до завтра дожить еще нужно, а сейчас, всем спокойной ночи...

Продолжение следует..