Кот Крапивкин

Глава 1. Кот Крапивкин

Если встать на большой мост, то справа увидишь детскую библиотеку, а слева – жёлтый дом. Он такой маленький, что у него всего одна коричневая дверь и четыре окна: два – слева и два – справа.

На подоконнике живёт кот Крапивкин с зелёными лапами, ушами, носом, полосками. Однажды в детстве он заигрался и пролил на себя зелёнку. Как только Крапивкина не стирали! И порошком, и мылом... Бесполезно. Зелёнка победила. Она оказалась такой въедливой, что котёнка оставили в покое и прозвали Крапивкиным.

Имя ему не понравилось: он громко мяукал, сопротивлялся. Когда же он отказался мыться и пить воду, над ним «сжалились» и обозвали Зелёнкиным.

Ребята! Какой Зелёнкин! Хуже некуда!

Крапивкин лучше! Звучит устрашающе.

Весь день мимо жёлтого дома с коричневой дверью проносились машины, иногда замирали на светофоре.

Долго горит красный, быстро – жёлтый и вот – зелёный.

– Би-би-би, – гудит легковушка и дёргается с места.

– Дры-н-н-дын-дын, – уносится мотоцикл.

– Чых-пых-тух, – это трогается Мусоросборник-машина с огромной алой бабочкой на кузове.

– Ты сегодня поздно, – говорит Крапивкин.

– Пробки… – отвечает Мусоросборник.

Крапивкин пробки обожает: можно познакомиться с новыми автомобилями, поговорить со старыми. А то как петарды пролетают мимо!

– Что везёшь?

– Ёлки.

На светофоре загорелся зелёный: Мусоросборник уехал, а бабочка осталась.

То ли чудо случилось, то ли бабочка забыла, что она рисунок. На бабочку тут же наехал автобус: так ударил окнами, что бабочку развернуло и она широкими крыльями перекрыла автобусу обзор.

– Уходи, – приказал автобус и включил дворники.

– Фух-фух-фух, – закачались дворники по голове и крыльям бабочки...

Бабочке стало больно и обидно: ну не моль же она какая-нибудь, в конце-то концов! Схватилась за зеркало автобуса. Бедолага, чуть в кювет не ушел! Остановился, стал ждать, пока бабочка улетит.

Честно говоря, бабочка летать не умела. Ее нарисовали красивой неумехой. У художника видимо не было других мыслей.

– И долго мне ждать? – заурчал автобус.

«Чего это я, подумала бабочка, усиком голову почесала, крыльями взмахнула, оторвалась от автобуса. – Вроде лечу…».

С непривычки полёт получился угловатым. Крылья, как простыни на ветру полощутся, лапки нитками по воздуху болтаются.

Ветер бабочку подхватил, поднял, отпустил: тут-то она и рухнула камнем на крышу жёлтого дома, а потом отлетела к дереву.

Шлёп! Шлёп! Шлёп!

– П-п-помогите, – сползла бабочка по стволу тополя.

«Странная бабочка, – подумал Крапивкин. – Я что ли за тебя буду крыльями махать?»

Впрочем, о чем это он? Летать кот не любил, высоты боялся – и вообще старался жить по плану.

Крапивкин растянулся на подоконнике. Долго лежал, хвостом играл, на спину переворачивался, лапы свешивал, рот открывал, глаза закрывал, мурлыкал, спал, умывался, причёсывался, спрыгивал, запрыгивал, ел, пил, с голубем ругался, мух гонял…

«Погонять мух» – вычеркнул Крапивкин строчку из огромного списка дел.

На сегодня оставалось ещё два:

1. Удивиться.

2. Написать книгу.

– Чему бы удивиться? – уставился Крапивкин в окно, а там огромная бабочка весь свет крыльями загородила.

Бабочка так махала крыльями, что по небу неслись мерцающие алые искры.

Круто, согласился Крапивкин и вычеркнул «удивиться» из списка.

Бабочка всё кружила и кружила.

А вокруг: Искры! Искры! Искры!

Кот Крапивкин утомился и сравнил бабочку со сварочным аппаратом. Однажды он так насмотрелся на его работу, что потом пять дней глаза болели.

Написал в книге о бабочке.

Глава 2. Трехлепестковый

Крапивкин писал новый список дел на сегодня:

Растянуться на подоконнике.Долго лежать.Поиграть хвостом…

Когда Крапивкин дошёл до пункта «удивиться», то на подоконник поставили коричневый горшок с тремя зелёными лепестками.

У Крапивкина от удивления шерсть дыбом встала.

Что это?

Уберите!

Что за произвол на моем подоконнике?!

Я возмущён!

Его услышали, но, видимо, не поняли, потому что оставили цветок на месте.

Крапивкин вычеркнул «удивиться» из списка сегодняшних дел и стал принюхиваться к незнакомцу. Вроде вкусно.

Растворил п-а-с-т-ь... чтобы куснуть цветок.

– Ой-ёй-ёй! – промурлыкал цветок. – Не ешьте меня!

Крапивкин мысленно вычеркнул «удивиться» из списка завтрашних дел и вновь уставился на цветок.

Зелёный заморыш с глазками, носиком, ртом и знанием кошачьего языка покорил Крапивкина до кончика хвоста. Это, ребята, дорогого стоит...

Сам Крапивкин знал много языков: мышиный, машинный, птичий, ветряной, тополиный – ну и человеческий, разумеется.

– Респект и уважуха, – похвалил Крапивкин цветок и подвинул горшок так, чтобы Трёхлепестковому досталось больше света.

Сегодня Крапивкин жил не по плану. Он сидел на подоконнике и рассказывал Трёхлепестковому, что видит за окном. А там неслись автомобили, мигали светофоры, летали птицы... Пару раз пронеслась алая бабочка.

Трёхлепестковый слушал, но чаще спал. Причём спал очень смешно: раскрыв рот и раскинув лепестки.

На карниз сел голубь и долго рассказывал городские новости.

Крапивкин внимательно слушал, потом похвастался:

– И у меня есть новость.

– Да ладно! – не поверил голубь.

– Сосед появился.

Голубь боком-боком ступал по карнизу, заглядывал в окно, жаловался, что не видно.

Крапивкин открыл створку.

Голубь ступил на подоконник и не принял восторга Крапивкина:

– Да таких – гурли-гур – видимо-невидимо! Да таких – гурли-гур – в каждой подворотне! Угости семками – гурли-гур!

Воробей был хитрее:

– Чик-чирик – какой милашка, чики-чики – прелесть, чирики-чир – я правильно говорю?

– Правильно, правильно, – хвалил Крапивкин и угощал гостей хлебными крошками, семечками, а сам лакал воду из блюдечка.

Вскоре Крапивкин проводил гостей и закрыл окно. В комнате сразу стало тихо – шум города остался где-то там, а здесь мерно постукивали настенные часы да сопел Трёхлепестковый.

Крапивкин растроганно заморгал.

Трёхлепестковый проснулся от его взгляда, улыбнулся, потянулся и попросил пить.

Из лейки тонкой струйкой потекла вода. Трёхлепестковый открыл объятия и вдруг выпустил меж двух лепестков крохотный листик… Вот так состоялось незапланированное четырёхлепестковое событие!

Глава 3. Примула

С каждым днём Трёхлепестковый менялся.

– Пять, шесть, семь… – считал Крапивкин новые листья и удивлялся.

Через неделю Трёхлепесткового было не узнать.

Крапивкин переживал, коготками царапал подоконник:

– Куда ты тянешься? Так и мне места не останется!

Цветок мило улыбался и чуть-чуть подрастал.

С улицы бибикнула Мусоросборник-машина.

– Чего тебе? – выглянул Крапивкин в окно.

– Я тут на днях бабочку потеряла. Может, видел?

– Красивая, с алыми крыльями?

– Точно!

– Где-то здесь летала. Подожди, может, появится.

– Сегодня не могу, работы много. А вот завтра дождусь.

На светофоре загорелся зелёный.

– Зелёный, – подсказал Крапивкин.

– Пробка, – ответила машина. – Я уже полчаса здесь стою, а тебя не видно. Что-то случилось?

– У меня случился Трёхлепестковый, – показал Крапивкин на цветок.

Машина промыла окна дворниками и присмотрелась к цветку.

– Почему Трёхлепестковый? Я вижу больше.

Крапивкин согласился, что имя цветку уже не подходило.

– Назови ромашкой. Хотя листики у него не ромашковые, больше на примулу похожи…

Мусоросборник-машина уехала, а Крапивкин растянулся на подоконнике. Припекало солнце, чирикали воробьи. Автобусы возили людей на работу, фургоны – хлеб в булочную, грузовики – кирпичи на стройку. Только Крапивкин лежал грустный и задумчивый. Он так привык к имени Трёхлепестковый, что не хотел менять его на примулу.

Тут на карниз опустился голубь.

– Гурли-гур, гурли-гур, – поздоровался он.

– Гурли-гур, – ответил кот.

– Скучно скучать одному, – пожаловался голубь, – давай скучать вдвоём.

Крапивкин кивнул и растянулся на подоконнике другим боком.

Голубь прошагал по карнизу и притулился в углу. Вдруг закаркала ворона. Голубь испугался, перелетел на тополь, затаился в его листве.

Ворона шлёпала по жестянке карниза и высматривала голубя. Увидев Крапивкина, ударила клювом. Если б не стекло, точно бы в нос попала!

Стекло задребезжало, Крапивкин вздрогнул.

Бам! Бом! Бум! – клюв у вороны как молот.

– Ш-ш-ш! – взвился Крапивкин, выгнул спину и выставил хвост трубой.

Наверно ворона испугалась, потому что стекло изменило тон, и теперь при каждом ударе отзывалось тихим: «Дзинь! Дзинь! Дзинь!»

– Какова наглость! – возмущался Крапивкин и готов был сбежать на кухонный подоконник, но тут увидел Трёхлепесткового.

От грохота он проснулся и теперь дрожал всеми листьями.

«Ему страшно!» – понял Крапивкин, которому внезапно захотелось защитить Трёхлепесткового.

Кот опёрся о стекло лапами и зарычал, как настоящий тигр.

– Р-Р-РРРРРРРРРРРРРР!

А чтобы ворона услышала, рычал всё громче и громче.

Ворона кота не услышала, но зато увидела. Он прилип к окну так, что его мордочка расплылась по стеклу уморительной бесформенной кляксой: нос картошкой, губы морковками.

Ворона щёлкала клювом и вспоминала, как мама в детстве учила её смеяться. Никогда не думала, что пригодится... Как же там было? Кажется, «Хар-хар-хар! Хур-хур-хур! Хе-хе-хе!».

Как ворона ни старалась, даже улыбнуться не получалось. Она захлопнула клюв и вновь уставилась на Крапивкина. Сегодня он просто превзошёл себя: подпрыгивал, царапал стекло коготками и скалился распахнутым ртом, а в нём бантиком скакал бархатный розовый язычок.

Что ни говори, но у Крапивкина получилось вытащить из вороны давно забытые чувства. Она начала смеяться не сразу. Сначала прикрыла глаза, набрала воздуха, тихо фыркнула, и тут её прорвало. «Ха-за-ха! Ха-да-ха!» Через минуту от смеха она плакала.

Заметив слёзы вороны, на карниз вернулся голубь.

– Смотри, что вытворяет, – страдала ворона и утиралась крыльями.

Крапивкин продолжал пучить глаза, скалиться, подпрыгивать, махать лапами. Он видел слёзы вороны и думал, что она его боится.

– Он сошёл с ума! – решил голубь. – Так бывает, когда клещи закусали.

И голубь подумал, что надо бы пригласить Крапивкина под крышу восьмого дома, где обустроен навозный санаторий по истреблению клещей.

«Пять процедур – и всё как крылом снимет!».

В какой-то момент ворона перестала смеяться и уставилась на голубя.

Он понял, что его заметили. Чтобы спрятаться, голубь рванул к соседнему дому: под крышей был хитрый лаз, в который ворона точно не пролезет.

Голубь усердно махал крыльями, но ворона догоняла – впрочем, не догнала.

Голубь ходил в лучах света и всё пытался высмотреть свой хвост. Сильно ли он пострадал?

Увы! В хвосте не хватало третьего пера, ворона всё-таки успела хватануть.

Когда на пустой карниз плавно опустилось голубиное перо, Крапивкин тяжело вздохнул. «Ничего не меняется», – подумал он, затем открыл интернет, задал в поисковике «примула». Удивился их разновидностям.

– Я тут подумал, – стал объяснять он цветку, – всё-таки имя Трёхлепестковый слабовато. Будешь примулой!

Цветок улыбнулся, свесил лепестки и задремал.

Крапивкин прислушивался к его ровному сопению и сам тихо мурчал от нежности. Уж очень примула напоминала ему нежного зелёного котёнка.

Глава 4. Стройка

Целый день лил дождь. Вода неровными полосами смывала пыль с окна, превращая его в кривое зеркало. Прохожие торопились, ветер вырывал у них зонты.

– Дождь льёт-льёт, земля пьёт-пьёт, – пропел Крапивкин и махнул лапой как дирижёр.

– Хочу дождь, – цветок потянулся листьями к окну.

Крапивкин открыл створку и выставил цветок на карниз.

Цветок зажмурился от удовольствия, стал глотать капельки…

Крапивкин тоже подставил лапу, лизнул брызги: вкус оказался прохладным, пропитанным пылью и металлом.

– Как тебе дождик? – спросила Мусоросборник-машина.

– Сегодня невкусный.

– Кому что, – фыркнула Мусоросборник-машина и выключила двигатель. – Только вчера помылась, а сегодня здрасти-пожалста, снова дождь!

– Не мойся, – предложил Крапивкин.

– Как это? – искренне удивилась Мусоросборник-машина. – Я, значит, в городе чистоту навожу, а сама грязная?

– Можно и так умыться, – Крапивкин лизнул лапу и протёр мордочку.

Мусоросборник-машина прокатилась по луже туда и обратно.

– Можно и так, – согласился Крапивкин, – теперь у тебя чистые колёса.

И тут дождь закончился. Подъехала большая машина, жёлтый кран. Из автобуса высыпали рабочие в оранжевых жилетах: они цепляли решётки – их поднимали краны и устанавливали на бетонные конструкции.

– Чих! Пых! Дух! – быстро рос забор, как будто из-за поворота выползал поезд.

– Чего это они? – спросил Крапивкин.

– Дом будут строить, – ответила Мусоросборник-машина.

– Зачем? – Крапивкин вернул цветок на место.

– Так ведь пробки. Мелкие дома снесут, дорогу расширят.

– Это правильно? – задумался Крапивкин.

– По мне, так очень правильно. – Машина стёрла капли дождя с окна и слегка продвинулась вперёд.

Глава 5. Места нет

Крапивкин с примулой смирился и подружился. И тут на подоконник поставили новый цветок с красными колокольчиками. Красивый, конечно, раскидистый, но он сразу занял треть всего подоконника.

Петунья – прочитал Крапивкин этикетку и начал двигать горшок прочь. Конечно же, если хозяева увидят, будут ругаться.

И как все нормальные коты Крапивкин припас список отговорок:

«Цветок свалился сам!»

«Бывает же такое?»

«Бежал, бежал и упал!»

«Да здесь вообще никто не стоял».

Правда, надо будет денька три обождать - затаиться, пересидеть…

Крапивкин лапой цветок двигает, а сам присматривается, где хозяйскую грозу переждать: на шкафу, двери, за швейной машинкой, газовой плитой? Квартира такая маленькая, что уж и места не осталось для пряток!

Петунья сначала молчала, но когда до края подоконника осталось всего ничего, громко заявила:

– Я упаду.

– Естественно, – мурлыкнул кот.

– Да ты животное!

– Естественно.

– Я разобьюсь.

– Естественно.

– Я громко разобьюсь!

– А вот громко не надо.

– Давай договоримся. Я тут тихо в углу постою. Обещаю, мешать не буду.

– И не уговаривай, – тихо вздохнул Крапивкин и ещё чуть-чуть придвинул горшок к краю. Ещё одно движение, и…

Но Крапивкин не успел сделать последнего движения, потому что из горшка выполз паук. Он взобрался на самый верхний лист петуньи и уставился на Крапивкина огромными глазами. На животе у него был нарисован страшный тигр с длинными зубами.

– Шалишь? – спросил паук у Крапивкина и наклонился вперёд так, чтобы тигр сверкнул злыми глазами.

Крапивкин вскочил, выгнул спину и вместо ответа задал свой вопрос:

– Ты кто? Тигр или паук?

– Я тигровый паук. Бойся меня.

– Боюсь! – честно признался Крапивкин и вернул петунью в угол подоконника. – Я боюсь пауков, страшно боюсь тигров, а тигровых пауков боюсь в десять раз больше. Хочешь, я тебе подушечку с дивана притащу? Отдохнешь с дороги.

– Некогда отдыхать! Дел полон рот! – Паук осмотрелся. Задумался, откуда плести паутину. Выбрал верхний левый угол окна.

Паук тянул нить из угла в угол, от стены к стене, а Крапивкин удивлялся чудному мастерству. Внимательно вглядывался в работу и пытался разгадать паучий секрет.

Как ты это делаешь?

На вид всё просто – выпускаешь слюну, тянешь за собой…

Крапивкин оттопырил нижнюю губу, коготком потянул свою слюну. Но она рвалась, капельками падала на подоконник.

– Ты волшебник! – сделал вывод Крапивкин.

Пауку это очень понравилось: ему и в голову не приходило, что он такой удивительный. Был уверен, что все на свете умеют плести паутину… кроме петуньи, конечно. Вот уж до чего бесталанная! Сидит себе в горшке и радостно цветёт. И чего цветёт? И чего благоухает?

Глава 6. Петунья

Петунья знала, что осенью она засохнет, поэтому наслаждалась каждым днём, каждым часом и каждой минутой. Она всегда просыпалась с хорошим настроением, причёсывалась, стряхивала с себя увядшие цветочки, листики и с завистью смотрела в окно: как там росло дерево, как гулял ветер... Петунья даже не расстроилась, когда однажды узнала, что в горшке живёт не одна. Это было неизвестно откуда взявшиеся зелёные гусеницы. Четыре из них были самыми прожорливыми.

Сначала петунья болела и чахла, а потом собралась с силами и стала распускать всё новые цветы и листья. И у неё всё получилось. Она стала такой большой и сильной, что уже не боялась гусениц.

Когда петунью купили и привезли на подоконник к Крапивкину, она не очень расстроилась. Неплохой подоконник, вполне подойдёт для цветения и формирования коробочек с семенами. Семена у петуньи были чёрными крохотулями, похожими на точки в школьной тетради.

Гусеницы же, в отличие от петуньи, переездом были явно недовольны. Они выглядывали из-под листьев и обсуждали странного кота с зелёными полосками.

– Ты когда-нибудь видела такое? – говорила одна гусеница.

– Не-а! А ты? – фыркала вторая.

– И я нет. Странный какой-то. Чего-то всё время пишет, – говорила третья. – Давайте ночью его укусим!

– Ночью спать охота, – устало отказывалась четвёртая гусеница: она была самой крупной и потому самой ленивой. А ещё она чувствовала, что готова в скором времени окуклиться и превратиться в бабочку. – Мне совсем не до него…

– И то верно, – соглашались другие.

В общем, на подоконнике произошло ещё одно знакомство, но лишь наполовину: гусеницы знали про Крапивкина, а он о них – нет.

Когда петунья поселилась на подоконнике, кот добавил две строчки в дневник:

«Собирать листья в пакетик для мусора».

«Собирать семена в пакетик для семян».

Сначала семена были мелкими и плотными, а потом к ним стали добавляться чуть более крупные и мягкие. Это хулиганили гусеницы: к семенам петуньи подбрасывали свои какашки. Они прямо покатывались от хохота, когда Крапивкин, исследуя семена-какашки, растирал их лапками, принюхивался и даже пробовал на вкус.

Гусеницы так угорали от смеха, что петунью постоянно трясло и поэтому на подоконник бесконечно просыпались семена, старые листья, перезревшие цветочки.

Естественно, Крапивкина это злило.

– Да что ж такое? – возмущался он, собирая мусор в мусорку, семена – в пакетик и выговаривал петунье: – А ты можешь просыпаться только до обеда?

– Я и так просыпаюсь до обеда, – не понимала претензии петунья.

– Вот же, смотри. С тебя сыплется и сыплется, – и Крапивкин так потряс петунью, что четвёртая гусеница не удержалась и рухнула на подоконник.

– Шлёп! – От удара она сжалась в кольцо.

– Ох! – замерли остальные три гусеницы.

– Вот это да! – удивился Крапивкин и задумался, что с ней делать. В мусор не выбросишь, в пакет с семенами не положишь…

Кот подумал и принял разумное решение: открыл окно и выкинул гусеницу на клумбу с жёлтыми цветами.

«Шлёп!» – и гусеница упала на жёлтую чашечку бархатца.

Крапивкин ещё раз потряс петунью и вновь: «Шлёп!» – это свалилась другая гусеница. И её Крапивкин выкинул на улицу.

Другие гусеницы намертво вцепились в лепестки петуньи и замерли. Крапивкин тряс петунью, расправлял листья, но больше гусениц не находил.

С тех пор оставшиеся гусеницы притихли, зря листья не портили, не мусорили, какашек Крапивкину не подкидывали. И в один прекрасный день стали окукливаться в бабочек. Крапивкин ничего этого не знал и однажды это его очень напугало.