Кощей решает умереть

Кощей решает умереть

С первыми лучами солнца из замка Кощея выскочил огромный заяц. Серый, как и положено в середине лета, с длинными ушами, мощными лапами и косящими от испуга чёрными глазами. Оттолкнувшись от порога, дал такого стрекача, что изголодавшиеся волки в окрестном сухостое не сумели за ним угнаться.

Следом, тяжело вспорхнув на подоконник, появилась в окне холёная жирная утка. Громко возмущённо крякнула, захлопала крыльями и медленно, словно отвыкла летать, поднялась в воздух. Волки только зубами клацнули и завыли обиженно.

А спустя недолгое время вышел на двор и сам хозяин с большим сундуком в руках. Кликнул верного коня, вскочил в седло и поскакал в чащу другого леса — живого, зелёного. Туда, где стояла на курьих ножках избушка бабы Яги.

Яга искренне удивилась незваному гостю, да ещё в такую рань. Но делать нечего — поставила самовар, достала из печи румяные пирожки, угостила Кощея. Тот ел и с разговором не спешил. И Яга молчала, только изредка поглядывала на тяжёлый сундук, украшенный резьбой и самоцветами, что стоял сейчас у входа. Неужели слухи не врут и Кощей настолько помешался на своём золоте, что ни на минуту теперь не может его оставить?

– Я тебе гостинцев принёс, – неожиданно бросил он, и Яга вздрогнула. Подарков от Кощея она не ждала с тех пор, как тот в первый раз помер и вместе с тем оставил всякие попытки посвататься. Странно он себя вёл, очень странно. Яга нахмурилась.

Кощей же, не дождавшись ответа, осторожно отодвинул посуду в сторону и поставил на стол свой сундук. Отворил тяжёлую крышку и достал круглый железный короб. Внутри тускло поблёскивала новёхонькая сталь сотни иголок. Рядом с первым коробом очутился второй, гораздо больший. Были в нём и драгоценные нити, и редкие ленты, и тончайшее кружево, и крупные жемчуга.

– Знаю, вышивать ты любишь. Вот тебе подспорье.

Яга, разом растеряв всю свою строгость, восторженно ахнула. Она уже давно не бралась за рукоделие и успела истосковаться по этой работе. И пока она увлеченно перебирала подарки, Кощей вытащил из сундука сказочной красотывенец, украшенный жемчугом и самоцветами. Такой и царице не стыдно было надеть. Однако венец отправился на голову изумленно замершей Яги, прямо на выгоревшую косынку в красный горошек.

– Хороша! – усмехнулся Кощей. – Хоть бабой зовут, так всего ж сорок. Заканчивай ты это: в избушке жить, царевичей в баньке парить. Вот деньги, – он указал на золотые монеты, устилавшие дно сундука толстым слоем, – купи себе дом да живи безбедно.

Яга ошеломлённо поправила на голове венец, залилась робким румянцем.

– Чего это ты? – пробормотала она.

– Надоело мне по свету мыкаться ни живым ни мёртвым, – глядя куда-то мимо неё, спокойно отозвался Кощей. – После стольких богатырей и царевичей только кости одни и остались. А костям положено в земле лежать.

– Так ты ж Бессмертный! – всплеснула руками Яга.

– На всякий дуб свой топор найдётся. Прежде, чем все эти иголки переломаешь, забудут на русской земле о Кощее, словно и не было его никогда.

Поднявшись с места, он ещё раз окинул взглядом нехитрое убранство лесной избушки и на мгновение встретился взглядом с Ягой.

– Прощай! – бросил коротко и исчез за дверью.

Оружия Кощей накопил немало: трофейного и личного, для него кузнецами выкованного, – можно было небольшой отряд снарядить. Но милее всего был ему волшебный меч. Доспехи и кости рубил он как масло, не знал ржавчины и никогда не тупился. Много битв прошёл он с хозяином, но сегодня лежал на зелёной траве без ножен, безобидный и бесполезный без его воли. У зелёных лап трёхглавого змея.

– Жаль как-то... – пророкотал Горыныч, подслеповато щурясь. Одна голова его плохо видела вблизи, вторая — вдали, а третья и вовсе косила глазами. – Много ко мне богатырей наведывалось, а такого дивного меча ни один не держал.

– Оно и к лучшему, – кивнул Кощей. – Даже в неловких руках такое оружие смертоносно, а уж если к дурной голове попадёт... жди беды.

Горыныч выпустил из пасти облачко пара.

– Может, лучше книги твои сожжем колдовские? Они всяко веселее горят, да и опаснее, поди.

Кощей отмахнулся, жуя травинку и глядя куда-то в небо. Послеполуденное солнце припекало вовсю, но загар не прилипал к извечно бледной коже Бессмертного.

– Те книги не каждый мудрец прочитать сможет, а прочтёт — так для колдовства ещё сила нужна. Немногие сейчас ею прокляты.

– Одарены? – поправил Горыныч.

– Или так, – Кощей пожал плечами. – Жги.

Он предусмотрительно отступил подальше, потому что пламя, выплеснувшись из всех трёх змеиных пастей, расползлось по лугу нестерпимым жаром. Мигом сгорела сочная трава, растрескалась земля, задрожало в воздухе марево. Нехотя плавилась закалённая сталь, и верный меч растекался бесформенной серебристой лужицей.

Вернувшись к вечеру в замок, Кощей расседлал верного коня и долго старательно чистил его. Крючковал копыта, растирал скребницей и мягкой щёткой бока, аккуратно разбирал руками спутанные пряди, а после медленно и бережно расчесывал гриву деревянным гребнем. Длинная, густая, блестящая, она легко проходила сквозь зубья и казалась шёлковой. А конь, который порой не прочь был поговорить, сегодня понимающе молчал.

Закончив приводить его в порядок — с такой тщательностью, словно готовился на бой или ко двору, Кощей насыпал в кормушку лучшего овса, налил в корыто воды и протянул на ладони кусочек сочной моркови. Конь стащил её губами, захрустел с аппетитом, а Кощей ласково потрепал его по шее — и ушёл, оставив дверь конюшни открытой.

Он мерно шагал по пустым залам, и эхо множило каждый звук. Слуг, что прежде прятались по углам, теперь и вовсе след простыл. Кощей отпустил их восвояси, выдав щедрую награду и снабдив слухами о собственной скорой гибели. Уже завтра все царства, с троепятого по тридесятое будут знать, что долгий век Кощеев прошёл. И, скорее всего, по этому поводу даже устроят празднества: не то, чтобы Бессмертный сильно досаждал простому люду, но уж повеселиться ему — только повод дай. А тут, вроде как, и от злодея избавились.

Прогуливаясь по залам и коридорам, Кощей рассматривал портреты прекрасных царевен: тех, о которых из далёких земель лишь молва доходила, и тех, что успели побывать в его замке. Последних Кощей рисовал сам. За много сотен лет он поднаторел в ремесле художника, а намётанный глаз позволял в каждой девушке замечать что-то особенное, своё. Кощей ловил образ так удачно, что любой, едва взглянувший на его работы, мог сказать, каким человеком была изображённая красавица: нежной мечтательницей, резвой хохотушкой, полной достоинства политической фигурой.

Вопреки ужасным наговорам, которыми делились между собой кухарки (вот уж кому не грозило попасть в его хоромы), Кощей не держал своих гостей в темнице, а устраивал в светлой горнице со всем радушием и уютом. Царевны ни в чём не нуждались. А порой даже упрашивали хозяина, чтобы тот достал им редкую книгу, заморских яств, развеял грусть игрой и песней лучших гусляров. Кощей, при всём его пугающем облике, тщетно надеялся, что кто-то сможет разглядеть и его.

Теперь это всё осталось в прошлом, которое хотелось скорее забыть. Не тратя больше времени на ностальгию, Кощей направился в тронный зал. Там на его мрачном царственном престоле уж сидел... сидело что-то чёрное, пушистое и на первый взгляд абсолютно бесформенное.

– Вижу, ты уже освоился, – заметил Кощей.

Огромный кот цвета самой беззвёздной ночи лениво потянулся и зевнул. Клыкастая розовая пасть разверзлась прямо посреди мрака.

– Я немного вздремнул, – мяукнул гость. – Но здесь неудобно. Шёлковая подушка, набитая лебяжьим пухом, не помешает.

Он даже не думал освобождать место.

– Что ж, я оставил тебе часть казны и самого преданного слугу. – Кощей топнул ногой, и в зал, шаркая и запинаясь, вбежал сгорбленный старичок. – Восемьдесят лет у меня исправно служит. Глухой только.

– И как я буду его звать? У меня же лапки.

Кот мягко и беззвучно спрыгнул на пол. Повернул голову набок, словно гипнотизируя замершего в поклоне слугу, и тот вдруг поднял взгляд. Подошёл ближе, почесал кота под подбородком. Чёрная мгла довольно зажмурилась.

– Ладно, разберёмся, – сладко растягивая слова, смилостивился кот.

Ночи в Кощеевом царстве всегда были тёмными и холодными. И тихими. Ни птица не пролетит, ни зверь не пробежит, только змеи неслышно скользят меж сухих корней. Но был и в этих землях уголок: самый чёрный и страшный, где даже ночью не прекращалось движение. Долина пористых камней цвета остывших углей, покрытых белесым налетом, скрывалась в облаке пара. Горячие воды прорывались здесь из-под земли, наполняли озерца и быстрые ручьи, а в душном и влажном воздухе раздавалось приглушенное бульканье, журчание и шорох. Находиться здесь было сложно: камни жгли ноги, грудь давил кашель, одежда моментально липла к телу.

Вот и Кощей сбросил ненужный более доспех. Тёмный металл нагрудника, острые шипы наплечников, кольца наручей валялись на камнях разбитой скорлупой. Сам Бессмертный сидел на уступе в одной чёрной рубахе, и только длинные белые волосы позволяли отыскать его в полумраке. Но тот, с кем Кощей ожидал встречи, нашёл бы его с закрытыми глазами. Маленькое, горбатое магическое существо неслышно возникло рядом и шумно втянуло ноздрями воздух.

– Отличное ты выбрал место. Тебе под стать, – прозвучал хрипловатый голос.

Кощей кивнул. Снял с головы костяную корону, положил на камни рядом с собой. Рассеянно растёр оставшийся на лбу след.

– Давай уже закончим с этим, – проговорил Бессмертный.

– Погоди, – не унимался его собеседник. – Сперва ответь. Много ли ты зла натворил?

Кощей вздохнул.

– Много, да в половину того, что мне приписано. И вдесятеро меньше, чем мог.

Карлик покачал головой. Неестественно длинные уши захлопали по щекам.

– Ты давай не оправдывайся. Каждое зло — это зло, большое оно или маленькое.

– Много, – словно тяжёлый камень, сорвалось с губ Кощея. – Каюсь.

– Тогда ступай.

Существо жестом указало на большую каменную чашу внизу, где, в отличие от соседних впадин, бурлила не прозрачная вода, а нечто белое, сладковато пахнущее. Кощей медленно поднялся на ноги и скомкал рубаху, стягивая её через голову. Карлик, цокая копытцами, исчез между камней под уступом, а Кощей, шагнув к краю, на пару мгновений застыл, — а после решительно бросился вниз.

День выдался ясным и тихим. Солнце припекало с раннего утра, но в изумрудной тени молодого леса ещё царила приятная прохлада. По наезженной колее по направлению к городу бодро шагал молодой парень. Светловолосый, ладный, с едва проклюнувшейся бородой. За спиной его висели новенькие гусли, на губах играла улыбка, на щеках — румянец, а в голове уже рождались строки новой песни. О семи богатырях и спящей царевне. Что поделать, ведь даже Баюн оконфузился в свой первый рабочий день.