Кощей

Глава 1

Время – капель, человеческая жизнь – что сосулька, которая существует пока снег еще лежит на крыше.

Так объяснял это он. И говорил, что можно продлить свою жизнь, перераспределив пласт, чтобы одной из сосулек досталось больше питающего ее снега. Немного, но так, чтобы на все хватило.

Видимо, я был не в своем уме, раз его слушал. Впрочем, возможно то сказывался хронический недосып, что, отключив язвительное остроумие, подменил его благодушно, точнее равнодушно настроенным безразличием. Если бы не это, я бы прошел мимо, покрутив пальцем у виска. Но в тот день все произошло так, словно мелкий чертик, что обычно толкает нас, людей под руку, остановил меня в самом неподходящем месте на линии моей биографии – около незнакомца, который демонстрировал машину заемного времени всем желающим.

Впрочем, какая это машина времени? Условность, а не машина. Да и сам незнакомец больше был похож на сумасшедшего, тыкающего в нос прохожим обычной серебряной мужской печаткой с тремя мелкими черным камушками… Перстенек, надо сказать, был совсем завалящий, и настолько же неприятный, как и его хозяин.

— Сколько? – спросил я, понимая, что зря остановился, но понимая и то, что от сумасшедшего иначе и не избавиться.

— Половина, - ответил он.

— Что «половина»?

Все происходящее напоминало галлюцинацию – утро, весна, сонный я, воспринимающий и звон трамваев, везущих людей на работу, и гудки машин и шум моторов и шелест шагов по талому снегу словно продолжение сна.

— Половину заемного времени, конечно же, – словно сжалившись, пояснил сумасшедший. – Я даю вам машину, вы пользуетесь ей как вам угодно, а процент мне вы платите временем. Всем хорошо - и вам, и мне. Неужели вы думаете, что я буду просить у вас те бумажки, которые вы отчего-то наделяете ценностью? Ну, берите, берите…. И завтра все в вашей жизни будет уже иначе – вы сможете и выспаться, и не опоздать на важное совещание, и сдавать все сводки вовремя – просто нажмите на камни, разом все три. Машина сама рассчитает сколько вам нужно времени и сама найдет где его взять.

Он сунул кольцо мне в ладонь и растворился – я даже не понял куда он исчез. Впрочем, это было не удивительно в том моем состоянии. Я сунул кольцо в карман пальто и забыл о нем. Забыл надолго. Пролетела весна. Одним днем мелькнуло знойное жаркое лето. Осень навалилась на город тяжелыми тучами, застучала дождями по подоконнику…

Я наткнулся на тусклую серую безделушку, которой было самое место в мусорном ведре, когда пришло время снова кутаться в пальто, обматывая шею широким шарфом. Не знаю какой черт толкнул меня под руку, но вместо того, чтобы выкинуть кольцо, я надел его на палец. И наверняка случайно нажал на все три камня разом, протирая перстень, словно пытаясь хоть немного улучшить его непрезентабельный вид, отметив про себя, что этот кусок то ли серебра, то ли стали очень ловко сел на мою руку – словно его делали по моим меркам. Для меня. Под меня.

И столкнувшись с измененной реальностью, вечный скептицизм отказал мне. Время… Времени, которого мне вечно не хватало, вдруг, неожиданно, стало в избытке. Я вышел из дома, как обычно, немного задержавшись. Долгая дорога до офиса с тремя пересадками, за которую я растрачивал не меньше сил, чем за сам рабочий процесс, вся эта нервотрепка с попыткой успеть на уезжающий из-под носа транспорт отчего-то покинула меня раз и навсегда. Я чувствовал – беспокоиться не о чем. И маршрутка, и электричка и поезд метро не подвели – они подходили, стоило мне войти на перрон или подойти к остановке – ни раньше, ни позже. Оно лишь подтверждало ощущение родившееся в моем сознании, когда я нажал на камни печатки, что словно кусочек огромного мира вокруг подстроился под меня.

И если в первый день, я касался камней с некоторой долей внутренней робости, то к концу недели вошел во вкус, а неловкость сошла на нет. И даже невзрачный вид серой печатки стал казаться не недостатком ее, а достоинством.

Впервые, должно быть за несколько лет, мне стало хватать времени на все – и жизнь заиграла другими, невероятно яркими красками. Перестало быть невозможным провести ночь в клубе, вернуться домой под утро, а через пару часов, свеженьким, чисто выбритым, в аккуратной одежде и начищенных ботинках с отличным настроением выспавшегося человека рвануть на работу, крутиться весь день, словно в тебя вставили батарейку «энерджайзер», переделывая гору дел – став продуктивным настолько, насколько раньше и помыслить не мог… А после работы снова – книги, выставки, клубы, встречи, свидания…

Жизнь… она больше не пролетала на невероятно высокой скорости мимо, это я шел по жизни уверенной, твердой походкой. Мне хватало времени и на сон, и на работу, и на отдых. За день я словно бы проживал тех, прежних – три или пять.

И даже если мне раньше казалось, что единственный ценный ресурс в этой жизни – деньги, что именно они определяют все наши возможности, то теперь я понял, насколько я заблуждался. Деньги… при наличии такого количества свободного времени и возможность заработать их перестала быть для меня проблемой.

Да, из хронического неудачника я очень быстро превратился в уверенного в себе и обласканного судьбой человека. Плечи расправились, походка изменилась тоже. Я забыл что такое спешка… Впервые за добрый десяток лет я не глядел с раздражением на календарь, прикидывая, как бы дожить до отпуска…

И люди, с которыми мне тогда довелось встречаться, в большинстве своем оказывались не в пример глубже и интереснее тех, с кем я встречался до этого. Впрочем, возможно, это мне стало хватать времени разглядеть, разговорить, открыть их.

Лисса, с ней я тоже познакомился в тот самый год. В любой другой период, я, скорее всего, прошел бы мимо, даже ее не заметив. Но когда у тебя есть время, почему бы не потратить его на того, на кого иначе бы тратить его не стал?

На вид она была совершенно обычная – не высокая, не низенькая, не полная, но и не тощая – абсолютно средняя, с мышиного цвета волосами, собранными на затылке в конский хвост.

Это позже, уже после нашего с ней сближения, я мог бесконечно долго смотреть на нее, любуясь – и цветом волос, и лицом, и формой рук, наслаждаясь созерцанием того, как эмоция способна в один миг преобразить обычное лицо, перевоплотив простушку в красавицу.

Свет очей моих, Василиса Порфирьевна, Лисса, лисенок. Словно накинувшая на себя лягушачью шкуру, чтобы не быть замеченной никем, кроме меня одного – отрада жизни моей, радость – ничем не замутненная. Как живая ключевая вода.

Как же я любил, как она улыбается. Как с серьезным видом рассуждает о чем-то – и не важно о чем. Как, сидя за пяльцами, вышивает серебром, да бисером, да стразами новый ажурный узор – словно Снежная королева дышит в окно – и из-под пальцев любимой выходит новая сказка.

Лисса… Она не любила своего полного имени. Стоило ее назвать Василисою – так тотчас перекрестила меня из Константина в Кощеюшку. Дразнилась, как ребенок, смеясь, и в глазах чертенята прыгали. А я… Я тогда думал, что никому ее не отдам. Я настолько сроднился с ней, что и о кольце она от меня узнала тоже. Не поверила – улыбнулась. Сказала «если тебе, чтобы быть хозяином своей жизни, нужно верить в какие-то сильмариллы – я же не против». В чудодейственную силу кольца она не поверила.

Не поверила сразу. У нее же словно врожденный дар был – успевать в важном везде и всюду. Другая за неделю не сотворит того, что моя рукодельница за день. Я даже думал – без какого-то артефакта и тут не обошлось. Но нет. Просто она не любила опаздывать. Спешила жить. Творить. Оставить след.

И морозные вышивки свои создавала на радость людям. В платьях, вышитых ее руками, многие невесты мечтали пойти под венец, кто-то даже верил, что они и правда, волшебные.

Нет.

Я видел как она работала, так что могу сказать – не колдовала, не нашептывала и не в один час они возникали словно по волшебству.Это просто работа – хорошая, точная. А все волшебство – в трудолюбии и верности рук, в серьезном отношении к мастерству, которое кормит…

И себе платье она тоже сшила сама. Оно и сейчас висит в шкафу – строгое, с воротником стоечкой, словно из морозного блеска да лебяжьего пуха, по волшебству собравшееся под ее руками. Платье, которое она одевала только однажды - на нашу свадьбу.

Так получилось, что в день нашей свадьбы все и произошло. Мы едва не опоздали. Нет, не так. Мы непременно опоздали бы, если бы не кольцо.

Что за нелепый был день - хмурый, несолнечный, дождь как из ведра, лопнувшее колесо, забытые дома кольца…

Я… Странно, что я не волновался. Ну не сегодня, так завтра. Не в этот день, так в любой другой. Что-то во мне сломалось, должно быть, уже тогда. Но Лисса едва пальцы не грызла от волнения. Видимо до сих пор для многих девочек свадьба довольно важный шаг. Потому что моя Лисса… я видел как ее королевская осанка тает, словно весною сугроб под лучами, набравшего силу, солнца.

Я снял кольцо, улыбнулся. Сказал: «мы отменим это опоздание. Хочешь?» Кольцо так и оставалось в моих руках, когда она коснулась его своим тонким пальчиком…

И мироздание не оставило нас, мы не опоздали ни на минуту, словно вскочили в отходящий поезд в последний момент. Только потом у меня сложилось ощущение, что все вокруг засбоило. Время словно бы стало идти с совершенно произвольною скоростью – то спеша, то медля, выстреливая пружиной или растягиваясь резиновой жилкой… это было и забавно и страшно – вытрясать молоко из бутылки или растерявшись смотреть как в мгновение ока обугливается на только что поставленной на огонь сковородке бекон. Время куролесило, время сбесилось и играло по своим разом. Иногда оно свивалось в плотные, очень плотные кольца и нам не единожды приходилось начинать один и тот же день заново. Время словно сошло с ума.

Только Лиссе и тогда было все нипочем.

«Если мы завтракали ужином, то обедать должны завтраком», – смеялась она, в десятый раз за день, вставая к плите и пытаясь сотворить хотя бы незамысловатое блюдо, вроде омлета.

Да и мне тогда все еще было смешно. Ну подумаешь, время сбесилось. С кем из молодых супругов такого никогда не было? Всем известно, что рядом с любимой день может пролететь, что единый миг, миг – обернуться вечностью.

И я не знаю, сколько это все длилось – трудно ориентироваться в потоке сбесившейся, кидающей тебя из стороны в сторону реки. Но однажды смех сменился растерянностью, растерянность – раздражением, а глухое раздражение переросло в злость на тот самый подарок судьбы. И со злости я чуть не выкинул это кольцо. Собирался. Стянул с пальца, зажал в кулаке, собираясь размахнуться и забросить его подальше…

Чья-то рука остановила меня… И кольцо перекочевало из моей ладони в чужую.

Он – тот самый сумасшедший, что дал мне когда-то печатку, стоял рядом, вертя кольцо в руках, на манер часового завода. Потом сунул его мне обратно – в ладонь…

— Вот так всегда, сначала сломали, потом полезли в инструкцию, - раздраженно проговорил он.

— Вы не давали мне никакой инструкции.

Почему-то мной в присутствии этого чудака вдруг овладела уже давно несвойственная мне робость. Впрочем, несмотря на эту робость, я нашел в себе силы ему возразить.

Сумасшедший пожал плечами, снова выхватил у меня кольцо, подковырнул что-то в нем изнутри, развернув несколько тончайших листов, сплошь исписанных мелким шрифтом.

— Вот инструкция, - заявил он. – Потому претензии по некомплектности изделия не принимаются. И будьте добры, больше, как в тот раз… на вашей свадьбе… никогда, - он произнес это никогда по слогам, явно выделяя его, - никогда не делать. За последствия я не ручаюсь, а негарантийный ремонт обходится дорого. Да и не всегда прибор после такого удается починить. Хотите существовать во вселенной с взбесившимся временем?

Я мотнул головой, и за это краткое мгновение он снова успел исчезнуть. Кольцо плотно сидело на пальце, словно мне привиделись и моя злость, и визит этого сумасшедшего, и разговор. Да и папиросная бумага инструкции истаяла, словно ее и не было. Лишь в висках почему-то билось свинцом «никогда» и «обходится дорого». Наверное, не прямо, логически, а интуитивно, я смог сопоставить детали и сделать выводы уже тогда. Смог понять. А вот впустить в сознание побоялся.

И снежным комом, пущенным с горы, что вовлекает в движение огромные массы снега, перерождаясь в лавину, забурлило, заклокотало, понеслось – событие за событием, черной полосой, время прощаний.

Первыми ушли старики. Мать и отца я похоронил одного вслед за другим, в течении месяца. «Так бывает» - твердил я себе, споря с памятью. Так бывает. Вот, совсем недавно менее полугода назад, они бодрые, полные сил, строят планы на будущее. Мечтают о жизни в загородном доме, куда мы с Василисой станем приезжать и привозить внуков. Вот оно – было. Кажется, протяни руку – дотянешься. Ан нет, все, время ушло. И если растянуть его можно, то повернуть его течение вспять – нет, нельзя.

Но видимо ушибленный этой потерей, я стал все чаще тереть чертово кольцо, так что из тусклого серого она стало светлым, блестящим. Меня несло. Встречи, встречи, встречи и встречи – с родственниками, с нужными людьми, с теми, кому был полезен я, но кто сам мог бы быть потом полезен.

Я боялся, что однажды кольцо перестанет работать, что все вернется на круги своя, и недостаток времени вышвырнет меня на обочину жизни. Или – и этого я боялся до помраченья ума - что потеряв избыток времени, я потеряю и Лиссу. Более всего она ценила в нашей жизни то, что я мог отложить дела на потом – выслушать, побыть рядом, не ссылаясь на вечное «некогда».

Я несся по жизни как угорелый, собственной рукой отполировав старую печатку так, что она стала казаться новехонькой. И в этом омрачении я то ли не понимал, то ли не хотел понимать, как тает снег на старой крыше, и более не питаемые этим пластом, нанесенным за зиму, отламываются и разбиваются об землю старые сосульки. И что на карнизе уже не рождается новых…

Я не был ни патриархален, ни мнителен. Никогда не верил в проклятья. И в то же время отчетливо понимал, я – проклятье нашего рода. Вся моя родня таяла. Быстро.Стремительно. Скоротечно. Причины смертей были разные – отказ тормозов, пожар, инфаркт, инсульт, оторвавшийся тромб… Смерть собирала с моей семьи дань, машинка исправно тянула чужое – заемное - время, а я все полагал – Лиссы оно не коснется.

Коснулось… Она хирела и таяла у меня на глазах, а я как последний дурак смотрел и словно не понимал того, что с нею делаю… Я действительно не понимал, умом не понимал, но когда дни ее жизни истлевали в стенах хосписа, моя рука все чаще задерживалась, перед тем как украсть у судьбы толику заемного времени. Но я рвался к ней, боясь не успеть, и снова, снова и снова обращаясь к печатке. И Лисса ушла… слишком быстро даже для этой проклятой болезни.

Помнится, я смотрел на ее остывшее тело и думал – зачем? Зачем я живу? Для чего? Почему?Время вышло прочь, а я остался. Время ее жизни протекло сквозь мои пальцы – ее больше нет, а я живу, словно к жизни приговоренный. Мне бы уйти вместе с ней – не удалось.

Но с последним Лиссиным вздохом перестала работать и проклятая печатка – если ледяной пласт растает под жарким солнечным светом – неоткуда больше черпать, негде больше будет занять для питательной силы одинокой сосульке.

Никогда после больше я не сближался с людьми. Боялся, что дружеские узы перерастут в нечто большее и чертова печатка снова начнет тянуть чужое время. Пятьдесят процентов мне, пятьдесят – посреднику.

Я стал угрюм. Язвителен. Замкнут. Что лукавить, я стал зациклен на власти, деньгах, просто потому что считал себя больше не в праве греться человеческим теплом – любовью и дружбой. Я стал груб. Но за деньги сотрудники в моем личном офисе делают вид, что даже отчаянно-вызывающая грубость не является таковой. Наивные не догадываются, что кличка Кощей, прицепленная одним из них, для меня давно не является тайной.

Я – Кощей. Но я все еще надеюсь, что найду способ избавиться от проклятого кольца, и никто, и никогда не сможет его больше использовать.