Кромешник. Между мирами

Глава 1. Лес и Дева

Он шёл по полю убитых надежд, невыполненных обещаний, расколотых иллюзий. Они уже не сочились болью и отчаянием. Они остывали, несмотря на солнце, тщетно согревающее их. Навстречу шла смерть. Она буднично делала своё дело, не погружаясь в хлам из осколков.

— Я не понимаю, зачем всё это? Почему столь высоко ценимое ранее сейчас здесь лежит мусором, который истлеет и сгинет, забытый всеми? — спросил он.

— А ты не боишься, что, когда придёт твоё время, твои мечты не исполнятся, желания не осуществятся?

— У меня их нет.

Смерть посмотрела на него грустно, чуть подумала и протянула ему руку.

— Пойдём со мной, зачем скитаться зря?

Он посмотрел на протянутую ему руку, прочувствовав всю значимость и неотвратимость момента, и не пожал её.

— Ты знаешь, может, у меня и нет своих идей, позаимствую чужие. Чем они хуже ничего?

Смерть печально улыбнулась.

— Хорошо. Когда встретимся снова, расскажешь, не прошло ли это время зря.

Она ушла своей дорогой, он — своей. Но встреча была назначена.

———

Он долго брёл по пустынным дорогам, переходя из мира в мир, из тени в тень. Каждый шаг не отличался от предыдущего и ни к чему не приближал.

Он не мечтал, у него не было желаний и иллюзий — всё это тлен, он так считал. Что может стоить потраченного времени?

Оно — единственная разменная монета.

Он остановился на краю старого леса. Солнце пробивалось сквозь листву редкими золотыми лучами, и в этих лучах плясали маленькие пылинки. И вдруг, сквозь них, в солнечном луче, он увидел её.

Она стояла у старого дуба, на самом краю леса, её голубые глаза смотрели куда-то вдаль. Волосы её были такими светлыми, что казались сотканными из лунного света. Ветер играл подолом её лёгкого платья.

Он не знал, кто она. Он не знал, что она делает здесь, на границе леса, где заканчивается один мир и начинается другой. Но в ней было что-то, что заставило его остановиться. Ему показалось, что она ждёт чего-то.

«Что ты здесь ищешь одна? И не боишься тех, кто в темноте?»

Он облетел вокруг, её обдало прохладным ветром. Она поёжилась и краем глаза увидела тень. Она покосилась в его сторону.

«Видишь меня, странная незнакомка?» — он говорил в пустоту, не ожидая ответа.

Она сорвалась с места, словно о чём-то вспомнила, и заспешила. Он почему-то пошёл за ней следом, пытаясь разглядеть то, что не давалось его взгляду.

Она обернулась. Её глаза были ясными, как утреннее небо, и в них не было страха. Только удивление. И тёплая, светлая улыбка.

— Зачем ты идёшь за мной?

Он остановился от неожиданности. Смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Потом, собравшись с мыслями, произнёс:

— Ты видишь меня?

Она усмехнулась.

— Вижу и слышу. Ты что-то хочешь, мрачный Кромешник, бродяга между мирами, хранитель чужих снов и печалей? — она склонила голову набок и прищурилась.

— Нет, у меня нет желаний. Но теперь хочу знать, что хочешь ты, стоит ли оно того, чтобы потратить вечность.

— Пойдём, что покажу, — сказала она легко, развернулась и сделала шаг в глубь леса. — За вечностью — это ко мне. Но я не знаю, сможет ли это поселиться в твоей пустоте. Иллюзию я тебе обещаю. Такую красивую, такую тёплую, что ты забудешь, кем был. Хотя бы на время, пока ты будешь рядом со мной.

Она обернулась через плечо, и в её глазах мелькнул озорной свет.

— Идёшь?

— Иллюзия. Пошли, раз не боишься.

«Я сам могу показать тебе столько иллюзий, что ты потеряешься в них».

Он шагнул за ней, в тень старого леса, где ветви переплетались, как руки, зовущие в неизведанное. Он не знал, что ждёт его впереди. Но когда его это останавливало? Он не знал, обернётся ли её иллюзия чем-то ценным или станет кошмаром. Но он впервые за долгие века чувствовал… интерес?

И это уже было началом.

Лес сомкнулся за его спиной, и поле убитых надежд осталось позади. Впереди была только она, её лёгкая походка, её светлые волосы и обещание вечности.

Он не оборачивался. Он смотрел на неё, и внутри него, в самой глубокой и тёмной пустоте, впервые за долгое время что-то дрогнуло.

А она шла впереди и улыбалась. Она знала, что ведёт его в историю. В ту, которая останется в его мешке снов навсегда. А он знал, что эту встречу она не забудет. И пожалеет ли? Может быть. А может, и не быть.

Возможно, когда-нибудь он расскажет эту историю Смерти, и она снова улыбнётся ему.

Он шёл за ней, и с каждым шагом лес становился темнее. Ветви, которые сначала казались живыми и приветливыми, теперь тянулись к нему, как костлявые пальцы. Солнечные лучи, что пробивались сквозь листву, не грели — они только подчёркивали холод, который исходил от земли. Воздух стал сырым и тяжёлым, и в нём уже не чувствовалось сладковатого запаха мха — только гниль и прелая листва, которые не давали забыть, что лес — это не только жизнь, но и смерть. Она шла так, будто делала это тысячу раз. Будто каждый день она заводила кого-то в эту тьму, обещая вечность, а сама скучала, ожидая, когда же это надоест очередному глупцу.

Они бродили, бродили по лесу, пока он не понял, что они блуждают кругами. Хотя она делала вид, что знает, куда идёт.

— Интересно. В принципе я давно ни с кем не гулял по лесу, не заблуждался настолько. Ты думаешь, мы случайным образом куда-то выйдем?

— Слушай, — сказала она, и голос её стал тише. — Ты хочешь иллюзию. Я обещала её тебе. Но я не обещала, что она будет красивой. Иллюзии бывают разными. Иногда они тёплые и уютные. А иногда они, как этот лес: тёмные, страшные и холодные. И ты сам выбираешь, в какую из них войти. Я лишь веду тебя к порогу. Дальше — ты сам.

— Пфф… ты забавная. В собственном лесу заблудиться.

Он сел на пень, который они проходили уже пятый раз, и огляделся.

— Вечность в лесу, ты права, — это скучно. И вот тебе повезло, скучнее собеседника для блужданий здесь у тебя ещё не было.

Лесная дева резко остановилась и посмотрела ему в глаза. Кромешник и забыл уже, чтобы ему в глаза кто-то смотрел.

— Так ты что, ждал иллюзию, как развлечение? А ты? А мне?

— А тебе тоже будет пустая вечность — на пустую вечность. Обмен равноценен. Хотя я бы мог тебе рассказывать сказки о чьих-то чужих мечтах. Но такие ты и сама придумать можешь.

— Может, я и правда тебя недооценила. Ну что ж, расскажи мне сказку, пока будем идти до светлой поляны, где мой дом. Учти, в этом лесу всё к тебе будет тянуть свои корявые руки, и им плевать, сколько ты ходишь по краю миров. Не оборачивайся. И это… рассказывай свою сказку.

Лесная дева тряхнула копной волос и медленно пошла сквозь сплетённые ветви.

Его глаза, отражающие свет и поглощающие тьму, стали тёмными. Он пытался вспомнить что-то светлое, но вспоминал только крах всех иллюзий.

— Про пряничный домик знаешь?

— Ты есть захотел?

— Да я не помню, что такое еда.

— Пряник я бы съела. Или что-то другое вкусное…

— А мне в той истории всегда было интересно, откуда у той старухи столько пряников?

— Она ведьма же.

— И явно не сладкоежка.

— Так она детей любила.

— Да, точно. Знаешь эту сказку… А ты ей не родственница?

— Нет, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Я лесная. А та старуха из другой истории. Мы не родственницы, мы соседки по тёмным мирам. Она ворует детей, я ворую… ну, скажем так, заблудших странников. — Она нервно повела плечом, и в этом движении было столько лёгкой, почти злой грации, что он невольно улыбнулся. — Только она их ест, а я… я их слушаю. И отпускаю. Иногда. Если сказка хорошая. Ты ведь расскажешь мне хорошую сказку?

Лес зашептал вокруг них. Ветви тянулись к нему, как живые, и он чувствовал их холодное дыхание и касание. Он шёл, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь. Где-то в глубине леса раздался треск, и казалось, что кто-то идёт следом.

Он шёл и думал:

«Я вообще зачем пру за ней через весь этот валежник? Странная история какая-то получается»

— Так кто ты и откуда меня знаешь?

— Я — Лесная дева, дух этого леса. Я знаю всех, кто ходит по краю миров. Я думала, что ты мне расскажешь те истории, что там видишь и слышишь. Лес зарастает нечистью, всё меньше светлого в этом лесу. А темень нагоняет тоску.

— Лес зарастает, когда на душе темнеет. Я таких историй вагон видел и маленькую тележку. Люди, наверно, сходят с ума, и всё вокруг них тоже. Вон деревья твои корнями сбежать хотят, лапки тянут: «Спаси нас, надоело трупами питаться». Давай я тебя заберу у них и перенесу в более весёлое место?

— Продолжай, — дева улыбнулась и спрятала взгляд под ресницами, — мне интересно услышать, куда ты собрался перенести лесного духа.

— Да я тоже блефую, тоже скучно. А когда скучно, любое место может стать кошмаром. И вообще уже даже интересно, тебе самой когда надоест брести по чаще кругами.

— Никогда. Я же столетиями тут брожу, тропинки путаю, вдруг кто и забредёт к моему дому.

— Столетиями бродишь, тропинки путаешь, — повторил он задумчиво. — А я вот стою и думаю: ты же не просто так меня сюда завела. Ты же знала, кто я. Знала, что у меня есть мешок, полный чужих снов и историй, которые никто не слышал. И ты хочешь… что? Чтобы я рассказал тебе что-то, чего ты ещё не знаешь? Чтобы я подарил тебе новый сон, который разбавит эту тоску, этот вековой холод? Ты тратишь время зря. Но я расскажу тебе сказку.

«Жил-был волшебник. Он сошёл с ума. Он исполнял чужие желания, чтобы сделать мир лучше. Пока однажды кто-то не загадал, чтобы он пропал. И его не стало. Но с тех пор несбывшиеся сны превращаются в кошмары».

Он сделал паузу и продолжил:

— Так и маленькая девочка больше не ловит и не радуется бабочкам, она ловит в лесу путников, которые кажутся потерянными. Их никто не хватится, никто не вспомнит. А потом и это надоест, всё надоедает. И она начнёт есть детей, заманивая их пряниками.

— Это страшная сказка…

— А что ты хотела от Кромешника?

— Расскажи мне историю, — сказала она тихо. — Историю о том, как ты пришёл к краю леса и увидел меня. Как ты пошёл за мной, хотя знал, что это может быть ловушкой. Как ты понял, что мне скучно, а я поняла, что тебе пусто. Расскажи мне эту историю. Только её. И если она будет хорошей, я покажу тебе светлую поляну. И дом. Где можно остаться. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на один миг вечности. И пусть это будет просто красивая сказка. Ты же умеешь рассказывать красиво, так, чтобы все духи этого леса замерли?

— Я брёл сквозь пустоту. Не знаю, сколько времени прошло. И услышал плач. У дерева волшебного леса стояла маленькая девочка, которая заблудилась. Она стеснялась спросить у путников, как ей выйти, поэтому поступала так, как хотела, чтобы поступили с ней, — она пыталась их вывести к волшебной сказке, к мечте. Но мечты не было. Это скрыть сложно. Потом она забыла, с чего всё началось, она просто осталась жить в этом лесу, который приютил её и стал ей домом. Только со временем волшебный лес стал непроходимой чащей, которая стонала и пугала путников и самих жителей. Никто не знал, почему так случилось. Все винили кого-то, но ничего не менялось. Я спросил её, кто она, но она забыла. Ей было просто весело, что кто-то снова хочет найти ту светлую поляну, о которой она сочиняла. Сочиняла, чтобы я остался и рассказывал ей сказки. Я спросил её, а чего она сама хочет. Но она не знала. Она жила в лесу, помогала всем, знала обо всех, об их желаниях и нуждах, но о своих даже не задумывалась. Её никто никогда не спрашивал об этом. Наверное, не стоило проявлять любопытство, когда ты не волшебник, исполняющий желания?

— Ты знал?! Ты всё это время знал и задавал свои дурацкие вопросы?!

Всхлипнув, она отвернулась и побрела в чащу, прошептав:

— Я хочу поверить тому, кто расскажет мне сказку. Это в твоих силах, Кромешник?

— Зачем тебе верить? — спросил он, хотя вопрос был риторическим.

— Когда не веришь — весь мир вокруг игра, а все, кто в нём, — не настоящие.

Он не верил — и поэтому ничего не хотел. Она не верит — и хочет поверить. Его пустота — покой. Её пустота — тоска. Они оба ходили по краю миров, но он — наблюдатель, она — как забытый ребёнок, который ждёт, что кто-то сделает сон реальным.

Глава 2. Между жизнью и смертью

— Девочка, девочка... как ты заблуждаешься... Посмотри на меня... Я заберу тебя отсюда в мир теней.

— Хочешь уйти?

— Хочу. И ты уснёшь прекрасным сном. Найдёшь свою поляну.

— Ты будешь со мной?

— До конца.

— Мне страшно.

— Идём, — он протянул ей руку, и она, глядя ему в глаза, не смогла отказаться.

Они шагнули во мрак.

Мрак — не пустота, это река, что тянет по течению, в которой есть что-то непонятное и ужасающее. Оно схватило и несло в водоворот. Она зажмурилась, цеплялась за руку Кромешника. Он знал: течение не отпустит. Оно хватало за ноги, скользило по позвоночнику, шептало в ухо голосами тех, кто уже утонул здесь раньше. Он не пытался выплыть, это бесполезно. Он лишь слегка придерживал её, сам двигался в потоке.

Когда теряешь того, кто ещё сжимает твою ладонь, ты становишься таким же, как они, — потерянным. Таким же, как те, чьи пальцы уже разжались. Течение тащило их глубже, и в этой темноте он не видел ни дна, ни берега — только её лицо, искажённое ужасом неизвестности.

Но всё же их выкинуло на берег — в кошмары наяву.

Когда они вынырнули, мир стал серым, мрачным и бесцветным.

Он стоял на мокром песке, и вода стекала с его полупрозрачного силуэта, не оставляя следов. Она, на коленях, кашляла, но из её рта летели не брызги воды, а клочья чёрного тумана. Она пыталась вдохнуть, но лёгкие больше не слушались. Лицо залили слёзы.

— Где мы? Куда ты увёл нас? Это мир живых или мёртвых?

Он огляделся и поднял её за руку.

Берег тянулся в обе стороны до горизонта, и на нём — сотни фигур. Они сидели, стояли, брели вдоль линии прибоя. Их лица были пустыми, глаза — бельмами, но тела ещё двигались. Они дышали, ходили, всё ещё пытались жить, но как во сне, как тени былой жизни.

Они не спали. Жизнь стала невыносимой в ожидании конца, стала кошмаром. Разум стонал, тела болели, а души падали в страх, не в силах оторваться от реальности.

Она смотрела вокруг и не отпускала его руку.

— Я тоже стану такой? — спросила она и зажмурилась. Голос дрожал, рука отчаянно цеплялась за руку, ища опору. Какая ирония — он был не более реален, чем тени вокруг.

И в тишине, сквозь шёпот чёрной реки, услышала:

«Не отпускай его. Он — ключ. Если он уйдёт, ты останешься здесь навсегда».

Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде был страх.

— Не уходи. Ты привёл меня сюда. Ты должен вывести отсюда. Я не хочу стать одной из них. Зачем мы здесь? Скажи.

— Не сюда я тебя вёл. Но здесь так много боли, что я не смог обойти. Боишься?

Она не смогла ответить, ком в горле мешал дышать и говорить.

— Если будешь смотреть им в глаза, они переполнят тебя своей болью или заберут душу.

Она вновь закрыла глаза, её трясло. Никогда в своём лесу она не видела такого ужаса.

— Не буду. Мы тут надолго? Им можно помочь? Можешь забрать их боль и страдания в свой мешок?

Вдруг чёрной пастью клацнул у горла один из кошмаров. Она закричала.

Он рванул её к себе:

— Не верь в это, или оно станет правдой.

Кошмары, чуя рядом тепло души, начали звереть, кидаться бешеными псами.

— И… не смотри… в глаза…

«Помочь им… пока только тебе здесь можно и нужно помочь. Они уже не владеют собой и разумом».

— Я смогу лишь усыпить их, чтобы хоть ненадолго они забыли боль. Но разум помнит её. Он будет возвращать её в кошмарах.

Он развернул мешок, и тонкой струйкой тьмы кошмары начали в него сочиться. Но их так много, они кидались, пытаясь растерзать любого, кто открывал душу. Словно теряя свою жизнь, хотели выгрызть взамен чужую.

Она пыталась взять себя в руки, успокоиться, чтобы не верить в такие реальные кошмары. Когда она открыла глаза, то больше не видела серых теней на тёмном песке — она видела их настоящие лица, их глаза, которые когда-то были живыми, а теперь лишь отражали память о том, что потеряли, и боль, что переполняла сейчас.

— Я вижу их, Кромешник. Я вижу каждого. Они не хотят быть здесь. Они не хотят помнить, чувствовать. Усыпи их! Дай им эту иллюзию, пожалуйста! Если не можешь забрать боль — дай им покой! Хотя бы на миг. Я буду держать твою руку. Чтобы ты не утонул в них.

— Ты не утони. Они утянут за собой, схватившись за твоё сочувствие.

— Как много их. Как много… невыносимо больно! — страх уже был стёрт болью, нельзя бояться вечно, но боль в душе заглушить сложнее.

Дева оглядывалась вокруг. Со всех сторон текли, извиваясь, серые струи кошмаров. Какие-то пытались кидаться, цепляться, только безразличие Кромешника делало его невидимым. А она словно фонарь тянула их к себе. И если б не мешок, который затягивал их, они кидались на неё.

— Очень много. Чума коснулась их, но не убила. Смерть не пришла ещё, а тело жаждет покоя. И разум принять эту боль не в силах.

И следом за болью обрушилась волна горя. Те самые несбывшиеся надежды рождали чувство несправедливости, а эта почва давала ростки отчаянной ярости.

— Кромешник, мы должны помочь им, забрать их боль. Иначе они сожрут нас. А я утону в этом море боли и отчаяния.

Кромешник прижимал её к себе за плечо, другой рукой держа мешок. Он устало улыбнулся:

— Пока ты не можешь помочь себе, никому не поможешь.

«Как отчаянно пытается помочь, забыв про собственные страхи, — подумал он. — Сегодня здесь все уснут глубоким мёртвым сном. Сегодня».

Чёрные псы кошмаров падали и рассыпались в прах. Болезные глаза закрывались, разум выключался, они проваливались в сны без снов.

— Кромешник, сколько тьмы выдержит твой мешок? Ты говорил, он тяжелеет с каждой болью и отчаянием. И лишь кошмары в нём лежат спокойно, не занимая места.

— Это и есть кошмары наяву. Их заберу, а боль останется с ними.

И вдруг она увидела свет. И не смогла от него оторвать взгляд в кромешной тьме. Из её глаз начала сочиться жизнь, её жизнь, уходя в этот свет. Свет глаз умирающего старика. Тот тянул к ней свои руки, желая вцепиться покрепче, словно опереться на своём пути. Но это путь в никуда, его путь, не её.

Кромешник хлопнул ладонью ей по глазам, закрыв от взгляда мёртвой души.

— Да что же ты, не смотри в глаза!

— Но ему нужен был мой свет. Они все зовут к себе, с собой…

— Тебя на всех не хватит. И им это не поможет.

— А для чего мы тогда здесь?

— Успокоить тех, кого возможно. Насколько возможно. Это не спасение. Это забытьё на миг, в надежде, что миг последний.

Она измученно посмотрела на него, и в её глазах отразилась вся тяжесть этого мира, всех этих серых теней, всех этих умирающих, что ждали только одного — конца.

Ребёнок рядом, вцепившись в её ногу, завыл щенком, звал мать. Его свет резал не тьму, не глаза — саму душу. Она не выдержала и вцепилась в рукав Кромешника, уткнулась лицом, чтобы не броситься к свету, как бабочка на свет свечи.

— Прошу, пусть это забытьё станет их последним мигом, — сказала она. — И пусть они уйдут с улыбкой, а не с криком. Помоги снять эту боль и не утонуть…

Это был уже её кошмар. Столько концентрированной боли и отчаяния вынести за один раз. Она металась, как птица в клетке, не находя выхода.

— Когда это закончится? Когда?

— Когда сможем уйти, — он прижал её голову к себе, собирая кошмары.

— Ему помоги, Кромешник. Ему одному, ты же можешь?!

— Я не Смерть, я не смогу спасти, унять его боль, но он уснёт до утра.

Дева закрыла глаза, отпрянув от Кромешника, присела на корточки и сгребла ребёнка в объятия. Чтобы забрать его боль и отчаяние хотя бы на одно мгновение, насколько её хватит.

И жизнь опять начала выходить из неё. Струйка превратилась в ручеёк, и сердце рвал в клочья поток, пытаясь вырваться наружу.

Кромешник направил на ребёнка мешок, только на него, оттаскивая её от мальчика. Он дул ему в глаза забытьё, но это не помогало.

Он бросил мешок, отрывая её от души умирающего ребёнка, закрывая ей глаза.

Мальчик плакал, тянулся маленькими ручками к ней, как к спасению, которого не будет. И если не разорвать этот поток, уйдут оба.

Ребёнок цеплялся за неё, визжал и, казалось, его душа маленькими челюстями хочет вцепиться в неё, чтобы не оторваться, не упустить последнее тепло жизни этого мира.

Дева кричала, тянула руки к ребёнку, не замечая, как сама угасала, становилась серой, прозрачной.

Кромешник закричал — и волна отбросила душу ребёнка, а она упала без сознания.

Он коснулся её лица, погружая в безмятежный сон, пусть теперь спит спокойно до рассвета.

Подойдя к ребёнку вплотную, пристально посмотрел ему в лицо. В глазах Кромешника не было света, не за что отчаянно цепляться, никакой иллюзорной надежды. Обхватив его маленькую головку руками, подул ему тёплые сны. Тот, потеряв надежду зацепиться за этот мир, больше не противился сну.

Проспит до рассвета, и если Смерть сжалится, она придёт, а если нет — будет ещё одна ночь боли, и ещё…

Потом поднял мешок, собирая последние кошмары, оставшееся горе и отчаяние. Они падали камнями внутрь.

Ещё одна мятежная душа — женщина, мать. Схватила его за руку. Безмолвное, сухое отчаяние скребло, как по стеклу, его разум. Она умрёт. И дети без неё останутся одни. Она боялась лишь за них, не за себя. Отчаяние искривляло её лицо, натыкаясь на безразличие, не находя ответов. Последний рывок — её кошмар вцепился в его руку с мешком, рвал, терзал её, не насыщаясь, не успокаиваясь. Кромешник наблюдал, как того медленно затягивало в мешок, ослаблялась хватка, стихал рёв души. Всегда стихает. Плачущие — да утешатся. Даже не найдя утешения.

Луч рассветного солнца тронул горизонт, теперь они смогут покинуть это место. Он поднял Деву на руки, чтобы покинуть яму отчаяния. Теперь боль этого места не тянула магнитом к себе, и можно уходить. Он шагнул в тёмный поток и оторвался от берега.

———

Она очнулась от яркого солнца, которое било в глаза. Она лежала на лесной поляне своего зелёного леса, на мягкой траве среди мерцающих мотыльков.

Он сидел в тени дуба и смотрел на неё.

— Я дома?

— Тебе виднее. Но кажется, лес рад твоему возвращению.

— Мы расстанемся?

— Все расстаются рано или поздно.

— Ты будешь приходить ещё?

— Зови.

— Почему не хочешь брать с собой?

— Это была ошибка. Мой путь лишь мне по силам. Ещё такой же поворот во тьму ты можешь не пережить. Но твою прекрасную поляну мы нашли.

Дева подошла к нему и обняла за плечи. Она не хотела снова оказаться в этой тьме и была благодарна ему, что вытащил оттуда.

Глава 3. Грани иллюзий

Солнечный день, дом у реки, тянуло запахом шарлотки. В большой комнате на ковре играла девочка пяти лет. Из кухни едва слышно женский голос, его заглушал гудок игрушечного поезда и стук колёс.

В комнате — буйство красок и света: яркое солнце, весёлая игра, детский смех, запах пирога, но нет теней.

А в кухне — серая безысходность. Выцветший диван на фоне тусклой кухни, на нём серая женщина с гаснущими глазами.

Словно прошла граница между двумя мирами. Но одна из реальностей — сон, иначе он не оказался бы здесь.

Прозрачным силуэтом он подошёл к обессиленной женщине.

Вбежала девочка и ударила мать по голове.

— Не мешай играть! Где мой пирог?

— Вот здесь, на тарелке, возьми, — прохрипела женщина.

Девочка схватила кусок шарлотки и убежала в комнату.

В кухне — стонущая женщина, которая еле двигалась, не в силах объяснить что-то дочери. Она потянулась к чему-то, рука соскользнула, и та упала. Так и лежала без движения.

Снова вбежала дочь:

— Опять ты мне мешаешь!

Она пнула мать в затылок. Несколько раз. И убежала прочь.

Та погрузилась в темноту. Свет дрогнул.

Её глаза открыла тьма. Истинный ужас проснулся, узнав в прозрачной тени рядом Кромешника — хозяина всех страхов. Но этот кошмар наяву не в его власти. Кромешник выскользнул из кухни.

Тёмный оскал кошмара бросился следом, как обвинение во всём вокруг, желая лишь вцепиться в любого рядом и порвать. Но вдруг отпрянул от границы света.

Кромешник опустился рядом с девочкой. Из кухни слышался последний хрип:

— Помоги…

Девочка дёрнулась и посмотрела на размытый образ рядом.

— Из-за неё я не могу играть как раньше. Зачем она так делает?

— Она не может по-другому.

Оскалившись, кошмар смотрел из тьмы и ждал, когда граница иллюзий дрогнет и чуть померкнет свет. Его больше ничего не сдержит.

— Я не хочу видеть и слышать её! Не хочу знать!

Девочка то раздражённо била поезд об пол, то снова запускала его и смеялась. Батарейки медленно садились, звук поезда всё тише. Она гудела горлом, глуша тишину. За окном солнце клонилось к закату.

Скрипнул порог кухни…