Крещенская баба

Крещенская баба

Крещенская баба

Темно на Севере зимой, холодно. Люди, звери, птицы, деревья, кто не спит и кто еще от морозов не помер, те ждут лета да света. А тут – солнцеворот. Как не обрадоваться! И радуются многие, страх забывают. А до Крещения нельзя этого делать. За солнцеворотом не наше время, нет там места человеку. Тогда Сюндю на земле правит, да сам по ней и гуляет, да Виеристя, Крещенская баба, да души тех, кто в карельских водах утоп, да в лесах сгинул. Много в Карелии лесов, много вод больших да малых, много душ неприкаянных вместе с Сюндю выходит по земле погулять.

Сам Сюндю смотрит: много ли нагрешил человек? Лучше ему не грешить: все Сюндю видит, всякий грех его кормит, растет он от прегрешений людских.

Была, говорят, деревня на речке. Речка та долго меж холмов да болот петляла, рукавами раскидывалась, узлами вилась, а после в озеро впадала, там деревня и стояла. Жил в ней народ простой. Летом рыбу удили, грибы, ягоды собирали, на зверя ходили, лес валили. Зимой прорубь рубили, то воды набрать, то рыбу вытянуть. Так и жили – не тужили, молодых учили, старших слушали. Шло время своим чередом, за зимой весна, за летом осень, да и снова зима. Ночи темные, дни короткие. Скучно молодым дома сидеть, вот и надумали пойти к проруби, послушать, что им Виериестя, баба крещенская нашепчет.

Говорят старики:

- Негоже к Виеристе идти, кто не зван, не ждан, правил не знает, слов нужных не ведает.

Отвечают молодые:

- Что нам те слова, что те правила. У бабы небось и сил уже не осталось.

Стали наставлять старики:

- Кто слушать собрался, шкуру под собой постели, да непременно от яловой коровы. Топор али кочергу прихвати, не любит железа Виеристя. Три круга вокруг себя тем железом вокруг обведи, два по солнцу, один против, да того, кто обведет, на страже поставь. Спросит чего Виеристя – отвечай складно. А как предсказывать начнет, слушай, пока не скажет она всего, не перебивай. И предсказания ее сбудутся непременно.

Хохочут молодые:

- Бабке водяной не много ли чести? Подите, старые, на печи спать!

И неведомо им, что слышит Сюндю речи их. Видано ли такое, стариков своих не слушать! Был Сюндю с горчичное зерно, стал с копну сена. А молодые, веселясь, слушать прорубь собираются.

Была среди них девка одна, сирота безродная.

Говорит:

- Заглянем, друзья-подруги, в амбар, возьмет шкуру да топор!

- Тебе надо, ты и бери.

Пошла она одна в амбар. Где яловой коровы шкура, и не разобрать. Схватила, что ближе была, а про топор и вовсе забыла.

Идут они к озеру. Мороз все сильнее, небо все чище. Звезды вниз смотрят, шепчут:

- Воротитесь домой!

Не слышат их молодые.

Поблекли звезды, сдуло их зеленым ветром. Осветили небо сполохи, то души предков на небо выбрались, танцуют там, говорят:

- Воротитесь домой, не ваше нынче время!

Не слышат молодые, дальше идут, хохочут.

Кто ж со смехом на гадание идет? Сердится Сюндю, был как сена стог, стал как холм.

Вот добрались до проруби. Черна вода в ней. Мороз трещит, а вода в проруби не мерзнет, чудно! Весело молодым, давай в воду руки совать, не поймается ли чего. А и поймалось! Вытащили из проруби младенца – дитя малое, кожа белая, глаза черные, то ли человек, то ли чудо водяное. Не плачет, не кричит, шуршит да булькает. Что делать с ним?

- Давайте в деревню свою снесем!

Лишь девка та говорит:

- Не нашего он роду, пустите, пусть плывет себе!

Не послушали ее, бросили дите на снег, тут оно и дух испустило.

Видит это Сюндю, был как холм, стал как гора.

Сели тогда молодые на шкуру. Весело им, хохочут. Железа нет с собой, обвели круг палкой как попало, где хвост у шкуры, вовсе не достали.

- Скажи, Виеристя, - спрашивают, - где суженые наши? Откуда невест да женихов ждать, да быть ли нам богатыми?

Закипела тут вода в проруби.

А молодые веселятся, не замечают ничего.

Пуще вода в проруби бурлит.

А молодым и дела нет.

Брызнула тогда вода столбом, снег вокруг проруби залила.

Небо засияло, стало светло, словно днем.

Шквал налетел, сосну старую, что у берега стояла, сломал, бросил в прорубь. Вошла она в воду, да ветками зацепилась, встала над прорубью, будто всегда тут была.

Притихли молодые.

Смотрят во все глаза.

И видят: держится за ту сосну старуха. Лицом и волосами черна, ноги босы. Вода с нее течет, да так и замерзает. Поняли они, что вышла к ним Виеристя, баба крещенская.

Не до смеха стало им. А Виеристя подняла глаза на них, говорит:

- Кто это в гости пожаловал, покой мой нарушил да дитя мое сгубил? А ну-ка, на вопросы мои отвечайте! Что тут у нас одно?

Что ответить? Все молчат, только девка не растерялась, отвечает:

- Я здесь!

А бабка ей:

- Чего два?

Отвечает:

- На лице моем глаз два!

- Чего три?

- У котла ножек три!

- Чего четыре?

- У собаки лап четыре!

- Чего пять?

- На руке пальцев пять!

- Чего шесть?

- В санях копыльев шесть!

- Чего семь?

- В Медведице звезд семь!

- Чего восемь?

- На кадушке обручей восемь!

- Чего девять?

- У кота жизней девять!

- Чего десять?

- Ногтей на пальцах ног десять!

- Откуда такая умная выискалась? – Виеристя говорит. – А дорог ли нынче чеснок в Архангельске?

Откуда девке той знать, что там с чесноком. Она и отвечает наугад:

- Ой, дорог, бабушка, не уродился нынче!

Смекнула тут старуха, что нечего ей опасаться. К сидящим на шкуре приблизилась и говорит:

- Спрашиваете, будет ли веселье? Будет, да не вам, а мне. Быть ли вам богатыми? Быть, черви земляные да кости белы – вот ваше богатство! Откуда женихов да невест ждать? С того света, там они, ваши суженые, да и вам туда дорога!

И шаг к ним сделала. И еще один сделала.

А они к шкуре словно приросли. Ни встать, ни слова молвить.

А Виеристя продолжает:

- А за то, что дитя мое сгубили, никому в деревне вашей не будет пощады!

Попытались тут те, что на шкуре, встать да побежать. А не могут! Нельзя с места сдвинуться, пока Виеристя не позволит.

Подошла она к той шкуре да как схватит ее за хвост. А что помешает ей? Шкура та негодная, да круга нет вокруг хвоста, да на страже никого. Дернула Виеристя шкуру, да и потащила в прорубь. Лишь несколько успели соскочить, среди них и девка та, сирота, что на вопросы ответила. Побежали они в деревню, а старуха – за ними. Идет и с каждым шагом все больше становится, под ногами ее снег хрустит, за спиной по небу сполохи бегают, да нет в том пользы, не освещают они дорогу. Много нагрешили люди в тот год, Сюндю дорос до небес, свет звездный застит, сияние небесное застит.

А беглецы спешат, дыхание стынет от холода, кровь от ужаса. Вот изба, кто успел – забежал в нее. Да никто обратно не вышел, всем головы снесла Виеристя. Вот по пути другая изба – то же самое. Идет Виеристя по деревне, перед ней – крики да плач, после нее – тишина мертвая. Словно тень смертная да холодная жизнь стирает. Ни звука, ни огонька там, где она прошла.

Одна живая душа осталась, девка-сирота. Забилась в свою избу махонькую, да горшок на голову надела, чтоб смерти своей не видеть.

Входит к ней Виеристя.

Говорит:

- Хотела я и тебя прикончить, да не буду. Славно ты загадки мои разгадывала. Живи уж. Ступай, да другим расскажи, кто на земле на Сюндюму хозяин. Здесь же человеку не место отныне.

Развернулась на месте, да и вышла из избы. Ушла в прорубь свою, следы ледяные оставила.

Попробовала девка горшок снять, а не выходит. От страха надеть надела, а снять не получается. Маялась, маялась, билась-колотилась, да так с горшком на голове и замерзла… не может Виеристя добро да милосердие творить, и хочет добра, а не получается у нее.

По следам потом охотники обо всем, что той ночью творилось, и узнали. И другим поведали, и о проруби, из которой дерево торчит, и о следах человечьих да нечеловечьих вокруг нее, да о деревне, полной мертвяков. Ни стар ни млад, сказывают, не уцелел. Скотина померзла, запасы зерна в черную труху превратились, слизью липкой покрылись.

С той поры никто там и не селится. Сказывают, если в те края на Сюндюму кто забредет, тому будет потом всю жизнь сниться кошмар: Сюндю облаком в небесах нависает, Виеристя у проруби стоит, вода с нее обтекает, а вокруг мертвецы по кругу ходят, да разорвать круг не могут. Иные совсем без голов, а у одного горшок чугунный на голове, от печного жара черный.

Ну а летом иное дело. Кости звери растащили, остатки изб в землю вросли. Только если кто по грибы пошел, али по ягоды, или рыбу поудить надумал, да увидел у озера остатки деревни, подумать надобно, не то ли это место? Не тут ли молодые Виеристю вызвали, да утихомирить не сумели?

Уж лучше с пустыми руками да корзинами домой вернуться.