Круглый Мастихин. Сказки для взрослых

Сказки «Круглый мастихин»для взрослых, которым немножечко не весело

В тридевятом царстве, в тридевятом государстве раньше происходили невиданные чудеса, да такие красивые, что читать о них было так сладостно и душевно. Нынче, в нашем наичудеснейшем царстве и государстве происходят чудеса доселе невиданные и вовсе, однако, заметны не искушённому взгляду не всегда. А ежели становятся заметны, то и теряют свою загадочность – сразу становятся достоянием народа, но и оттого становятся ещё невиданнее и чудеснее, изощрённее, чем и покоряют воображение любого, кто хоть раз бывал свидетелем такового события. Эти сказки не похожи на другие хотя бы тем, что они про вас, здесь и сейчас – и даже когда вы сами не знаете, где вы, кто вы, с кем вы и зачем, эти сказки знают ответы на все вопросы – просто вы их задавать будете потом. А сейчас, можно просто насадиться чтением сказочно волшебного мира, вашего мира, где ничего не бывает просто так. И даже вы.

Приятного чаепития!

Сказка про Леночку и Золотую рыбку

И то правда, что имя «Лена» столь устаревшее, даже древнее, как сама Вавилонская башенка. Однако же, представительниц этого имени не счесть даже сейчас. Жила была одна такая девочка и любила загадывать желания – а поскольку на месте девочка сидеть не любила: то себя озадачит, то любимого, то друзей, то и желания непременно сбывались – да так, что эта смышлённая девочка плакала от восторга. Но плакала то она не долго – «восторг – дело не хитрое», считала она. И успевала считать и записывать: там, тут, так и написала целую книжку о любви к желаниям, к чудесам и о любви к себе. Правда, Леночка не знала, что истина непреложна – как сакральный грааль и в самом деле думала, что такая одна. Но девочек было много, как и мальчиков – и все они желая, делали разную работу, добрые дела, там – по маленьку, да по многу, набиралось и на исполнение их желаний. Мальчики в основном старались для девочек – самим им, конечно желать было не к лицу. Мальчики постарше старались для детей, впрочем, тоже для своих главных девочек. Девочки же, усиляя и следя, чтобы желание не направилось не в то русло, беспрекословно следили за исполнениями, желая сильнее, нежнее, добрее, страстнее и, в итоге, получая желаемое.

И вот, раз уж сказка именно про конкретную Леночку, которая считала, что она такая одна, то вот что с ней случилось. Однажды во сне к Леночке пришла Золотая рыбка и сказала:

- Здравствуй, Леночка! Как у тебя дела? Довольна ли ты своими желаниями? Нужна ли тебе помощь?

Леночка, поерзав на стульчике, немного скуксившись и посмотрев устало недетскими глазами ответила:

- Что теперь об этом говорить. И прощения мне нету и все отвернулись от меня. Я совсем покинута. Ничем это не исправить.

- Ну а ты пожелай, и я исполню твои желания. Но, как водится, сама знаешь, не больше трёх.

Надежда затеплилась в глазах девчушки. И зажмурив глазки, что есть мочи она вымолвила:

- Хочу, чтобы я снова была в центре событий, никем не покинутая и не одинокая! Чтобы всё было как раньше.

Золотая рыбка ухмыльнулась, вильнула хвостиком и сказала: «Ну как раньше, значит, как раньше. Исполняю».

И что-то Леночке подсказало, что это было ошибкой – желать того, что не принесло ей радости. Но поздно было и она смирилась с одним потраченным желанием и продолжила ждать на стульчике.

И вот стульчик заходил ходуном под хрупкой девочкой, она вскочила с него со стразом и вокруг начали водить хороводы все её знакомые, уговаривали рассказать её ещё о том, что она знает, видела и не видела, о том, как можно и надо жить, желать – жалостливее картины она не видела доселе. И так ей захотелось плакать, словно бы – она поняла – это то, чего она точно не хотела. Зарыдала крокодиловыми слезами, затопала ножками и закричала: «Стоп, стоп, не хочу, не хочу этого!».

Золотая рыбка явилась и молча уставилась на неё своими ясными и огромными глазами:

- Вот те раз. Только что хотела, и опять «Не хочу». Так чего же ты хочешь, милое дитя?

- Я не знаю, - растерянно и смиренно ответила Лена. Впервые ли? Но девчонка стала похожа на взрослую девушку, женщины – измождённую своими же желаниями. Она не знала, чего хочет, и она впервые призналась себе, и даже не только себе. Ошибка ли?

- Однако же, два желания у тебя есть.

А рыбка, хоть и язвительная, но до того пожалела девочку – ни разу она не видела столь страдающего человека от своих же желаний. А таковых на её веку были сотни людей разного порядка, толка и калибра. И стала рыбка ей задавать вопросы, не то чтобы наводящие на правильный ответ – ведь правильного ответа не существует; и не то чтобы утешающие, ведь что для одного утешение, для другого смерть; а скорее вопросы, проливающие свет на её истинные желания. Такого благотворительного поступка Рыбка ещё не делала ни разу – чем и заставила себя уважать. Впрочем, уважение рыбке и не требуется, у неё есть всё и даже публика, которая всегда ей рада – на потеху, или на ученье таковой. Однако же, уважение к чужому страданию вызвало в Рыбке желание помочь девчонке.

- Может ты хочешь понимать свои желания?

- Нет, я их и так понимаю.

- Может ты хочешь жить в собственной вселенной?

- Зачем же, ведь я не смогу без преклонения и без людей.

- Так значит ли это, что ты хочешь мирового господства?

- А возможно?

- А любишь ли ты что-то создавать? Выращивать? Помогать людям?

- А это обязательно?

Рыбка замолчала. Жалость жалостью – но с этим было покончено. Не жалко ей стало девочку совсем. Натура человека за столько веков не изменилась. Из ничего всё и обратно – раньше про таких говорили: «Из грязи в князи» - так и те, знали природу человеческих чудес – почистить конюшню, навести порядок, вымыть коня, причесать, что ж нибудь да и получалось. А теперь? И того не помнят, и хотят больше.

- Итак, какое твоё второе желание?

Леночка стала собой и не почувствовала главного – чудеса там, где в них не только верят, но и умеют создавать. Впрочем, это значение уже не имело – азарт сделал своё дело, и Леночка начала повелевать:

- Хочу всё, и чтобы мне за это ничего не было!

- Исполняю!

Промолвила рыбка и слегка печальными глазами посмотрела на избалованную девочку. Впрочем, не девочка ведь была в этом виновата. Ведь кто-то же ей это разрешал, научил, значит так тому и быть.

Вдруг откуда ни возьмись к ногам Леночки стали падать вещицы одна за другой – диковинные и не очень, знакомые и не слишком-то. Чего там только ни было, и сапожки с красными носами, и листики с разными рисунками, и камушки из которых можно было бы построить дом – камушки, кстати, ей не понравились больше всего почему-то, и перья, и наряды и бусики, и женские штучки, и жемчуг, и перламутр. Но было среди этого богатства и кое-что в помощь от Золотой рыбки. Не надеялась она, что девчонка вообще этим воспользуется – а оружие, кстати сказать, было убийственным. Это были тряпка и ведро. Да не простые, а волшебные – только стоило хватиться за них и сразу жизнь преображалась. Рыбка даже не стала смотреть за девочкой, оставила её на время и ушла во свояси.

Леночка выбросила и тряпку, и ведро. И даже сапожки за ненадобностью: «слишком старомодные». Недовольная опять осталась девочка: и ела, и пила, и наряжалась и рассматривала все эти безделушки с неподдельным безразличием. Больше того, злилась и обвиняла Золотую рыбку в нечестности. Так прошёл день, второй, третий, Лена начала звать Золотую рыбку.

- Эй, рыбка! Ты где? А ну вернись. У меня ещё есть третье, последнее желание! Ты сама так сказала.

- Сказала, - рыбка появилась из ниоткуда и смотрела уже даже не осуждающим пристальным взглядом на девочку. Чего желаете, Госпожа?

- Чтобы ты ни давала – всё не то, и ты меня не понимаешь! Или издеваешься. Все желания, не то. Я хочу полного удовольствия. А ты мне шмотки какие-то накидала, да при том – поношенные. И тряпка с ведром мне зачем?

- Затем милочка, что ты пожелала «Всё и чтобы тебе за это ни было ничего». А говорила, ты всё знаешь о своих желаниях. На деле – ничего-то ты не знаешь. Может тебе мудрости надо?

- А давай!

Леночка уже поняла, что не выиграть ей эту схватку с биг боссом – и смирилась. Хотя хотелось ей конечно колбаски с водочкой, но решила на этот раз не рисковать.

Золотая рыбка нахмурилась. Правда ли, чтобы Леночка сама попросила мудрости. И если согласилась с подсказкой – к чему бы это? Рыбка ещё разок посмотрела в лицо Леночке – измученная девушка просто ждала. Рыбка щелкнула зубами и напугала Леночку – от испуга в глазах Елены забрезжил свет боли и разочарования. Мудрость пришла нежданно нагадано – и осветила всё то, чего ней не доставало. Скромности, добра, любви, веры, надежды. И ведь она не расплакалась – она побежала искать выброшенные тряпку и ведро. Захотелось ей вымыть себя и всё что её окружало от тех неправильных желаний, которые одно за одним сбивали её с правильного направления мысли, поступков и результатов. И оказалось правильным даже то, что ей не нравилось.

Но был и побочный эффект – мудрость накладывает отпечаток грусти, боли, нелюбви на того, кто этим долго пренебрегал. Так, Лена понимала, что тебе обладает чем-то важным. Однако, радости уже не было. И стала эта девочка поговаривать: «Сделал дело, гуляй смело. А дело – рукою делается, да глазами проверяется».

Сказка про Армагеддон и поиски решения

В этом мире всё было взаимосвязано и распланировано. Чётко очерченные границы, территории ответственности, у каждого своего дела. И всё бы было хорошо, если бы не изменения в природе. Что это и с чем это связано не было понятно никому. Обычные переливы света энергии, которые были лазурно-золотисто-оранжевые, сначала начали приобретать лавандовые оттенки, потом стали проявляться в более жестких формах – вместо плавных и легких сгустков энергии стали более тягучими, тяжёлыми и даже начали иметь некие коричневые прожилки. Это явление виднелось не всегда и не всем, однако, имевшим смелость наблюдать сие сияние, казалось, что вот-вот что-то произойдёт. Словно кто-то долго терпел, и чьё-то терпение заканчивалось. Учёнки, маги и волшебники уже третью неделю ходили вокруг да около друг друга. Не разговаривая, а только переглядываясь: что-то происходило, но никто не знал, что, а главное – никто не знал, у кого спросить. Молчали, наблюдали и ждали. И только Особенные, уманаделённые, чутко чувствовавшие природу изменений вещей переговаривались, не смотря друг на друга: «да неужели и она не смогла?», «быть беде», «что же теперь дальше будет?». А он вовсе взял и прилюдно погиб – для привлечения внимания, в руке он держал зеркальце, на котором перед этим нацарапал «Вперёд грозная девочка. Если ты этого не сделаешь, нам не жить». Уманаделённые – это такие люди, которые не доросли до Учёнок, но понимали всё лучше них, которые не доросли до Магов и Волшебников, но лучше них могли создать свою реальность, и это те люди, которые уже не хотели или не могли жить как обычные люди. Не каждый понимал их способности и личные трагедии, а потому – для таких людей отводилось отдельное место.

Особенно смышлёные политиканы того времени: и ученые, и просто известные люди, и маги с волшебниками они иногда навещали Уманаделённых для того, чтобы послушать последние новости. А новости, надо сказать, всегда были интересные. Уманаделённые первыми увидели изменения в энергетике земли и первыми знали где искать ответ: в прошлом, настоящем и будущем. С будущим у них, как обычно, было не очень – но зато прошлое и настоящее давалось им легко.

- Ну, что-с расскажете, Господа в белых одеждах? Что нынче происходит? Чем спровоцированы изменения в энергии нашего главного поля?

- Девочка, - Господа в белых одеждах очень хорошо понимали всю несправедливость этого мироустройства, ну или они так думали. У них не было выбор – они не могли не отвечать.

- А что ещё? Что за девочка? Одна из вас? - почему так не хотите говорить?

- А что толку говорить-то, почем мимо ушей? Она не как мы, она сильная, но грустьная – девочка грустить, вот и плохо будет. Когда неизвестьно. Но терпение то уж видно и вам, как и нам, кончилось. Её обижали, не давали ей желаемого, а это, надо сказать, не деньги. Как же вам её понять?

- И где нам е искать? Как нам её поработить? Если она такая уникальная, то она обязана работать на наше благо.

- Вы до сих пор считаете, что вам кто-то что-то обязан. Вы хотите поработить инопланетное существо, которое приняло ваши причудливые и до дикости неудобные способы мышления и общения. Не получится у вас ничего – ускорите беду. Успокойтесь и ждите.

- А что ей надо?

- Свет в оконце.

- Какой свет? В каком оконце? Если это новый терем, то это не проблема.

- Новый терем у неё есть. Вы опять про деньги. Вы так и не научились понимать даже нас – ваших же собратьев с этой Земли. Как вы будете говорить с ребёнком?

- Если это не новый терем, то может быть это награды?

- Ну она же не вы, она медалями не увлекается.

- А подарите ей колос ржи, - ехидно посмеиваясь посоветовал другой из Уманаделённых.

- Просто с поля сорвать?

- Просто? С поля? Ну ежели просто и с поля, то подари его, - рассмеялся весь дом Уманаделённых Господ в белых одеждах и отвернулись.

Когда эти люди отворачивались, значит разговору конец: можно было не спрашивать, не задавать больше вопросов и не ждать. Учёнки, Политиканы и Маги и волшебники удалились, поняв лишь то, что мало что поняли. По пути обратно они наперебой начали обвинять Господ Уманаделённых – «Лишь бы поиздеваться, завидуют нам, вот и не хотят рассказывать, а между тем, они сами виноваты, что заключены тут – к тому же, мы дали им всё, наделили почестями, а они. Это вражеское отношение не окончится никогда. И вообще, думаю, доверять им словам нельзя. Хотя и так мало что понятно».

Поиски ответа пока ничем ясным не увенчались – Учёнки, Политиканы и Волшебники продолжили заниматься своими делами повышенной важности и присматриваться. Энергии сгущались, начал проявляться пугающий звук, они ждали и со страхом смотрели и ждали подсказок, ответов и решений, пока не предпринимая ничего. От кого? Откуда? Попахивало всеобщей неразберихой. Дошло до того, что они начали знакомиться друг с другом на улицах и пытались подбодрить друг друга, пожалеть и даже что-то посоветовать – но что? Без знания было непонятно. Их не пугало даже то, что они стали смешны – никогда, никакая Учёнка не подошла бы к Магу, никогда никакой Волшебник бы не понадобился богатенькому Политикану - и тем не – менее, каждый надеялся, что у его собратьев будет ответ, а его не было. Не дружба, но желание жить и дальше начали их сплочать, постольку, поскольку это было возможным. Давно не было дождя, становилось засушливо, душно и по-фиолетовому темно. Решения не было. Но каждый верил, что оно обязательно придёт.

Но решение всё не приходило. И до того стали напуганы Учёнки, Политиканы и Маги с Волшебниками – да что там, все сильные мира сего, что начали собирать делегацию в Дом к Уманаделённым второй раз. Только теперь, надеясь на огромные способности Господ в белых одеждах, они пришли к ним с предложением. Они хотели им пообещать новую жизнь, и в общем-то всё, что они могут взять у этой Девочки, про которую и говорили – лишь бы только убрать любую опасность. Они не хотели её убивать, конечно нет, но они надеялись, что Уманаделённые сами выберут, что хотят, сами предложат решение и даже скажу, как это осуществить. Разговор получился не долгий:

- Мы знаем зачем вы пришли, - Уманаделённые все как один почувствовали укольчики в нижней части бедра, переглянулись и замолчали. Они знали, что ребёнок, про которого идёт речь сокрыта ото всех, знали также, что она может и приходит к ним на помочь иногда, также знали, что доброта её велика, также велика как и разоварование.В прошлом году она разговаривала с ними последний раз и сказала что больше не хочет говорить, потому что «все злые и завистливые, она устала и больше не хочет ничего». Ничего из этого они не горели желанием объяснять или рассказывать – ибо знали величину тщеславия людей большого толка, а также страсть к регламентам и долженствованиям. Они молчали. Знали они также и то, что девочка как Бог для всех, но сама она этого не хотела, не принимала и лишь радость могла заставить творить ей чудеса. А Господа в белых одеждах и не настаивали никогда, достаточно было его ответа. Чтобы увидеть чудо – им хватало, ведь и судьба их была решена. Как могла бы быть решена и этой малютки, если бы о ней знали:

- Вы хотите, чтобы мы сказали. Не будем тянуть время, которого у нас уже не так уж и много. Вы хотели предложить нам вот что: Уманаделённые показали проекцию их мыслей:

- Этот ребёнок скоро умрёт, и мы хотим, чтобы Вы забрали силу.

- Не бывать этому. Можете не объяснять и уходить. Вы сами не понимаете, что вас теперь ждёт.

- Господа, позвольте!

- Не позволим. Если только вы захотите этого ребёнка чего-то светлого лишить, в миг это теряете – не долго вас осталось. И речь даже не про действия. Задумайтесь!

- Да кто же это? Где же это? Как его найти?

- Никак. Если она вас найдёт, а, впрочем, с такими мыслями – она вас никогда не найдёт. А вы, теперь понаблюдайте за своей жизнью и подумайте.

Никогда ещё Уманаделённые не чувствовали себя настолько правыми, участливыми, важными и счастливыми. Они поняли, что это возмездие – и настолько не зависящее от них, настолько по-правильному божественное. Они не желали разрушений, но как следует проучить всех, кто за упорную борьбу и соперничество, не были лишены удовольствия.

Мятная история

Согласно древней легенде Мята – это богиня Минта, возлюбленная бога подземного царства Аида. И супруга этого грозного бога превратила из ревности Минту (Менту) в цветок. Символ возрождения, любви и покорности перед превратностями судьбы. В наше время – Мента(Минта), любая девушка, которую полюбил женатый мужчина, и которой строит козни его супруга. Аллегория проста – мята обладает целебными свойствами, приятна, любима практически каждому и используется в медицине. Не потому ли девушки берегут себя для свободных и независимых мужчин?

Истрия эта произошла в самом деле. Но до того она сказочная, что не рассказать о ней было бы преступлением. Потому, рассказываю, всё как было.

Неженатый мужчина пригласил привлекательную незамужнюю девушку на свидание. Мужчина этот был не молод, хотя привлекателен. Девушка молода, но шибко мудра, таких обычно не сильно любят. Мужчина на стол не поскупился – яства хоть и привычные, но свежие, вкусные, не посредственные, стол полный накрыл для очаровательной незнакомки. Надо сказать, первая встреча увенчалась не прощанием. К слову сказать – на столе, мужчина настаивал, оказался наравне с рыбой, и мятный чай. Он придвинул его к девушке и загадочно настаивал: «Попробуй…».

Она оказалась заворожённая его обходительностью. И, конечно, мятным чаем. Не молодые люди понравились друг другу. Вторая встреча, как водится, разочаровала обоих. Причины банальные, но не ясные, ни девушка, ни мужчина больше видеться не захотели. И лишь мятный чай напоминал ей о той встрече, для чего-то произошедшей, для кого-то спланированной, не прошедшая зря. Как выяснилось позже, фамилия мужчины по счастливому стечению обстоятельств была «Неживой». А фамилия девушки, не несчастливому стечению обстоятельств оказалась «Живая».

Лишь изредка Он и Она вспоминали друг друга, поднося к губам кружку мятного чая. Девушка в память о той встрече вырастила кусты мяты и всегда помнила о том вечере, ночи, утре…

И лишь мятный чай напоминал ей и ему о невозможности сожительства Жизни и Смерти здесь и сейчас. Однако, мятный чай и дарил благоухание, в котором чувствовалось предзнаменование этой встречи, тихим шёпотом разливаясь ароматом Жизни: «Не тогда и не там, для того чтобы «Сейчас» стало возможно в будущем».

Так, парень и девушка с прямо противоположными фамилиями, с одинаковыми отчествами, которые на минуточку означают «Повелители народов», встретились для того, чтобы узнать о существовании друг друга. А что же на счёт их имён? Она – всего лишь гостья в своём царстве, он земледелец в этом царстве. Так произошла встреча хозяйки медной горы и мужчины, который искал сокровища. Мужчина не заметил, лишь потом он понял, их ночь с раскиданными по полу бусинами, безделушками и даже очень важными вещами была лишь прелюдией – нет, не к браку или страстным ночам, к его жизни. Где он любезно предложил мятный чай в угоду своему будущему. И где она, не придав значение мятному чаю, решила не защищать сокровища Земли, на которой он хотел нажиться.

Спустя время «Неживой» понял суть сказанных слов девушкой. Она промолчала и ударила его по руке. Именно эти слова он и понял. Спустя время «Живая» поняла суть мятного чая – он нашёл источник бессмертия и хотел им поделиться. Но для неё это было ничего – ведь её источник бессмертия кроется в уважении к земле, на которой она была рождена, где росла, где прибиралась и где каждую секунду защищала от браконьеров и вредителей свои края. Молча.

Дальше их общение прекратилось. Молча. Каждый нашёл в этом своё – она удачу, он удачу. Разница была лишь в том, что её удача била его по руке. А его удача преподносила ей мятный чай. Тот самый мятный чай, обычный – с необычной историей и с такой недосказанностью. То ли это мужчина преподнёс ей мятный чай, то ли ей Земля сделала перед ней реверанс Уважения и Любви к молчаливой вдумчивой защите, когда каждый в этом крае знал, что можно, а что нельзя.

Прошло несколько лет и мятное свидание переросло в воспоминание. Лишь тогда Живая девушка посмотрела историю столь распространённой травы и ухмыльнулась. Уже зная своё будущее, она подивилась удивительному подарку судьбы и вдохновению, который дарит мята. С тех самых пор на её подоконнике и жизни растёт Мята – и в любой момент она согревает её теплом горячего чая и ароматом истории, за которой кроется поддержка. Источником жизни можно назвать женщину – но не мяту, для хозяйки Медной горы нет проблем жить и не умирать, но именно мята дарит вдохновение, тот самый пятый элемент, который приводит в жизнь всё что в этом нуждается. Точка в этой истории поставлена так и не была и никогда не появится. Лишь потому, что Жизнь и Смерть вечны – не имеет ни начала, ни конца. И лишь Бог смог привести в движение этот механизм для того, чтобы эта встреча состоялась – когда Жизнь и Смерть с интересом смотрят друг на друга, вожделеют, хотят друг друга иметь, предлагаю друг другу самое сокровенное и боятся друг друга, смотря по сторонам.

Эта встреча состоялась не просто так. А вот продолжение истории Бог решил умолчать для обоих людей, иногда посмеиваясь и журя любопытных мудрых Мужчину и Женщину. Впрочем, он остался жить в её Царстве. Она же осталась Гостьей в другом Царстве – просто зная и иногда поглядывая за проказником «Неживым», попивая чаёк и наслаждаясь собственным одиночеством. Она видела и его предательства, и его пиры, и его пренебрежение к правилам охраны живой природы – вероятно он воспринимал всё лишь как неживое. Именно она знала ценность живой природы и все запреты. Он же знал, что раз рождён Неживым, то и бояться нечего. И не боялся. И до поры до времени всё бывало хорошо. Пока однажды на просёлочной дороге ему не показалась Хозяйка. Она грозно посмотрела на него и указательным пальцем показала на срубленное дерево непонятно для чего. С тех пор он не переставая думал о ней, но возобновить общение уже не смог, боялся. К счастью, работа спорилась, а радости становилось меньше. Временами больше – когда пересматривал правила и поступки. А в будущем даже сумел создать семью и познал настоящее счастье. Так Жизнь учит и Неживых и Живых – а Бог следит за самыми важными встречами, которые непременно для чего-то да происходят.

Кстати сказать, девушка полюбила мяту. И стала выращивать её в знак дружбы между Жизнью и Смертью. Так начало зарождаться бессмертие – так захотел Бог. Правда, ни девушка, ни мужчина об этом и не знали. Не думали, не гадали – жили и жили каждый своей жизнью. Мята у Хозяйки, конечно, росла, колосилась и наливалась каждый день новым светом. И было в этом свете что-то такое, что её завораживало. Хотя ничто не могло её удивить: ни до, ни после. И именно мята замедляла её и привлекала в будущее. На тот случай, когда Жизни становилось тоскливо и требовалось то самое вдохновение. Жизни не нужна была Смерть. Жизни требовался Фонтан. А Фонтаны, как известно, общедоступные и загрязнённые. И лишь дикие фонтаны, обитали где-то там, глубоко в горах – но у каждого имелась своя хозяйка. Так, она не могла иметь счастья у чужого фонтана. Ей была дарована лишь Смерть в лице «Неживого», а ему дарована «Жизнь» в её лице. Оба они поняли невозможность союза со второго взгляда. И каждый решил сохранить молчание, храня память о той судьбоносной встрече, которая произошла для того, чтобы у каждого был выбор, сердце, счастливое будущее. И мята…

А Бог молча наблюдал за этой парой, которые во всеуслышание заявили о непринятии и отказе, с уважением и покорностью, которые не свойственны обычным людям. Однако же, у Бога были на них свои планы, сокрытые за туманами горной свежести лесов и за высотками огней большого города. Он поселился у неё, она поселилась не у него – так происходило зарождение чего-то хорошего. Но чего именно, даже им Бог не хотел раскрывать будущего. Что они знали точно – оно им даровано. И они не знали ничего из того, что им предначертано – такова ирония сильнейших из людей. Просто потому, что им не должно раньше времени наскучить жить. А жить им предстоит долго.

Сказка про красные черевички прекрасной малышки

В одном очень сказочном королевстве появилась девочка. Её привезли родители из далёких стран и пахло от девочки иноземно, волшебно, немного солёной водой, немного сладостями, немного поэзией давно минувших дней, немного кожаными историями. Вообще, девочка походила на местных жителей лишь немного, хотя и родилась в здешних местах. После рождения, всего через пару лет её повезли показывать иноземным родственникам, хвастаться и радоваться рождению такой прекрасной малышке. И ласково её называли Лялькой.

Вернувшись свои родные земли, она стала ещё меньше похожа на местных, менее разговорчива, не злобива. Менее драчлива, намного вежливее, и самое странное, что в общем-то и не является странностью, но для местных считалось странным – могла часами не разговаривать и думать. В её глазах открывались светящиеся миры, свободолюбивые люди, разномастные события, она это видела, даже создавала, общалась с ними изредка, то есть почти никогда – она просто наслаждалась созданными картинами. И ей не требуется для этого масло и холст, всего лишь уединение, и отсутствие громких звуков. Потому что процесс этот сакральный, требующий небывалого мастерства, невиданного прежде людьми – но и тайный, девочка называла это своим внутренним миром, воображением, настроением. Никто и не подозревал о её талантливости, потому как девчушка ничего, казалось бы, и не умела – больше того, всё что ни возьмет в руки, ломалось. И никому было невдомёк, что она сломанная вещь – минус одна преграда на пути её героев не внутреннего мира. Она действительно творила реальность, не зная об этом и не узнав никогда. Ровно как и её окружение.

В те времена было принято отводить деток в Ясли и оставлять их там, после яслей детки отправлялись в Ясли постарше. Ясли – это такие кружки для деток определённого возраста, кружки с ограждением с колокольчиками, когда колокольчики звенели, теки радовались, точнее, когда детки радовались, колокольчики всегда звенели. Но никогда наоборот. То есть задача Яслей была стара как мир – обеспечить деткам надзор и хорошее настроение. А если Ясельки замолчали, то непременно кухарки-смотрительницы сразу находили нелепые и простые способы поднять деткам настроение. Хорошо, когда ясли всегда звучат напевно и завораживающе, значит с детками всё хорошо. А плохого пока не видывали и старались это предупредить, чтобы никогда не услышать пренеприятные звуки. Считалось, что детки – будущее каждого человека. Это не всегда было так, но нацеленность на это обеспечивало деткам беззаботное детство и родителям было меньше хлопот.

Лялька хлопот почти никогда не доставляла, она заменяла любые хлопоты смехом и хлопками в ладоши и радовалась – сказочно открывая свои большие голубые глаза и наблюдая за небом, за отрывками событий из её не выдуманных миров, она летала мыслями где-то там и никогда не приставала к другим деткам, даже держалась в сторонке. Иногда всё же подходила, что-то спрашивала и продолжала дальше заниматься своими делами. Если же она спрашивала игрушку, например, ей почти всегда отказывали – она не обижалась, сразу видела причины недовольств и жадности, просто оставляла человека и не думая об этом занималась своими делами. И об этом никто тоже не догадывался – она не имела привычки об этом рассуждать, взрослые не имели привычки о таком спрашивать, просто жила и рассуждала как самый мудрый человек. Считая, что это способность всех людей. Ей были чужды страсти, привычные всем, злоба, зависть, упрямство, ревность – зато она до единого звука знала, что такое любопытство и каким оно бывает. О, любопытство – это её Бог. Не подозревая об этом, благодаря тому своему качеству она научилась наблюдать, слушать, бегать, читать, писать, доказывать теоремы, открывать физические законы, находить дома спрятанные подарки, комбинировать совершенно несочетающиеся наряды так искусно, что вполне могла бы стать дизайнером. В общем-то, Лялька могла стать хоть кем, если бы с ней не произошло маленькое неприятное событие, которое, впрочем, как и многое из её жизни, долгое время оставалось незамеченным.

В Ясельках в среднем уровне всех деток выстроили для занятий спортивными достижениями. И эту девочку поставили третьей. Никогда ни о чём не просившая малышка воспротивилась и сказала: - «Я буду стоять первой».

Воспитательница посмотрела на девочку, на свою дочку – которая как раз и стояла первой и ответила:

- Нет, ты будешь стоять третьей и точка. Я вас всех выстроила по росту, так что ты третья.

«Но это же невозможно», - прошептал внутренний голос девочки, - «Если я буду третьей, тогда можно и не жить. Ведь именно я – единственная, а если меня поведут какие-то глупенькие девочки, тогда же совсем беда случится» - девочка это не слышала и не говорила, и ей не говорили. Просто ей внутренний голос умел констатировать факты, а она умела что-то не делать или делать, в зависимости от ситуации, чтобы не случалась беда.

Девчушка стала как маленькая и начала, говоря по-местному, по человеческому, вредничать: «Нет, я буду стоять первой». Сказала это как взрослая, спокойно и просто встала впереди. Воспитательница была обижена таким своеволием: больно схватила негодницу за руку, вывела из яселек и повела туда где было принято всем деткам справлять нужду, там стояла батарея из горшков, и горшочков, пахло не вкусно и явно не хватало аромата цветов. Хотя с ним было бы хуже. Она сняла с не красные туфельки и избила ими её по жопе. Девочка не ожидала такого поворота событий и сначала думала, что это игра – завопила мысленно «Ой, ой, ой, ой!» и зажмурилась, ощущая ароматы всей палитры запахов исподнего места, стоявшая на холодном кафеле босая, и еще и получившая по самому мягкому месту своими любимыми туфельками так сильно разревелась. Слезы хлынули водопадом и стал слышен неугасаемый плач ребёнка. Злая воспитательница держала е за руку всё это время и не давала вырваться – такого унижения девочка не испытывала никогда. Вместе с хлынувшими слезами, развалилась и батарея горшков, обуться ей не дали. Оставив в качестве наказания стоять и думать о своём плохом поведении. Не мыслей, ни оценок, ни злобы, не ответа разозлившейся женщине не было – малышка чувствовала лишь огромное унижение, и не понимая чувств, просто ревела раздвинув руки, пытаясь схватить нечто неосязаемое, нечто, словно бы у неё забрали это самое.

Сама девчонка так и забыла этот случай – надолго, не рассказав маме, и всем своим чистым сердцем желая забыть его поскорее. Как и Ясельки – туда больше ходить не хотелось. И разговаривать ни с кем не хотелось, её стал преследовать тот запах и чувство неловкости, которое она никому не хотела, не могла и не понимала, что надо объяснить. А в общем-то было и не надо. Дышит, играет, кушает – значит порядок. А как же это забыть? Девчушка умела забывать, если надо, и вспоминать, если надо. Ластиком она пользоваться не умела, а вот с памятью быстро договаривалась.

А случай, надо сказать, не из заурядных – девочка не только умела создавать миры для других людей, но и умела принимать подарки от дальних друзей мысленно. К примеру красные черевички были для неё не чем иным как признаком власти – ей её подарила заботливая феечка крёстная, которую, впрочем, никто никогда и в глаза не видел – никто и не знал. Не знала и сама девчушка, это как-то происходило всегда само собой, какие-то обрывки картинок – как калейдоскоп мелькали в голове – и всё что касалось её самой она не замечала, ну максимум могла ответить впопыхах игр и не пустой болтовни: «Ага». Забавлялась логикой сверстников и прекрасными событиями миров своих любимых героев – им уделяла больше времени. Наверное, и потому признак власти, красные черевички достался именно ей. Для не это были лишь красные любименькие туфельки – так ярко сидевшие на е красивых ножках, так ловко шагавшие туда, куда надо было, так ловко вытанцовывающие гигантские загагулины неведомого мира, чтобы девочке было легко среди не своих, легко среди неразберихи желаний и прелестей земной суеты. Она просто любила эти туфельки как обычный ребёнок, и так просто, как простое «тьфу» относилась к одежде. Получив этими туфельками самому нежному месту, постепенно она стала остывать от воспоминаний о них, потом они сносились, а после, никто и не заметил, она всегда стала третьей. Лишь феечка крёстная иногда посматривала за малышкой, она стала не так весела, задумчива и её заинтересованность в других мирах начала меркнуть, ничего девочку не радовало. И вот, её уже перестали называть Лялей, стали рождаться другие малышки и девочка просто стала девочкой, грустной, и что самое страшное, даже не повзрослевшей девушкой – она осталась навсегда обиженным ребёнком. Но и этого никто не знал и не замечал – только лишь стали говорить о ней, что её легко обидеть. А ведь девушка совсем совсем не умела обижаться. Она просто молча плакала – не понимая, что дело в её туфельках. Примечательно тут то что все до единого боялись её слёз – стоило ей только немного скукситься, как е сразу начинали успокаивать, по мелочам, и не по мелочам – теперь уж не разобрать. Это всегда вызывало изменение погоды, хотя и это оставалось незамеченным, люди не умели это замечать. А она отказывалась это в себе принимать, изучать: настроение, затерянное в детских горшочках, выдавало в ней много надежд и стремлений, выглядывающих с обидой из-за этих горшочков с запахом белизны. Только эта малышка могла воплотить предначертанное, но не знала и слишком рано потеряла свою волю, настроение – от того и даже помыслить теперь не могла о чём-то красивом.

А красивым стали называть очень непонятные вещи. Со временем она отдалилась и от немногочисленных друзей, ведь красивым стало нечто неестественное, естественнее искусственного леса, ну хотя бы тот оставался собой, поредевший, но всё ещё живой.

Феечке не нравилось происходящее. Точнее, она тоже уже не была такой лёгкой и невесомой – девочка казалась была сердцем и легкими планеты и появилась для каких-то сверхзадач: радоваться любить и создавать, смеяться и разрушать тяжеленькое. Но она постепенно переставала даже смеяться – всё больше грусти, больше дождя, больше неверия во что-то хорошее. Получалось, что жизнерадостнее и способнее ребёнка и не бывало доселе, но поверить в жизнь у неё не получалось. И самое страшное, когда феечка пыталась разговорить её и указать на те самые черевички, у неё ничего не вышло – врождённое любопытство при малейших признаках появления натыкалось на тотальную грусть и неверие в собственные силы, всё больше снов просто как отключение от жизни – постепенно малышка просто перестала всем отвечать. Самая сильная девочка, стала просто размазнёй. Феечка заплакала. Но, как известно, слезами горю не поможешь. И вот она созвала совет: не зная, кто бы мог помочь, она позвала абсолютно всех: всех родственников, всех глашатаев, всех царей лесов, всех самых приличных прихожан, всех беззаботных лентяев, и даже несколько чародеев – с последними она решила быть осторожной, о девочке не знали и не хотели придавать её существование огласке. Подумать только, чтобы могло произойти, если бы клубу чародеев, кто своим смыслом жизни считал магию и всё что с этим связано, стало известно о существовании девчонки. Они бы стала лакомым куском – впрочем, даже будучи уязвимой, мало кому удавалось подойти к ней, и никогда не удавалось сделать это незамеченным. Девчонка с самого девства во всеуслышание и днем и во снах рассказывала феечке всё. Но никогда не помнила этого, а посему и не знала. Лишь ощущала существование чего-то божественного, что помогало ей всю жизнь, но не настолько чтобы ощущать себя кем-то, даже скорее ничем, тем самым ничем, кому по необъяснимым причинам требовалась помощь, требовалась, но не была ей нужна – она отказывалась всегда. Ибо знала неписанные и недвусмысленные законы людей – взамен помощи каждый человек подразумевал что ему что-то за это будет, а она не могла пустить всё на самотёк и этим «чем-то» в её случае мог быть «большой бум» или «перевёрнутая повозка» где-то там, на краю другой земли – в общем, искренне безвозмездная, бесстрашная и грустная сама, она не позволяла кому-то надолго занимать её мысли.

Совет собрался достаточно быстро. Настолько, насколько было возможно. Гул и шепот массы народа стоял приглушённый, масса людей собралась абсолютно разношерстная, от батюшек, до магов и волшебников, от дальних до близких родственников. И надо сказать, никто не знал, чем помочь. Точнее сказать, каждый знал и знал, что прав именно он, но в тоже время каждый разводил руками. Стоило Феечке крёстной объяснить, почему тот или иной вариант не подходит, каждый уходил в «Задумчивость» – кабинка для справления нужды. После уже и не помнилось, о чём шла речь:

- Я вам об этом и говорю! Все меняется, девочка не радуется, девочка должна смеяться, верить в жизнь, а она каждый раз только угасает! Мы все сойдём постепенно с ума!

- Милочка, позвольте! Но разве смеяться, верить в жизнь – признак большого ума? - спросила учёная мадам слегка преклонных лет, - возможно мы от этого и сходим с ума?!

- Да нет, же! Я точно знаю, когда она смеётся, розы и те расцветают.

- И как давно это бывало? - уточнил мастер кандидатских наук Сверх университета.

- Ровно до того самого момента, - и Феечка ахнула. Туфельки. Всё дело в туфельках. Точнее, я думала, что дело в тех самых черевичках – и Феечка поведала историю о красных черевиках, мягком месте и исподнем месте, где девочка разрыдалась. Феечка чувствовала, что произошло что-то нехорошее, но не понимала, что это как-то связано с унижением. Оставалось только догадываться, почему ребёнка это так задело. В тоже время, ребёнок почти чужеродный – может это что-то да значило? – мысли вслух она произнесла растеряно, словно бы открывая себе Ареолы неизведанного.

- Послушайте, так это же проще простого, ответил местный дурак. Он рядышком сидел, его даже не приглашали – одному Господу было известно, как он тут оказался. Сидел на траве и забивал гвозди в землю, дурак одним словом:

- А девочка случайно после этого не стала сутулиться?

- Нет, да, точнее, погодите минутку… - глаза Феечки наполнились слезами. Ведь всё было именно так. Ей потребовалось время для более точного воспоминания, но да – это так и было.

- Всё понятно, - не переставая забивать гвозди, ответил чудак, - «лишённая достоинства летать не сможет», а может и не могла, как уж теперь узнать то, - посмеиваясь тихой ухмылкой вынес вердикт.

Толпа загудела, засовещалась, каждый наперебой начал предлагать варианты своих умозаключений, умоосвобождений и даже умоявств – но толка было мало, мастеров таких дел не было и вовсе, и если с первопричиной определились, то что с этим делать и какую пилюлю преподнести бедняжечке – вопрос встал вполне непонятный.

Дурак так и продолжает забивать гвозди в землю, и не обращает внимание на толпу – впрочем, толпе было и невдомёк что этот дурачина не кто иной, как Хранитель девочки. Не просто так и не так часто такое бывает, что такие чудеса рождаются. Не бывала она без присмотра. И тут дурачина начал икать жемчужинами:

- А вы ей подарите эти башмаки. Лялька умная, Лялька сама разберёт что с ними сделать. А коли не разберёт, так уж Коли помогут.

Толпа притихла:

- Молчи ты уже! Нашёлся, самый умный. Ты откуда тут вообще появился?

А дурачка уже и след простыл. След простыл, а Чудак не простыл, тепло оделся и пошёл по тропе отведённой девочке, смотреть дальше, что же будет потом… Невидимые следы одинокого путника исчезали, приближаясь к горизонту. Они же и подсвечивались мотыльками, провожавшими его в даль. Даль, кстати сказать, была не такая дальняя – то там, тот тут, ох и наохался он от того, куда девчонку периодами заносит в будущем. Но ничего не поделать – проследить и предупредить надо.

Вселенское зло нахмурилось и молчаливо наблюдало за происходящим. Лишь зарево намекало, что всё хорошо. Зло фуркнуло и, не успев обидеться, отправилось во свяси, к Девочке. Оно решило оберегать её до тех пор, пока самые свытлые и разговорчивые умы не найдут решение. Эти умы смешили Зло, ведь кому как не Злу было понятнее всего, что произошло с ребёнком. Зло любило её искренне, понимая, что есть ещё смысл в жизни, его надо только отмыть, натереть до блеска и поставить на те самые заведённые черевичи. И только Зло и понимало, что дело то не в них, а в той ране, которая была, да зажила, да только пыль воспоминания не отставала от девочки – по первости она ещё успевала её смывать с себя, а потом как-то так естественно усталость начала побеждать. Уж Зло то всё понимало, и оберегало Лялю как собственное дитя. Зло надеялось, что теперь, с появлением этого чуда, не будет необходимости в противопоставлении глупой доброте и героизму зла, что с помощью этой малышки всё придёт в равновесие, но и ей заклевали. Зло каждую ночь качало малышку в розовой колыбели и пело ей музыку, песни не подходили она начинала читать их и думать, а вот музЫка её укачивала и давала возможность расслабиться, заснуть поистине добрым крепким сном.

Девочка не делила людей на добрых и злых, она рассуждала так: ты или человек, или нет, а коль уж ты человек расслабленный, то и добрый в меру воспитания и позволений, а если ты человек не расслабленный, то значит скоро настанет час, когда разозлишься. Это почему-то тут называют злом. Но ведь это только реакция на что-то или кого-то. Это ведь не зло. Или злом ещё называют плохие поступки – но тоже ведь не зло, если человек совершил такой поступок, то необходимо рассмотреть причины, взаимосвязи. В основном, всё что называют злом является ошибкой – ошибкой реакции, ошибкой адаптации, ошибкой воображения, ошибками неумения. Вот с образованием тут дела не очень – все что-нибудь да хотят, но что даже и не разумеют. А, например, просто начать делать что хочется тоже почему-то не могут, это или из-за «нельзя» или из-за «можно». Впрочем, «нельзя» и «можно» в большинстве случаев одинаково плохо или хорошо срабатывает, так что ничего теперь уж и не разобрать. Там, где плохо стало хорошо и наоборот. Всё стало как клубок, который запутал котик, а котики распутывать и собирать его в новый клубок не умеют. «И почему это я думаю, что у меня там, где-то идеальный порядок – не как здесь», – лишь изредка девочка ловила себя на мысли о том, что где-то там у неё свой идеальный порядок, но где, она не знала и даже не пыталась искать это место. Хотя пыталась его создавать, но всё было безуспешно. А утешение она начала искать в камешках, собирала их и старалась никому не показывать – как будто защищаясь от самой человеческой мысли. Прятала в животике, поглаживала его и немножечко стеснялась.

Путник шёл немножечко пыхтя, толпа готовила план Барбаросскина, чтобы поднять ей настроение и привести её к тем самым туфелькам, Зло также оберегало ей денно и нощно, люди оставались людьми, Девчоночка предпочитала ни о чём не подозревать, ничего не замечать и немножечко грустила о том, что она всегда не первая.

В один прекрасный день. А прекрасен он был всем: погодой, её настроением, которое, впрочем, прыгало изо дня в день, ей подарили щеночка – морщинистого, золотистого, похожего на ретривера, но такой масти до этого дня и не знали, она назвала щеночка именем. Которое ей уже было никогда не носить – во всяком случае, она так думала, - Беллой, Красотой. И начали они жить вместе, как будто бы и не подозревая, какие они на самом то деле недотроги. Бэлла не давала себя трогать без веского повода, Лялька не давала ей проказничать. Хотя волшебная собачка находила поводы для радости, чем и веселила хозяйку. А примечательное в этом было то, что когда хозяйка веселилась, тогда и у Бэллы становилось в два с половиной раза больше поводов для радости. Ну и наоборот, конечно, тоже. Всё было в равновесии – даже грусть. Однажды случилось то, ради чего всё и было затеяно, хозяйка отправилась по магазинам – к этому моменту связь хозяйки и пса стала такой сильной, что для того чтобы общаться им не требовалось везде быть вместе. Девочка пошла по магазинам, постоянно спрашивая совета у своего преданного пса, и так как она была уже по привычке без настроения, то только Бэлла и советовала ей, что взять обязательно, а что вовсе и не надо. Послушная стала хозяйка – тем более, что собака очень разумные доводы приводила, например, чёрный цвет практичный, в чёрном везде и всегда можно выйти, и со мной, в крайнем случае, погулять. Или ещё один смышлёный довод: курток много не бывает, вот завтра дождь, снег пойдёт, осень всё-таки, а в оной куртке не всегда можно погоду угадать. И хозяйка подчинялась. Нехотя, всё нехотя и безрадостно, ровно до того момента как…

- Ах, - малышка увидела красные черевички. Она не решалась к ним подойти, она несколько раз прошла мимо:

- Надо подойти, - четыре раза настоял тактичный возглас Бэллы. Она подошла и отошла. Потом ещё раз и ещё, и ещё и взяла, и потрогала всё что стояло рядом, но не их. Она, словно боясь, обходила их вокруг – словно бы что-то не позволяло ей такую вольность.

- Красивые, но это не для меня. Да и ноги у меня толстые и широкие, и мне не пойдут.

- Ещё как пойдут. В них, конечно, мы не погуляем, но зато на прогулке будешь сверкать с этих лакированных черевичках, - Бэлла продолжала сверкать умом и сообразительностью.

- А попробуй-ка, - и Бэлла вместо слов далее напрыгнула на неё, как бывало на прогулке, и всем весом ненавязчиво облокотилась на хозяйку. Всё это конечно мысленно, но эффект возымело. Произошло то, чего все так ждали: она покачнулась и дотронулась до черевичек одним пальчиком, потом вторым и третьим… Воспоминания нещадно напомнили ей про её самые первые черевички, те самые, на них ещё был бантик. Она взяла туфельки в руки и увидела всю себя, истину.

Ярко багровые картины событий, всего что должно было происходить, но оставалось лишь в фантазиях, тот самый случай, атласные лента, всю землю, притяжение – все эти взаимосвязи, переплетение красных и золотых лент, кружев, отряхивая паутину былого – она поставила башмачки на место и сдержала слёзы.

Простенькие туфельки, на самом низком каблучке – к слову сказать, её детские туфли были моднее, по тому времени. Сейчас моднее эти – до того не притягательные, до того её, до того необходимые ей, что она тут же решила:

- Нет, не беру. Мне не подойдут.

Бэлла не сдалась и уже без слов начала передавать ей картины его безудержного веселья, счастья и радости. Она подошла к стойке с черевичками повторной, потом обошла всё ещё на три круга, слишком внимательно осмотрев всё – ища замену, но нет, себя не обмануть, ноги привели опять к ним, к своему.

Она сдалась, взяла их. И вспомнила, что была в её воспоминаниях вторая подобная обувь – чёрные лакированные босоножки на высоком каблуке и крокодиловые лаковые чёрные башмачки. Три обуви, которые она обожала. Но именно красные были первые, самые важные. Она их купила по акции, вместе с ними в подарок ей дали гусиные лапки для супа, да парочку овечьих носок для хорошего настроения.

Из обувной лавки она вышла немного растерявшаяся, хотя не растерянная как бывало раньше – всё было при ней и эти туфельки грели её сердечко. Она шла и не позволяла себе, очень сильно и упрямо не позволяла себе – зашла за угол дворца, притворила за собой дверку и выкурила трубку мира. Она расплакалась как тогда, как маленькая девочка, которой нельзя было плакать. Эти слезы прощения и слёзы тяжести, сошедшей с ней раз и навсегда. Она выдохнула, докуривая трубку мира, прижала столь драгоценные покупки к своему уставшему тельцу. Она побрела домой – уже не той растерянной девчушкой, а той уставшей, но нашедшей своё милой барышней. По пути домой она ещё всхлипывала, перебирая в памяти прошлое и позволяя себе отпустить себя – было не сложно, было просто было. Дома она нерешительно ещё раз посмотрела на драгоценный свёрток и примерила подарок. Вроде бы никто не дарил, но она чувствовала, что это не без чудес, что кто-то был рядом и подбадривал е. А если быть точнее: все 186 членов планёрки каждый по одному предложению шёпотом проговаривали ей причины для покупки, приободряли её и то и дело заканчивали свой монолог коротким и чётким «не реветь». И больше она не заревела.

Туфельки, отложенные на верхнюю полку, осторожно светились, не давая о себе забыть – время пришло.

«Время пришло», - прошептало, улыбаясь Зло.

«Время пришло», - прошептала, улыбаясь Феечка.

«Время пришло», - прошептали 185 глашатаев помощников.

«Как хорошо, что время ещё не пришло! Долго ещё, твори красавица» - ответил всем Дурачина откуда-то из будущего, и продолжил конструировать для малышки мост где-то там, в том будущем, где возможно она никогда и не побывает, но кому-то так хотелось её там видеть. «Как знать. Возможно она опередит время, а возможно обхитрит», - ведь только сейчас всё и начинается, сверкал несмышлёной улыбкой Чудак.

С тех пор Лялька по своему обыкновению и согласно своей сути по рождению стала первой. Ей собака громко залаяла, показывая своё истинное лицо: огромный персиково-золотистый пёс с лиловым окрасом, больше всего неба, начал претендовать на первенство вместо неё. Малышка тем временем, не обращая на это внимания занималась привычными ей делами с непривычной до сегодняшнего дня ласковостью. И стены узнали. Что такое ласка, и чайник понял, что он ещё ни разу не был таким чистым, и плита вздохнула с облегчением, и мусор почувствовал себя на своём месте в заботливо завязанном пакете, дабы не растерять себя по пути. В ей руках оказалась вся ласка земли.

Счастье – волшебную иноземную малышку ляльку звали Счастье. А в тех самых ясельках на первое место поставили Любовь, а на второе Красоту. Так повелось, что именно Счастье обладает свойством зеркальности – потому, Ненависть и Уродство оказались вторые с конца. Воспитательница была не искушена в образовании и не понимала, как важно и то, и другое в отношении к самому себе – так и повелось, что не было ни ненависти, ни уродства, а любовь и красота стали существовать сами по себе – без привязки к внутреннему росту. Сама малышка постепенно начала сдаваться и чуть было не превратилась в овощ, ведь впереди всего должно стоять счастье – со своими конфликтами, борьбой для роста и желанием жить для своего счастья. Черевички блестели, согревая Счастье, ожидая красивого выхода в свет. Теперь всё начало становиться на свои места. Ласка в руках, сила в осанке, твёрдость в поступи, мягкость во взгляде, спокойствие в словах и действиях – Счастье начало оживать. Феечка завизжала от счастья, увидев в окне Малышки уютный беспорядок, горящую на столе негаснущую свечу и спокойно спящую девушку, обнимающую одеяло так крепко, так простодушно, и так беззаветно. Зло улыбалось как маленький ребёнок и играло с серьёзным огромным Псом. Собака почему-то стала серьёзной, словно какой-то человек.

Хозяйка начинала видеть 33 сон, в тех красочных картинах, в которых всегда и видела мир – жизнь её друзей со всех стран и миров начинала налаживаться и каждый почувствовал, «Происходит что-то хорошее». Счастье светилось во сне всеми цветами радуги, ярко-нежным свечением происходящих ярких светлых событий. «Залог моего хорошего настроения», - пробормотала Счастье сквозь сон, - усилив свечение и теплоту, которое грело её. Ни с кем из них она не была знакома, но каждый улыбнулся этому отыскавшемуся заботливому теплу в душе:

- «Счастье есть» …

Сказка про Петушка и цыплят

Жил на этом свете и Петушок, золотистый гребешок, красные сережки. Был не молод, не высок – громко пел и был таков. Пользовался огромной популярностью у несушек, чем и упивался с раннего утра и до поздней ночи.

И конечно его не любили за ранние гортанные звуки пробуждения. Однако, долг свой он выполнял более чем исправно. «Получите, распишитесь» - что называется. Хотя, конечно под роспись его будильник никто не проверял, но тем ему было и обиднее – вот хотелось ему, чтобы его проверяли, оценивали его хорошесть и хвалили. Стоит отметить, что Петушок имел огромное количество поклонниц, в лице несушек, которые его уже знали и даже в кругу молоденьких цыпочек. А вот цыплята его как-то не воспринимали как вожака. То ли причиной тому был его немножечко скверный характер, требующий преклонения, то ли его единственность, которая почему-то не подразумевала занятий с цыплятами. А ведь каждому маленькому цыплёнку требовалось всего-то на всего: тепло личной несушки, присмотр и занятия.

У Петушка много своих личных дел имелось: обойти свои земли, посмотреть на всех непонятно высоким взглядом, кукарекать в пять утра, и обеспечивать несушек тем необходимым, что обеспечивало потомство. Так Петушок ходил, ходил, да что-то не находил. Что-то не находил он с каждым днём всё больше. И это не вылуплявшиеся цыплята, и это не несушки, которых в дни его сильной грусти ему даже хотелось уменьшить – их постоянное щебетание лишало его и без того уменьшавшейся уверенности, ему становилось неуютно. Их много, и они чем-то заняты, а он один и вроде бы главный – но то самое «что-то» с каждым днём ускользало от него больше и больше.

Однажды утром, перед его обязательным утренним подъёмом он на секунду замер приоткрыв в готовности свой клювик. Он увидел красоту, которую ранее считал привычной – утреннее солнце, выкатывающееся из-за горизонта, травинки, слегка колышущиеся и живые, капельки россы на них – освежающе красивые, кристально прозрачные, совершенно не сопливые, как ему казалось в дни его былой суеты. К слову сказать, всё ему казалось прескверным, противным, тянущим его вниз, и, желая отделаться от этого, он характерным движением вскидывал ноги – стараясь отделаться от кого-то или чего-то невидимого. Сейчас же, за доли секунд он увидел красоты жизни в их реальном свете – без его личной окраски. И смог вымолвить с придыханием:

- Красиво…

И впервые, он начал будить жильцов и сожительниц не ровно в пять утра, а с запозданием на 2 минуты. Раньше бы он был опечален – ведь это клеймо на всю жизнь, опоздал! Кстати сказать, никто и не заметил, это было бы его личное клеймо, его отношение к собственному «проступку». Петушок вообще был чудак. Например, случайно пнуть цыплёнка он проступком не считал, а опоздать на 2 минуты – вот это да, проступок. Сейчас же, в памяти его стояла та красота, которая стоила этих 2х минут. Цыплята же, хоть и считались несмышлёнышами самыми первыми заметили изменения – 2 минуты для них были как «затишьем перед бурей». Они конечно ещё не знали, что это такое, но чувствовать могли. Они поняли, что 2 минуты тишины что-то да значат. И скажем, если бы это заметили незадачливые несушки, они бы решили что всё – конец света. И даже бы придумали тысячи причин. Но не цыплята. Они стали тише воды и ниже травы – они притаились и стали наблюдать. Это свойственно малышне – они могут молчать, капризничать, озорничать, но они умеют чутко чувствовать. Матерям-то это было ни к чему – сухо, тепло, солнце встало, вода и зерно есть – всё хорошо. Цыплятам помимо этого всегда требовалось нечто большее – красота рассвета, добро, которое витает в воздухе, тепло окружающих облачков. Конечно так они это видели, но тут имеется в виду отношения в их стае. И нет, это был не курятник, это была маленькая стая со своими законами. Впрочем, которую принято называть курятником по вполне понятным причинам.

Цыплята сразу поняли, что наблюдать надо за Петушком и облачками, вокруг него – они стали другими. Не такие резкие, не такие тёмно-яркие, он также, как и водилось, попинывал вокруг всё мешающееся ему, но теперь всё чаще приостанавливался после этого, как будто задумывался и смотрел куда-то в даль. Цыплята ненавязчиво наблюдали, не подавая виду. Впрочем, Петушок был, как обычно больше занят собой, так что он бы и не заметил пристального внимания. А внимание цыплят было действительно пристальное, но незаметное для озадаченных взрослых. На то они и взрослые – как будто бы не принадлежали сами себе.

Цыплята, чтобы уж не мешать происходящим процессам Петушка, занялись своими привычными делами: а это всё, что вызывает дикий хохот и улыбку озорников. Например, это прыгать в лужу и потом выбираться оттуда, или тереться о друг друга или матушку несушку, или бегать туда, сюда без повода. Ещё у них был друг Хома, который имел личное колесо, в котором он и бегал сутками – им нравилось его снимать с колеса, играть и наблюдать как он обратно взбирается и заводит привычную круговерть хомячьих гонок. За этим сегодня наблюдал и Петушок – ему показалось символичным – в Хомке он увидел себя. Вспомнил утро и наконец понял, он потерял смысл.

У Хомки смысл есть – это эти озорники, он крутит колесо и цыпляточки смеются, радуются, греют своим солнечным светом и его и несушек и даже Петушка, который пока ещё может быть этого и не понял. Да что там, Хомка вообще считал себя самым важным, умным и скромным – он смиренно тихо крутил колесо всегда, зная или думая так, что он дарит деткам тепло, естественную ласку и радость. Другие постояльцы двора, конечно, считали это блажью и Хомку не очень-то уважали. Хотя несушки, нет, нет, да признавались – «Вот пока они с Хомкой играют, пойду-ка я почищу перышки», - хороша игрушка и к месту, и ко времени. А игрушка-то была не только живая, но и понимающая – любил он деток, любил детский писк и радость, ни для чего, ни за что-то. Вот так вот просто.

Пока на дворе разворачивались привычные житейские картины, Петушок отправился искать Смысл. И там смотрел, и там смотрел – ни за каким камнем его не нашёл. За одним камнем нашёл ручей, за другим камнем зерно, за третьим камнем нашёл какую-то блестящую безделушку – вам-то это знакомо, вы эти безделушки вставляете в уши и за такую стоимость можно было бы приобрести мешка два зерна. Но петушок был не искушён в разного рода приблудах и выбросил безделушку, перед этим попробовав на зуб. Невкусно. Дальше его поиски чуть было не увенчались успехом – он нашёл, точнее встретил, малышку невиданной красоты – сразу понял, не местная краля. Да и вроде на несушек не похожа. И не индюшка, и не павлинша, и не курочка. Не голубка ли? Проста, свежа, и совершенно на него не обращала никакого внимания. Смотрела куда-то сквозь него.

Ради справедливости стоит отметить, что смотрела она на всё происходящее с интересом – так как впервые оказалась в здешних краях, и внимание её привлёк барашек – так ей хотелось взлететь на него и запеть песнь мира. Но увы, путь ей перегородил Петушок, ограждая своей тенью и от песни, и от золотистого барашка, и от всего лучезарного, что рисовал её взор. А Петушок то был сам не свой – откуда-то такая обходительность, откуда-то манеры, напор и желание обладать. Кем-то совершенно другим, не подвластным ему, чем-то поистине совершенным и открытым жизни. Возможно ли, что он нашёл смысл?

Было бы, если бы было о чём говорить. Однако, Петушок во угоду своим привычным манерам предложил Мисс поиграть с карты, тем и испортил любое впечатление. Он даже исклевал все цветы вокруг, понимая, что дамы это любят – но не догадался, что их надо не ломать и топтать, а складывать аккуратно, сберегая тепло и свежесть жизни, и дарить. Цветов Голубка не дождалась и поникла, видя истерзанные и сорванные цветы, некогда жившие сегодняшним днём. Малышка Голубка, не подавая никакого вида, не осуждая, ничего конкретного не говоря, начала свой осторожный танец – то там, то там, он не отставал, успевал, хотя и не понимал, что к чему. В конце танца время пребывания Голубки завершилось в этом месте, и она упорхнула. Сожалея, немного грустя, об этом Петушке – ведь он может думать по-другому. Но он думает только так как думает. Почему? – «Потому что так складывалось десятилетиями. И не его вина в том, кто его окружает – а если и его, не мне об этом рассуждать», - отпустила мысли о Петушке недвусмысленная голубка и полетела жить свою непростую, наполненную смыслов жизнь.

Петушок покусал все камни, собственные лапки, да и в добавок цветы, которые, по его мнению, обязаны были ему подсказать, как обходиться с милыми голубками – но они молчали. Чем и заслужили порцию его злобы и новой агрессии. Смысл стал от него дальше, чем когда-либо…

Шло время. Время шло безжалостно. Однако же, милостивее, чем раньше. Положем, раньше оно просто заканчивалось, а теперь оно располагало вариантами, как и жители того постоялого двора. И вот глас подал Попугайчик – «А ты её люби». Петушок слушать какого-то Попугая отказался наотрез. Однако же, задумался.

Что такое «Люби». Он стал пристально наблюдать за несушкой, по его мнению, примерной, просто идеальной, и за тем как она убирается за цыплятками, только они напоросятят, так она сразу убирать, только наиграют новый беспорядок под звонкие писки, как она опять убирать, охая и вздыхая. Далее его взгляд попал на совсем другую несушку – не примерную, совсем не идеальную, - «Удивительно, как она вообще выживает», - так отзывались о ней. Так вот она была радостной счастливой, и просто беззаботно резвилась с цыплятками в этом самом беспорядке.

- «Не знаю, что такое любовь. Но радость и беззаботность – это похоже на то что я сейчас увидел» - пробормотал себе Петушок.

Смысла так и не было. Цыплятки не давали ему с собой играть, сторонились его, несушки никогда не были ему дороги или близки, они просто были, Голубка улетела и не обещала вернуться. У него осталось небо. Он смотрел туда и ждал. Смысла? Или желаемого события?

Он жаждал его отыскать, дождаться, найти. Но он не знал, что смысл можно только создать. Так он и прожил свои 20 лет в ожидании и надежде, не научившись ни на чём не основанной любви, и не умея создавать смыслы. Правда кое-что у него всё же было – это режим, каждое утро в 5 утра он поднимал всех, кому это требовалось. И в этом был его маленький смысл, значимый для других и не приносивший радости для него. Иногда в особо тоскливые дни он питал себя радостью воспоминаний о Голубке и поиске, довольствуясь тем что это было. И тем, что он может поднимать других своим кукареканьем.

Спустя время, Петушок решил поговорить со своей Голубкой. В общепринятом смысле она и не была его, но так ему требовалось быть чьим-то и вот, он представил ей и начал ей рассказывать о своих приключениях, долго ли коротко ли, но рассказывал всё без утайки, и про неприятное, и про смешное, и даже про то что в самом деле бы никогда и не рассказал: Да где же это видано, самому Петуху откровенничать с Голубкой. И всё же – вывернул себя наизнанку так сказать, не потеряв жизни. А этого не всякий петух умеет делать. И конца, и края не было его причитаниям – смысл то был не велик. И вот Голубка ему и отвечает:

- Слышу тебя милый Петух. Да знаю, как у тебя дела. Могу тебе сказать, что два цыплёнка смотрят на тебя глазами полными любви. Но ты не видишь их, видишь, но не замечаешь, каждый день проходишь мимо. Ты посмотри на них внимательно, выслушай сердцем и найдёшь то что ищешь.

Петух встрепенулся всем своим огромным сердцем. Не ожидал он получить ответа, а ответ пришёл и оказался таким огромным. Он глянулся, и действительно, четыре глаза наполненных любви, смотрели на него тогда, когда все жители постоялого двора были заняты своими делами. Это была Наседка Азиза и Цыплёнок Ализа. Любили ни за что и ждали. Каждый день ждали тёплого взгляда. А Петух, хоть и не сразу, хоть и с подсказкой милой Голубки, но разглядел свой Смысл. Такой нерешительный, такой знакомый, такой важный, и такой молчаливый – всё то время, пока он искал Смысл. Ни единого упрёка или настояния. И он увидел, сразу два смысла. И до того ему стало стыдно, но и тепло. До того ему захотелось зернышки для них собрать, до того ему не терпелось к ним подойти и поцеловать – той своей неумелой Петушиной мордочкой, просто по-своему и так неряшливо по-простому, как мог.

И теперь каждое утро он также хорошо будил всех, только теперь ещё и смотрел на свои личные Смыслы так, как никогда прежде. Смысл один – его наседочка, смысл два – его любимый цыплёнок, который в нём души не чаял. Каждое утро в пять утра он всё сильнее ощущал счастье, а оно в свою очередь ещё сильнее смотрело на него глазами полными любви.

А вот Петушок долго ещё не мог отпустить Голубку, наполненный признательностью за свои настоящие смыслы, он рассуждал так: «Век Голубки не долог, я обязан её защитить», -заблуждаясь в своих умозаключениях. Он начал не просто разговаривать с ней, но и пытался приручить ей, позвать к себе, держать её веревками – в надежде спасти. Но не дано ему было этого сделать, да и незачем – так велико было расстояние между ними. Не знал Петушок, что голубку могут удержать атласные красные ленты собственного желания. Так хотелось ему подарить ей безопасность и неведомые никому её личные Смыслы. Однажды от безысходности он заплакал:

- Ты же скоро умрёшь…

- Милый Петушок, - ответила вкрадчиво Голубка, - это для тебя я легкая голубка, которую ты не можешь удержать, а для кого-то я 200 килограмм золота. Не переживай, мой век долгий, мы ещё встретимся. Только звать меня будут Зоя. Главное, не жди.

Сказка «Мэри Голд»

Калейдоскоп картинок крутился и вертелся своей красочной круговертью – сотни, тысячи, миллионы событий виднелись на стыках зигзагообразных фигурок. Сочетания гениально-зелёного с жёлтым, красным, иссиним, золотым, коричневым и белым, чёрный довершал стыки фигурок незамысловами формами фигур и переливов, которые исходили друг для друга – в движении оживали картины не просто жизни, но и жизни той, которую возможно она могла и не увидеть никогда. Так Ляля видела мир, так она восхищалась, так она радовалась – заражая жёлтыми яркими всплесками радостного настроения. Её любимые танцы были все, а два – особенно восхитительных, это танец с золотыми лентами, и танец с алыми лентами. И это не какие-нибудь две ленточки – это она силой воли приводила в движение Золотые и Алые механизмы часиков, которые не тикали, но заставляли двигаться всё так как ей требовалось. Страшное в этом было то, что если бы эти умения попали в руки нечистых на руку людей, то плохо пришлось бы если не всем, то многим. А хорошее в этом было то, что о таком и помыслить даже она не могла – она танцевала, а сильные мира сего восхищались постаментом, площадью происходящего, движениями грациозного магнетического вихря, которые не рушил, а наоборот всё возрождал. Ляля была Лялечкой – и каждому в такие моменты хотелось ели не потискать, то хотя бы уберечь её от неосторожного прикосновения неважного человека, таких было тоже не мало – каждый бы захотел прикоснуться к чистейшим лентам – но они ускользали от любого и были доступны лишь искушённому мудрому и очень воспитанному взгляду. Таких на всю планету было всего пять. Её ровная осанка, мягкая поступь, невозможные шпагаты – сон ли это?

Ляля проснулась ото сна посвежевшая. Настроение было тревожное – она ощущала присутствие туфелек и понимала важность момента, точнее ощущала. Она истинно боялась приступить к новому делу с небывалым напором, боялась что-от сломать – она разучилась доверять себе и не смогла бы рассчитать свои силы – все ломать было не делом, и она в своём доме стала осторожной вертлявой кошечкой, озираясь и ища ответ. Всё же она не понимала всей сути происходящего, но как маленькая собачка носом искала ответ и решение, желание и возможность, начало и продолжение. Ей посещало смутное сомнение – красные черевички стойко напоминали ей о пережитом и согревали, но и перед глазами стояла ещё одна обувь, как будто из сказки – красно-белые башмачки. Они были будто бы волшебными, но Ляля в такое не верила, конечно же, являясь и сама героиней сказки. А между тем, башмачки принадлежали именно ей. Настойчиво крутились у неё перед глазами, издавая причудливый чёткие звуки, чем-то напоминающий стук ложек. Они были с мягко-острым носом, чуть закруглённым, вздёрнутым вверх, на красном каблучке, как ей казалось сейчас, в пол локтя высотой, с очень оригинальным красно-белым орнаментом. Она точно знала, таких нигде нет – она даже не видела ничего подобного ранее – ни в общих лавках, ни на ярмарках, ни даже в лавках чудес. Первое время она не замечала из постукивание и движение по кругу – движение то замедлялось, то ускорялось – в особо пиковые моменты они становились настойчивее и ярче настолько, что в один не прекрасный момент она остановилась и задала себе вопрос:

- Так, стоп. Что это?

Она очень хорошо умела различать свои и не свои мысли, она прекрасно понимала своё подсознание и вполне могла сразу себе ответить, ни с какими воспоминаниями это совершенно не связано. «Так что же это?!» - настойчивости ей было не занимать, особенно, когда она вопрошала к самой себе и ко всей планете одновременно.

А никто не знал. И она пока ещё не знала. Было у неё такое умение – складывать пазлики и из общей картины находить истину и предлагающуюся к ней инструкцию к применению – а называлось это в тех местах «решением». Правда, в общепризнанном значении «решением» называлось руководство к действию, а в её мироустройстве «решением» было именно решение – «комплекс мер нацеленных на необходимый результат», - девчонка расхохоталась звонче обычного, - «Ух ты мой, Домовёнок! Это же проще простого», - и принималась за реализацию своего очередного гениального решения. Результаты, как правило, не заставляли себя долго ждать – у неё решением приходилось всё, у чего есть результат – чаще всего его можно было потрогать, понюхать, использовать для ещё одного или нескольких решений. Впрочем, иногда решением она признавала и просто улучшение настроения. Она никому не рассказывала о том, какая истина открылась ей в ясельной группе – если долго не улыбаться и быть без хорошего настроения, можно заболеть и умереть. А этого она попросту не хотела. Поэтому хорошее настроение у неё икалось всегда.

- Так, так, - посмотрел на ребёнка не молодой и не старый Рот, откуда-то из-под неба. Она его не видела. А, впрочем, если бы и увидела, возможно они бы познакомились, поболтали. Но Рот знал её уже достаточно хорошо:

- Значит она ещё не вспомнила. Всё забыла, память затёрта – как слепой котёнок. И как она так умудряется, быстрее меня это делать, да ещё и самой себе.

Девочка уже забыла про эти башмачки и пошла в огород, где у неё росли колокольчики, желтые кружочки, поспевали грузди Венесоньезы, цвели и раздавали аромат Зольгии – сад был пречудесный. Для чего это было ей? Она так расслаблялась и планировала – бывало бросит косточку какую-нибудь, а из неё вырастает чудо расчудесное, а оно в свою очередь вдохновляет её на то самое настроение и подвиги. Подвиги она не очень любила, но приходилось их совершать: то Маруську капустой накормит, то хвост обстрижёт бродячей мышке, то семечками заплюёт. Не любила она подвиги потому, что стразу становится заметной, а вниманием она и без того не была обделена – это был её самый талантливый инструмент и держала она его в голове. Но что ж поделать – иногда ради благополучия населявших планету обезьянок она делала добрый дела. А как-то раз она против своей воли заплевала парадную конфетами и шариками. Ох, и прилетело ей за это доброе дело – но ничего не поделать, такая сказочная страна была к этому готова и девчонку заставили убирать срамное место. Её попотчевали жалостливыми взглядами, да и отпустили с миром, поблагодарив и пригласив на чаёк. Малышка вежливо отказалась и приняла к сведению, приказала себе: плевать искуснее, незаметно, и не оставлять следов присутствия.

Сапоги молчали. Словно бы насупившись ждали, когда она разгадает очередную загадку. А ответа она не ждала, словно бы не до конца она хотела знать ответ, словно бы она решила не знать ответ – так проявлялась её нежелание узнавать лжеца. Лжецом являлось непризнанное влекомое желание к чему-то, чего она не хотела, но такая воля обязана была работать. А она чувствовала явно лишь то, что сама она ничего не хочет – следовательно, то что нависало над ней, привело бы не туда, куда ей надо – не в никуда.

Дело в том, что сапожки были прямиком и полностью связанны с её ближайшим будущим. А она просто не пыталась никогда в будущее заглядывать – то есть именно в той вариации, в которой предначертывали ей сапожки. Потому она, совершенно точно ничего не зная, не помня, делала вид, что сапожки просто элемент её недвусмысленной фантазии – и это как бы именно сейчас просто так, временно и скоро освободит пространство для её новой нелепой фантазии. Да что там, она очевидно, что была в этом уверенна – какие-то иносказательные сапожки причудливой формы, ещё и сами выплясывают перед ней, невидимые, невиданные, звучные. Она использовала для объяснения невинное предположение – просто яркое пятно в её воображении. Она мастерски умела объяснять всё, даже самое невиданное событие, научным методом.

И в самом деле – эти сапожки могли выглядеть абсолютно по-разному. Но именно её способности, мировосприятие, понимания и смелость выглядели так. Аутентичные Сапки, которые были затеряны в веках, когда ещё люди не делили земли и самих себя на народы, Сапки дружбы, достатка и вседозволенности – нельзя сказать, что это были сапожки всевластия, потому как они способствовали только добрым помыслам. Так они и потерялись, когда ими захотел завладеть сапожник без каких-либо сапог вообще, ибо не умел их носить. В сущности, эти сапожки олицетворяли силу воли десятки сильнейших умов и их невозможно было потерять, и невозможно найти – они просто являлись тому, кто хотел и мог невозможного, по-настоящему хорошего для человечества. А через Десятку мог это организовать. Например, через любые несуразные мелочи – при совершении которых запускалась цепь других светящихся событий и так по кругу, сами собой происходили чудеса, которые волей не волей даровали людям Веру в любовь, в ту самую настоящую любовь к жизни людей, и в доброту между ними самим. Такие события согревали сердца, заставляли взяться за руки и поверить в человечность человеков. В Бога тоже, или в Домовёнка, как его называли ещё тогда, когда не надо было организовывать толпу, тогда каждый знал, что он больше любит: посевать, жать, готовить, организовывать, строить или что-то ещё, дел было множество. Однако, люди давно поняли, что Бог это от части и есть люди и, смотря на не лучшие экземпляры, разуверялись в чём только могли, даже в солнышке. Но в этом и прелесть Бога – он становился сильнее и помогал больше. Это хоть и справедливо, Ляля часто рассуждала о людях, что они «сами виноваты», однако, это селило грусть в её сердце. А грустить она не могла себе позволить – это был её защитный механизм, потому просто до трясучки обожала такие хорошие волшебные делишки: наблюдать и волноваться, расширив глаза. Старалась никому о них не рассказывать – потом вместе со всеми удивляясь неожиданностям и тому природному Божественному волшебству, смотрела на удивления людей и радовалась. Достаточно стать свидетелем хорошего светлого удивления и жизнь девочки окрашивалась в серо-багровые с лиловым отливом оттенки скромной радости. И ей было достаточно. Или, она так хотела думать.

- Так, так. Значит вместе с памятью у тебя нет и совести, - продолжил Рот, вертя огромную сковородку над девочкой и подливая маслице на ещё пока не раскалённую сковороду.

Ляля посмотрела на небо – пучки заволокли небо и обещали хороший такой ливень. Но девочка была уверенна, что успеет добежать до конца леса и обратно на перегонки с белочкой Ирмой. Ирма была просто белкой, и ничего особенно в этом персонаже не было – она забавляла Детку и просто составляла ей компанию в бегах, в особо незадачливые времена. Только их веселый старт начался, как хлынул дождик:

- Ай, ай, ай, - развизжалась уже не маленькая девочка. Дождь она любила, даже уважала, порою обожала, но именно сейчас он был какой-то сильно тепленький. Некто сверху наблюдал за девочкой, она предчувствовала и отвлекаясь, пытаясь осмыслить будто что-то забыла, бежала – так и шлёпнулась, обернувшись на ветку и старательно отмахиваясь то ли от кустов, то ли от надоедливых мыслей. Да так мокро-звонко, что дальше бежать не стала. Зареветь хотелось, но она лишь хмыкнула, понимая, что в чём-то сама не доглядела.

- Будешь ли и дальше делать вид, что ничего не видишь? – Рот не планировал молчать.

Не внутренний голос, не Белочка, а тот самый Рот, который не даст ей умереть, отбросив все маркетинговые штучки придвинулся так близко к её лицу и настойчиво молчал, сверля неосязаемой ухмылкой. Девчонка, сделала вид, что и этого не заметила – хотя ей стало немного страшно. Она начала сама с собой разговаривать, объясняя себе внезапно нахлынувший приступ страха:

- Мне послышалось или тут кто-то есть?

- Не делай вид, что не замечаешь сапожки, меня и не переноси свои бесхитростные детские уловки на меня. Не подействует. Что скажешь, Сча?

Сча задумалась:

- Хм, что-то мне не здоровится. То ли так сильно шлёпнулась, то ли Белка мне ягоды волчьи подсунула – эх, надо было проверить прежде, чем съесть горсти этих сочных плодов, - на руках остались кроваво красные следы от размазанных ягод и зеленые следы недавнего падения от травы.

- Если ты, Деточка, продолжишь и дальше не замечать видения твоего осознания, то дело кончится плохо. Запомни это – не сейчас, но потом ты поймешь, что никто не желает тебе зла, но кое-чему научить стараются, - голос стал мягче, а сам Рот напряжённее и чётче, зная психологию упрямства этой малышки: - Просто доверься себе, ты всё знаешь. Солнце встаёт и заходит каждый день, и ты имеешь каждый день для твоих свершений – не отодвигай их в паутинный угол. Паук скоро станет тебе другом, но всё же за тебя он не приберется ни в том, ни в другом углу. А углов четыре.

- Точно! – словно бы в ответ продолжила Сча, - надо бы прибраться. Но таак неохота.

- Не требуется тебе прибираться. Это образно. Ты просто подумай – не переставай взрослеть, да было сложно – но ты умеешь это делать со скоростью полночной звезды, я знаю, я видел. Ты просто разреши себе быть собой, смелой и всё мОгущей.

- Вот бы щей сейчас поесть, - потерла животик девочка.

- А щи то тебе не в помощь, малышка. Дай себе времени немножечко, и возьми быка за рога, рога придвинь поближе, выпрями их, ведь самое главное ты уже сделала – ты обуздала мировую волю – это есть эти Сапки. Ты всё знаешь, а не хочешь ввязываться лишь потому, что клубок запутали до тебя, а тебя сделали веником. А ты веник выбрось и не переживай, съешь конфетку и делай что хочешь.

- Нет, что-то щей уже не хочется. А может мне хочется сладкого? Да нет же, я же не люблю сладости. Вот мясо, это да.

- Любишь – не любишь, в новой сказке полюбишь. Не себя, так его, не его, так оно тебя. Рога держи прямо перед собой и не забудь свои атласные танцы: золото и алое вежество спасёт тебя. Но помни, ты никогда и никому не сможешь не доверять. Лишь тому сможешь довериться, что будет прямо у тебя перед глазами. И однажды ты поймешь, мир на самом деле добрый и открытый и все хотят тебе помочь. Просто не сопротивляйся.

- А вот интересно, как так быстро пучки разошлись? - Сча не давала себе молчать в одиночестве, бредя до своего замочка.

- Не бери первое попавшееся в руку. Доверься глазам. Твои глаза достояние Матери Природы – через них она показывает тебе чудеса твои, и те, к которым ты еще не прибегла. Но осторожнее, внимательнее. Не прими неверное решение – окрась небо в лазурный цвет!

- Как-то скучно, - зевнула Сча, - Ура, ура! Я придумала. Сегодня надо прекратить заниматься Ничем и спланировать Что-то. Что-то очень важное и до безумия интересное.

Господин Рот даже и не подумал вздыхать. Она прекрасно его поняла, и он это знал. Возможно не сейчас, а через пару минут она непременно поймёт, что и к чему, кто и для чего. Одно только упоминание о планировании позабавило Рот, он снисходительно улыбнулся. Ранее это всегда начиналось с: «Мне надо» и пункты всех «надо», которые забывались мгновенно. Список можно было выкидывать сразу же. А вот, например, сделанные пометки в виде чёрточек, рисунков, каракулек и загагулин – они исполнялись мгновенно. Только вот никто не знал, что эти каракульки значили – что-то можно было разобрать, но в основном становилось понятно после. Её рука просто автоматически рисовала нечто из ничего – а потом это само по себе проявлялось. Однажды так она совершенно неожиданно создала себе крокодила – он выполз из-под обеденной лавки, чем напугал всё семейное сообщество. Но и уполз также в никуда – не тронув никого, лишь вопросительно посмотрев на присутствующих. Бывало и полезное что-то рисовала – в общем, как повезёт.

Неприятная правда просилась наружу, словно бы вопрошая: «Да почему же я неприятная?! Вот же, вот, я тут – ты всё знаешь, просто почему-то упорно делаешь вид, что ничего не происходит! Но я тут, я твоя правда! Просто посмотри мне в глаза!».

Сча погрустнела и ушла в забытьё. Минут на шесть, семь, восемь – впрочем, не привыкать. Процесс загрузки запущен. Не долго и не коротко – она немного сравнялась с землёй, это выглядит как горизонтальное положение любого лежачего человека – она припала к полу и лежала, хлопая глазами, почти неподвижно, смотря в одну точку и упорно сверля пространство взглядом.

- Ага. Угу. Так, - двигая губами так, будто это был её пульт управления, а глазами ловя информацию как через ожившие картинки: из прошлого, не случившегося будущего и те картинки, которые не давали ей покоя – пыталась вставить недостающие пазлы туда, где бы стало понятно, о чём вообще речь. В общем-то ей было всё равно и не было всё равно – но она не могла игнорировать свои состояния накопления информации. Тогда, она знала с самого раннего детства, надо просто оцифровать ощущения, как будто бы подумать, а самом деле замереть и дать всему этому уложиться в понятную картину. Сейчас это заняло около 20 кукушкиных минут. Напоследок она буркнула:

- Знаю я вас. Навязчивые глупые мысли. Нафиг вы мне сдались – что толку думать, если у меня даже нет личной цели?

И ведь она, как обычно оказалась права. Мистер Рот, Ртише, приоткрыл свой взор и посмотрел на девчонку негодующе, казалось он её всю знал и вот опять она удивила его. Наглостью это не назвать, да и вроде бы ничего не просила, но отказывалась негодница идти на поводу его желаний. Да и правильно – она то и не планировала порабощать никакую общемировую волю, кем бы она ни являлась, какими бы способностями не обладала:

- Зачем это мне, - не преставала она рассуждать, - не понятненько.

- Да засим, что ты сможешь с этим всё что пожелаешь! - не то чтобы он начал её уговаривать, но не желал отступать, - такая возможность вряд ли в обозримом будущем представится, а ведь негодница может и правда поменять мир к лучшему. Что это было за лучшее, как она сама себе и ответила, было не понятненько.

- О! Понятненько! Надо своровать огурцов.

- Мистер Рот скривился в саркастической улыбке.

В прошлый раз, когда она ответила себе подобным образом, она пошла и посадила огурцы, они взошли, дали хорошие плоды и она раздарила их всему честному народу. Так и не отведав плодов своего Счастья. Зачем она это сделала? Никто не знал. Рот догадался – сделала дело, сняла с себя ответственность и пошла бегать где могла пробежаться. А где не могла, останавливалась и хвалила себя за те самые огурчики: «Ах, какая я молодец», поглаживая себя по животику. А ведь ей действительно не требовалось ничего для счастья – лишь бы ничего от неё не требовалось невозможного. Но само это было невозможно! Она могла делать невозможное, вот почему-то все и думали, что должна. В такие моменты девчонка любила, причмокивая порассуждать:

- Должна, не должна. Это вообще несущественные понятия. Вот вкусно кушать я должна, ходить и прыгать без боли в коленях должна, а раздавать огурцы – не должна. Но раз раздала, значит и не должна. Просто захотелось. Так всё-таки, что же я не должна, а что должна? И девочка решила нацарапать свой фирменный список:

Должна:

+Радоваться

+Причёсываться

+Читать

+Считать

+Писать

+Чистить зубы

И на этом всё – этого ведь достаточно, чтобы автоматически становиться не должной. Но почему же я так не хочу быть должной?

Не должна:

+Подчиняться

+Преклоняться

+Плакать

+Не смеяться

Девчонка плюнула, глядя на этот глупый список. Мистер Рот сразу Господином быть перестал: в списке ни про Волю, ни про Мироустройство, ни про него ничего не значилось. Односторонний разговор как будто бы опять зашёл в тупик. И тут девчушка как заревёт – слезы ровными фонтанными струйками в разные стороны:

- Хочу больше смысла в своей жизни!

Мистер Рот аж приободрился, накинул на себя мантию, парадную шляпку и приклонил перед малюткой колено:

- Всё будет! Я всё тебе дам.

- А если у меня сейчас нет смысла, то где же его взять. Я что ли бессмысленная? И никто не в силах мне в этом помочь. Это неоспоримый факт.

А фактам малютка любила доверять – на этом все бессмысленные разговоры заканчивались. Мистер Рот решил ей напомнить про её самые любимые занятия, помня наставление Дурака: «А вы ей подарите эти башмаки. Лялька умная, Лялька сама разберёт что с ними сделать. А коли не разберёт, так уж Коли помогут».

- Конечно, она сама всё поймёт, она же смышлённенькая.

- А вот интересно, если то что мне приносит радость взять и помножить на то, что я умею, ну или в крайнем случае научусь, и помножить на всех желающих – это мне поможет найти Смысл?

Рот уже знал, что дальше ему надо просто молчать.

- Например я люблю танцевать и выращивать цветы. Помножить на опыт, которого у меня пока нет и помножить на всех любителей танцев в цветах. Получается что-то несуразное опять.Наверное потому, что кто-то при думал правило «невозможности деления на нуль»…

Малютке надоело думать о ерунде, а «бессмыслицей» надо отметить, она считала всё, что не имеет сиюминутного результата. Плюнула так по-детски легко и опытно, и начала собирать то разное, что оказалось, по сложившемуся обычаю, вокруг неё. За время рассуждений к её ногам падали всякие безделушки, на которые она не обращала внимание, а потом и вовсе даже не стала рассматривать. Просто собрала всё в охапку, сложила в простынку, даже не завязала – перекрутила скарб и понеслась. Пока бежала, решила так: «Раз сейчас я не нахожу вразумительного ответа, нечего ждать – а то, как в прошлый раз, сугроб непонятно чего насобирала. И вроде всё нужное, да в прошлый раз я не разобралась. Надо кончать думать и просто взять это всё в свои руки».

Понеслась она что есть мочи на танцпол, который недавно открыли, а назывался он «Мэри Голд». Высыпала туда всё содержимое, как-то по-свойски и начала смотреть:

На танцполе, как на доске с картой, финтифлюшки запрыгали, заиграли волшебными цветами радуги и сами выстроились в свой незамысловатый узор. Вышло что зубная счётка указывала на резиночки, а они указывали на расчёску, расчёска на цветочек, а цветочек начал распускаться. Ей стало предельно понятно:

- Вот что мне надо сделать, чтобы понять себя! Умыться, расчесаться, сделать причёску и, - она посмотрела на вторую цепь вещиц: книга, открытая на пятой странице, рассказывала об истории невероятного чуда спасения младенца от чудовища, под книгой виднелась цепочка, которая переходила в футляр из-под очков, но без содержимого, и рядом с футляром лежали одинокие часы. На часах было пол двенадцатого, - Ну а это вероятно значит, что мне надо поразмышлять над спасением себя от безделья, перестать рассматривать то что мне не так уж и нужно и забыть про время.

Рядом с часами лежало маленькое зёрнышко гречихи. От танцев на танцполе «Мэри Голд» пол немного содрогался и получалось, что зёрнышко танцевало. Рада смотрела как заворожённая на танец гречишного зёрнышка – она видела бриллиант со всеми его гранями, отливавший золотом, переливаясь в светомузыке танцпола. Гречишное зёрнышко исполняло танец жизни для неё и показывало ей картины. Будущего? Или настоящего? Того что ей предстоит сделать или её фантазии? Точно не фантазии – а то. Что ей даже не надо разгадывать, то что её заворожило и вытащило из грустной рутины обыденности.

Рот наконец стал немножечко доволен.

Сча собрала все знаки, по-хозяйски положила их в тряпичный мешок и пошла восвояси. Одухотворённая, что-то обдумывающая, однако, всё ещё грустная.

Сказка про Нолю и Молю – две парные кружечки, которые всё не могли поладить, но так уж вышло, что они были из одного сервиза.

Ох, и злющая это была парочка. Две чашки, которые если бы имели возможность появиться на этот свет в разных сервизах, то, непременно не совещаясь бы это сделали. Терпеть друг друга не могли по вполне объяснимым и понятным причинам.

Моля – словно бы моль, почти всегда пустая и звенящая невпопад. Ноля – почти всегда полная, но от того часто тоже опустошенная, видавшая виды и злившаяся на Молю за её пустые бездельные глупости. В сущности, одна не была не виновата в том, что бывала пустой и звонкой, вторая не была виновата в том, что была через чур полна и понимала всё с первого звука. По секрету скажу вам, что Ноля могла понять с первого звука даже то, какой температуры кипяток в неё сейчас будут наливать, на сколько персон и по какому поводу – а оттого и знала, как встать, а как не вставать. Моля же – была как будто бесцветной, и даже с трещиной, оттого её не хотели часто утруждать, боясь её преждевременной кончины в качестве чашечки. Зато Нолю использовали и в хвост, и в гриву – крепкая была чашка.

И вот как-то эти две сестрицы встретились и Моля зазвенела как обычно: перебивая, спеша, несясь вперёд звука и вообще мысли. Ноля же предпочитала подумать. Даже попробовала задать ей вопрос: - «А что ты думаешь на вот этот счёт?!». В ответ услышала непритязательное звяканье и хохот. Ноля было растерялась, но потом просто немного загрустила и подумала про себя: «Как хорошо, что мы стоим на разных полках. А ведь в наборе есть ещё четыре кружки. Возможно ли такое, что все такие?!Но мы ведь совершенно разные – а рисунок на фартучке один, значит, наверное, и четыре остальные тоже чем-то да отличаются». Впрочем, история именно про Нолю и Молю.

Встретились они как-то за одним столом и Моля, как обычно, не теряя возможности начала поддеваться Нолю:

- А что это ты опять грязненькая, опять круги коричневые, опять не помылась, фу такой быть.

Ноля, чувствуя смятение и неловкость не очень быстро, но всё же ответила негодяйке:

- Да, хозяева только разошлись, не успели меня помыть, знаешь ведь я вся в делах – без дела не сижу.

Светленькая, чистая Моля, сияя от неприкасаемости к своей персоне – трещина всё-таки что-нибудь да значила, хозяева опять не стали в неё ничего наливать, - пристально и с завистью к значимости Ноли продолжила:

- А я всё в делах, всё бегаю, вчера была там, позавчера была вот там, сегодня буду вот здесь, пошли со мной?

- Знаешь ведь, дел много, да и не отпустят меня, я всегда нужна в хозяйстве.

- Только бы платили ещё подобающе, - заметила Моля, - а то вот вся в делах, а выглядишь как надкусанный пончик.

- Ну уж не как пончик, скорее, как грязненькая чашка – чего уж печалиться, главное в ходу.

- Да ты сумасшедшая, если думаешь, что это дело. Вот я – дом имею, на мир смотрю, хоть и заграницу не езжу, но всё же! А ты? Как лошадка ходчая, и то – не следят за тобой, пару часов чистоты – это разве сказка? Вот моя жизнь сказка, мне только что водички не хватает – не отольешь мне немножечко?

Моля заискивающе ждала, что сестрица вольёт в неё ну хоть что-нибудь, ведь прекрасно знала о характере Ноли – покладистая умняха, только прикажи – всё даст. А той только и надо, водички да чего-нибудь к чаю.

- Прости, подруга. К чаю, чем боты, тем и рады, да хозяева со стола всё убрали. А водички – есть холодный чай, будешь?

- Фи, - повела носом эгоистичная чашка, - разве это этично, предлагать холодный чай?! А давай я тебе посчитаю круги от чая?

- Нет, не надо, зачем это? Тем более, меня скоро вымоют, - но на подмогу именно сегодня Ноле никто не пришёл. Навязчивая Моля заглянула в самую глубину сердца Ноли и ехидно засмеялась.

- Да у тебя там ни совести, ни чести, малышка. Удивляюсь, как ты ещё не лопнула, сестричка.

Непонятна стала Ноле очередная придирка лопнувшей от зависти соратницы – хотя и соратницами они не были, от нужды к ней обращалась Моля. Ноля это прекрасно понимала, но вот отказать не могла – правила приличия, этикет, доброта не душевная, а скорее существенная – не могла Ноля быть злой по своему самому существу. Моля же могла и даже настаивала – злость и только злость спасает её от жестокого обращения. А таковым Моля считала любое к ней обращение, оберегала свою трещину и выставляла её на самое видное – на показ лишь для того, чтобы придать себе значимости. Только вот не видела ни водички, ни добрых слов, ни ласковых прикосновений, а уж о задушевных разговорах и речь то не было. Лишь шелуха от семечек к неё и попадала – ведь на что-то её надо было использовать. Возможно от того и была зла.

Добродушная Ноля смиренно ждала своего часа мытья. Моля же настаивала на капельках мудрости, любви, ласки, на подобревшем выражении лица – так меняется любая кружка, когда ощущает тепло. Но Моле не суждено было ощутить ни прохладной свежести, ни теплоты чая – трещина могла дать ходу в любую минуту.

Столь любопытному читателю можно и поведать о том, как эта трещина появилась у Моли. Однажды Моля, будучи ещё совсем молоденькой чашкой перелила в себя ароматный ягодный чай из Ноли и закрыла перед ней дверь. Ноля была добрее и несмышлёнее, чем сейчас. Ничего не ответила, немного загрустила – впрочем не предала этому значение. Но Моля не учла, что перелив столь насыщенный чай себе, она может не выдержать, он был крепок и его могла выдержать лишь кружка с большим сердцем и большого образа мышления. Так, не выдержав температуры и насыщенности, у Моли и появилась трещина. Она никогда ни с кем не обсуждала эту поучительную историю, и признаться по правде, не вынесла из неё ничего поучительного – такова уж была и есть её суть.

Ноля же тоже не подозревала об этом – потому как трещину сначала и видно не было. Лишь спустя время она начала чернеть, окрашиваться в цвет Молиных мыслей и надежд – а они, кстати сказать, были не двусмысленные: шуба, вода и рука хозяина. Шубку ей потом подарили, и даже не одну, воду первое время ещё наливали, да потом трещина выдала её истинное положение дел, а рука хозяина была обычно занята. Так, мирясь с несправедливостями жизни и абсолютно не заботясь о душе она и жила, не забывая о прекрасном Ноле. То водички попросит, то уколет издёвкой, то откажет при своей же просьбе – в общем, не парочка, а две змейки, которые не хотя, но жили, зная о неприглядных сторонах друг друга.

Ноле был проще, её любили и ласкали руками каждый день. Моле было легче за счёт характера – злее и эгоистичнее, даже с трещиной. она получала что хотела – или так говорила. Впрочем, Ноля не особо придавала значения её словам, знала, всё сказанное Молей можно делить на 50 и тогда возможно это окажется близким к правде. И то, не факт.

Однажды Ноля, ожидая прихода гостей, к счастью, без Моли, наслаждалась своей задумчивостью и рассуждала о том, почему же они пара:

- Да, мы из одного сервиза. Но это было так давно. И мы не ладим. Да и она с трещиной – будто каждый раз хочет ранить. Но ведь мы не можем быть парой, мы слишком похожи. А ведь пара – это когда с первого взгляда кажется, что чашечки абсолютно разные, но оказываются такими похожими. Вот это пара. А мы – мы всего лишь из оного сервиза. Да и к тому же, мне надоело ей постоянно наливать водицу, и потакать её глупым эгоистичным прихотям. Да, она с трещиной, но всё ж таки ещё не разбита – не моя вина, что она такая, - Ноля негодовала и грустила одновременно, так ей хотелось отделаться от этого соседства. Хотя они редко виделись – разные полки, разный удел. Ноля всегда бывала в центре событий, да что там, в центре любого стола. А Моля всегда стояла в углу, словно наказанная за свой эгоизм. От части Ноля жалела её очень долгое время, почём зря. И тут раздался голос приятеля хозяина:

- Да не жалей ты её. Скажи, что всё кончено. Ну сам подумай, она бедняжка мучается, места себе не находит или строит планы. Какой в этом толк? Тем более, тебе не приятно общество с ней. Покончи ты с этим раз и навсегда. Жизнь так прекрасна, зачем себя мучить неприятными встречами?

Разговор приятелей продолжился, Ноля их не слушала, погрузившись в свои личные мысли, и в таз с теплой приятной водой:

- А ведь он прав. Можно просто сказать ей, что не хочу больше с ней общаться. Но помнится мне, в прошлый раз у меня это не получилось, она как будто чувствует, начинает перебивать, не давать сказать – будто жить без меня не может. Но я то могу без неё. А чувствовать себя обслуживающим персоналом, да без любви, да с таким отношением – не хочется.

И Ноля придумала вот что: - А предложу ка я ей то, что мне интересно. И если она по своему обыкновению мне откажет, то у меня будет веская причина больше никогда её не замечать.

И Ноля сделала это:

- Моля, я записалась на курсы похудения, пошли со мной?

Моля, по-своему обыкновению высмеяла уже не молодую чашку и вдоволь поиздевалась. И конечно же, отказалась. Ноля и без того была уверенна, что не сможет похудеть, и как бы ни было горько, но шанс данный сестрице был до банальности предсказуемо разыгран. Ноля улыбнулась, всё ещё удивляясь эгоистичности черствой чашки, поцеловала её на прощание и простилась.

Моля этого даже не поняла. А Ноля с лёгким сердцем, блистая свободой, порхнула прочь с её полки, на своё просторное место, со всеми другими бывалыми кружками, чашками, стаканами, блюдцами, в общем туда и к тем, где ей всегда были рады. Не верится, Ноля даже было думала, что разобьётся – где это видано, чтобы кружка сама с полки на полку переходила. Однако, радость свободы настолько окрылила и тем самым защитила её, что Ноля без особых хлопот оказалась там, где и должна была быть – в месте полном радости, умиротворения, настоящей любви и приятных хлопот. Ноля вдруг поняла, как сильно Моля омрачала её счастье и больше никогда ей не ответила.

Спустя время, и это произошло практически молниеносно – Ноля вдруг обрела свою настоящую пару. Это была похожая на неё кружка, без трещин и сколов, крепкая, свободолюбивая, ни на что не согласная – чем и дополняла покладистую Нолю. Им даже не пришлось идти на свидание – одним прекрасным вечером надёжная рука хозяина поставила на полку нового гостя. Гость оказался разговорчивым и влюбился в ласковую Нолю с первого взгляда. Так, конечно, было не принято, но сердцу не прикажешь – две чашечки из разных сервизов поженились. Поля стал завсегдатаем теплых вечеров и утренних чаепитий, как и Ноля – не это ли доказательство настоящей любви и верности, когда рука хозяина на протяжении 20 лет ставила на стол непременно Нолю и Полю рядышком. А если бывало, что между ними становилась какая-нибудь новенькая чашечка, то всем, даже этой чашечке, становилось как-то неудобно, затем их быстро переставляли как надо и сразу становилось уютно. Так они и прожили всю жизнь душа в душу: иногда нежась в раковине с водой, иногда парясь в посудомойке, иногда гуляя на подоконнике, иногда просто тихо понимая друг друга без слов. Ключевое их отличие от других пар состояло в том, что ни у Поли, ни у Ноли не появилось за всё время ни сколышка, ни трещинки – такие они были по-настоящему добрые и любимые, не злились, хотя оба были крепкие и темпераментные.

Однажды они наблюдали картину из окна, как два лебедя вместе поднимались ввысь над горизонтом, летели ровно и красиво, куда-то туда, где хорошо. Поля посмотрел на любимую и придвинулся ближе:

- И мы полетим, любимая. Я тебе не обещаю. Но мы точно полетим.

Так, одна кружка другой дала невозможное, практически невыполнимое обещание, из огромной любви и нежности. А подтверждать было необязательно – потому что им и так всего хватало, и лететь было не обязательно, Ноле и Поле было просто хорошо вместе: хоть на полке, хоть на столе, хоть на подоконнике, хоть где, вместе, без сколов и трещин - им этого было достаточно.

Моля конечно же не верила в искренность этого союза, и не обошла их своим завистливым вниманием, но ничего нового – то уколет, то шепнёт кому-то что-то, то изловчится и соли подбросит через левый кругляшек ручки – но всё без толка, мимо, по её обыкновению. От чего Любимые друг к другу чашечки только крепчали, веселели, и даже узоры на их фартучках расцветали так, словно каждый день – Весна. Так работала настоящая любовь и понимание. Им становилось только лучше и теплее. А тепло, как известно, держится там, где его не только потребляют, но и создают – и чай из них оказывался вкуснее, и обжечься было невозможно, и не остывал так быстро, как в других кружках. А потом Молю и вовсе прибрали далеко на чердак, подальше от частых посиделок, дабы не мозолила глаза. «Без пользы и дела стоять – что зря место занимать», - с этими словами хозяин ей и прибрал.

А Поля понял, что влюбился чрезвычайно неожиданно: но взаимно счастливо и навсегда. Так, что даже разбиваться им не пришлось. Конца у этой истории любви нет, скандалов и страстей тоже. Потому что кружки, в отличие от людей, живут веками. А уж если в любви и заботе, да с хорошим хозяином, то вообще становятся кладезем самых старинных и согревательных историй столетиями. Вот такое, ни на что не притязательное тихое семейное счастье двух красивых, по своему обыкновению, кружечек, которые и звенели друг другу в такт, и молчали так, что всё понимали без слов.

Сказка про Киру и зловещий дом на Зелёной горе

Она бежала из этого дома как сумасшедшая, успевая, с застывшим на лице ужасом – этот камин и сотни куколок на нём – чёрных, с закрытыми глазами, с разными характерами. Нет, они не смеялись, они протягивали к ней руки с ужасающими воплями: «Дай, дай, дай» – словно прося у неё сердце и душу. Боже, что она тут делает. Она не настолько впечатлительная, чтобы поделки из незнакомого ей дома напугали ей, но это. Это было сродни чёрной магии – такой неприкрытой, такой настоящей и страшной. И о ужас, это влечение, не основанное ни на чем – никогда раньше она не испытывала такого желания, - «Что он сделал?! Как это!? Бежать».

А начиналось всё миленько и даже романтично. С Сергеем они познакомились на сайте знакомств, условились погулять, и прогулка получилась очень даже лёгкая, ничем не отягощённая – по пути парень встретил знакомых по бизнесу и казалось он – мечта. Казалось. Множество знакомых встретились им по пути: все его знают, улыбаются ему, и все – женщины. А он - сама добропорядочность, милота и обходительность. Ах, должно ли быть так, чтобы мечта оказывалась до неприличия желаемой и неприятной в одно мгновение?

Прогуливаясь, он много смеялся, располагал к себе, пригласил её домой «попить чай». Дом оказался относительной богатым, большим и тоже, казалось, как из её мечты. Но в её мечте не было угловатых форм, тёмных коридоров, не уютного и тёмного камина. Хотя камин был, но он был мягким, теплым, для большой и счастливой семьи. На камине этого самого Сергея семью олицетворяли сотни кукол – как это сейчас называется «стильных», на деле – магические творения заботливой мамы. Девушка перепугалась и смогла лишь второпях убежать – сложности вызвала его хладнокровная и признавательная улыбка, он словно сквозь улыбку говорил: «Да, я такой, вот такой хороший, милый». Кира вдруг почувствовала, что становится не Кирой, а некой Кассандрой – со змеями на голове, чего никак не планировалось. Неожиданное неудобное ощущение его внутреннего уродства, ей захотелось провалиться сквозь землю – обычно она испытывала это чувство никогда. Исключением бывали моменты, когда кто-то прилюдно из близких или знакомых делал какую-то постыдную вещь – словом, почти никогда, очень редко. А тут – она почувствовала себя в западне.

«Да, да, это вроде уже признано всеми и не осуждается, да и кому нужно это осуждение или вина?» - она торопилась к такси и не переставала мысленно рассуждать. Она сокрушалась: «Да как так? С каких пор неприкрытая магия, такая явственная, такая открытая, такая страшная - поощряется? С каких пор престижно говорить: «Да, это я и я такой? И ладно бы, девушка сходила с ума, но парень! И ведь чувствует, что что-то не то, оправдывается!» – при разговоре о куклах он помялся с ноги на ногу, рот искривился в снисходительной улыбке к самому себе и без стыда прокомментировал: «Это мне мама делает, вот». Кирочка не знала, как реагировать. Ей стало страшно, и ещё больше не по себе. Былая милота вечера улетучилась - с одной стороны она признавала, что есть творчество, с другой стороны она видела, и даже отчётливо ощущала черноту этих работ. Она почувствовала влечение ни с чего, «Да он был мил, но не настолько же!» - убеждала она себя. Она не знала, что сказать, как себя повести и просто на просто, убежала.

Спустя время она успокоилась. Но ещё долго рассуждала внутри себя: «Где грань между творчеством и чёрной магией. А ведь говорят, есть ещё и белая магия. В чём разница? В сущности, как рассуждала она сама, разницы нет – всё дело в мыслях. Чёрное может быть просто чёрным, с хорошими мыслями и наоборот – белое может быть белым, с плохими мыслями. Как узнать? Я почувствовала, но ведь есть люди не настолько тонко чувствующие – хотя, не тонко чувствующий человек не имеет внутреннего защитного механизма, получается? А если человек многое ощущает и понимает, но, например, старается с лёгкостью ко всему относиться? Тогда как, сделать вид, что не заметила? В том и дело – эту грань не всегда возможно узнать, увидеть, понять – и даже уже ставится под сомнение: «а правда ли то, что я знаю о человеке, что считал мой мозг, что говорит сам человек?». Это совершенно точно – смерть доверию. Но и в таком контексте, как допускать к себе человека? Получается, что ничего не имеет значение, кроме недосказанности. А вот что за этой недосказанностью?» - знать больше этого она не захотела.

И ведь ей стало страшно не просто так. Можно было бы сказать, что куколки просто стильные – этакое творческое самовыражение. Сейчас так многое позиционируется. Но ведь это не так – явно ощущался гнёт этого чёрного стиля. «Ты просто ничего не понимаешь», - так ответил паренёк, или что-то вроде «Ты слишком впечатлительная», или короночка «Это у тебя проблемы, а обвиняешь всех вокруг». Кира не переставала защищать свой внутренний мир и покой: когда мысленно, а когда даже обсуждая с подругой:

- Да конечно я такая! Душа, мой внутренний мир – это важно! То, что я наблюдала у него дома – это неприятно, дискомфортно, нелепо и странно, в конце концов. У сорокалетнего парня на камине чёрные куклы, от которых веет магией. И после этого я не такая!? Да как ты посмел вообще вылезти из своего дома, собачонок ты такой!

Кире оказалось достаточно лишь ощущения чего-то не того, чтобы отгородиться от этого раз и навсегда. Сомнения и общественное мнение ещё не раз сеяли с ней вопросы для подумать. Сам паренёк ещё пытался оправдать себя, обелить: сарказмом, из серии «это с тобой что-то так», потом шутками и псевдознаниями, но больше Девушка на него не посмотрела. Да, её пытались переубедить: в этом нет ничего такого, посмотри какой положительный мужчина, богатый, самостоятельный. Но в её глазах самостоятельным он не стал уже никогда. Автоматически возникающий вопрос «Зачем взрослому парню в доме чёрные «стильные» куклы без глаз?» сразу же расставлял всё на свои места. Хоть и не сразу – она переставала вспоминать шоковое свидание.

По прошествии какого-то времени, когда она совсем забыла о волшебной встрече, в её памяти всплыло некоторое любопытное событие. Она была предупреждена задолго до этого, но никогда ни во что не верила. Верила лишь в то, что люди, использующие магию по обыкновению, не добиваются ничего и заканчивают не очень хорошо. Предупреждение случилось 10 лет назад, и по прошествии времени, оно заставило её поверить в Ангелов Хранителей.

***

Будучи студенткой первого курса Кира, к своему большому удивлению, на какой-то период перестала спать. А где вы выдели студента, страдающего бессонницей? Само по себе уже невозможная странность. Ещё она поправилась. А где вы видели студента с необъяснимым набором веса, без дополнительных денег, без богатых ухажёров? Ещё эта жизнерадостная девушка стала плаксивой – она хотела спать всегда, но только касалась стула, подушки, кровати, сон как рукой снимало. Так продолжалось целый месяц. А не спать для студента месяц – это как «студенческое посвящение в отряд самоубийц». Изрядно устав, намучавшись и пожаловавшись чуть ли не самому декану, она опустила руки. Она поняла, что других надежд у неё нет, она не болела, никак решить это не могла и последнее, решение, которое у неё оставалось – это Молитва. Молитва. Словно Пиковый Туз в рукаве, она достала этот козырь и открылась Богу. Уснула. Более того, ей приснилось два сна:

В первом сне она и её бывший парень находятся в ресторане: к ним подходит официант, открывает стальную крышку блюда, на котором стоит и устрашающе смотрит домовой – косматый, с огромным ртом, ужасающе смеющийся и показывает ей на камин в этом же зале. На нём неровным рядом стоят и прыгают на месте куклы: смеются, гогочат, тянут к ней руки и что-то требуют. Ей стало жутко и страшно, она проснулась – соседки по комнате в общежитии спали мирным сном, панцирные кровати молчали, словно остерегая сон всех – это её немного успокоило. Она заснула. Во втором сне она – маленькая хрупкая девушка, почувствовав всю беспомощность, словно маленький ребёнок, убегала в страхе от двух мужчин через парки, аллеи, бетонные высотки. Она успела забежать в комнату в общежитии, в руке у неё что-то было зажато, и это «что-то» она успела спрятать под матрац. Тут же вбежали зловещие фигуры. Эти двое – огромное олицетворение агрессии, в чёрном, вбежали в комнату за ней, начали бить ногами всё вокруг, крушить и кричать, разжали ей кулачки, но там ничего не было. Они обозлились ещё больше, словно под натиском уверенности в своей правоте: кричали, пинали, запугивали. Девушка-Ребёнок старалась их не слышать – закрывала уши и себя, пряталась и забилась в угол на полу – ужасающее зрелище, нечеловеческий страх. В конце они угрожающе предупредили, что у неё есть два дня, чтобы вернуть им то, за чем они пришли и вышли, пообещав вернуться. Секунды она слушала тишину и приходила в себя, не веря, что осталась в живых. Она не понимала, что они хотят, да и кто они вообще? Немного придя в себя, она отвернула край матраца и увидела, что это всё-таки было – зеленые деньги, свернутые в большую тугую трубочку и горсть таблеток…

***

Она бежала из этого дома как сумасшедшая, успевая, с застывшим на лице ужасом – этот камин и сотни куколок на нём – чёрных, с закрытыми глазами, с разными характерами…

Она помедлила перед тем как сесть в такси, открыв дверь, она посмотрела в небо: чистое, усеянное крупными яркими звёздами, посмотрела куда-то туда, в самое сердце Вселенной и обратилась к Нему или к Ним…

- «Спасибо».

Сказка про попугая Кешью и его выдающихся успехах в повторении «мать его учении».

Попугай Кешью очень сильно себя любил, жил не один, с семьей – и семью тоже немножечко любил, но себя больше. Любил гладить себя по пёрышкам, разноцветные наряды: футболки были его страстью. Причёска соответствующая, хохолок слегка привздрёрнут, нос прямой и очень гордый. Простите, клюв.

И вот этот попугай научился думать – долго ли коротко ли, однако ж, смог. Но совсем немножечко. Ибо, главное в компании, в которой он работал было не это – требовалось не много думать, а много повторять. Ну а в последнем он вообще был ас. Работал он в отделе продаж и за свои многочисленные успехи дослужился до самого руководителя. В числе его заслуг были такие милости как: чтение без запинки с листа, тыкание клювом по клавиатуре - а это не каждый попугай может делать, ещё и на скорость. Скоро у него была средненькая, потому как надо было чтобы его понимали. Впрочем, понимать его было не сложно – ведь повторял он изо дня в день примерно оно и то же; дальше он выучился поворотам голову так, чтобы выглядеть более презентабельно: а ещё дальше и вовсе стал учить всех и каждого, кого было дозволен, повторять заученные речи в ответ на его. Прелесть, а не работа получалась.

Любимые и самые важные слова, которые должны были говорить подчинённые «Да, хорошо», «Виноват, исправляюсь», «Это моя ошибка, этого больше не повторится». И со стороны могло даже показаться, что он военный или хуже того, дрессировщик – попугай и дрессировщик, смешно, да и только. Но нет, это был вполне реальный попугай, с вполне реальным именем Кешью, в вполне реальном существующем отделе продаж. Просто Попугай был сбой, а руководству это нравилось. Чего уж там на самом деле творилось у руководства – никто и не знает. Однако, увольнять Попугай умел одним днем, решив всё самостоятельно и, по обыкновению, не включая голову, даже не свою.

Впрочем, откуда нам, простым читателям знать, что было бы, если бы он включил голову? Возможно так и было лучше – ведь не зря говорят: «Повторенье – мать ученья». Только вот попортили эти условности жизнь не одному сотруднику этого Попугая. Начиналось всё чинно благородно – согласие и никаких применений, и примирений. Бытовала даже такая поговорка в том кругу «С глаз долой – из сердца вон». Так, из отдела то и дело уходили сотрудники одним днём. А сотрудники в том отделе были отборные: и львицы, и медведи, и айсты, и даже цапелька иноземная присутствовала, но всех уж нет – давно отпустились по доброй воле восвояси. У кого своя компания уже, у кого-то новый более разумный Попугай, у других теперь в начальниках благоразумные шимпанзе.

Так вот, начиналось всё очень престижно, как теперь принято говорить – информационные технологии позволили любым зверушкам жить в комфорте, на своей территории в привычном ареале обитания. Но однажды случилась большая трагедия: один из животинок не вышел на работу. Тигрице сталось совсем плохо, но объяснить она толком ничего не могла: то ли давление, то ли истощение, то ли гемоглобин упал, то ли сахар подскочил – всё разом. А главное, что голова отказывалась работать: ради справедливости стоит отметить, что задач у Тигрицы было больше других и важно было всё: успевать, заполнять, отвечать, доставать звонками, писать, звонить, и оправдываться. Последнее было самым главным – и самым сложным, в сложившейся ситуации. Голова не работала, руки не слушались, температура скакала как горный лезгин, Тигрицкая скорая всё не приезжала, а когда приехала, то было поздно. Поздно, в смысле, поздно по времени и Тигрице толком ничем не смогли помочь. Тигрица плохо себя чувствовала, но уже понимала, придётся идти лапками в Тигрицкую поликлинику утром. А попугай не унимался:

- У тебя не верные данные, у тебя не верные данные, у тебя не верные данные.

В глазах Тигрицы помутнело сильнее, она и без того себя чувствовала, как выпотрошенная гиена, а тут ещё и требовалось что-то объяснять. Было в этом отделе ещё и такое негласное правило: хоть Попугай Кешью и не мог в полной мере изъясняться, но сотрудники были обязаны догадываться, а если не получается, то пытаться снова и снова угадать, что же они должны сказать, как и начинали гадать. В шутку они сами называли себя отделом «Гадальни» - угадать ещё не удавалось никому.

В последующем с Тигрицей сталось всё хорошо – подержали в Тигрицкой поликлинике недолго, отправили даже без диагноза и посоветовали сменить ветеринара и круг время препровождения. Тигрица всё с точностью записала, взяла рецепт счастливой жизни и пошла домой, отлеживаться, есть мясо – а то ведь в рабочее время не разрешалось, и попивать любимый кофеек.

Ох и разругались же Тигрца с Попугаем на следующий день: он ей не верил, хотя нет, не так. Он бы может быть был бы и рад поверить, но не знал, что это такое. А она просто устала. Он ей тычет в регламент, хотя и не умеет его читать. А она просто устала. Он ей тычет в устав. А она просто устала, но даже в уставшем состоянии удивилась: - Товарищ, причём тут устав? Я же не учредитель, - хотела было она ответить, но сил не было.

Четвёртым днем сего месяца красотку Тигрицу уволили «по собственному желанию» - а желание её было такого, какого ей сказали. Но и ответить то она толком не могла – хотелось бы, да чего, уже и стало непонятно. Не захотелось ей больше оправдываться, повторять одно и тоже и после получения вольной она легла, да и уснула на четырнадцать целых дней и ночей. После она проснулась и не спала ещё семь дней и ночей. А после этого уже смогла вымолвить слово: Дурак.

Но ничего уже поделать было нельзя. Только лишь потешила она себя тем, что рассказала подруге страшную тайну, что в компании этой Попугай К. за деньги сводит людей с ума. Как? Да это очень просто: надо заставить всех повторять одно и то же, и совместить это с огромной монотонной повторяющейся работой. И при этом, надо не позволять: задавать вопросы, общаться и требовать ответа или, не дай бог, обсуждения. Вот так под цоканье клавиш несколько и сошли с ума. Она же, Тигрица, конечно, оказалась самой сильненькой, да что там говорить, самой жирненькой. Как только ей становилось плохо, она съедала то сладенькое, то жирненькое. Только так и выжила. Подруга повздыхала, но ничего не ответила, подумав непонимающе: - «Куда уж нам, простым зверям, нас то на работу не берут. Откуда ты такая вылезла. Ещё и не довольная. Молчала бы – да рот твой не закрыть никаким кляпом». А сказала ей: - «Не переживай, всё умягколапится».

И до того стало Тигруле задумчиво и как-то грустно, до возмущения обидно –, «Но ничего не поделать», - подумала кошечка. «А хотя», - и как давай долбиться во все двери, во все суды: и в Суд Тигринский, и в Суд Всезверинный, и в Суд Львов, и даже в Суд Попугайский. Но увы, - слушать её не стали, сказали: - «Нечего попусту возмущаться. Вы должны написать заявление иск и тогда уж, в порядке живой очереди мы всё рассмотрим. В этом или следующем году – как знать, но дело верное».

Как давай Тигрица писать Иск – искрящийся, полный возмущения. «Вопиющий» прямо сказать. Да пока писала, весь пыл возмущения подостыл и в конце не захотелось ей в очереди стоять, обмусоливаться вместе с другими страждущими до судебных дел, так и выбросила бумажку с эмоциональным текстом, нацарапанным своими профессиональными лапками. Изгрызла его на мелкие кусочки, чем совсем умерила свой пыл и делов с концом.

А Попугайчик Кешью ещё какое-то время проработал там же, да уж потом сложно ему стало, заповторялся. Знай своё место и способности – как сказала одна мудрая Совушка. Не в том дело было, что он был Попугаем – каждый может повториться, не в том дело было, что он был повряшкой, и даже не в том, что он заставлял зацикливаться сотрудников. А в том дело было, что если ты берёшь на себя ответственность, то уж будь добр, поучись милок и исполняй свой долг с достоинством. Впрочем, кто знает, возможно он потом и поучился, набрался уму разуму, да только это уже совсем другая история.

А у Тигрули всё стало совсем хорошо – она открыла школу «Тигриц истинного предназначения», где учила тигриц и тигров семейным премудростям. В чём очень преуспела и стала глубоко уважаемой Мадам. В её случае дело было в том, что она просто устала настолько, что захотела теперь лишь только счастья. Оказывается, захотеть можно по-разному, а в сумме с нанесённой обидой, мотивация может творить чудеса.

Сказка про красные черевички прекрасной малышки. Продолжение:Один в поле не воин, если это только не девочка по имени «Счастье». Ведь Счастье не бывает одиноко.

Девочка пришла домой с полной головушкой и даже не стала разматывать свой узелок, который, впрочем, узелком то и не был. Но вот что заняло е мысли надолго: гречиха. Она пошла скрести по сусекам – выискивать столь драгоценные зёрна, по виду напоминающие бриллиант, но какой! Твердый и мягкий, без цвета и запаха и вкусный, имеющий все необходимые грани и всегда неповторимый. Казалось бы, гречиха и гречиха, но нет ни одного повторимого, все разные, хотя такое одинаковые – совершенство.

Совершенство совершенству рознь – есть напыщенное совершенство, дотянутое до норм морали, красивые картинки. А есть совершенство естественное. Так вот именно гречиха — это совершенство произрастающее. В том королевстве не было принято употреблять гречиху в пищу, как у нас с вами. В то время и в тех землях гречиху использовали для создания бус, украшений, как оберег и для много ещё всяких всячин. Детка Сча откопала целый куль гречихи и принялась в нём рыться. Сначала она довольствовалась тем ощущением, звуком, руками прорывая неизведанные туннели трогая и ласкаясь с этим прелестным составом. Она нюхала, чувствовала, закрывала и открывала глаза, она слушала… В этом звуке был шелест листьев, легкий ветерок ласкал её и словно бы разговаривал с ней, также звук одновременно был похож и на спокойное легкое журчание, и на звук падающего песка на камешки – блаженство. Празднику не суждено было начаться, настроение её было упадническим. Она не знала, чего хочет, она видела эти по кругу вращающиеся сапожки: прицокивающие, щелкающие – красно белые. И она видела даже уже рядом с ними ложки, деревянные, тоже красно белые – выстукивающие некий чёткий, совершенно не мелодичный, но очень завлекающий звук, под который так и хотелось пуститься в пляс накладывая на стуки разные мелодии. Она была удручена и по-настоящему старалась понять себя. Она понимала, что от неё хотят не невозможного, что она возможно даже тоже хотела бы этого. Но что конкретно – она старалась не думать, кто и для чего – тоже отодвигала эти мысли. С получением красных черевичек в неё вспомнилось всё то былое. Что так долго гнело её, гнало и гневило. Теперь, она была словно опустошённая бочка: всё влезет, да только вот самой бочке этого не надо. Вот бы хозяин для бочонка нашёлся хороший. А он и нашёлся. Рот не был её хозяином, да и о его существовании она отчётливо и не подозревала. Феечка тоже – они могли во снах полетать, поговорить, поднять друг другу настроение и обменяться подарками, но не более – хороший сон – лучшее лекарство. И всё-таки, она ощущала присутствие, давление чьего-то ожидания. Вопросы задать было не кому, а даже если она и была бы услышана, то услышать ответ она бы не смогла. А в нынешнем состоянии гадать она не могла себе позволить, уж слишком грустинка далеко засела и скрежетала, скрежетала, скрежетала. Поэтому, чтобы не ввести себя в путик – так называлось место, откуда очень сложно найти выход, она решила раскрасить стены, себя и всех животинок поблизости. Животинки первые поняли, что надо прятаться и достать она их не смогла. Она тоже начала бегать по кругу, пытаясь убежать от себя, но куда бы она ни побежала – везде она и следовала за собой, как бы не пыталась она отделиться от решительной себя – не получалось. В какой-то момент она даже испугалась и закричала истошно: - «А!!!». Помогло лишь зеркало – она оглянулась в него на секунду и вдруг застыла, как милый маленький камушек, не лишённый души и чувства юмора: - «Всё-таки пора перестать сходить с ума. Беги, не беги, а моя голова всегда следует впереди меня». Так как от себя она убежать не могла, то ей и стенам красоты больше всего и досталось. Раскрашивание началось стремительно и раскрашено стало всё: от пола и до потолка, от корней волос и до пальчиков ног. Стены получились «на любителя», а Малышка «на ценителя», что, впрочем, схожие определения. Цель Девочки была понять себя – она не могла это так назвать, но её метания из угла в угол явственно кричали о том, что поиски ответа, себя, понимания, смысла, мотивации хоть и продолжаются, но всё же как-то долго и со стороны это выглядело так, будто она собачка, сорвавшаяся с поводка и опьянена только лишь воздухом и самим движением в разнонаправленных направлениях одновременно – она даже несколько раз врезалась сама в себя. Поиски не увенчались успехом. Тогда она решила сделать, по обыкновению, ход конём: взяла деревянного коня, ростом с себя – переставила из левого угла в середину комнаты, немного правее и выше, встала рядом, подняла руку к голове и легким жестом принятия, выказала себе честь быть собой; развернулась и пошла умирать, как она это умела: легла, уставилась огромными чистыми глазами в одну точку и начала всматриваться в тишину и предметы сквозь эту тишину. Казалось, она расщепляла на молекулы всё что видела – на самом деле она просто смотрела в суть и видела сущность любого предмета, с молекулами, атомами в их свойственном движении, молча, в тишине, в данный конкретный момент времени – наедине с умолкающими мыслями. В такие моменты ейным мыслям нельзя было говорить, в такие моменты она просто наблюдала за всем вокруг - так, будто её тут и вовсе не было.

Ей взгляд зацепился за какой-то предмет. Не за очертания, они были чёткие, оттенённые, даже резкие, с некоторыми гранями и она не поняла, что это. Не казалось бы ей ничего в таком состоянии, она просто не разрешила своему мозгу додумывать, если бы не врождённое любопытство и вопросы «Что? Где? Когда? Как? Почему? Зачем? Сколько?» - она не ответила своему мозгу, продолжила всматриваться в предмет так, будто она в совершенной и в новой обстановке. Рада стала не рада, и не весела – она просто смотрела так будто инопланетное существо и вопросы перефразировала для упрощения задачи отключение от всего: «А что это такое необычное? А для чего это такое необычно? А оно всегда такое твёрдое? А оно просто лежит или может двигаться?». Глубина вопросов поражали её мозг, и он просто сдавался под натиском таких неглубокомысленных вопросов – а думать было не надо в такие моменты и осмысливать тоже не надо. Ей надо было освободить себя от роя мыслей как от надоедливых мух и вуа-ля, хватало 20 минут для того, чтобы температура её головы, а, следовательно, и тела приходила в норму. Она всё же добилась не всего, чего ей было надобно. Мысли и голова пришли в равностояние, но цель увидеть не получилось – мотивация. Как не было, так и не появилось, ни приближённо, ни кусочка, ни крошечки.

Рот наблюдал и молчал. Он понял, что гречиха будоражит её воображение и решил этим воспользоваться для переключения её внимания. Не неожиданно, он подбросил горсть гречишных зёрен прямо перед её лицом. Малышка остановилась как ослица перед водопоем:

- А что я хотела?

Она вспомнила своё недавнее путешествие на Танцпол «Мэри Голд», танец гречишного зернышко и запищала от восторга:

- А!

Она вернулась к своему кулю гречихи, открыла его и показала ему своё удивленно-воодушевлённое личико:

- Ну и что мы с тобой будем делать? Перебирать! Уберём все плевела и оставим только самые красивые экземпляры для наших будущих бусиков.

И сколь бы ни было просто занятие, а далось оно ей ух как сложно: пыхтя, размышляя над надобностью, и сопротивляясь, гиперактивный ребёнок старался, но остановился на полпути: - «Ладно, потом доделаю, время есть». И пошла есть. Съела столько, что мама уже и не горюет, посматривает, да помалкивает.

- А ведь я всё-таки уже не ребёнок, - пережёвывая тридцать четвёртый бутерброд бурчала себе малюточка, - А не стала бы я никем, так может быть кем-то и стала бы. Так чего же я хочу на самом деле? Что же моё призвание, признание или может у меня какой талант имеется?

Сложно ей было об этом не то что бы пролялякать с кем-то, а даже помыслить – радость улетучивалась, организм сопротивлялся и всё капут, голова опять просилась на лежачок. Не могла она себе позволить лежать на лежачке круглую солнце и луну, то бишь всегда, а потому позволяла себе выкуривать одну, другую, третью, пятую, двадцатую трубку мира. Мир крутился, да не вокруг ней, бедненькой. Трубка мира делала своё строгое дело – давала стресс голове и рукам, сужала сосудики, они постепенно начинали раздуваться, приходя в норму и, её мозги и тело начинали думать от пережитого стресса. Так она себя включала, потому как ну совсем было тошно каждые два часа заставлять себя думать незнамо о чём, незнамо как и незнамо для чего. А между делом, она всё ж таки была уже девушкой лет тридцати шести м хвостиками…

Толпа Политиканов, Учёнок и Волшебников негодующе переговаривались:

- Почему ещё ничего не произошло? Равновесие где? Где закаты и рассветы без страха и упрёков? Где довольные лица? Где волшебное лекарство? А ваша деточка то живая?

Дурак вышел, оттуда, куда в прошлый раз ушёл: из ниоткуда и молвил тихонько:

- Да не ждите вы. Её если подгонять, та кникогда не дождётесь.

- А мы разве подгоняем? Мы даже не видели в её глаза и себя не показывали. Мы не подгоняем, уж не голословьте чепухи, дружочек.

А дружочек то только один понимает: слышит она всё это – записывает или не записывает, но слышит, обрабатывает информацию, знает и ведёт себя уже не так, как если бы не слышала. Учёная мадам, с детской надруганой душой, слишком не умная, и слишком знающая всё, даже то, чего ещё нет. Да сказать не может им, только покачивает головой, да и приговаривает:

- А вы дайте ей время. Малышка то смышлённенькая. Поди сама и разберётся, а где не разберётся, там разгребётся. А не разберётся и не разгребётся, значит так и надобно вам всем, старче!

- Да ты видно не понимаешь сложности положения! Эх, дурак, он и в Африке, Дурак!

- Кстати об Африке, был я там нынче и увидел презамечательную вещь – кокосики, да бананчики. Хотел было вам принести, угоститься да угостить, но на границе с Покроюшкой вырвали недруги и кокосики и бананчики, да и попросили больше не приезжать. Говорят, шибко подозрительный у меня способ чесания носа.

- Опять ты о своей ерунде, дурачинушка! Иди давай, без тебя страху натерпелися, да и не знаем на кого теперь уповать. Уж не угощать тебе нас, да и не ко двору твоё угощеньице.

Дурак ухмыкльнулся и одарил избранных взглядом, отрешённым от действительности. Ведь действительности то и не было – всё что считалось действительностью были лишь чьи-то мысли о ней самой. А мысли у господ были дурноваты, и тем не менее, они не останавливались – словно наперегонки выкрикивая нелепицу за нелепицей: да налепляли их друг на друга, да соревновались в стойкости убеждений, градус которых уже превысил все известные отметки.

Девчонка и правда чувствовала груз ожидания – непонятный, уже даже не пугающий, нагловатый и ей хотелось убежать наперегонки с белкой, даже стать белкой. Но белка приревновала тридцати шести с хвостиком лет детину к своему амплуа и не дала ей стать пушистой крысой. «А так хотелось», - не сдержалась по-настоящему несчастливая в данный конкретный момент Сча. И тут белка как давай её целовать, красными губищами по всему лицу, голове, рукам – покрывая поцелуями чудаковатую девушку, да приговаривая: - Не плач и не проси невозможного. Другого тебе хочется – принадлежать себе, делать что хочется и быть не созависимой. Да и чтобы орешки водились, чтобы рученьки красотющие были, да платьице распрекрасное, вот и всё женское счастье».

Сча вдруг поняла: «А белка то права. Я ведь никого не слушала, кроме своего отца. А ведь стоит присмотреться по сторонам» - девушка раскрыла глаза, с легким оттенком придурковатости, разшиперила уши в свой полный рост, открыла руки в самом что ни на есть широком и слегка навязчивом объятии, надела на себя самую широкую улыбку, не стесняясь своих бивней и пошла слушать всё. Прямиком через заколдованный лес, где Тварей водилось полным-полно – на сто лет вперёд подсказок хватит. Твари, кстати говоря, являлись наиуважаемыми представителями сего королевства. Оно и понятно, тваримыми руками и потворными делами славились. Плохи иль хороши – не принято было рассуждать, да только дела то у них спорились, строились и спряжались. Стало быть, всё верно делали – а плохое или хорошее, не в этом же дело. Да и если поглядеть, что для оного хорошее, для другого таким не назвать; а что для экого плохое, то для инакомыслящего хорошее, просто наилучшее. Кажись, и перепутать нельзя в таком наборе слов – словно бусики сами набирались на леску для того, чтобы получилось прекрасное ожерелье. Где ожерелье ещё пока не дано, но есть каждая отдельная бусинка в виде гречишных зёрен, из которых получится ожерелье прелестнейшего типа.

Сказка «Два крыльца, два кольца»

Говорят, не хлебом единым сыт будешь. И ещё говорят, хлеб всему голова. А дело было так: спозаранку две сестрицы собирались картофельный урожай собирать. Да не просто так, а вздыхая, словно бы и не хотя, а надо. И картофель тот был расписной: где красный с жёлтым, где зелёный, где фиолетовый, где вообще с переливающимися прожилками.

И вот одна другой говорит:

- Эх, сестрица, сейчас бы замуж, да на печи лежать.

А вторая, не мешкая и не слишком-то задумываясь, говорит ей:

- Выйти замуж не напасть – как бы с мужем не напасть.

- Тоже верно, - ответила первая, - А давай, мы выберем себе мужей и проверим их.

- А как?

- Да запросто, вот тут прям на картошке и проверим.

- А когда? И что им скажем?

- А мы пригласим их нам пособить и посмотрим, какова от них помощь да мощь.

- Но если у меня будет не получаться, ты меня будешь выручать, хорошо?

- Конечно. Но вообще-то нам же надо, чтобы выручали они – так что всё сделаем по высшему разряду.

В назначенное время оба жениха пришли на пастбище – там было уговоренное место встречи. Сестрицы, хоть и благородством не блистали, зато блистали умом и сообразительностью. Да хотя, кто в наше время блещет благородством? Разве что овечки не ощипанные, и те, вероятно, под надежной охраной хорошего хозяина.

Парни оказались бравые, хоть и не с первого раза сообразительные – как водится настоящим парням. Но чувствительные, решительные и напористые, как рыболовецкие судна нового профиля. И вот красавицы, немного стесняясь, но не забывая о главной своей цели, показывают им фронт работ:

- Вот тут картофельные поля, нам их надо собрать и разложить по размерам: в один ряд мешки с маленькой картошкой, в другой ряд картофель со средней картошкой, в третий ряд картофель крупного размера.

Тут у глупенькой сестрицы вырывается невообразимые звуки:

- Аааа…

Ну у неё просто что-то заиграло в оном месте. А сестрица даже немного испугалась. И парни тоже:

- Что, что случилось, наперебой начали они у неё спрашивать?

- Да я просто задумалась, ничего не случилось, можем начинать работу.

Долго ли, коротко ли, но работа спорилась. Женихи делали всё в два раза быстрее, брали всю тяжёлую работу на себя и вроде бы придраться было не к чему. Но женщины на то и женщины – надо, значит надо. Долго они думали, как проверить парней, столь нежно настроенных к их персоне в прямо перпендикулярном направлении. И вот придумали. Одна говорит:

- Хлебушек закончился.

А вторая не молчит:

- Да и курочки нет, кот стащил, пока работали.

Ну и тут, прямо реки из берегов начали выходить: а берега то сочневые, а реки то пурпурные, и не смогли парни стоять в стороне от такого дела, тем более, крынка не полная, надо что-то с пропитанием придумать:

- Давайте я схожу в деревню за хлебом да курочкой.

А второй говорит:

- А я могу ещё и яиц, и помидор принести.

- Откуда такая роскошь?

- А у меня огород у мамаши, там и телячьи нежности есть.

И тут одна из сестриц как закричит, падая в приступе не естественного безобразия:

- Аааай, нога!

Это сестрица решила проверить психологию, согласно новым учениям, кто пойдёт за пропитанием, а кто ножку массировать будет.

Ну тот что помладше, сразу к ней и подскочил: начал прощупывать, смотреть, и вправлять косточку к косточке. А ножка то не болела, а тут как заболит, так что аж мочи не стало. И так обида с болью захлестнули бедняжку, что она взмолилась:

- Не подходи ко мне, ирод проклятый!

Ну тут паренёк вообще ничего не понял: хотел, как лучше, а получилось как-то неожиданно. И звали его Александром – победителем по жизни. Вкус победы он как бы ещё не пробовал, но вот уже прям чувствовал, привкус надежды и послевкусие любви.

Ну тут вторая сестра парня прям зауважала по неизвестным причинам и говорит:

- А ты приложи подорожник, поправится!

- А зачем ей поправляться, она и так красивая! - ответил, не задумываясь Александр.

В этот момент он ощутил на себе всю прелесть взгляда разгневанной царицы, которая в общем-то до встречи с ним то была здорова, но тут: и встать теперь не может сама, и то ли красивой назвали, то ли ей теперь нельзя есть не задумываясь. Притих. Второй аполлон решил пособить и говорит:

- Да это же он любя. Сейчас смастерим тебе держатель, зафиксируем ножку и будешь прыгать как горная козочка. Правда, при этих словах поддержки вторая сестра-то погрустнела. То ли ревность, то ли вседержание, то ли отсутствие любви – всё в этом романе на четверых было как-то грустно. И объяснить даже себе не могла. Собирались на похороны, а пришли на поминки – так бы можно было описать эту ситуацию, но каждый молчал и думал о своём. А второго звали Иваном. Был добродушен, слишком приветлив со всеми и даже не навязчив, но что-то его манило к этим сёстрам, а что – было загадкой. Впрочем, возможно уже кем-то и разгаданной.

И не хотелось уже никому ни курочки, ни хлебушка, ни помидор с яйцами, а хотелось лишь побыть наедине с собой. Одна сестрица осталась хромой, вторая ужаленной собственной ревностью и отсутствием любви даже к сестре. А парни: Александр так и не понял, что произошло, но почувствовал, что-то не то; Иван же понял всё хорошо, да решил, что не надо ему это – ни картофель, ни девицы стопари. Так, и не порезвиться, и не погулять, так ещё и ничего нельзя. Почувствовалось это в настроении. Так, они помолчали ещё с пару минут, да и простились.

Девчата поковыляли каждая по своим делам. Парни во свояси. А свояси у них были домашние и не захотелось им больше ничего – ни гулянок, ни пьянок – заслуга сестриц, ни даже уединения.

Как-то жизнь пошла привычным течением, без отягчающих последствий. И больше они так и не повстречались лишь потому, что не захотели. Поняли сестрицы, что себя надо было проверять, да решили обождать – повзрослеть, дорасти и потом нет, нет, да и выскочить замуж за подходящих им ребят.

А «два крыльца и два кольца» как раз потом и случились. В тот кон, когда они картофель собирались собрать, две свадьбы было в деревне, и ещё одна в соседней. А их свадьбы лишь потом справили, после сборки урожая. Не много времени прошло, девицы были ветреные и не терпеливые, зато уж мужей отхватили: повезло так повезло. И картофель стал не в тягость, а в радость.

Сказка про Паренька и Девушку, которые совсем не хотели быть вместе, но ошибочно пленились внешним видом, а потом и вовсе ошибочно пленились, по вине Паренька, естественно.

Встретились как-то Паренёк светловолосый и голубоглазый, как чистейшие озера Казахстана и Девица – не приглядной наружности, зато великого магнетизма. И пленило Паренька то, что всё на неё пялились. Ну так как-то и вышло, нехотя, но как-то логично, что они ходили хоть и не под ручку, но как будто бы вместе. И как будто бы не вместе, а потому что ответственность на себя никто брать не хотел. Паренёк то обладал не мозгами, а девица-то как раз только ими и обладала, так и получилось – упустил чертовку, уехала она отдыхать за три девять земель с Царю Султану.

И обиделись они друг на друга, ну так, невзначай: он – что она решила отдохнуть – ну хоть и всего раз пять, но всё же. А она обиделась на то, что он не погнался за её велико-важной особой. И единственное, что он сказал ей в след: - Не успел.

Проклял что ли? Так было и не понятно, до того момента как они не встретились снова. Веселье было не адское, но небольшое такое, с увеселяющими процедурами. А девица-то вернулась дурой уже – видать встретила не того, кого надо. И вот, все гуляют, отдыхают, а она всех опередила: напилась и уснула. А потом среди ночи словно чёрт дёрнул, взяла и проснулась: пошла искать своего уже не суженного, и даже не ряженного, а так – немного чужой помадой раскрашенного. И нашла: в предбаннике любви, в момент великого не счастья, а успокоения, с глазами полнейшего непонимания. Ну глашатаи со всех концов земли как давай греметь, шуметь, обвинять, так что она аж надулась и чуть не лопнула от возмущения. И лопнула бы, если бы не великое всепрощение, которого не было. Прокляла она его как козла драного и попросила больше не напоминать о себе.

А он всё приходил к ней и приходил. Уже даже не из любви, а по привычке, хвастаться. То показывал девчонок своих, то хвастался успехами на поприще обучения, то розовую ленточку показывал – оказывается, он успел посетить все церкви и в одной из них напялить на себя «ленту добрачного совершенствования» - надо сказать, наблюдала девица за всем этим с огромными, полными настоящего непонимания глазами. Е иногда даже казалось это страшным, и она не решалась это комментировать. Тем более, что у паренька-то работы не было, а он розовые ленточки на пояс повязывает в церкви. В общем, не приняла она его душевного порыва.

Ходил, ходил он к ней, а потом начал страдать о великой любви. Ленточка то всё болталась, а он всё ходил. А девица так и не могла понять, что он к ней ходит – только лишь стала подумывать, что пора бы как-то разрешить вопрос. И вот в ту пору гулянки вопрос и решился – повстречал он там красавицу. Распрекрасную девушку, наивысшей породы и успешности. Правда, занята она была, но это делу не мешало. А поскольку его Девица его прощать отказывалась, то он как-то так неожиданно и сильно полюбил эту красавицу. Да не просто полюбил, а почему-то прям перед домом бывшей частенько с ней гулял – с гордым и слегка приподнятым видом.

Девушка и думать о нём уже забыла – а между тем, страсти в его жизни загорелись нешуточные. Та сменная девушка поигралась с ним и вернулась к своему любимому. А он то уже полюбил – ну или думал так, поглядывая на розовую ленточку на поясе. Узелок был завязан, да развязывать было нельзя.

Ходил он так не долго, и думал, почему же это всё не получается у него любовь. Грустно ему было, страдал паренёк сильно, особенно в непогоду и в моменты одиночества. А потом какой-то прохожий у него заприметил то ленточку и говорит:

- Ты нахрена это сделал, дурень?

- А что не так?

- Ты не ту ленту привязал к себе! Как жив то ещё, не пойму? Не коса это, а каблуки!

Не понял Паренёк ничего, ведь у него вместо мозгов было мороженное, а вместо жилища был ночлег у знакомых. Ходил, ходил, а потом нечаянно ударился о столб железный и как понял! Коса – то это первая Девица, а каблуки-то – это вторая девица. И как давай развязывать узел – а он не развязывается. Путался, пытался, плоскогубцами пробовал, шилом пробовал, всем поперепробовал – а всё, капкан. Ничего не поделать, пошёл к Батюшке и начал изливать душу: плакал складно, долго, красиво и немного приврал.

Посмотрел на него батюшка и говорит:

- А коли ежели я сниму его тебе, отвечать за свои поступки будешь?

- Конечно, же! – ответил уже прямо-таки жених, осознавший, из-за кого все его беды и несчастья. И вот уже почувствовал вкус и запах свободы, а Батюшка опять ему задаёт вопрос:

- А нашёл что искал?

- Нашёл, - вкрадчиво и осторожно отвечает Паренёк. И ждёт, когда узел то развяжется. А Батюшка снова спрашивает, но тут у него настроение то подпортилось, но ничего не поделать, отвечать придётся:

- А много ли дорог прошёл? Что видел? На кого глядел?

И тут Паренёк то понял, что-то тут не чисто. Да только, как в нечистоте обвинить таких уважаемых людей. Сник. И смирился.

Ну тут Батюшка пожалел его и говорит:

- Узел не надо ни завязывать, ни развязывать – можно просто перерезать. Да смотри, не грусти почём зря – девки то поганые нынче пошли.

Обрадовался паренёк, но немного взгрустнул, ведь по-настоящему любимая-то убежала от него и спряталась. Впрочем, лёгкость он испытал – спустя рукава и какое-то время.

Потом забылось. Потом и солнце засветило. И девки начали попадаться не поганые, а очень даже приятные и не злобивые. Не то что эти две – ни себе, ни людям.

У паренька, надо сказать, аж облегчение в жизни началось. Не было печали, то жена сварливая попалась – всё ей не так. Не долго искал он подход к ней – нет, нет, да и принесёт ей то цветочки, то ягодку, то мелочь какую-то. А всё же верно говорят: мелочи, да приятно. Так и живут по сей день – большого горя не знают, а маленькое всё хулиганит, и хулиганит.

И с тех пор Парниша то возмужал и главное знает: не стоило одним глазом смотреть на одну девицу, а вторым на другую, тем более, что они знакомы. Да и ленточки повязывать на себя, как на дерево не стоит – если только ты не дерево. А бревно – это ещё не дерево. Впрочем, как и не из каждого дерева получится хорошее бревно.

Мораль сей сказки такова, что не бывает худого конца. Бывает худая середина, а дальше – каждый сам кузнец своего счастья, где наковальня – это своя жизнь, а молот – это принятые и не принятые решения, для целостности пальчиков. И у этой парочки всё стало вдруг чувственно, откровенно, по любви и по доброй воле.