Леди из дома на зеленых холмах

Глава 1

Давеча повстречался мне один человек, истинно утверждавший, что эта история произошла с его родной прабабкой. Однако про этот удивительный случай рассказывали по всему Корнуоллу, и как знать, правду ли говорил мне этот уважаемый господин, или же просто поддался собственному воображению.

Одно я могу сказать точно ― произошла эта история с Лиззи Гиббс из деревушки Гилленкерд, когда минул ей шестнадцатый год.

В семье Гиббсов один за другим родилось семеро детей, а Лиззи была старшей из них. Жили они небогато, но дружно, и держались друг за друга крепко.

Но правду говорят ― если правой рукой Бог черпает счастье, то левой обязательно насыплет и горя. Не успела Лиззи войти в возраст, как по осени отца унесла лихорадка. Осталась семья без кормильца, а зима, как на грех, в тот год затянулась. И так к Пепельной среде истратили Гиббсы последнюю монетку.

Решила тогда Лиззи пойти в город, поискать себе место ― была она девушкой трудолюбивой и добросердечной, и по дому работать умела, и за детишками приглядеть, и дыру на платье зашить могла, и за скотиной поухаживать.

Распрощалась Лиззи с матушкой, поцеловала на прощанье каждого брата и каждую сестру, взяла краюшку хлеба и бутылку вина и отправилась прочь из родного Гилленкерда.

Путь ждал неблизкий, да ноги у Лиззи были молодые и резвые, а юную душу не тяготили грехи, и к полудню добралась она почти до самого Бридмута ― не того, что на холмах построили еще при Черном Принце, а того, что лежал на берегу реки.

Всего-то оставалось Лиззи, что перейти большой и старый каменный мост ― Бридмут на соседнем берегу раскинулся, как пестрый ковер. Солнце уже поднялось высоко, а от реки доносился прохладный ветерок, и Лиззи задержалась на берегу, любуясь городом. Каким ярким и цветным он ей после родного Гилленкерда!

Тут до ушей Лиззи долетел печальный крик ― будто какая-то птица носилась над рекой. Обернувшись, Лиззи увидела старую нищенку в лохмотьях. Ее голова была обмотана тряпками. Нищенка стояла на коленях у самого моста и шарила руками по земле, а совсем рядом с ней валялась сучковатая палка.

Лиззи поняла, что женщина слепа, и поспешила ей на помощь. Подобрав палку, Лиззи сунула ее нищенке в руки.

― Вот твоя клюка, добрая женщина, ― сказала Лиззи. Нищенка поднялась с земли и начала сердечно благодарить ее. Лиззи заметила, как худы и оборваны одежды этой женщины, как уродливы и кривы ее руки. Сердце девушки наполнилось жалостью, и она предложила нищенке свой хлеб и вино.

― Я иду в Бридмут, чтобы найти себе место, ― сказала Лиззи, ― а на новом месте будет и новый хлеб.

Услыхав об этом, нищенка заплакала. Лиззи страшно испугалась, решив, что обидела ее чем-нибудь. И тогда слепая рассказала ей, что год назад и она пришла в Бридмут, искать работы и хлеба, и была она молода и красива, а теперь слепа и бедна, и ни одна живая душа не может взглянуть на нее, не перекрестившись.

― Что же случилось с тобой, бедная девушка? ― спросила Лиззи.

― Наказала меня за гордыню леди из дома на зеленом холме, ― ответила нищенка, и заплакала пуще прежнего. Пошла она дальше по дороге, опираясь на клюку и кляня свою горькую участь.

А Лиззи пошла в Бридмут, потому что без нового места не будет и нового хлеба.

Пришла она на рынок, стала спрашивать, не надо ли кому помощницу. Наконец, позвал ее в услуженье один старый портной ― за внучком глядеть, в доме прибирать, похлебку варить, нитку в иголку вдевать.

Обрадовалась Лиззи ― будет у ней и хлеб, будет у ней и кров, а из лоскутов можно сшить себе новое платье.

Стала девушка работать в доме портного ― пол подметать, похлебку варить, пироги печь да за внучонком приглядывать. Трудилась она не покладая рук, и портной был доволен ее работой. Он исправно платил ей жалование, а по воскресеньям сверх того давал несколько мелких монет, чтобы Лиззи купила себе гостинец.

Как-то раз прибирала Лиззи в доме, и пошла к колодцу воды набрать. На обратном пути у самого дома увидала девушка чахлый росток ― только и хватило ему сил, что землю пробить, к солнцу потянуться. Пожалела Лиззи росток, набрала воды в пригоршню да полила его как следует.

В это время по дороге проехала роскошная карета, зеленая как весенняя трава, щедро украшенная золотом. Позабыла Лиззи и о ростке, и о ведре с водой, раскрыла рот, и стала во все глаза глядеть ― никогда в жизни она не видела такого богатства.

Ехали в той карете двое ― благородная госпожа, а с ней молодой господин, прекрасный, как ангел. Но, не смотря на всю роскошь, на пышные одежды и на карету, за которую можно было купить весь Гилленкерд и получить на сдачу реку и два холма, юноша был печален и бледен, что твой покойник.

Проехала карета дальше, а Лиззи все смотрела ей вслед ― что за чудо?

Наконец, вспомнила она про ведро, обтерла мокрые руки передником, и поторопилась обратно домой.

На следующий день Лиззи снова пошла за водой, и снова остановилась, чтобы полить чахлый росток. И снова проехала богатая зеленая карета, и снова был бледен и печален юноша, ни разу не взглянул в окошко и ни разу не улыбнулся.

В ту ночь Лиззи долго не могла уснуть - все ворочалась и думала о прекрасном молодом господине. Отчего он так бледен, отчего так печален?

Так с той поры и повелось ― каждый день ходила она к колодцу, каждый останавливалась полить росток, и каждый раз ждала, не проедет ли красивая зеленая карета.

Миновало так две недели, и к Петрову дню чахлый росток превратился в хорошенький розовый кустик, готовый вот-вот расцвести.

В тот день Лиззи долго ждала зеленую карету, но та так и не появилась. Огорченная девушка пошла домой, а когда портной спросил ее, где же она пропадала так долго, Лиззи ответила, что упустила в колодец ведро.

Несколько дней кареты не было видно, а между тем, розовый кустик расцвел, и крохотные розы так дивно благоухали, словно вся улица превратилась в королевский сад.

Как-то раз, когда Лиззи вернулась от колодца, портной попросил ее вдеть нитку в иголку. Девушка взяла ее и отошла к окну, где ярко светило солнце. И в этот момент она охнула и едва не уронила иголку ― на улице показалась долгожданная карета, зеленая с золотом.

Лиззи застыла у окна, глядя, как карета проезжает мимо.

Тут спросил ее портной, не жениха ли она увидала. Рассказала ему девушка, что каждый день любовалась на проезжающую карету, когда ходила за водой, и про прекрасную леди, и про печального юношу.

― Ты смотри, глаза не прогляди, ― сказал ей портной. ― Это карета благородной дамы из поместья Гринвестур-хаус, что стоит на зеленых холмах. Многие девушки вроде тебя ходили туда искать места, да никто счастья не нашел.

Вспомнила Лиззи о слепой нищенке, которую встретила на мосту, стала расспрашивать портного о леди с зеленых холмов. Сначала портной отнекивался, утверждая, что молодым девушкам не нужно много размышлять о плохих вещах, потому что от этого на их хорошеньких личиках появляются морщины. Но Лиззи так просила его, что портной уступил ее мольбам.

В Бридмуте говорили, что молодой лорд Гринвестур тяжело болен, и оттого бледен и молчалив. Каждый день леди возит своего сына к лекарям, да только ни один помочь не может. У самой леди Гринвестур куры денег не клюют, и платит она за покупки исправно. Каждый вечер в окнах поместья горит свет и играет музыка, но никакие балы и ужины не смогли разбудить кровь в молодом человеке. Несколько девушек из Бридмута и окрестностей, привлеченные красотой молодого лорда и богатством леди, ходили в поместье места искать ― кто кухаркой, кто белошвейкой. Ни одна счастья не нашла ― та слепая вернулась, эта рябая, а третья в смоле пришла, чернее ведьмы, и никак ту смолу отмыть не могли.

― Я, ― сказал портной, ― думаю, что леди эта ― ведьма, а сын ее ― бесово отродье, а по ночам в поместье черти пировать слетаются. Так что нечего тебе на них глядеть, закрой окошко накрепко, а как поедет карета завтра, отвернись да осени себя крестным знамением.

Вздохнула Лиззи и закрыла ставни поплотнее.

Тем же вечером, когда настала пора отходить ко сну, Лиззи раскрыла окошко в своей комнатке и села причесать волосы. Розовый кустик продолжал цвести, и чудесный вечерний воздух был полон аромата.

Расчесала Лиззи косу и хотела было закрыть окошко ― и в этот момент послышался мелодичный звон.

― Госпожа Элизабет! Госпожа Элизабет! ― позвал кто-то.

Не успела Лиззи оглянуться, как к ней в окошко залетел малютка-эльф.

А надобно сказать, что в те давние времена волшебный народец еще жил рядом с простыми христианами, наказывал дурных людей и оставлял подарки послушным детям. А уж на корнуолльской земле и шагу нельзя было ступить, чтобы не встретить доброго соседа, и Лиззи ничуть не удивилась, увидев крылатого малютку.

Эльф снял свою красную шапочку, поклонился ей, как знатной даме, и заговорил голосом тонким, как серебряный колокольчик:

― Госпожа Элизабет! Я пришел поблагодарить вас за вашу помощь!

― Чем же я помогла тебе, малютка? ― спросила Лиззи.

― Вы каждый день поливали мой розовый кустик, госпожа Элизабет, ― ответил эльф, ― и на нем теперь так много цветов! Есть, где спать, есть, где пообедать, есть, где принять гостей, и теперь я смогу жениться на принцессе с королевской яблони! Благодарю вас, госпожа Элизабет, и в награду обещаю исполнить любое ваше желание!

Услышав об этом, Лиззи основательно растерялась. О чем бы ей попросить эльфа? Может быть, о новом доме для ее семьи, о неслыханном богатстве, чтобы не пришлось им больше голодать? Может быть, попросить то красивое платье, которое Лиззи видела в лавке третьего дня? Может быть, кушаний, которые ест сам король каждый день?

А затем девушка вспомнила о молодом лорде Гринвестуре, и спросила крошку-эльфа, не знает ли он способа помочь юноше.

― Что же, госпожа Элизабет, ваше желание сложно, но выполнимо, ― ответил эльф, шаркнув ножкой. ― И если вы будете слушаться меня во всем, то будет вам счастье. Отправляйтесь в дом, попроситесь кухаркой, когда вам откажут, попроситесь поломойкой, а когда и в этом вам откажут, попросите взять вас в птичницы. Как отведут вас в вашу каморку, трижды скажите ― «Вилли-Килли с розового куста, умел слово дать, умей и сдержать». И я появлюсь.

С этими словами крошка эльф взлетел с потолка, поцеловал Лиззи в оба глаза и улетел себе прочь. А девушке тут же захотелось спать, и она заснула, едва ее голова коснулась подушки. И всю ночь снились ей волшебные и прекрасные сны.

На следующее утро Лиззи попрощалась с портным, надела лучшее платье, и собралась идти в поместье Гринвестур-хаус. Не хотел отпускать ее старик, уговаривал и молил, но Лиззи твердо стояла на своем.

― Попытаю и я счастья, дедушка, ― сказала она, ― может быть, и принесу что-нибудь.

― Смотри, чтоб тебе свое в сохранности унести, ― ответил портной, поцеловал ее в лоб, как родную дочь, и пошла Лиззи в зеленые холмы.

Вроде и далеко лежало поместье, а дорожка будто сама под ноги ложилась, и очень быстро Лиззи добралась до Гринвестура. Постучалась она в дверь, и открыла ей служанка, да такая старая, как будто еще самого Вильгельма повидала. Спросила служанка, что нужно девушке, Лиззи и говорит:

― Я бедная девушка из Гилленкерда, ищу себе места кухаркой.

― У нас в кухарках нужды нет, ― ответила сухо служанка и собралась закрыть дверь.

― Тогда возьмите меня поломойкой, ― не отступила Лиззи, помня про слова малютки-эльфа.

― В нашем доме полов не пачкают, ― ответила старуха и закрыла дверь у нее перед носом.

Лиззи постучала еще раз и позвала:

― Ну так хоть птичницей возьмите, Бога ради!

Дверь снова открылась, а на пороге вместо старой служанки оказалась прекрасная леди. Была она не стара, и не молода, и прекрасна, как ясный весенний день. Золотые волосы ее, убранные наверх, сверкали, как золото на солнце ― и манит, и тянет, и глазам больно.

― Значит, ищешь ты себе места птичницей? ― спросила леди Гринвестур. ― Что же, проходи. Достаточно у меня слуг, и кухарок, и поломок, и портных, и белошвеек, а вот птичницы нет. Много девушек до тебя приходило, да только ни одна не задержалась.

Заверила ее Лиззи, что будет трудиться не покладая рук, и леди Гринвестур впустила ее в дом и повела по лестницам и коридорам. И чем дальше они уходили, тем больше казалось бедной девушке, что их куда больше, чем поместилось бы в доме. Будто снаружи он меньше, чем изнутри.

Наконец, привела ее леди к одной из дверей, и сказала:

― Вот здесь ты будешь жить, Элизабет Гиббс, здесь спать, здесь ждать, пока не позовут. Кормить тебя будут вдосталь, а ты смотри, работу выполняй, а не то худо тебе придется.

Сказала так и ушла прочь. Заглянула Лиззи в коморку ― темно тут и пусто, только лавка стоит, да лохань с водой, лицо умыть. А под самым потолком окошко маленькое ― траву видно да неба кусочек.

Огляделась по сторонам Лиззи и позвала:

― Вилли-Килли с розового куста, умел слово дать, умей и сдержать!

Послышался тут серебряный звон, и сквозь окошко пролетел малютка-эльф.

― Вижу, первый шаг вы сделали, госпожа Элизабет, ― сказал он, присев на край лоханки. ― А теперь слушайте меня и внимательно запоминайте. Хозяйка этого дома ― не ведьма, а фея из Благого Двора. Будет она вас испытывать, вы смотрите, не робейте. Позовет она вас ввечеру кур кормить, а у кур этих огненные перья ― сожгут они вам руки и лицо, если будете мешкать. А не сумеете накормить ― налетят они со всех сторон, выклюют вам глаза, и придется по миру скитаться, милостыню просить.

― А что же мне делать? ― спросила испуганная Лиззи.

― Дам я вам передник и нитку жемчуга. Заверните в передник руки, накормите кур жемчугом ― так с работой и справитесь. А сейчас прилягте да вздремните немного, время быстро пройдет.

Сказал так эльф и улетел в окошко. Прилегла Лиззи вздремнуть, только глаза закрыла ― тут постучали в дверь, и чей-то грубый голос приказал девушке отправляться работать. Открыла Лиззи глаза ― лежат перед ней вышитый передник и нитка белого жемчуга. Надела Лиззи передник, спрятала в карман бусы и отправилась выполнять поручение. Только вышла из дверей ― а кругом ни лестниц, ни коридоров, только скотный двор да амбары. А курятник и вовсе королевский ― из камня, из мрамора, что твой дворец.

Открыла Лиззи дверь ― и пахнуло оттуда жаром, как из печи. Носятся по курятнику огненные птицы, как языки пламени, кричат человеческими голосами.

Сделала девушка так, как научил ее Вилли-Килли, накормила птиц жемчугом. Перестали кричать огненные куры, погасли их яркие перья, стали они к девушке ластиться, на руки вспархивать.

Вышла Лиззи из курятника, а ее там сама леди Гринвестур дожидается.

― Вижу, справилась ты с работой, Элизабет, ― сказала она. ― Что ж, добро. Обернись через левое плечо, да ступай отдохни до завтра.

Обернулась Лиззи ― а перед ней снова дверь ее каморки. Зашла она туда, закрыла дверь покрепче, и позвала:

― Вилли-Килли с розового куста, умел слово дать, умей и сдержать.

Снова зазвенел серебряный колокольчик, и влетел в окошко малютка эльф.

― Вижу, сделали вы и второй шаг, госпожа Элизабет. Следующий шаг еще сложнее будет. На утро позовут вас коров подоить да молока принести. Шкуры у них золотые, рога серебряные, молоко жемчужное. Ядовитое это молоко, и сожжет оно вам руки сразу же, как возьметесь вы за вымя. Возьмите вот эту травку, ― сказал он и достал из-за пазухи голубые цветы, ― положите в ясли, пусть коровы съедят ее, и тогда их молоко не причинит вам никакого вреда.

С этими словами эльф улетел, а Лиззи умыла лицо водой, да снова легла спать.

На утро снова заколотили в дверь, и грубый голос позвал Лиззи коров подоить. Все сделала девушка так, как велел ей эльф, и надоила два ведра превосходного молока.

Похвалила ее хозяйка за работу, велела взять кружку да напиться молока. Сделала так Лиззи, и с первого глотка ушла жажда, со второго ― голод, с третьего ― усталость, а с четвертого стала девушка еще краше, чем прежде.

― Славная ты работница, Элизабет Гиббс, ― сказала леди Гринвестур. ― Скромная, старательная, неперечливая. Приходи ко мне вечером, и я щедро награжу тебя за труды.

Вернулась Лиззи к себе в каморку, и снова позвала эльфа.

― Остался вам последний шаг, госпожа Элизабет, ― ответил тот. ― Самый тяжелый, самый страшный. Невелика беда кур накормить, невелик труд корову подоить, а велика задача себя побороть. Завтра леди Гринвестур отведет вас с сокровищницу, где лежат все ее богатства. Будет там сундуков великое множество, до самого потолка, и с золотом, и с камнями, и с украшениями, и с жемчугами, и с шелками. Только вы, госпожа Элизабет, сердцем выбирайте, сердце и слушайте.

С этими словами он поклонился и хотел надеть шапочку, да только не удержался на краю лохани и упал прямо в воду! И такой у него был потешный вид, как у важного деревенского пастора, ненароком упавшего в ручей, и Лиззи не знала, чего ей хочется больше ― испугаться или рассмеяться.

Она вытащила эльфа из лохани, а тот, не теряя своей важности, невозмутимо поклонился ей, как истинный джентльмен, шаркнул ножкой, и, надев мокрую шапочку, улетел в окошко. Тут уж Лиззи дала волю смеху и хохотала, пока у ней слезы не потекли.

Позже, когда день склонился к вечеру, и в дверь снова застучали.

― Элизабет Гиббс, Элизабет Гиббс! ― позвал все тот же грубый голос. ― Коли спишь, пробудись, коль сидишь, поднимись, а не то упустишь свою награду.

Лиззи умылась из лохани водой, а так, как побывал в ней до этого эльф и осыпалась с его крылышек волшебная пыльца, Лиззи стала еще краше и милее, чем прежде. И непослушные кудри ее рассыпались по плечам шелковой волной ― никаких жемчугов, никакого золота не нужно с таким богатством.

Вышла Лиззи в двери и тут же оказалась возле других, таких больших и тяжелых, будто какие-то великаны вытесали их из цельной горы. Я-то так думаю ― если Лиззи помог малютка-эльф, а знатная дама и впрямь была феей, так отчего бы и великанам не вырезать пару дверей, правда?

Леди Гринвестур уже поджидала девушку, и, когда Лиззи подошла и вежливо поклонилась, леди легонько хлопнула по одной из створок, и та открылась так легко, будто ничего не весила.

― Ну, Элизабет, заходи, погляди на мои богатства, выбери себе подарок по душе, ― сказала дама. ― Да смотри, не прогадай.

Прошла Лиззи в двери, а там сундуков до самого верха, и каждый от золота и серебра трескается; дорогих тканей столько, что если весь мир одеть, то последний батрак в шелках ходил бы; туфель и платьев видимо-невидимо, и мехов, и жемчугов, и самоцветов. Перламутровые гребни блестели, как ледяные узоры на окне, а рядом лежали дорогие короны, каких не носила ни одна королева. А на стенах висели золотые клетки, в них пели прекрасные птицы, и каждая из них была краше предыдущей.

Пошла Лиззи вперед, глядит на богатства, дивится чудесам, а сердцем чует ― не то. Золото ярко блестит, да блеск его холоден, не согреет в зиму. Прозрачные как слеза камни переливаются красиво, да только той слезой жажды не утолишь.

Сделала девушка еще пару шагов и увидела крохотный кожаный ларчик, в пыли и в паутине. Словно стоял он тут с самого пришествия, и никто его в руки не брал, метелкой не обмахивал.

Забилось тут сердце в груди у Лиззи ― возьми, возьми.

Взяла девушка ларчик, смотрит ― а замочек-то на нем сломан, и открыть нельзя. А сердце все равно стучит ― возьми, возьми!

Прижала Лиззи ларчик к груди и поспешила обратно.

― Что же Элизабет Гиббс, выбрала ты себе подарок? ― спросила ее леди Гринвестур.

― Выбрала, госпожа, ― ответила Лиззи.

― Что же ты поскромничала, зачем сама себя обидела? Что же не взяла ни шелков, ни жемчугов?

― Мне, ― отвечает Лиззи, ― и простого ларчика хватит.

― Ну, будь по-твоему, ― сказала леди. ― Открой ларчик, да погляди, чем ты себя наградила.

Коснулась Лиззи сломанного замочка, тут ларчик будто сам открылся. Ничего там не было внутри, только высохшая пыльная обечайка.

― Нравится ли тебе подарок, Элизабет Гиббс? ― спросила леди.

― Нравится, госпожа, ― ответила Лиззи. ― По работе и награда. Не сама я кур кормила, не сама коров доила, не мне и награду получать.

Тут благородная леди рассмеялась, да так звонко, будет не один серебряный колокольчик зазвенел, а целая тысяча.

Взяла она Лиззи за руку и повела куда-то наверх. Долго шли они, быстро, словно Лиззи через три ступени прыгала, а леди Гринвестур и вовсе их не касалась.

Привела она девушку наверх, в богато украшенную залу, где ярко горел свет, а на столах дожидались изысканные кушанья. Собралось здесь гостей великое множество, а посреди них стоял златокудрый юноша с лицом ангела, одетый в славный свадебный костюм.

Лиззи застеснялась своего простого платья и хотела уйти, но леди удержала ее.

― Сын мой ― приемыш, сирота без отца и матери, ― сказала леди Гринвестур. ― С детства не знал он ни добра, ни ласки, и одной лютой зимой ушел он в холмы ― пусть его заберут его феи, раз не принимают люди. Растила я его как родное дитя, не знал он ни голода, ни нужды, а как вошел в возраст, стала я ему невесту искать, да ни одна не годилась. Всякая девушка, что приходила сюда, хотела богатства и титулов, хотела красивой зеленой кареты и большого поместья. Ты же, Элизабет, пришла сюда с чистой душой, и уходишь с такой же. Ты скромна, трудолюбива и честна. В ларчике, который ты взяла, ждали тебя душа и сердце моего сына. Раз сумела ты ларчик открыть, так тебе и владеть ими. Согласна ли ты назвать моего сына мужем, а меня ― матушкой?

― Сына, ― ответила Лиззи, ― назову мужем и буду любить до самой смерти, а вас матушкой не назову, не обессудьте, госпожа ― матушка моя в Гилленкерде живет.

Рассмеялась леди от ее простодушного ответа, рассмеялись и гости. Появились в тот же миг слуги, принесли богатое платье, мигом Лиззи нарядили и убрали, как невесту, в шелка и драгоценности, и сыграли тотчас веселую и пышную свадьбу. Три дня они пели и ели, пили и плясали так, что зеленые холмы Гринвестура еще восемь дней ходуном ходили.

Стала Лиззи благородной леди Элизабет Гринвестур, и зажила в поместье с молодым мужем, в достатке и радости. Забрала она к себе и матушку, и братьев и сестер из Гилленкерда, и старого портного с его внучком, и назвала его родным дедом, а внучка ― родным племянником.

И жили они долго и счастливо, а розовый кустик Лиззи пересадила в сад у себя под окошком, и тот цвел, распространяя свой прекрасный аромат, до самой ее смерти.

Видишь тот розовый сад, что на самом холме? Говорят, что это розовый кустик разросся за долгие годы. Впрочем, верить тому или нет, это уж решать вам ― немало по всему Корнуоллу найдется розовых садов, про которые говорят, что это сад Лиззи Гиббс.

А уж как там на самом деле было ― это только феи знают. Да только разве ж они расскажут?