Когда деревья умели ходить

Глава 1

Было это, еще до Перуна, до появления людей, когда земля только - только появилась из ниоткуда. Как она появилась и что было до этого, я не буду рассказывать. Это время скрыто от людского понимания, и ходит множество мнений и домыслов. Так что, это уже другая история.

В те времена, когда деревья еще умели ходить, а мудрые столетние дубы разрешали любые лесные споры. На земле существовали только животные, звери, птицы, рыбы и насекомые. Жили они в дружбе и согласии, как только могли. Почему я говорю «как только могли»? Потому что в мире существует круговорот вещей. «Что это такое?» - спросишь ты. Вот представь, живет в земле обыкновенный дождевой червячок, роет норки-ходики, наверх не очень любит выходить, только в дождь, потому что вода, просачиваясь в землю, не дает там свободно дышать и двигаться. Питается этот подземный житель различными сгнившими корешками, сухими листиками, травинками. Они уже отслужили свой срок и стали домом для бактерий и плесени. А те, в свою очередь могут причинить вред целому растению, рядом с которыми они скапливаются, даже погубить! Даже дерево! Если бы не червячок. На деревьях живут птицы, летая, они ищут червячков и вредных гусеничек, которыми питаются, а деревья остаются здоровыми. Если насекомых вдруг не станет, то пернатым жителям планеты просто будет нечего есть и они погибнут. Но у птичек тоже есть срок, они погибают сами или становятся добычей хищников, им же тоже нужно кормить своих детёнышей. Так устроена природа: в живых остаются самые быстрые, ловкие и здоровые звери. Но время идёт, и когда земной путь заканчивается, он возвращается обратно в землю. Земля забирает его силу, укрывает её травой и превращает в питательную почву. А из этой почвы растут новые сочные деревья, которые снова кормят насекомых. Круг замыкается!. На них охотятся хищники и в живых остаются только сильнейшие, здоровые особи. Хищник же, погибая, превращается в пищу для червячков, которые, погибая, превращаются в землю.

Под тенью дуба вековой Ростки тихонько созревали, Играли в игры, постигали Миров век тихий, золотой.

А дуб велико так стоял, Под сводом неба голубого Покой и мир он охранял, Для каждого дарил он слово.

Но мысль на месте не стоит, Закралась в думы неглубоко, И ест нутро, скавчит, свербит. Тут вздох раздался ненароком...

Шли годы, золотой век природы казался незыблемым. Вековые дубы всё так же стояли на страже лесного покоя. Но ветер-телеграф, прилетавший из-за далёких синих гор, приносил на своих крыльях не только прохладу, но и смутные, манящие вести. Он шептал о бескрайних океанах, об огненных пустынях, о землях, где солнце заходит иначе.

Молодые ростки, созревавшие под надёжной, но слишком плотной тенью родительских крон, ловили каждый этот вздох. В их нежных зелёных жилах закипала иная, неспокойная сила. Им стало тесно в родной дубраве.

— Папа, — однажды к Дубу подошёл его Росток, тяжело вздохнув. — Знаешь, что я подумал?.. — Слушаю тебя, сынок, — проскрипел Дуб в ответ. — Почему мы всё время вместе? Никуда не уходим? Смотри, вон там, за горизонтом, что-то есть, а мы не знаем, что там. — Почему не знаем? Знаем. Птицы приносят нам вести, ветер шепчет, грибницы рассказывают сплетни. Так что мы знаем всё друг о друге вплоть до самого океана. Вот только сегодня Мухомор Груздиевич рассказал историю, как поганка притворилась съедобной, и её чуть было не съел лось. Хорошо, что ещё… — А дальше что? — А что дальше? Лося предупредила белка. Ты же знаешь, они по грибам специалисты… — Я не про это, — опять перебил сынок своего отца. — Что дальше? — Дальше… — Дуб стал мрачнее тучи. — Дальше в пустыне ты засохнешь, а в океане — задохнёшься и сгниёшь. Ты же не станешь нарушать законы, положенные нам? — А кем они нам положены? — Кем, кем? Веком... Кем ещё?

Нахмурился Дуб, увидев, что слова мало подействовали на Росток, пригорюнился.

— Вот что я тебе скажу, — начал он нравоучения. — Можешь ходить где угодно, но недалеко. За горизонт я тебе запрещаю ходить! — Да, папа, — тихо произнёс сын, и отец нисколько не поверил ему. — Когда-то у тебя была сестра. Ей тоже было любопытно, что там, за горизонтом. И она ушла. Мы долго переживали и решили отправиться за ней. И когда уже подходили к краю наших владений, увидели её — она возвращалась. Высохшая, с обугленными ветвями, без листвы, а из глаз катилась смола. Она ничего так и не сказала, засохла на руках твоей матери. — Ты никогда не рассказывал ни о маме, ни о сестре... — По-видимому, пришло время, — проскрипел Дуб. — А где мама? — Горе покрыло её с кроной. Обезумела она и кинулась за горизонт на поиски обидчиков дочери, оставив тебя на моих ветвях, чтобы я не последовал за ней. Больше мы её не видели. Только ветер принёс весть о ней и её пыльные останки. Сгорела она в огне, разбушевавшемся в пустыне…

Дуб замолчал, погрузившись в свои мрачные думы. Росток замер, поражённый страшной тайной своего рода. А зов далёких земель, посеянный коварным ветром, уже невозможно было заглушить в молодом сердце.

Но мысль на месте не стоит, Закралась в думы неглубоко, И ест нутро, скавчит, свербит…

***

Весь оставшийся день Росток простоял молча, не шевеля ни единым листочком. Слова отца тяжёлыми камнями легли на его молодую душу. Образ погибшей сестры с обугленными ветвями и безумной матери, сгоревшей в далёком чужом костре, пугал его. Но страх, вместо того чтобы удержать, странным образом разжигал внутри яростное, бунтарское любопытство. Кто эти обидчики? Что за сила губит их род за чертой горизонта?

Когда солнце растаяло в багряных тучах и на дубраву опустилась глухая ночь, лес погрузился в тревожный сон.

Ночь покрыла деревню вуалью

Затаилась в дубах вековых.

Но наполнилось сердце печалью...

…

Тихо спал Дуб, без тени сомненья:

«Образумился горе-сынок».

Седолистый не знал — побужденья

Вдохновили на подвиг Росток.

И ушёл он. А Дубу всё снились

Те далёкие дали в ночи,

Где пожары на небе искрились —

В них горела любовь, как в печи...

Старый Дуб тихо, тяжело дышал во сне, изредка вздрагивая всем своим вековым телом — ему снова снились пыльные останки, принесённые ветром-телеграфом.

Росток поднял взор к небу. Там, за черными силуэтами неподвижных крон, горели мириады звёзд. И каждая из них казалась ему глазом неведомого мира, манящим и зовущим вдаль.

— Прости, папа, — едва слышно прошелестел Росток, взглянув на спящего отца. — Ты велик и мудр, но твоя мудрость - это твои корни. А моя жизнь только начинается. Я должен узнать правду. К тому же, умея ходить, стоять на месте, это просто кощунство. Надо использовать все, что умеешь.

Он зажмурился, собирая всю свою юную волю в кулак.

— Я пойду и накажу обидчиков, я смогу, я отомщу за маму и сестру, — Росток потянул свои нежные кони вверх, с тихим хрустом высвобождая их из земли. Но она словно понимала, что хочет сделать юнец и не хотела отпускать, но молодое деревце упрямо рванулся вперёд.

Его маленькие корешки робко косались прохладной ночной травы. Каждый шаг отдавался эхом в кроне: «Не уходи, пропадешь…». Но он шёл. Медленно, шаг за шагом, уходя из-под надёжной родительской тени. Впереди, за тёмной линией холмов, вставала бледная полоса рассвета. Горизонт, бывший всю жизнь запретной чертой, стремительно приближался.

***

Первые лучи солнца мягко коснулись верхушек вековых деревьев, окрашивая дубраву в золотистые тона. Проснулся ветер-телеграф, весело зашелестев молодой листвой, зажужжали в траве сонные шмели.

Старый Дуб заскрипел и потянулся своими могучими ветвями навстречу теплому дню и открыл глаза. Первым делом он повернулся туда, где обычно дремал его сынок. Но рядом никого не было.

Седолистый добродушно прошелестел корой и улыбнулся. «Ну, надо же, какой шустрый, — подумал отец. — Обычно не добудишься, а тут в такую рань поднялся. Наверное, побежал к речке плескаться или опять ловит ветер на опушке, играет в догонялки. Сколько я говорил ему, деревья не бегают. И уж тем более никому не догнать Ветер, даже птицам. Нет же, твердит свое, я научусь…научусь».

Дуб спокойно окинул взглядом знакомую поляну, ожидая вот-вот увидеть мелькание зелёной макушки своего сорванца среди кустов. Мир вокруг казался таким привычным, уютным и безопасным.

Но Росток не объявился ни к обеду, ни ближе к вечеру. Когда солнце начало клониться к закату, а время подошло к ужину, старик не на шутку затревожился. Он обошёл всю дубраву, окликнул речку, спросил у ветра-телеграфа, но никто не видел его сорванца.

Сердце Седолистого сжалось от страшной догадки. Предчувствие подтвердилось: сын нарушил запрет. Старик тяжело вздохнул, расправил свои вековые ветви и решил сам отправиться в путь — за черту горизонта, туда, откуда еще никто не возвращался.

Шёл он день или два, может — три или год, Высох весь от палящего ветра. Ни присесть, ни прилечь... Всё стремился вперёд. За спиной пролегли километры. Он нагнал беглеца! Вон он, в поле стоит! Без листвы его крона поникла. Отчего же земля под корнями дрожит, А внутри всё застыло, затихло.

Старый Дуб медленно, превозмогая слабость в иссушённых ветвях, сделал последние шаги и остановился вплотную к сыну. Он бережно, словно боясь сломать, протянул к нему свои узловатые ветви, укрывая Росток от безжалостного палящего ветра.

В его скрипучем голосе уже не было прежней суровости — осталась лишь безграничная отцовская боль и нежность:

— Ну здравствуй, горе-воитель… Отомстить он решил, глупый мой малец, — тихо прошелестел Седолистый, и капли прозрачной смолы покатились по его израненной коре. — Посмотри на себя, ведь ты совсем высох. Неужели ты думал, что отцовское сердце не разорвётся, если я потеряю ещё и тебя?

Росток едва заметно вздрогнул, но не смог даже поднять опустившуюся крону — у него просто не осталось сил.

— Молчи, ничего не говори, сынок, — Дуб прижал исхудавшее деревце к своему могучему стволу. — Я не стану тебя ругать. Твой побег — это моя вина. Я так сильно боялся за тебя, что запер в дубраве и забыл, что корни должны держать, а не держать в плену. Я здесь. Я держу тебя. Мы вернёмся домой.

Но росток больше ничего не мог сказать, его жизнь поднималась высоко-высоко в небо, в бегущие кучерявые облака.

«К дождю», — подумал Росток и, стукнувшись об одно из них, пролился свежим благодатным дождем. Сухая, измученная земля, которая не могла принять корни деревца для подпитки жизни из своих недр, с благодарностью приняла его небесной влагой и окутала иссушенные в дороге измученные корни старого Дуба, насыщая его живительной силой.

Старик ожил, но сердце его превратилось в камень. Окаменев от горя, потеряв семью, седолистый поднял свои могучие ветви к хмурому небу. Его голос, похожий на грохот уходящей грозы, заставил содрогнуться весь мир. Он произносил древнее, нерушимое заклинание, навеки меняющее законы планеты:

Врастайте в землю, ангелы лесные! Пустите корни в глубь и в темноту. Пускай застынут кроны вековые, Забыв про крылья, волю и ходьбу.

Я оплету корнями эту сушу, Сквозь магму, камни, бездну, океан. Я запечатаю лесную душу, Зажму планету в вековой капкан.

Пусть мы не сдвинемся теперь отныне, За горизонт пусть дети не уйдут. Но в самой жаркой, выжженной пустыне, Они любовь и помощь обретут.

Сплетутся корни тайною уздою, По всей планете побежит сигнал: Мы связаны невидимой водою, Чтоб сын отца в разлуке осязал...

***

Было это, еще до Перуна, до появления людей, когда земля только - только появилась из ниоткуда. Но деревья уже не умели ходить… Но это уже другая история.