Камень Ягуара

Глава 1

Старик Рэд шёл, и ноша его не тяготила — не потому, что была лёгкой, а потому, что тяжесть её он нёс не в руках, а в сердце. За спиной, в холщовом мешке, тихо позвякивая босыми пятками о его лопатки, болталась Ира. Девять лет. Внучка. Проклятая — так сказал шаман, когда Рэд пришёл к нему на третий день после того, как в доме разлетелась на осколки ваза.

Та самая ваза. Та, что бабушка Иры — покойная жена Рэда — подарила ему на свадьбу, когда они были молоды и верили, что жизнь длиннее, чем песок в пустыне. Ира разбила её не случайно. Разбила со злобой, швырнув об пол, потому что дед не отпустил её с мальчишками в горы. А до того — таскала у соседей по деревне всё, что плохо лежало: медный котелок, моток пряжи, чужую обувь. Воровала так, словно внутри неё сидело что-то голодное, чему мало было своего.

Шаман выслушал, помолчал, поворошил угли в очаге и сказал:

— Духи вещей вселились в ребёнка. Единственное место, где их можно выбить, — камень Ягуара. Лежит в пустыне, дальше любого оазиса. Разбей об него голову проклятой. Вдребезги. Только так.

Что будет, если Ира не воскреснет, шаман не сказал. Рэд не спросил. Его это тогда почти не волновало — вазу всё равно уже не склеить.

Ира застонала в мешке.

Перед тем как сунуть её туда, Рэд напоил её сонным отваром из коры баобаба — густым, горьким, с привкусом земли. Но зелье отпускало.

— Деда… Деда, я пить хочу…

Рэд остановился. Песок под ногами был раскалён, как сковорода, и марево плясало над дюнами, превращая горизонт в дрожащую серебряную нить. Он шёл уже час — или два, или три, время в пустыне теряло счёт.

— Молчи, — сказал он. — Нельзя.

Шаман запретил брать воду. «Ни капли, — сказал он. — Иначе духи почувствуют милость и не уйдут».

— Молчи, — повторил Рэд, и голос его прозвучал чужим, скрипучим, как дверь, которую давно не открывали. — Ответишь мне за вазу.

— Ну деда…

Ира заплакала. Плакала долго, захлёбываясь, пока плач не перешёл в сухие судороги, а судороги — в тишину. Через час она потеряла сознание.

Рэд пожал плечами. Так даже проще — не придётся слушать.

Но камня не было. Ни за первым барханом, ни за вторым, ни к вечеру, ни утром следующего дня. Рэд шёл, сверяясь с указаниями шамана — три дюны на восток, потом сухое русло, потом одинокий кустарник с чёрными ягодами. Кустарник он нашёл. Камня — нет.

— Где же ты, — хрипло произнёс Рэд в раскалённое небо, — проклятый камень…

Жара входила в него медленно, как вода в треснувший кувшин. Сначала пересохло во рту, потом в горле, потом в мыслях. Ира просыпалась, плакала, засыпала. Он уже не одёргивал её.

На третий день Рэд упал. Просто переставил ногу — и нога не послушалась. Колени ударились о песок, мешок соскользнул с плеча, развязался. Ира выкатилась наружу, маленькая, пыльная, с запёкшимися губами.

Они лежали рядом. Дед и внучка. В сухой, звенящей от жара пустоте, где не было ничего, кроме неба и песка, и оба они могли теперь только ползти. Но ползти было некуда.

— Деда… — прошептала Ира. Губы её трескались, как высохшая глина. — Прости меня…

Она не договорила. Глаза закрылись.

Рэд смотрел в небо. Миражи приходили и уходили — сначала это был оазис с пальмами, потом река, потом чей-то дом с открытой дверью. Но камня Ягуара среди них не было. И тогда Рэд понял — медленно, как понимает человек, которому нечего больше терять, — камня никогда и не существовало!

Шаман обманул.

Или — и эта мысль пришла позже, когда солнце уже клонилось к закату, — не обманул. А показал. Что никто не избавит ребёнка от одержимости, разбив его о камень. Что безумие — своё или чужое — не лечится чужой кровью на чужом песке. Что спасение, если оно вообще есть, начинается не в пустыне, а там, откуда ты ушёл.

Рэд поднялся. Встал — сам не понимая как, на дрожащих, как у новорождённого жеребёнка, ногах. Поднял Иру, бережно, как когда-то поднимал её мать, свою дочь. Накинул мешок ей на голову — чтобы солнце не добивало. И пошёл обратно.

Через час — или через вечность, время к тому моменту уже совсем распалось — он вышел к оазису. Вода была холодная и пахла тиной. На берегу, подчиняя пальцем песок, сидел шаман. Он чертил на влажном берегу восьмёрку — знак бесконечности, знак того, что всё возвращается туда, откуда ушло.

— Ну как, — спросил шаман, не поднимая глаз, — вылечилась внучка?

Рэд смотрел на него. У него не было сил ни спорить, ни бить старика, ни даже удивляться. Он опустился на колени у воды, зачерпнул пригоршню, поднёс к губам Иры. Девочка сглотнула — слабо, машинально.

— А знаешь… — сказал Рэд, и голос его был тихим, как шорох песка. — Прости ты меня. Не нужна была мне эта ваза. Никогда не нужна была.

Иру в посёлок привёл шаман. Объявил всем у колодца, что девочка здорова, духи ушли. Люди восприняли новость с доверием. Никто не решался усомниться в словах шамана.

А вот Рэд в посёлок не вернулся. Говорили, что он остался у оазиса.

Ира выросла. Стала стройной, тихой девушкой с глазами цвета остывшего пепла. Вышла замуж за сына кузнеца из соседней деревни. Никогда больше не брала чужого — ни медного котелка, ни нитки, ни даже упавшего у дороги плода.

Но иногда — редко, и всегда в сумерках — её заставали за странным делом. Ира сидела у окна, смотрела туда, где за последними дюнами начиналась пустыня, и молча, незаметно от всех глотала слёзы.