Коля и Броля. Дружба со*

История первая. Знакомство.

— Привет-привет.

Меня зовут Ба. Мой внук придумал это имя, когда был совсем маленький, потому что не выговаривал «бабушка», вот и получалось только «Ба», с тех пор так и пошло.

Истории, которые я хочу тебе рассказать, я не выдумывала. Я просто сидела на крылечке своего дома — чаще всего с чашечкой ароматного чая, — а Коля, так зовут моего внука, бегал мимо и делал обычные вещи, которые делают обычные мальчики его лет.

Коля всегда приезжал ко мне в деревню на летние каникулы, ведь лето в деревне - это запах земляных червяков в перемешку с ароматом только что сорванной клубники. Это когда утро начинается не с будильника, а с петуха, который живёт по своим часам и никого о времени не спрашивает. Это когда в ведре с водой плавают облака и их можно легко запутывать пальцем. Это когда старый сарай скрипит тайной, а крыльцо за день нагревается так, что на нём можно жарить блины. И ещё — это время, когда происходят самые главные истории. Как те, что случались с Колей и одним очень маленьким жёлтым цыплёнком. Одну из них я сейчас и расскажу.

Рассказ первый. Немного желтый, немного шумный и очень теплый.

В одном небольшом сарае, где пахло сухой травой и старыми вёдрами, жили куры, цыплята и любопытные мухи. И был там один цыпленок такой маленький, что если его клали на ладонь, то он помещался на ней целиком. А если не клали — он бегал туда-сюда и пищал так тоненько, что мухи от удивления замирали.

Звали этого цыпленка никак. Просто — «эй, жёлтый».

Во двор этот цыплёнок выходил только со своей мамой — курицей наседкой, которая всё время что-то бормотала себе под клюв («кво-кво-кво, не отставай, кво-кво, я сказала»), и с пятью братьями и сёстрами. Они были такие же жёлтые, такие же круглые и пищали почти одинаково, так что даже мама могла их иногда перепутать.

Сам двор был старый, но не скучный. Посередине была большая лужа, которая то появлялась после дождя, то исчезала, как будто её кто-то воровал. Вокруг лужи — серая потрескавшаяся земля с отпечатками Колиных сапог, кошачьих лап, куриных лапок и наверное того, кто и воровал лужу. У забора рос куст смородины такой густой, что внутри него была целая пещера, и по слухам там жила старая лягушка, которая ужасно таращила свои глаза. Немного в стороне от куста стояло ржавое ведро без дна — через него можно было смотреть на небо, как в подзорную трубу. И ещё — деревянная калитка, которая открывалась сама собой, если дул ветер, и тогда все куры начинали кудахтать, словно кричали: «Держи! Держи!» хотя никто никогда в нее не выбегал.

Для маленьких жёлтых цыплят двор был целым миром полным приключений. Например, можно было найти прошлогоднее перо вороны — оно было больше тебя самого, и если его поднять, казалось, что ты превратился в сильного и сурового орла. Или попробовать клюнуть железную божью коровку на лейке, которая при этом говорила «Ба-бах», ведь она была не настоящая, а нарисованная. А ещё — залезть в старый башмак, который кто-то бросил у сарая, и сидеть там, до вечера, пока все куры не начинали тебя искать.

Но были во дворе и опасности. Главная опасность — большая тень от крыльца. Она двигалась за солнцем и могла накрыть цыплёнка раньше, чем он успевал заметить. Другая опасность — тяпка, которая стояла прислонённая к стене. Если ветер дул сильно, тяпка падала с грохотом, похожим на конец света. И третья — это, конечно, кот Брутус, но он появлялся не каждый день, а только тогда когда ему было очень скучно.

Так проходил день за днём в жизни цыплят. Утром — червячки. После завтрака — беготня за бабочкой, которая всегда улетала прямо в тот момент, когда до неё оставался один шаг. Днём — сон под крылом у мамы, где было так тепло и уютно, что казалось и лужа подождёт, и тяпка никуда не упадёт, и Брутус сейчас спит где-нибудь в другом конце двора. А вечером — долгое квохчливое пересчитывание: все ли на месте, никто ли не застрял в ведре, не заснул ли кто в башмаке? И только когда солнце садилось за крышу курятника, наседка выдыхала и говорила: «Кво...».

А на другом краю двора стоял дом.

Дом был не новенький, не блестящий, а самый что ни на есть уютный — из тёплого дерева, которое за много лет научилось не скрипеть на морозе, а только тихонечко вздыхать.

Крыльцо у дома было широким и обшарпанным. Одна ступенька держалась на старом гвозде, который торчал сбоку и цеплялся за штаны всем, кто спешил.

Дверь в дом скрипела так, что её было слышно за три сарая. А Внутри пахло пирогами, сушёной мятой, старыми газетами и чем-то ещё, что нельзя потрогать, но можно почувствовать — временем. Полы были неровные, дощатые, со щелями, в которые вечно что-то проваливалось.

И в этом доме, на другом краю двора, жил Коля.

На вид Коле было столько лет, сколько и полагается мальчику, который приезжает на лето в деревню: уже не малыш, но ещё и не взрослый. Роста он был невысокого, но очень быстрого — когда Коля бежал, его трудно было даже разглядеть.

На носу у Коли сидели ровно семнадцать веснушек. Восемнадцатая же подпрыгивала, когда он смеялся. Коля их не стеснялся, наоборот, гордился — ведь ни у кого из деревенских мальчишек не было столько веснушек сразу.

Волосы у него были цвета сухой соломы — такие, в которых всегда застревали травинки и путался ветер. Чёлка вечно лезла в глаза, и Коля сдувал её наверх, отчего его лицо становилось сосредоточенным и немножко смешным. Уши у него были немного оттопыренные, а глаза серые, с крошечными зелёными крапинками. Когда он удивлялся, глаза становились круглыми, а уши слегка приподнимались — будто хотели лучше слышать, что же такое случилось.

Одет Коля был всегда примерно одинаково: старые джинсы с пузырями на коленях. На правой штанине была заплатка в виде сердечка — ее пришили, потому что Коля протёр дыру, когда учился кататься с крыльца на картонке. На левой штанине дырка тоже была, но её решили не зашивать — на память о приключении, да и как говорил сам Коля: так загадочней. Футболки Коля носил такие, что по ним уже и не разберёшь: то ли зелёные, то ли серые, то ли когда-то были с рисунком, но стирались так часто, что рисунок превратился в привидение.

Но самое главное — это карманы. Они были везде: спереди, сзади, на груди. Из одного кармана всегда торчала веревочка или проволочка. Из другого — выглядывал хлебный мякиш, который уже потерял форму. Третий внимательно оберегался, потому что там всегда лежало что-то самое ценное, например сушёный жук или стеклянный шарик.

Коля почти всегда улыбался. Не широко, не для всех — а про себя, как будто знал какую-то маленькую приятную тайну. И эта тайна, наверное, была в том, что лето большое, а он — маленький, но у него есть целый двор и три месяца впереди для приключений.

И ещё в тех же краях жил кот Брутус.

Брутус был рыжий, как старый кирпич, и такой толстый, что когда он шёл по двору, сначала из-за угла появлялись его усы, а потом, секунды через три, — всё остальное. Мышей он не ловил. Мыши, считал Брутус, слишком быстро бегают. Не барское это дело — быстро бегать. А вот цыплят он любил. Нет, он их не ел, он просто с ними играл, но игры у него были кошачьи, и курам они, ни капельки не нравились.

Мы, — говорили куры, — больше в раскопки любим играть, а тут бегай, прячься, пищи. Не по душе нам это.

Однажды Коля сидел на крыльце и чинил свистульку. Свистулька была глиняным петухом, но свистела она как больная ворона, которую случайно прищемили дверью: «фю-у-у-у-пшшшш». Коля дул в неё уже полчаса и, конечно, у него закружилась голова. Он пошёл к колодцу за водой.

В это время цыплёнок (тот, без имени) решил, что пора исследовать мир самостоятельно, без мамы-наседки. Он прошёл три шага от сарая, нашёл сухую травинку, удивился, поклевал её, понял, что это не червяк, и тут же потерял к ней всякий интерес. Потом он увидел свою тень. И очень долго пытался склевать собственный клюв, отбегал и возвращался. Это было захватывающее путешествие.

— Пи-у! — сказал цыплёнок неизвестно кому.

И тут из-за куста смородины бесшумно выплыл Брутус.

— Мррям, — ласково сказал кот. Его «мррям» звучало как скрип несмазанной телеги. — Ты такой маленький, жёлтый и, наверное, мррямммм. Давай играть!

Цыплёнок замер. Что значило это его «мррямммм» он не знал, но пух у него на спине тут же встал дыбом.

— Пи… — тоненько выдавил цыплёнок.

Брутус сделал шаг. Потом ещё один. Кот облизнулся, и на цыплёнка пахнуло рыбой, которая, кажется, пролежала в ведре дня два, не меньше.

Цыплёнок попятился, споткнулся о собственный палец, перекувырнулся и закатился прямо под крыльцо. Там было темно, сыро и везде висела паутина. А паутина - это пауки. А пауки самые страшные, когда их не видно.

— Вот тебе и пиу, — зевнул Брутус, усаживаясь перед крыльцом, как большой рыжий сугроб. — Ты выйдешь сам, или мне придётся доставать тебя лапой? Лапа у меня, знаешь ли, длинная, но я буду намного добрее если мне не придётся лезть в паутину самому.

Цыплёнок решил, что самое умное сейчас — стать маленькой незаметной кучкой перьев. Очень-очень тихой кучкой. Он замер оставив один глаз открытым в поисках спасения, но выход из под крыльца был один - через Брутуса.

Тем временем Коля вернулся с водой. Он уже занёс ногу, чтобы подняться на крыльцо, и тут заметил кота.

— Здравствуй, Брутус, — сказал Коля. — Ты чего тут сидишь, как памятник? Мышей ждёшь?

— Мурф, — ответил кот, не открывая рта. «Мурф» — это был его фирменный звук. Означал он: «Отстань, я занят важным делом».

Коля прислушался. Из-под крыльца доносилось чуть слышное:

— Пиу… пиу-пиу-пиу…

Коля встал на четвереньки. Под крыльцом, в пыли и паутине, сидел цыплёнок. Он так вжался в землю, что стал похож на одуванчик после урагана. Только очень-очень напуганный.

— Ах ты, Брутус! — сказал Коля. — Решил себе представление устроить?

Кот сделал вид, что не понимает человеческого языка. Он отвернулся и начал старательно вылизывать лапу, как бы показывая свое безразличие к происходящему.

Коля задумался. Просто так цыплёнка не вытащишь — кот сразу его сграбастает. Кричать «брысь» бесполезно: Брутус считал слово «брысь» ужасным оскорблением и обижался потом еще несколько дней.

И тут Коля вспомнил. Свистулька!

Он вытащил из кармана глиняного петуха, набрал полную грудь воздуха и… дунул.

Сначала ничего не произошло. Потом свистулька издала звук, похожий на небольшую аварию в котельной, когда старый паровой котёл вдруг вспоминает, что он паровой, и выпускает пар. Получилось так:

«ФЬЮ-У-У-У-У-ПШШ-БАХ-ДРЫНЬ-СССС»

Коля даже сам немножечко испугался.

Кот подскочил. Все четыре лапы Брутуса одновременно оторвались от земли — такого с ним не случалось с прошлого лета, когда он сел на осу.

— МЯУРРРРРРРР?! — заорал Брутус. Ему показалось, что прямо в его голове завелась пожарная машина, которой срочно нужно ехать на пожар.

Кот кубарем покатился в кусты, с разбегу врезался в садовую лейку, опрокинул её на себя и побежал дальше, даже не заметив, что у него на голове уселась та самая лейка. Вдалеке послышалось «брям-брям-брям» — это лейка подпрыгивала на ухабах.

Коля дунул ещё раз, для верности. Свистулька издала еще звук, похожий на ворчание старого паровоза. Потом всё стихло.

Коля заглянул под крыльцо. Цыпленок сидел неподвижно с закрытыми глазами. Наверное, он думал что это небо падает с таким звуком.

— Эй, жёлтый, — тихо позвал Коля. — Выходи. Кот убежал. Думаю, он теперь неделю будет бояться даже своего хвоста.

Из темноты показался клюв. Потом одна лапка. Потом вторая. А потом цыплёнок резво выскочил и запрыгнул прямо Коле на штанину.

— Пиу! — сказал он очень громко и благодарно. И добавил что-то неразборчивое, и скорее всего это было в адрес кота.

Коля поднял его на ладонь. Цыплёнок был тёплый, лохматый и пах наседкой. Он ткнулся клювом в Колин палец и закрыл глаза. Он почувствовал что снова в безопасности.

— Знаешь что, — сказал Коля. — Не могу я тебя называть просто «жёлтый». У каждого цыплёнка должно быть имя. Ты такой взъерошенный, грязный и… . Ты будешь — Броля!

Цыплёнок открыл один глаз.

— Пиу, — сказал он. И по этому «пиу» было ясно: «Ну, Броля так Броля. Главное, что не кот».

С этого дня они стали друзьями.

Коля просыпался — и первым делом бежал не умываться, а к сараю. Садился на корточки перед курицей-наседкой, которая косилась на него одним глазом, и шептал:

— Доброе утро, Броля. Ты как? Спал? Червяков видел?

А Броля уже топал к нему, расталкивая братьев и сестёр, и пищал так громко, что было ясно: «Видел! И не одиного, а целых трех!»

Коля понимал не всё. Но главное — понимал. А однажды Коля заметил, что цыплёнок не просто пищит, а пищит по-особенному:

— Пи-пи-пи! — это значило: «Пойдем искать червей».

— Пиу-пиу-пиу! — это было: «Я нашёл что-то интересное, иди смотреть».

— Пииииии... — это означало: «Мне страшно, где ты?»

— А это что значит? — спросил Коля однажды, когда Броля издал звук, похожий на «Бррр-пиу».

Цыплёнок наклонил голову набок, посмотрел на Колю одним глазом и сказал:

— Бррр-пиу. Это значит... «спасибо».

Коля засмеялся, и восемнадцатая веснушка подпрыгнула. Он погладил цыплёнка пальцем по голове и сказал:

— Броля, ты не просто цыплёнок. Ты — говорящий цыплёнок. Это ж надо!

«Ну, не то чтобы говорящий. Еще только учусь» - скромно ответил Броля.

С этого дня Коля узнал, что Броля научился немного говорить по человечески.

Через недели полторы Броля чуть-чуть подрос и стал очень любопытный и всё время норовил выбежать за ворота. А за воротами начиналась высокая трава. Такая высокая, что если цыплёнок заходил туда, то исчезал целиком. Только если очень-очень прислушаться, можно было услышать тихое «пиу».

Однажды Коля два раза чуть не наступил на Бролю — тот выскакивал из травы прямо под ноги. В другой раз Коля полчаса искал его по всему двору, обошёл курятник, заглянул под крыльцо, проверил все башмаки. А Броля сидел под большим лопухом у самого забора и смотрел на Колю двумя глазами и тихо хихикал.

«Какой же ты большой, — думал Броля, наклоняя голову. — Ходишь туда-сюда, а меня не видишь. А я вот он.».

Коля выдохнул, когда увидел жёлтый комочек.

— Ты чего молчишь? — спросил он, подхватывая цыплёнка. — Я же волновался!

—«А я знал, что ты меня найдёшь. Просто хотел проверить, как долго». - ответил Броля

Коля покачал головой. А потом задумался.

Цыплят во дворе много. За воротами — высокая трава, под ней — неизвестно что: может, крот, может, змея, а может, сам Брутус затаился. И как тут уследить за одним маленьким жёлтым цыпленком?

Тогда Коля пошёл в дом. Порылся в бабушкином сундуке с тряпками — там пахло нафталином и старыми воспоминаниями. На самой глубине он отыскал старую красную футболку, которая давно просилась на тряпки.

Коля отнёс её на крыльцо, достал ножницы, иголку с ниткой и за один вечер смастерил маленькую футболочку. С дыркой для головы и двумя дырками для крыльев. А когда надел её на Бролю — оказалось, что на груди у футболки была нарисована маленькая белая звёздочка.

— Чтобы ты был не просто жёлтый, — сказал Коля, поправляя футболочку. — А самый заметный красный жёлтый на всём дворе.

Броля посмотрел на себя. Покрутил головой. Крылья пролезли — не жмёт. Звёздочка на груди белела, как настоящая.

— «Пиу. Красный? Я как помидор на ножках» - сказал он - «Но помидор со звёздочкой — это уже не овощ, а герой. Буду носить. Но если кто засмеётся — я сниму.»

Никто не засмеялся. Куры даже немного завидовали. А так как Брутус терпеть не мог помидоры, то перестал обращать на Бролю какое-либо внимание.

Но самое главное в жизни новых друзей происходило по вечерам.

Недалеко от их двора, на небольшой горочке, рос старый дуб. Такой толстый, что троим Колям не обхватить. Под ним земля была мягкая, пахло дубом и вечерней прохладой, а с горочки было видно всю деревню как на ладони и казалось, что эта деревня сейчас и есть весь мир.

К этому дубу Коля и Броля ходили каждый вечер. Коля садился на траву, скрещивал ноги, а Броля устраивался у него на колене — тёплым жёлтым комочком в красной футболочке со звездочной.

Коля доставал из кармана хлебный мякиш. К вечеру он всегда приберегал два кусочка — один для себя, один для друга. Но цыплёнок хлеб не клевал, а смотрел, как Коля мнёт мякиш пальцами. Он был не для еды. Он был для разговора.

— Сегодня, — начинал Коля, — я видел в лесу ёжика. Он нёс на спине яблоко и пыхтел. Я хотел его погладить, а он свернулся.

— «А я сегодня чуть не клюнул шмеля. Он большой и страшный, как Брутус, только с крыльями». — отвечал Броля.

— Серьёзно? — удивлялся Коля. — А что потом?

— «Шмель обиделся и улетел. А я понял, что шмели — это не червяки». — рассказывал цыплёнок.

— Мудро, — кивал Коля.

Потом он лепил из хлебного мякиша зверей. Слон получался сразу — большой, с хоботом. Жираф выходил хуже — шея всё время ломалась. Но Броля не привередничал. «Какой ещё в мире цыплёнок, — думал он про себя, — может похвастаться, что съел и слона, и жирафа за один вечер?»

— Что у тебя еще случилось сегодня за день? — спрашивал Коля.

— Пиу, — задумчиво протянул Броля. — Я сегодня смотрел на небо. Там облако плыло, похожее на меня. Только большое и белое. Я подумал: а что, если я — это маленькое облако, которое упало и забыло, как летать? Но потом клюнул червяка и передумал. Облака червяков не клюют. Значит, я точно цыплёнок.

Коля задумался. Посмотрел на небо, Потом посмотрел на Бролю.

— А знаешь, — сказал он тихо. — Может, облака и правда когда-то были цыплятами. Просто они очень выросли. А ты — пока маленький. И это хорошо. Потому что большие облака не умеют пить чай со слонами из хлебного мякиша.

Они замолкали. Смотрели, как садится солнце — сначала розовое, потом оранжевое, потом фиолетовое, как чернила. Двор внизу становился маленьким, куры уходили в курятник, Брутус вылезал на крыльцо, проверял — нет ли свистульки — и укладывался спать.

— Завтра, — шептал Коля, — я научу тебя стоять на голове. И делать колесо. Представляешь: идёт Брутус, а ты — бах! — и перевернулся. Он от удивления лопнет.

«Ты правда думаешь, что у меня получится?» - сомневался Броля

— А давай попробуем, — прошептал Коля. — Если не получится — ничего страшного. Зато будет весело!

И они шли домой. Коля — впереди, чуть подпрыгивая. Броля — сзади, важно переставляя лапки в красной футболочке со звездой, которая светилась в вечерних сумерках как маленький маяк.

Конец первого рассказа.

---

Кот Брутус, который всё это время лежал у меня на коленях тяжёлым рыжим колобком, дёрнул ухом, вздохнул — длинно, с присвистом, как будто хотел сказать: «Всё было совсем не так. Я сам разрешил этому цыплёнку спастись. Из великодушия». Но история пахла правильно — чуть-чуть пылью из-под крыльца, немного рыбкой из ведра, тёплым цыплячьим пухом и, конечно, самой настоящей дружбой. А против таких запахов даже Брутус не спорит. Он только поудобнее переложил голову на лапу, закрыл глаза и замурлыкал — так, будто согласился со всем от первого до последнего слова.