Клювом и когтями. Печальная и поучительная история ворона Гракха

Глава первая, в которой Золушка орла съел

Его золотые глаза следили за умирающей птицей. Прежде он никогда не видел таких, но откуда-то знал, что это орёл: глаза, пронзительные, как белый огонь в темноте, непреклонная шея, чудовищные крылья, сверкающие пером. Они застилали полнеба, когда он летел – подумал ворон. И боком сделал пару шажков – подальше от мощного клюва и острых когтей.

Ворона звали Золушкой. Дурацкое имя, конечно, но так называла его покойная матушка.

– Золотые глаза, золотые глаза, – ласково повторяла она и гладила его несмышлёную голову. – Перо чёрное, как сажа, и золотые глаза. Золушка, нет других таких, как ты, храбрейший из воронят!

Матушка несколько преувеличивала его достоинства: он вырос посредственным летуном и скоро сделался изгоем в стае. Он летал столоваться на взморье и собирал тухлые мидии, копаясь в гальке прибоя, да выискивал снулую рыбу. Его гоняли с насиженных свалок и огородов, оттесняли от палых овец, сколько бы он ни орал «Я первым увидел!» Но в глазах его горел золотистый огонь, и он не унывал, а даже порою в погожий денёк выделывал в небе кульбиты и хулиганские кувырки – его не тяготило одиночество и он шнырял где хотел. Пусть в стае повыклюют друг другу глаза, сражаясь за хлебную корку.

Потому Золушка и прилетал на побережье, где редко увидишь ворон, и однажды нашёл там в камнях гигантскую птицу.

– Ты, видно, орёл? – поинтересовался он небрежно, когда любопытство побороло в нём воронью гробовщицкую чинность.

– Орлица, – ответила птица хрипя, – ты видишь последнюю орлицу этих краёв!

Ворон ссутулился, склонил голову набок и приготовился слушать. Ему было хорошо известно, как они любят порассказывать истории перед смертью.

– Наши пути пролегали здесь, и раз в году иные выбирали эти скалы, чтобы свить гнездо и вывести птенцов. Каждую весну нас прилетало меньше, – говорила орлица, – и вот я одна возгнездилась на скале среди вод. Но пришёл человек и сбросил моё гнездо в море. Он не сделал этого случайно, он пришёл на лодке. Зачем он сбросил чад моих в море?

Ворон Золушка вздохнул и поглядел на солнце. Чудные они, эти орлы. Возгнездилась среди вод – что за слова! Зачем пришёл человек – что за вопрос!

– Или ты не знаешь, что волк болеет бешенством три дня и дохнет, а человек – всю жизнь, и ему хоть бы что? – сказал ворон. – Это взбесившееся жвачное воображает себя хищником и убивает без мотива.

– Выползай, болезный, я принёс тебе пожрать! – Ворон Золушка, сделав круг над каменистой горной террасой, выпустил из когтей клубок кровавых ошмётков и уселся на ветку дуба. Тут же из-под кустов дикой ежевики на свет выбралось странное создание, в котором трудно было на первый взгляд признать ворона: был он величиною с галку и весь, от клюва до хвоста, цвета слоновой кости – будто долго лежал под солнцем и полностью вылинял.

– О, еда, – сказало создание и, деловито просеменив к мясным ошмёткам, принялось есть.

– Ну ты б хоть поблагодарил меня, Детка! – жизнерадостно играя голосом, сказал Золушка и разразился серией «хо-хо-хо».

– Грубиян ты, – Детка поглядел на него с укором, – я болею всего только с осени.

– Ты болезный с яичного желтка! – заорал Золушка и чуть не рухнул с дуба со смеху.

– Поразительный всё-таки грубиян, – пожал плечами Детка и принялся сосредоточенно ковыряться в объедках.

– Знаешь ли ты, чем я тебя вскармливаю, иждивенец? – насмешливо покачав головой, сказал Золушка. – Это печень орла.

– Кого?

– Орла, Детка! Сердце я, правда, сам употребил, но и тебе оставил щедро.

– Орёл в наших-то местах… – давясь, проскрипел белый ворон. – И каков он был из себя?

Золушка поднял глаза к солнцу и развёл крылья в стороны. Ветер вспушил перо на его груди, тень остро-ажурных крыльев, как диковинный лист, легла на землю.

– Глаза, пронзительные, как два огня в темноте; непреклонная шея; чудовищные крылья, сверкающие пером. Застилали они полнеба, когда он летел, – воскликнул он и распустил перья, любуясь собственной тенью.

Детка внизу перестал есть и тоже любовался.

– Гундос тупой верзила, в нём нет силы духа, – сказал он, – не понимаю, как такое ничтожество может верховодить стаей.

– Детка, кому дело до силы духа, когда он первый в стае разведчик? Дюжина влюблённых ворон и две дюжины алчущих галок летают за ним следом. Ему самый жирный кусок, ему и забродившая вишня.

– Ты ничуть его не хуже, ты умён и смел.

Золушка сказал презрительное «хо-хо-хо», хотя в целом был с другом согласен.

– Ты сладко говоришь, – не сдавался Детка, – крылья Гундоса делают сильным его одного, а твои слова – всех вокруг.

Золушка покачался на ветке, поковырял лапой в клюве, опасно балансируя, и спросил:

– Что ты думаешь, брат блондин, о том, что вороны произошли от орлов?

– Не более чем прочие, – бодро отозвался Детка, заядлый любитель поспорить.

– Ладно, тогда скажу так: что если вороны и есть орлы?

– Чем докажешь?

– А ты орлов-то видал?

– Нет, не видал.

– И не увидишь. Мы только что съели последнего.

– Гений, – благоговейно констатировал Детка и в избытке чувств заметался под деревом.

***

Однажды гроза застигла Золушку в чужом человеческом городе с каменными храмами и домами под черепичными крышами. Ливень хлестал плетьми, и, ища укрытия, он спланировал под тёмную колоннаду и забился под карниз. Снаружи бушевало, молнии тянулись к шпилям, и в их неверном свете Золушка приметил комок белых перьев в дыре слухового окна. «Чахлую городскую голубку можно выгнать под дождь и заклевать», – самоуверенно решил Золушка и спикировал с карниза. Но, приблизившись, он увидел, что это был всего лишь маленький желтоглазый ворон.

– Белая ворона! – заорал Золушка в восторге и плюхнулся рядом на окно. – Хо-хо-хо!

– Я ворон, – сказал ворон и вжался в серый камень, но всё равно он сиял в сумерках, как монета на асфальте.

– Ничего, бывает! Я вот, к примеру, Золушка, – сказал Золушка, дружески тесня его плечом. – Что ты тут делаешь, беляшик?

– Харчуюсь. При библиотеке, – тихо ответил ворон и, кажется, обиделся.

– Хо-хо-хо! Скажи ещё, что книжки читаешь!

– Могу, – стыдливо признался белый ворон. Золушка свалился с окна.

Просмеявшись и сделав пару восторженных кувырков, он вернулся под кровлю и, встопорщив мокрые перья, одобрительно оглядел белого ворона с головы до хвоста.

– Как тебя звать?

– Никак.

– Ну, мама вас в детстве как-то называла, чтобы отличать одного от другого?

– Я один у мамы сын…

– Ой, господи… – просипел Золушка, корчась и икая от смеха.

– Детка, – вдруг сказал безымянный ворон, – она называла меня деткой.

Поскольку Золушка не мог больше смеяться, с ним едва не сделался припадок.

– Весёлый ты, – робко сказал Детка.

– Со мной весело, – подтвердил Золушка, – летим вместе!

– Куда?

– Из города, в горы, на поля! Что ты потеряешь, кроме чёрствых булок, от которых несварение кишок? Летим со мной, будем парить под самым солнцем, добывать себе мясо, отбивать ласточек от стай, воровать перепелиные яйца, проламывать черепа полёвкам!

– Там дождь, – неуверенно сказал Детка, но было видно, что он колеблется.

– К чёрту дождь, ты же не дрозд какой-нибудь, чтобы его бояться!

– Меня не примут ни в одну стаю.

– К чёрту стаю, у нас будет своя стая! Ну так как, полетели?

И они полетели.

Глава вторая, в которой Золушка больше не Золушка

Гундос был крупный хмурый ворон, и уже сейчас было видно, что, заматерев, он будет не меньше Великого, но голова его была легка и пуста, как прошлогодний орех. Впрочем, Золушка порадовался, когда понял, что нынче Гундоса нет. К полудню он, как водится, увёл разведчиков выискивать падаль на поля.

Золушка выбрался из дебрей боярышника. Медленно взмахивая крыльями, он поднялся над опушкой и описал над ней полукруг. Говорливая воронья стая, отдыхавшая под сенью деревьев, от такой дерзости даже притихла. А потом разразилась стозевным криком, карканьем и смехом.

– Чего явился, разбойник?

– Маменькин сын!

– Отощал на тухлой рыбе?

Золушка живо взлетел на сосну, стараясь увернуться от тычков и тяжёлых клювов ринувшихся к нему соплеменников и при этом сохранить чинный вид. Времени у него было в обрез.

– Эй, стая! – гаркнул он во всё горло. – Где ваш вожак, где ваши разведчики? Ищут новую свалку или падаль посвежее?

Вороны галдели, не понимая, в чём тут подвох.

– Почему же вы не ловите сурков и куропаток, когда на то есть воронье право? Почему не летите на земли, возделанные человеком, где сладкий томат, пьяная вишня и мягонькие цыплята? Только не говорите, что боитесь этих глупых пугал.

– Тыквоголовов даже воробьи не боятся, дурак! – возмутились в стае. – А с кривоклювами ты, видно, не знаком?

– Соколы, ястребы, кобчики, беркуты… – Золушка презирал поименованных всем своим видом. – К чему их бояться, когда есть воронье право?

– Воронье право? Что за воронье право? – орала стая.

– Право на лучший кусок! Доля с плодов земли! Доля с любой добычи! – Золотоглазый ворон так размахивал крыльями, что чуть не свалился с ветки, но вовремя подытожил: – Воронье право! Кривоклювы зовут его хищным правом, но они всего лишь дальняя родня орлов.

На опушке стало тихо, и было слышно, как стрекочет в траве кузнечик.

– Я видел орла, там, на побережье, его кости до сих пор ещё белеют среди камней, – сказал Золушка и, заложив крылья за спину, подвинулся к самому концу лысой ветки, – и он был чёрный, чёрный как уголь, как смоль, как свежевспаханная земля, как мы с вами. Врут, что кривоклювы потомки орлов! Потомки орлов – это мы.

Спустя мгновенье лес взорвался. Золушке пришлось ждать почти минуту, пока стая усядется и прекратит гомонить. Его просили повторить сказанное раз пять, и он повторял.

– Я научу вас вороньему праву. Да, вы потомки орлов. Да, орлы совершенно чёрные. Только глаза у них золотые. Как у меня, – говорил Золушка, многозначительно тыча себе когтем в глаз. – И больше не называйте меня Золушкой!

– А как же нам тебя называть?

Золушка обвёл стаю сияющими глазами, и вороны умолкли.

– Гракх! – каркнул он.

И сперва чей-то одинокий голос повторил, а потом этот клич подхватила сотня глоток:

– Гракх! Гракх! Гракх!

И так они орали и веселились до самого заката. Разведчики, вернувшись с полей, нашли на месте прежней стаи Гундоса стаю Гракха.

Глава третья, в которой ворон ворону глаз не выклевал

– Прошу сохранять спокойствие, это не захват, а волеизъявление, – такими не слишком ясными словами встретил Гракх вороньих разведчиков.

Гундос был не настолько глуп, чтобы не оценить настороженное молчание стаи, и решил помолчать вместе с большинством.

– Предложение моё такое, – объяснил Гракх, конфиденциально придвинувшись к нему, – у этой стаи теперь будет не один предводитель, а трое.

– Это какие ещё трое? – неприязненно поинтересовался разведчик и немного отодвинулся от золотоглазого.

– Ты, я и мой товарищ Дет… Детка, ты, может быть, тоже хотел бы называться как-то по-другому?

– Хотел бы, – признался белый ворон.

– И как же?

Детка смутился и закрылся крыльями.

– Гай.

– Отлично, так значит – Гундос, я и Гай…

– Я тоже хочу. Я хочу быть Кременной Костяк, – внезапно заявил Гундос.

– Гай, Гракх и Кременной Костяк – ты в своём уме? – возмутился предводитель Гракх. – Нет, останься Гундосом, пожалуйста.

Разведчик какое-то время щурился на него, подозревая, что здесь не без нюансов, но потом согласился.

– Есть множество деревень и ферм к югу от холодного моря, – обратился к стае золотоглазый, – кто не боится соколов, бывал там и знает, что места эти сытные. Заставим пернатых хищников немного потесниться…

– Давай подерёмся со стаей Великого! – с энтузиазмом перебил Гундос.

– Всё бы тебе клювом махать, – ласково упрекнул его Гракх. – С другими стаями нам нечего делить, потому что ворон ворону глаз не выклюет. Все, кто чёрен, имеют воронье право! – Тут он заметил, как головы разом повернулись к жмущемуся за его спиной Гаю.

– Это мой друг! – гаркнул разъярённый предводитель, и головы тотчас вернулись в исходное положение.

– А скворцы? – спросил белый ворон.

Гракх быстро прикинул, что со скворцами придётся делиться разве что козявками какими-нибудь, и счёл это вполне допустимым.

– Да будет так, – сказал он. – Кто пером чёрен, тот орлам родня.

– А мысль неплоха, – шепнул он Гаю, – скорее лети к скворцам, одари их вороньим правом.

– Они рассвистят об этом на всех перекрёстках, – ужаснулся Гай.

– Так нам того и надо!

***

Ночь веселья минула, и с первыми лучами нового дня на опушке возникло удивительное явление – ворон чудовищных размеров, с бородой и хмурыми, как у филина, бровями. Явление село на валун и молча ждало пробуждения предводителей, почивавших на тёмной ели.

– Господи, что за ночной кошмар там уселся? – проскрипел Гракх, расталкивая Гая.

– Сам Гуннар Великий к нам пожаловал! Наверное, хочет вести с тобой переговоры…

Старый ворон наконец прочистил глотку и пророкотал издалека, не подлетая, однако, ближе:

– Приветствую триумвират! Я пришёл с миром. – Старец вдруг игриво шевельнул своими сатанинскими бровями: – Как вы посмотрите на то, чтобы объединить всех ворон побережья под сенью наших крыл?

– И как это он узнал так скоро? – раздражённо буркнул предводитель.

– Он – кудесник! – шепнул Гай. – Наверное, чувствует возмущения энергетического поля.

– Я тоже чувствую возмущение, – признался сонный Гундос. – Вчера ещё жил не тужил, и вот пожалуйте – уже четверо…

– Не люблю числа четыре, – пожаловался Гракх, забившись в глубь еловых веток. – Суеверен я!

– Послушай-ка меня, – увещевал испуганный Гай, – я твой друг, вот и послушай: возьми Гуннара в стаю, иначе свары не миновать.

Предводитель умоляюще посмотрел на Гундоса, но тот был непроницаем. Тогда Гракх попытался прикинуться спящим, но Гай зашипел и так клюнул его в ухо, что он чуть не оглох.

– Эй, Великий, – невротически вздрагивая и прижимая крыло к больной голове, скрипнул Гракх, – ты там так не сиди, присоединяйся к нашему кружку…

И Великий присоединился.

Глава четвёртая, в которой алюминиевое гнездо и жизнь налаживается

Размножились они той весной бессчётно, потеснив с насиженных мест беркутов и охотников помельче. Накрывали вспаханные поля, как хлопья сажи, и повсюду в ветвях придорожных тополей чернели лохматые клубки вороньих гнёзд. Гракх выбрал изогнутую древнюю сосну, росшую на круче, и задумал ваять там гнездо всем на удивление. С каждой сороки или другой какой прибившейся к стае дальней родни он взимал дань в виде алюминиевого провода, проволоки, гитарных струн, ничего не открывающих ключей, обрезков кровельной жести, тусклых колец, гнутых вилок… Под его неусыпным надзором пара ловких галок, мастериц по части гнёзд, сновала среди сосновых ветвей с блескучими полосками металла в клювах.

– У всех гнёзда из хлама и прутьев, а у меня будет из цветных металлов! – заявил Гракх. Вороны встревоженно смотрели на своего предводителя блестящими глазками.

А когда над кручей поднимался ветер, старое дерево качало буйной вершиной, и гнездо звенело, а жесть скрежетала и лязгала. Когда же всходило солнце, гнездо сверкало в ветвях, как маяк.

– Жизнь налаживается, – говаривал Гракх, сидя в скрежещущем гнезде и бряцая свисающей сбоку связкой ключей.

На шею себе он повесил шестерёнку от неведомого механизма на длинной цепочке. Когда хотел обратиться к соплеменникам, он звенел этой блестящей штучкой, привлекая внимание, а потом заводил поучительные беседы.

– Плодитесь, чада! – говорил он и жмурился. – Плодиться пользительно, приятно и эволюционно. Потомство – победа в видовой борьбе. Эта зима была непростой, но процветание рода – залог успеха. Будем же усердно работать над продолжением рода! – и всё в таком духе.

***

Гая он нашёл под обрывом, где о белые меловые скалы билось море. Ворон-альбинос прилетал сюда в сумерках, чтобы, скрываясь в вечерних тенях, наблюдать чаячью охоту.

Гракх опустился на ветку рядом с товарищем и, бросив взгляд на залив, принялся прихорашиваться.

– Опять на бакланов любуешься?

– Это не бакланы, а чайки. А вон там в скалах живёт пара альбатросов…

– Что с них проку, если нельзя поживиться их птенцами, – вздохнул предводитель.

Гнездовья чаек они не трогали – те сразу подняли бы тревогу, и тогда буря из тысячи острых как бритва клювов обрушилась бы на налётчиков. Весь берег был вотчиной морских разбойниц. Только Гракх в голодные времена тайком кормился на отмелях, да ещё Гай прилетал вечерами, тщетно предлагая соседкам дружбу.

– Что они говорят сегодня?

– Они почти не говорят, – покачал головой Гай. – Это их пение.

– Эти вопли на меня тоску наводят, – признался Гракх. – Не понимаю, что ты в них находишь.

– Да ведь чайки всем нравятся, – сказал Гай, и в глазах его появилась печальная мечтательность. – Несмотря на то, что чайка – птица хищная…

– Даже не думай, – усмехнулся Гракх. – Ворон из тебя никудышный, но и чайка выйдет премерзкая. Летим-ка в город, пока солнце ещё высоко. Сейчас на площади в пыли как раз пасутся сотни воробьёв. Отыщем их предводителя.

Предводителя воробьёв – городских побирушек, рэкетиров и сексотов – они действительно нашли на площади. Вороны какое-то время наблюдали за тем, как этот упитанный молодчик шныряет у людей под ногами и таскает семечки прямо у них из бумажных кульков. Потом Гракх слетел с крыши, на которой сидел, опустился среди воробьёв и чинно прошёлся перед ними взад-вперёд.

– Будете на меня работать? – спросил он наконец, поглядывая на них сверху.

– А что за работа? – отозвался упитанный.

– Где что происходит, кто куда полетел и что кому сказал.

– Чётко! А что нам за это будет?

– Кожа да кости, – сказал Гракх, скрипнув клювом. – Восхитительная мягкая кожица и мозговые косточки!..

– Охренел ты, чернец, – пискнул воробей-предводитель.

Вороний вождь на мгновение потерял дар речи.

– Ну и лущи свои семечки дальше, прощелыга! – опомнился Гракх.

– Нам твои кости ни к чёрту! – чирикнул наглец. – Мы – вегетарианцы!

При этих словах воробьиная стая разом подняла гвалт с отдельными выкриками «Трупоеды! Трупоеды!», и предводителю пришлось успокаивать особо бойких тычками.

После чего он подскакал к ворону, склонив голову в бурой шапочке набок и скорчив предерзкую рожу.

– Нам чисто крыша нужна.

– Соломенная? – съязвил Гракх.

– Авторитетная, – парировал гадёныш.

– Как ты намерен защищать этих сварливых лгунишек? – поинтересовался Гай, когда они летели к месту ночёвки.

– Понимаешь, пока мы будем в силе, их защитит одно наше слово, – сказал Гракх. – А если когда-нибудь случится, что клювы и слова потеряют силу, до воробьёв ли будет тебе?

Глава пятая, в которой объявлено воронье право

Воронье право было разнесено скворцами, подхвачено сорокой, растащено воробьями, явилось людям в виде таинственных знаков – чёрных перьев, которые находили в неожиданных местах – на столах, на подоконниках окон, в бочках с дождевой водой… И летело пасмурными вечерами откуда-то со стрех, из-под низких облаков:

– Воронье право! Гракх! Гракх!

С такими криками четвёрка предводителей приземлилась там, где серьёзный господин беркут, восседая на поверженной куропатке, деликатно вытягивал какую-то жилу из её утробы. Четвёрку воронов господин беркут не замечал.

– Нам бы его окликнуть как-то, – помявшись, сказал Гай. – Привлечь внимание…

– Слышь? – тут же гаркнул охотнику Гундос.

Беркут медленно поднял голову и вперился в него холодным взглядом.

– Да, ты, пухлый, – продолжал Гундос, кивая, – давай маши отсюда.

– Воистину ты нахален, как ворона, – сказал серьёзный господин беркут. – Или вы забыли о праве хищника, трупоеды? Кривой клюв бить, прямой – долбить.

– Устарели твои побасенки. Было объявлено воронье право.

– Воронье право – ложь.

– Но что есть истина? – выставив вперёд когтистую лапу, прогудел Гуннар.

– То, что повторено стократно, – сказал Гракх. – Хотя, по правде, Великий, – добавил он негромко, – нашёл ты время для риторических вопросов!

Тут весьма своевременно, подлетев в шуме перьев, между ними тяжко опустился Гундос и, напирая грудью на охотника, заявил:

– Гля туда, а потом уж перья распускай!

Он зычно каркнул – и с кромки леса поднялась сотня его разведчиков. Серьёзный господин беркут встрепенулся. И отступил.

– Наша первая победа, – вздохнул Гай, пока разведчики управлялись с куропаткой, – то есть я не то чтобы в нас сомневался…

– Единоличники эти хищники, – сказал Гундос, – а против стаи-то не попрёшь.

Гуннар Великий по своему обыкновению сидел неподвижно, как каменное изваяние, и нельзя было понять, о чём он думает. Наконец он проговорил:

– Верно, и брехня станет истиной, если повторяется в сотый раз.

– Ты мог бы хоть сейчас воздержаться от замечаний в мой адрес? – возмутился Гракх.

***

По округе о них пошли разного рода толки. Гай вслух читал стае хронику боевых действий из человеческих газет: «Вороньи грабежи», «Вороны держат в страхе всё побережье! Свидетельства очевидцев», «Защити свой хоздвор от пернатых вредителей».

Но люди мало беспокоили Гракха. Гораздо больше его волновали кривоклювые охотники.

– Хо-хо-хо, неужто они считают, что люди для них выращивают кур, – возмущался золотоглазый. – Мои люди, которые пашут на моих огородах, пополняют свалки, производят мои помои…

– Наши помои, – уточнил Гундос.

Воробьиная почта докладывала, что хищники полей в гневе – вороны налетают стаями и отгоняют их от поверженной добычи, отнимают охотничьи угодья, выставляют на каждом столбе своих часовых. Каркнет один, завидев в небе кружащую точку – подхватит вся стая. Какая уж тут охота?

Однажды, взгромоздясь на нечто, ещё недавно бывшее кроликом, Гракх сказал своей потрёпанной стае, собравшейся вокруг:

– Битва была тяжела, друзья мои. Но сегодня мы спорили лишь с двумя беркутами, а завтра, кто знает, – быть может, нам предстоит отстаивать воронье право клювом!

– И когтями! – кровожадно каркнул Гундос и пару раз высоко подпрыгнул, как бы собираясь взлететь. Все посмотрели на его внушительные загнутые когти.

– Unguibus et rostro!.. – прошептал Гай.

– Чего? – тихо переспросил Гракх.

– Защищать воронье право клювом и когтями! – вдруг вскричал белый ворон вдохновенно. – Unguibus et rostro!

– Это на латыни, – пояснил он предводителю.

– Гай, – застонал Гракх, – у тебя в голове есть хоть что-нибудь полезное?..

Глава последняя, в которой проливается немного крови

В летнюю пору, когда на базары повезли вишню-шпанку, пришёл золотоглазый Гракх на белые скалы, сел рядом с Гаем и долго молчал. Потом встрепенулся и сварливо сказал:

– Только и разговоров, что кривоклювы собираются в стаю. Ведь до чего дошло! Намедни летел садами, а скворцы плевали в меня вишнёвыми косточками!..

– А что доносят твои лгунишки?

– Хо, – сказал Гракх мрачно, – они теперь крутятся под ногами у кривоклювых. Делают вид, что не узнают меня.

– Послушай, но крупные птицы не летают вместе, это нонсенс!

– Да! Это именно та дрянь, которую ты сейчас сказал! Они действительно собрались в стаю. Я видел их на рассвете. И всё это ради нас, представь!

Гай округлил и без того круглые глаза.

– Нам нужно уходить из этих мест…

– Мы больше не обитатели лесной опушки, Гай. Если я соберу их и скажу, что поля и огороды придётся бросить, как ты думаешь, брат блондин, что они сделают со мной?

***

– Нам надо посовещаться, – нехотя сказал Гракх, когда предводители опустились на склон холма, поросший жёсткой, иссохшей от зноя травой. За ними синел лес, там ждала их притихшая стая.

– Подерёмся с ними! – заявил Гундос.

– Прежде посмотри на них, – сказал Гуннар. И все посмотрели туда, где высоко, на пределе видимости, кружили большие птицы, и их было много, так много. Всё небо было словно приперчено.

– Мы шутим в тени грозы, – прошептал Гай.

Гракх ссутулился, кашлянул по-вороньи.

– Не похоже, чтобы эти переростки оставляли нам выбор, они явно собрались не для того, чтобы побеседовать.

– А может быть, улетим подальше? Ведь есть же земли без хищных птиц...

– И что это за земли, Гай? Голые камни. Да и там на каждой скале какой-нибудь сокол нагадил!

– Иными словами, столкновение неизбежно? – спросил Гай.

– Гай, оно уже, считай, произошло, – золотоглазый ворон развернулся к нему. – Они, как видишь, хищники, собравшиеся вместе, боги этого низенького неба – пришли и взяли что хотели, – а мы, при всём моём уважении, просто стая ворон!

– А Гундос считает, что стоит попробовать…

– Да он за версту смердит самодовольством! Плевать мне на то, что он считает. Гуннар, я думаю, подтвердит…

Гракх обернулся, чтобы задать Великому свой вопрос, но Гуннара не было рядом. Его больше не было нигде.

И тогда Гракх рассмеялся. Сказал своё «хо-хо-хо». Вороний царь действительно был велик – он вовремя сообразил, что пора исчезнуть из этого гиблого места.

– Гай, – сказал тогда предводитель, – я освобождаю тебя от всех клятв, несмотря на то, что ты мне вроде бы ни в чём не клялся. Короче, пожалуйста, вали отсюда.

– Ты шутишь? – печально отозвался Гай. – Я был при начале, я хочу видеть конец.

– Почему непременно надо гробиться? – возмутился Гракх. – Они же не станут убивать всех, они просто хотят немного крови. Почему бы тебе не смешаться с другими и…

– Но ведь я никогда не смешаюсь с другими, – разведя в стороны крылья цвета слоновой кости, Гай констатировал очевидное и, конечно же, был прав.

– Эй, Гундос, – крикнул тогда Гракх, – лети к стае и вели им рассеяться к чёртовой матери, пока не поздно.

– Но куда же они рассеются?

– В города, – сказал он. – Эти создания слишком дикие и гордые, чтобы последовать за вами в города.

Гракх был прав. И сперва поодиночке, а потом и вся стая, помедлив, поднялась в воздух, заложила над полем медленный круг почёта и рассыпалась по небу, как чёрный горох.

И тут же далёкие точки пришли в движение. Они ринулись с небес вдогонку воронью, пикируя, падая тяжко, как камень, и легко, как ветер, как умеют только пернатые хищники.

– Но ведь в нас что-то такое было, а? – сказал он Гаю, провожая их взглядом.

– Ты сказал им, что можно летать повыше.

– А они, дураки, и поверили! – усмехнулся Гракх.

Когда его обступили так плотно, что трудно стало дышать, Гракх выпятил грудь, глядя на неприятелей снизу вверх с видом крайнего вороньего нахальства, и заявил:

– Видели? Из стаи заурядных падальщиков я сделал хищников, и они уже никогда не будут прежними.

– Из вороны орла не сделаешь, – сказали беркуты, – клюв туповат.

Ястребы возмутились:

– Про орлов-то зачем было врать?

– Но я и в самом деле видел орла.

– И он был чёрным?

– Ну не совсем, – признал Гракх, ничуть не смутившись, – но глаза у него и правда были золотые. Как у меня, вот, видите?

Все посмотрели в гракховы глаза, в которых всё ещё тлел золотистый огонь.

– А пером орлы не черны, – сказал ворон, – они такие… вроде соколов, только побольше... Да. Вот такие же точно, – и он показал на совсем ещё желторотого соколёнка, таращившегося из-за спин.

В следующее мгновенье от ворона Гракха осталась только горсть окровавленных перьев. И пока ястребы и кобчики не без удовольствия пускали их по ветру, соколёнок стоял в стороне, а потом взлетел, описал над лесом круг и взял курс на восток.

***

Гундос в драке стоил десятерых, но не против клина разъярённых ястребов. Его разведчики разлетелись кто куда, но охотники без труда выискивали их среди ворон и галок по размаху крыльев и особо щеголеватому виду.

Но и многомудрый Гуннар недалеко ушёл от смерти. Мелкая дробь нашла Великого в начале осени – его подстрелили из воздушки какие-то люди, называвшие себя орнитологами, а потом выпустили из него кишки и набили соломой. Особо рьяные воронята неведомым образом выкрали и доставили Гуннара на чердак человеческого дома, где ему не угрожали моль и сырость.

Впрочем, со смертью для Великого мало что изменилось: он по-прежнему вызывает благоговение, многозначительно молчит на собраниях и изредка согласно кивает головой. Лапами Великий приклеен к бруску с надписью «Corvus frugilegus», и, смахивая с него пыль, Гай всякий раз смущённо уточняет: «Название ошибочно. Corvus frugilegus – грач, а не ворон. Это на латыни…»

Гай спасся случайно – в суматохе погони белого ворона приняли за птицу какой-то другой породы. Потом его ненадолго укрыли у себя морские разбойницы чайки.

– Позвольте мне остаться с вами! – просил Гай, но чайки ничего ему не отвечали, только скрипели свои странные душераздирающие песни. И он вернулся в город – ворон, хотевший стать чайкой.

Войны беркутов и соколов продолжаются и поныне, и в этой бойне про ворон стали забывать. О временах «Клювом и когтями» они как будто больше и не помышляют. Но, видно, вороньи права не забываются так скоро, и то и дело какой-нибудь желторотый юнец, усевшись на стрехе, опять заладит своё:

– Гракх! Гракх! Гракх!