Карлсон, который умер на крыше

Глава 1

«КАРЛСОН, КОТОРЫЙ УМЕР НА КРЫШЕ...»

Карлсон умирал. Смерть уже ожидала на пороге его маленького уютного домика, притаившегося на крыше за трубой притихшего, но очень красивого в это время года Стокгольма. Разжиревшее тело уже с трудом помещалось на старенькой кроватке, стоявшей в домике всегда, сколько Карлсон помнил себя. Она стонала и скрипела при любом движении умирающего Карлсона, грозя развалиться прямо под ним.Перестав летать, некоторое время Карлсон научился лазить по стенам, но это оказалось настолько опасным занятием, что он решил вообще не двигаться или ходить пешком, проложив кое-где доски и протянув веревки, ну и иногда подниматься в воздух ненадолго. Он мог съесть сколько угодно сладостей, мучного и мясного, тефтельки и плюшки с вареньем в него входили в неограниченных количествах, однако и без пищи Карлсон, как ни странно, обходился сколько угодно. И все же, сейчас он тяжело умирал оставшись один с того момента, когда уже совершенно расхулиганившегося Малыша забрали в больницу здоровые санитары. А там тихий милый доктор психиатр, приветливо улыбаясь, запер старого друга в крошечной комнате с железной кроватью и без единой игрушки.

Оба сына Малыша как – то незаметно выросли. Старший уже пару лет ходил в колледж, а младший был в любимом возрасте Карлсона. Папу-малыша, ставшего давно уже не малышом, женившегося на своей однокласснице и до сих пор не познакомивший с ней своего «самого лучшего друга на свете» (за что Карлсон очень на него обижался и обещал сам с ней познакомиться. От этого Малыш приходил в ужас и давал Карлсону все свое спиртное из бара.) забирали с шумом и поэтому соседи знали, что дети остались одни, заходили проведать. Стало скучно. Иногда хотелось пошалить, но пить было нечего и без компании неинтересно. Правда, чердаки изменились: белье хозяйки стали сушить дома, да и все воры и жулики уже давно отсидели свое и теперь воровали где - то в другом месте. Приходили иногда их дети, курили помаленьку, пили пиво, целовались, занимались прочей ерундой.

«Мир был проще, добрее, уютнее»,- думал Карлсон, глядя на них издали и не решаясь пугать или раздражать своим появлением. Иногда он спрашивал у них сигаретку, а они бывало, не давали... Многие его друзья - малыши падали с крыш, вываливались из окон, попадали в психиатрические лечебницы, но Карлсон и там, бывало, навещал их и они здорово вместе куролесили и шалили, а медсестры и медбратья так смешно суетились и бегали со шприцами и таблетками, когда они улетали на крышу или просто устраивали смешной трам – тарарам. Просто умора! Сам Карлсон специально не показывался взрослым тетькам и дядькам. Он был страшно стеснительный и так боялся славы и шумихи, которые могли начаться вокруг него, если бы его увидел кто – то, кроме малыша...

Вообще – то, Карлсон не задавался вопросом: «Кто он и откуда?» Верней сказать, что он этого просто не знал и знать не хотел по простой причине: ни пользы, ни варенья это ему бы не принесло, кроме возможно тех проблем, что были у Малыша в связи с огромным количеством всяческой родни. Возможно, когда - то Карлсон и знал нечто в этом роде, но забыл, поскольку память была такой, что её как бы и не было. Если вчера не произошло что - нибудь интересное - это «вчера» вычеркивалось навсегда. Порой казалось, что тянется один нескончаемый день, наполненный лишь приключениями и полетами. Временами казались знакомыми имена, названия, лица, но самого времени на эти штуки было жалко, тем более, что от этих слов, лиц, имен плохо спалось и много думалось.

Сидя на краю нагретой заходящим солнцем крыши и бросая пригоршнями ореховую скорлупу, Карлсон думал обыкновенно о том, как на самом деле счастлив тот гражданин, у которого только и есть забот, что эта скорлупа за воротником! Впрочем, если разобраться, у самого Карлсона не было даже и этой проблемы, кроме той, чтобы попасть прямо за ворот этому гражданину при минимуме затрат скорлупы...

Карлсон частенько вспоминал домомучительницу Фрекен Бок, окончившую свою воспитательскую карьеру в психушке. И правильно! - считал Карлсон, - нечего языком трепать. Ее подруга Фрида оказалась той еще стукачкой и доносчицей, но саму Фрекен Бок никто за язык не тянул и рассказывать про маленького человечка в полном расцвете сил и пропеллером на спине было необязательно. Даже, когда она ухитрилась втиснуться в эту дурацкую коробку – телевизор, следовало бы подумать, прежде чем выбалтывать чужие секретики. Кстати, как планировал Карлсон, добраться до Фриды так и не удалось - ее пришибла любимой сковородой сама же домомучительница, вырвавшаяся на свободу в день всех святых. После такого славного праздника Фрекен Бок прописалась, видимо, уже навсегда, в нарядном домике на окраине города, где Карлсон часто видел ее прогуливавшейся в уютном скверике возле этого самого домика. Сквер был окружен высокой стеной, а на окнах были решетки, через которые Карлсону пролезть не удавалось, но на этот счет у него уже были кое - какие соображения. Кстати, его знакомого пилота большого самолета из этого дома уже выпустили, хоть и держали долго. Карлсон даже заскучал. Познакомились они случайно. Карлсон прогуливался недалеко от места, где эти огромные самолеты взлетали, обиженный тем, что его не пустили внутрь. Несправедливо! Ведь он тоже пытался вручить цветную бумажку с буквами как и все, входившие в брюхо самолета, но бумажка чем - то не понравилась этим серьезным дядькам в форме при входе. Это нечестно, ведь бумажку эту Карлсон нашел сам! Поэтому, когда этот самолет пошел на взлет, раздосадованный Карлсон решил с ним посоревноваться и даже продержался немного вровень, но когда стал отставать зацепился за него и даже помахал рукой дядьке в стеклянной будке в голове самолета. Это был здорово - быстро, высоко и очень весело! А у дядьки так вытянулось лицо, что у него отвалились уши с проводками. Карлсон состряпал ему в награду свою самую лучшую рожу и довольный собой полетел домой. После того как они так здорово познакомились, Карлсон еще несколько раз прилетал в аэропорт, как они его называли и провожал дядьку. А один раз ему повезло: он узнал самолет и встретил его, когда тот приземлялся. Просто удача! Дядька в наушниках так напугался крутого виража Карлсона и его самой страшной гримасы во время посадки самолета, что наверное забыл что надо делать… Был такой трам – тарарам и дым, по сравнению с которым пистолет малыша все равно, что рев Фрекен Бок, у которой пригорели плюшки, против рева самолета, хотя конечно они могли бы посоревноваться. После этого Карлсон перестал, на всякий случай прилетать в аэропорт. А дядьку видел гуляющим с домомучительницей в том милом скверике. Как – то, пролетая мимо этой парочки, прокукарекал петухом и, помахав рукой, обещал вернуться. Они так здорово испугались, что Карлсон решил, что теперь обязательно слетает туда. Не мешало бы прикинуться маленьким привидением из Вазастана, но не хватало времени...

Последнее время он низводил родителей маленькой девчонки по имени Астрид. Это было интересно, но с девчонками было трудновато шалить, хотя и приятно... Эта девчонка все говорила, что напишет в школе сочинение про своего лучшего друга - Карлсона. Такое признание ему льстило, а вот сама школа не очень понравилась. Все было хорошо - весело, шумно, но слишком уж много там было серьезных и скучных дядек и тётек, которые учили детей разным глупостям и приличным манерам поведения.

Карлсон специально проверял, чем занимаются эти дядьки с тётьками после того, как заканчивается школа и они идут домой. Как выяснилось, такими же глупостями, которые запрещают маленьким детям, а кое - кто еще и хуже. Вообще, и это все ему было интересно лишь в той связи, насколько можно было повеселиться и плотно перекусить. Днями, с учителем литературы они прекрасно провели время за тремя бутылочками бренди с печеньем и по, настоянию Карлсона, с вареньем. Херр Олафсен, как его, этого учителя звали, немного уже выпил, когда Карлсон с видом триумфатора появился в оконном проеме со своей бутылочкой, припасенной еще из бара «Малыша», и промычал точь-в-точь как Фрекен Бок в молодые годы. Учитель очень обрадовался и сказал, что всегда знал, что чем-то подобным все и закончится… но даже не догадывался - все только начиналось! На радостях, после того как новоиспеченные друзья дружно опустошили бар учителя, выбросили в окно обеих его кошек, здоровый фикус в кадке и принялись за посуду. Скоро в дверь стали звонить и стучать. Чем все кончилось, Карлсон не запомнил. Учитель все плакал и говорил о своей любви к старшеклассницам, о том, что он спился и него белая горячка. Стало совершенно скучно и пришлось отправиться на крышу, чтобы покуролесить по - настоящему.

Карлсон улетел, причем зря это сделал: лететь было очень трудно, все кружилось и вертелось вокруг головы и в ней тоже. Он несколько раз ударялся с размаху о крыши и антенны и даже, по ошибке, влетел в распахнутое окно. Как назло все были дома и ужинали, дружно таращась в свой ящик-телевизор. От этого Карлсона немедленно стошнило и пока все семейство сидело, разинув рты, успел взять со стола кусок жареной колбасы и бутылку пива на дорожку. Монетки за пиво и колбасу не нашлось и чтобы всех как - то развеселить решил прокудахтать курицей, но его вновь стошнило. Поэтому Карлсон просто разбежался и выбил головой стеклянную дверь на кухню, перепутав ее сокном и уже оттуда вылетел на улицу. В воздухе он перевернулся на спину и выпил пива и полетел… Куда? На этом все воспоминания заканчивались. Утро Карлсон встретил тогда на чужой крыше. А учителя в школе не было еще два дня.

Что они еще вытворяли, эти веселые учителя - тема для отдельных воспоминаний.

Как – то, Карлсон нашел в чулане свой старый костюм для ночных полетов, которым он пользовался в своей бурной молодости. Ах, что это было за время! Что было в точности? Детали припомнить не было никакой возможности. Виной тому, возможно, был белый порошок, залежи которого он обнаружил на одном из чердаков. Там же нашлись какие - то мертвые люди с настоящими пистолетами, но этого добра на крышах, чердаках и мансардах было хоть отбавляй, а вот такого порошка больше нигде не встречалось. Только учитель химии недавно угостил капелькой жидкости из маленького пузырька - эффект был даже похлеще. Но учитель сам себе делал жидкость после уроков, а на крыше хранились целые мешки приятнейшего на вкус и запах порошка. Карлсон, нюхая его, очень плохо помнил все, что случалось потом, но летать становилось очень весело... Старый костюм с большим трудом был натянут и местами разошелся по швам, зато лететь в нем было одно удовольствие! Учитель химии, увидев «обновку» икнул и сказал: «Ты жив, Бэтмен!» - и упал на пол. Для Карлсона так и осталось загадкой, как герр Робинсон узнал это, давно забытое самим Карлсоном, имя. Собутыльник был потерян, жаль! Пришлось воспользоваться «замешательством» учителя. Покопавшись среди нарядных скляночек, Карлсон нашел чудодейственное зелье химика. Отхлебнув чуток, Карлсон прихватил остатки с собой, здраво рассудив, что такой умный парень как Робинсон запросто приготовит себе еще. Карлсон еще раз удивился тому, как все легко удается, когда есть настроение, а настроение было просто восхитительным! В воздухе отчетливо витал манящий аромат приключений. Последующие события той ночи отпечатались в памяти слабо. Оставшиеся впечатления были весьма яркими, но насколько они реальны уже не удастся выяснить.

"Свидетели утверждали наперебой, что видели маленького толстого человечка в маскарадном костюме «Человека - летучей мыши» в различных районах города, причем вел он себя шумно и безобразно: орал, плевался и норовил устроить потасовку, после чего самым загадочным образом исчезал…

Другие говорили, что видели самого настоящего Бэтмена, совершающего благородные и отважные поступки, ползающего по стенам, прыгающего по крышам автомобилей. Супергероя, с дикими воплями взмывавшего в низкое осеннее небо Стокгольма, с проклятьями в адрес системы образования и принудительного лечения душевнобольных, бросавшегося, словно коршун на цыпленка, на всех подозрительных велосипедистов и обкладывающего отборнейшей руганью постовых на перекрестках, обещая им мучительную смерть в объятьях своей бабушки…

Судя по описаниям, та же личность была замечена в Большой королевской опере на премьере постановки «Иисус ХХХ – суперстар» во время исполнения партии девы Марии. Нечто грузное и сопящее, перемежая кудахтанье и мычание грязными словечками из лексикона школьников и профессиональными терминами сельских пилотов легкомоторной авиации, с треском вломилось в зрительский зал откуда – то сверху и, зависнув над почтенной публикой, в крайне развязной форме сообщило, что настало время расплаты и кары небесной, повозилось с застежками и молниями своего хитроумнейшего костюма, явно намереваясь совершить антиобщественное и крайне аморальное действие, но вместо этого сбросило высокотехнологичный якорь и с грохотом обрушилось в оркестровую яму следом. Из оркестровой ямы оно торжественно взмыло, волоча за собой якорь с зацепившимся фраком одного из музыкантов и под потолком страшно взревело, использовав прихваченный в яме, саксофон. Громко объявив, что справедливость обязательно восторжествует, а возмездие настигнет всех негодяев и кондукторов буквально на днях, истошно заголосило «Отче наш…» на тирольский манер и стало обсыпать зрителей ореховой скорлупой. Многие, из присутствовавших на премьере, склонны полагать, что стали свидетелями массовой галлюцинации. Нашлись также и свидетели Иеговы, утверждающие, что это было Явление и Знамение, перевернувшее их жизнь и обратившее их лики к Богу.

Довольно абсурдными представляются версии некоторых очевидцев заявляющих, что личность хулигана им известна и зовут его «Карлсон Который Живет на Крыше». Другие считают, что его зовут Бэтмен, но подобные предположения, судя по всему, также могут быть следствием массовых галлюцинаций вызванных воздействием психотропных веществ или мощных галлюциногенов. В частности, большое количество ЛСД – 25 было обнаружено на акробатке, к которой во время представления под куполом цирка пристал пьяный летающий придурок, повисший на ней и истошно верещавший: « Деньги дерешь, а корицу жалеешь, дрянь такая!» Жизнь акробатки подверглась серьезному риску. К счастью, трико отважной циркачки не выдержало веса хулигана и он улетел, размахивая сорванным трофеем.

Горланя нацистский марш времен второй мировой войны, оглушительно паля из игрушечного пистолетика, выкрикивал антисемитские лозунги, летая на бреющем по аллеям центрального парка, требуя повысить оплату труда почтальонов округа Вазастан и ввести обязательное обрезание на всей европейской части России…"

- Что такое Россия и что они там должны обрезать? - перебил Олафсена Карлсон, оживившись. Херр Олафсен оторвался от газеты, которую уже полчаса читал вслух Карлсону и пожал плечами: «Тебя только это заинтересовало? Может, тебе виднее?». «Да, - гордо согласился Карлсон, - у меня и зрение лучше и летаю я высоко!» Немного помолчав и хлебнув из банки прохладного пива Карлсон поболтал ногами, которые свесил с карниза крыши. Прищурившись, он полюбовался низким, к закату, солнцем. Да, денек был не по-осеннему теплым и солнечным. Отхлебнул еще глоток и спросил Олафсена : «А ты как думаешь, кто бы это мог быть??»

Олафсен поперхнулся своим пивом и закашлялся.

– А ты не догадываешься?

– Ну-у, - помялся Карлсон, - догадываюсь, конечно, но ведь ты – то точно не знаешь?

- И кто же? - ядовито осведомился Олафсен, противно ухмыляясь. Карлсон недолюбливал этот саркастический тон, ему казалось, что над ним подсмеиваются

- Я думаю, что это и есть русский шпион, как писали в газете, - торжествующе сообщил Карлсон. Олафсен опять подавился, на этот раз плюшкой. Карлсон снова похлопал его по спине и задумчиво добавил: «А может и ангел залетный, но ангелы - редкие птицы, сколько летаю, ни разу не видел…»

- Как ты считаешь?

- Я считаю, что это был ты, - фыркнул в ответ Олафсен.

- Я??! – Карлсон даже подскочил на месте, чуть не свалившись с крыши. – Я - русский шпион? Или эта дурацкая птица, которую даже и не видел никто. Это я – то, мужчина в полном расцвете сил и шпион? …Кстати, кто такой шпион?

Херр Олафсен отчаянно замахал руками на возмущенного друга, пытаясь успокоить «самое сильное в мире» самолюбие.

Узнав немного про шпионов Карлсон заметно успокоился и, тут же подбоченившись сообщил, что он самый упитанный из всех летающих русских шпионов и клятвенно пообещал Олафсену сообщить однажды страшную шпионскую тайну, от которой у херра волосы на голове дыбом встанут. Кивнув благодарно в ответ, но скорей по привычке, Олафсен поинтересовался у своего друга сколько тому лет. Херр знал - ответ почти всегда оказывался одинаков: Карлсон начинал мямлить что – то невразумительное, менял тему, задавал встречный вопрос, но приходил лишь к одному и тому же выводу, что он в «полном расцвете лет», а считать он все равно не умеет. Та же участь обычно постигала и вопросы о родителях Карлсона: что – то там про бабушку в неведомой деревне, отца Карла, тяжелое детство. Чаще, объявив себя круглой сиротой, Карлсон уходил в запой и мог пропасть надолго. Зная об этом, Олафсен предпочитал не углубляться в подобные беседы, не злоупотреблять лишними расспросами. Ему просто нравилось болтать на отвлеченные темы, попивая пиво или виски на крыше со своим странным приятелем по одиночеству.

Сам Карлсон не интересовался своим происхождением. Конечно, порой его будоражили ночами странные сны, которые больше были похожи на комиксы и картинки из детских книжек, а их Карлсон любил подолгу, по пять, а то и по десять минут рассеянно разглядывать… Как – то, херр Олафсен, изрядно выпив, доверительно сообщил летающему человечку свое понимание снов Карлсона – все эти сны касались, так или иначе, полетов, а что еще могло привлечь внимание единственного в мире летающего человечка, как не полеты? Некоторое время Карлсон донимал своего собутыльника просьбами позвонить его отцу, однако ничего более подробного, чем наличие бороды, про своего сородича не сообщил, кроме, быть может, способности летать. В том сне Карлсон смастерил себе крылья как у птицы и даже полетел, но что – то там не заладилось. На этом сон, в общем – то и кончался, но именно тогда он отчетливо увидел своего отца в длинной белой простыне вроде тех, что так хорошо подходили для маскарада с привидениями и густой бородой…

Видел себя и прыгающим с высокой колокольни где – то в снежной глухомани, но этот сон был всегда самый короткий.

Имя «Бэтмэн» также казалось знакомым потому, что его так звали в одном приключении. Может и это был сон? В ответ херр Олафсен отмахнулся предположив, что это просто чистейшая шизофрения и мания величия под одним пропеллером, а над костюмом Карлсона, найденным в кладовой домика на крыше так долго потешался, что останки птичьих крыльев залепленных воском, глиной и бурыми пятнами Карлсон нарочно запрятал подальше, чтобы они не попались никому на глаза, тем более, что непрошеные гости появлялись все чаще.

Этот вечер, похоже, был особенным. Стояла такая непривычная тишина, что Карлсон стал тихонько доставать свой маленький игрушечный пистолетик, чтобы устроить веселый салют на радость другу Олафсену. Было тепло и сухо, но где – то за городом зрела фиолетовая туча, от одного вида которой было не по себе. Друзья твердо решили, что необходимо срочно купить, а лучше: взять взаймы у кого – нибудь пива и отметить какое – нибудь торжественное событие. Оставив херра Олафсена размышлять над возможной причиной и подходящим поводом стремительно надвигавшихся торжеств, Карлсон отправился за угощениями. Нужный склад с дырявой кровлей был на окраине города, минутах в десяти полета. По пути он напугал парочку другую прохожих и отметил для себя показавшуюся очень знакомой крышу, на которой копошились подозрительные личности. «Жулики, - решил Карлсон, придумывая на ходу, как он их напугает на обратном пути. Оставив на складе записку о том, что он обязательно вернет пиво обратно, когда попользуется, он придавил ее новенькой медной монеткой. На обратном пути Карлсон насвистывал незатейливый мотивчик и прихлебывал из банки. С грузом лететь было тяжелей, но предвкушение близости праздника прибавляло сил и помогало, словно попутный ветер. Жуликов, на примеченной им крыше, уже не было видно, зато окно на мансарде было приоткрыто, чем грех было не воспользоваться. Любопытство оказалось вознаграждено парой пакетиков с порошком, знакомым Карлсону из личного опыта. Герр Олафсен обрадовался этой новости не так сильно, как ожидалось, что не помешало им прекрасно провести время. Прекрасный вечер, волшебный закат, задушевные беседы… Что еще требуется странным друзьям, выпивающим на крыше, для полного счастья?

...Время покуролесить, как обычно, почти совпало с наступлением темноты. Олафсен уже ничего не соображал, лишь тяжелое хриплое дыхание выдавало его присутствие в углу, где он расположился в куче барахла и пустых банок из-под пива. Время от времени херр мычал что-то, пытаясь материться, а Карлсон лежал на своей старенькой кроватке и, похоже, умирал. Очевидно что – то оказалось сегодня лишним, к тому же погода портилась на глазах. Карлсон вновь впал в забытье. Видения чередой понеслись перед глазами, странные персонажи из прошлых снов стояли над пропастью, в которую падал и падал Карлсон. Проваливался он в нее стремительно, так, что сосало под ложечкой, при этом никак нельзя было пошевелить ни ногой, ни рукой. Бездна внизу разрасталась и дышала могильным холодом и смрадом, хороводом кружились лица, плачущие и смеющиеся. Загадочно и внимательно смотрел на него старец в простыне с бородой, шевеля, беззвучно губами. Кружился где – то сбоку грязно белый, с голубыми разводами мяч, похожий на потрепанный школьный глобус. Херр Робинсон в ливрее и с подносом в руке подавал в полупоклоне горку белого порошка, которая имела продолжение внизу, а сама была лишь сверкающей вершиной огромной горы, подножие которой терялось во мраке бездны, в которую проваливался Карлсон… Он истошно завопил и тут же проснулся от собственного крика.

За окном лил дождь. Крупные капли барабанили по старой черепице, а порывы ветра хлопали рассохшимися ставнями, грозя оторвать их. Ощупав себя и убедившись, что еще жив, Карлсон тяжело встал и доковылял до двери. Ему пришла в голову замечательная мысль – добраться до давешней крыши и прихватить оставшиеся пакетики, тем более еще оставались медные монетки, «найденные» в копилке у Астрид, этой ненормальной девчонки, жившей через четыре крыши от дома. Полет под ночным дождем немного взбодрил. В темноте было невозможно разглядеть провода, сетью опутавшие город. Летел он медленно. Несмотря на повышенную осторожность, человечек с пропеллером все же столкнулся пару раз с антеннами, которыми были утыканы крыши домов. Все обошлось, но в мансарде ожидал неприятный сюрприз в лице трех взрослых подростков, больше похожих на жуликов, чем на школьников. Карлсон с ходу предложил им всю имеющуюся у него сумму наличными, свое общество и обещание поделиться со всеми своим пивом в обмен на необходимый ему порошок. У обитателей мансарды порядочности оказалось ни на грош, а сообразительности они вообще не проявили. Все это им втолковывал Карлсон, стремительно летая под низким потолком и уворачиваясь от бейсбольной биты, которой они пытались его сбить. В конце – концов, ему удалось благополучно вылететь в окно, прижимая к груди пакетики. Страшно обиженный таким непониманием он решил употребить все сразу же, а потом полетать немного под дождем. Когда в голове все прояснилось и встало на свои места, Карлсон взмыл в небо, сделав пару замысловатых пируэтов, решил помириться с жадными мальчишками и не решив еще, чем их успокоить, влетел в мансарду. Сразу же, не давая обитателям придти в себя от такой наглости, неожиданно для себя произнес пафосно и громогласно: « Устыдитесь, о сирые и убогие этой унылой обители своей скупости и негостеприимства! Судьба покарает вас!», - и немного подумав, добавил – « Но Я вас прощаю…».

Он тут же был сбит на пол ударом тяжелой биты. Расправа была долгой и неумелой. Карлсон смеялся как никогда, он закатывался бурным смехом и кричал звонким фальцетом от накрывшего с головой счастья и блаженства. Нахлынувшие вдруг воспоминания заставили забыть обо всем, порошок наполнял радостью каждую клеточку, каждый уголок души, а ощущение падения, пережитое недавно во сне, сменилось точно таким же по силе бесконечным взлетом. Он улыбался и всхлипывал от счастья до самой смерти, ведь перед ним стоял его отец, высокий, до самого неба и выше. Старец, глядя на него, шептал успокаивающе и тепло улыбался. Карлсон улыбался ему в ответ. Они снова встретились, спустя столько лет. Теперь Карлсон вспомнил – это были тысячи лет и это были не сны… Отец говорил беззвучно, но сын понимал его и без слов. Он мог читать в глазах и читал, читал все то, что так давно хотел знать, все, что так долго не мог вспомнить. Из глаз старца потекли сверкающие слезы, но он продолжал улыбаться и протянул к сыну могучие руки, словно пытаясь поднять Карлсона с земли. И необыкновенный прилив сил подхватил сына, и он рванулся навстречу небу. Балахон старца взметнулся вверх, подхваченный сверкающим ветром из серебра всех созвездий и раскрылись, озарившие холод вселенной и согревшие ее ослепительно белые крылья и укрыли Карлсона с головой, словно легкое пуховое покрывало, подарив такое долгожданное отеческое тепло, будто нахлынула теплая волна с далекого побережья южного моря из снов и счастливого безмятежного детства. Он снова был свободен и снова был счастлив…

Хмурое холодное утро примолкло, уронив случайные лучи на прибитое гвоздями к дощатой стене мансарды, исписанной неприличными словами и обидными кличками, изувеченное тело маленького человечка «в самом расцвете лет». Он был прибит лицом к стене, иначе никак нельзя было спрятать застывшую на лице Карлсона искреннюю улыбку радости и счастья. Лишь ослабший за ночь ветер ворошил, небрежно, его выбившуюся из штанишек с пропеллером клетчатую рубаху и взъерошенные, соломенного цвета, волосы, почти просохшие после ночных полетов, да тяжело и неохотно, с легким скрипом вращались уставшие и погнутые лопасти, будто продрогшие и простывшие под приливами ночного дождя и налетами ледяного ноябрьского ветра, рожденного в Балтийском море и по сей день живущего в Стокгольме…