Как тебя зовут?

Глава 1

Как тебя зовут?

Как-то рыжий рыбак Яков по прозвищу Луженая глотка сбыл в городе свой улов, да еще и пару тканых дорожек продал, и на радостях забрел в деревенский трактир, позванивая в кармане мелочью.

Вскоре вся мелочь перекочевала в жестяную коробку трактирщика, а довольный Яков принялся рассказывать о разных морских чудесах и диковинах всем, кто желал его слушать. Таких вокруг не оказалось.

Трактирщик занялся у стойки своими делами: протер краем грязного фартука стакан, разбавил водку в бутыли водой и пошел в заднюю комнату – побраниться с поварихой. Немногочисленные посетители трактира сидели по углам, каждый наедине со своей выпивкой и закуской, и никому дела не было до Якова Луженой глотки, который так намолчался в море, что ему срочно потребовалось блеснуть красноречием.

- Так вот что я скажу вам, други, - провозгласил Яков и обернулся вокруг в поисках поддержки. Не обнаружив ее, он обратился к собственной пустой бутылке, стоявшей на столе.

- Знаешь, что я скажу тебе? Какого страху я натерпелся, решил, конец мне. – Тут Яков хотел было зарыдать в голос, но передумал. - Резко вдруг потемнело в море, и понесло меня в лодчонке все дальше и дальше от берега. Ветер выл, и чудились мне голоса. Я вцепился в борт и оглянуться боялся, мне казалось, что смерть уже у меня за спиной, и будто стоит повернуть голову, как я тут же столкнусь с ней лицом к лицу.

Тут Яков замолчал.

- И что дальше, дяденька? – спросила тонким голосом бутылка. Яков моргнул, помотал головой, поднял бутылку и заглянул в нее. И только тогда он обнаружил, что один благодарный слушатель у него все же есть. Рядом стоял мальчик, который, видимо, служил при трактире. В одной руке мальчик держал тряпку, в другой – пустой поднос. Яков погрозил ему пальцем и спросил:

- А уши у тебя оттопыренные, чтобы лучше слышать?

Мальчик терпеливо подождал, пока рыбак отсмеется над собственной шуткой, а затем подошел ближе и ответил:

— Это меня хозяин часто учит уму-разуму. И тянет за уши, чтобы я быстрее рос. А как вы все же спаслись, дяденька?

И Яков с удовольствием вернулся к своему рассказу. Приобняв мальчик за плечи и дыша ему в лицо перегаром, рыбак заговорил и о цепких русалочьих руках, которые пытались утащить его вместе с лодкой на дно, и о таинственной Оленьей голове, на которой вдруг разгорелся яркий огонек, что помогло Якову спастись. Несомненно, ведьмин огонек, а то и дьявольский огонь из преисподней.

- Дядя, - обратился к рыбаку мальчик, - а возьмите меня к себе в ученики! Я не буду помехой. Я буду плавать с вами в лодке и помогу выбрать из сетей рыбу. Вы не думайте, я не испугаюсь!

- Ну тебя, одуванчик! Что задумал? Ты и в лодке у меня не удержишься, тут же свалишься в воду и пойдешь на корм рыбам. Да тебя ветер унесет, такой ты хлипкий.

- Дядя, - умоляюще попросил мальчик, - мне очень хочется уйти отсюда.

- Нет, парень, не возьму грех на душу. И как только в голову взбрело? В рыбаки. В тепле здесь сидишь, крыша есть над головой, опасности никакой, без куска хлеба не останешься. Нет, и не проси.

Яков встал и неуверенно направился к двери, погрузив руки в пустые карманы.

- Не, не, и не проси, - продолжать бурчать он, уже шагая по улице, и было в его душе такое непонятное малознакомое чувство, будто оправдываешься перед кем-то или в чем-то виноват.

Море было странно спокойным, даже сонным. Сквозь низкие облака хмуро проглядывало солнце, лучи пятнами ложились на воду, и мальчику вдруг стало смешно. Яков недовольно взглянул на него. Мальчик притих, но все же тайком продолжал лукаво улыбаться. Яков посмотрел в воду – в темной глубине проплыла огромная рыба с острым выступом на спине. Яков уже приосанился и хотел важно отметить, что когда-то ему удалось заловить подобную зверюгу, но тут лодка резко дернулась, накренилась, мальчик с Яковом упали в воду и пошли ко дну. Мальчик пытался сопротивляться, но внезапно на него навалилась свинцовая тяжесть, холод, и свет стал меркнуть.

- Эй, эй, ты! - глухо кричал и ругался Яков, звал и проклинал, а мальчик даже успел удивиться, как это Яков ругается под водой.

Мальчик выдохнул остатки воздуха и крепко зажмурился. «Жаль», - мелькнуло тонко, будто колокольчик звякнул.

И тут в мир ворвался свет, что-то с грохотом лопнуло, и мальчик почувствовал, что его потянули за ухо.

- Заснул, дьяволеныш. То его черти где-то носят, то он спит прямо за прилавком. Слышь, я от тебя уже натерпелся. Если ты не просьба твоей покойной матери - а ты же знаешь, что и я ей никто, не брат, не сват, и она мне никто, - тебя бы здесь давно не было.

Мальчик слушал ленивую проповедь трактирщика и рассматривал пузо, обтянутое давно не стираным фартуком.

- Ты все понял, лихоманка тебя разбери? – спросил трактирщик.

Мальчик поднял глаза, сосредоточил взгляд где-то в районе потного хозяйского носа и молча кивнул. Потом пошел на кухню, сел в уголке и снова задремал, не в силах справиться с собой, и на этот раз видел во сне ту же кухню, только на ней суетилась его мать – худенькая, истеричная женщина. Сначала она тоже была чем-то недовольна, но все же подошла, вздохнула и поставила перед ним тарелку с супом.

- Мама, ты вернулась?

- Нет, это все сон, сон.

- Мама, ты вернулась! Ты обещала вернуться! Ты обустроилась на новой работе и вернулась за мной.

- Я теперь на самом деле работаю в новом трактире, что на Оленьей голове. Знаешь, как ярко горит мое окно. Горит.

- Горим! Горим! – кто-то, остро пахнущий потом и луком, затряс мальчика за плечо и жестко скомандовал: – Бегом!

Бегом, от дыма скрутило легкие, огород, грядки капусты, споткнулся, ударился, больно, оглянулся и увидел во тьме пылающий трактир. Языки пламени уже вздымались над крышей, блестели стекла, мычала ополоумевшая корова. Немного позже мальчик подошел к столпившимся в отдалении людям. Они смотрели молча, повариха вытирала тряпкой глаза. И только трактирщик метался, словно совершая языческий ритуал.

- Куда я теперь? – тихо спросила повариха. – Всё, всё, что у меня было.

Постепенно люди стали расходиться. Даже повариха пропала куда-то. Трактирщик прислонился спиной к дереву, и сидел молча, изредка проводя рукой по черному от сажи лицу. Мальчик постоял рядом, но трактирщик будто потерял разум и ни на что не реагировал.

Мальчик вдруг почувствовал себя невероятно уставшим. Он отвернулся от хозяина и пошел прочь. Смотрел под ноги и не думал ни о чем. В каком-то странном оцепенении он уходил все дальше и дальше от деревни, и только на краешке сознания верталась мысль, что жить ему больше негде, и никто в этом мире не будет беспокоиться о нем и ждать его. Внезапно мальчик заметил, что ветер усилился и вокруг стемнело. Ветер вдруг стал ледяным и настолько пронизывающим, что мальчик не знал, куда скрыться. Стоять на одном месте было невозможно, ветер выдувал последние остатки тепла из тела. На глазах выступили слезы, но мальчик продолжал идти. Чтобы было легче, он стал командовать про себя: «Раз-два, раз-два», каждый раз делая усилие, чтобы переставлять ноги. Он не понимал, где находится, шел и шел вдоль берега, на котором росли высокие сосны, чьи стройные стволы не были препятствием для ветра.

Вдали блеснул огонь, исчез, потом появился снова. Сумрак сгущался, ветер немного утих, но было так же холодно. Стало еще темнее, казалось, что сизая туча своим тяжелым брюхом навалилась на берег, и теперь грохочет, вздыхает, отдуваясь после такого сложного маневра. Мальчик увидел огонек и шел к нему, спрятав под мышки закоченевшие ладони. Уже начинался дождь, когда мальчик наконец добрался до хижины, которая пряталась у склона Оленьей головы. Огонька уже не было видно, потому что он светился на самой вершине бугра, и теперь склон закрывал его. Мальчик стал стучаться в дверь, руки плохо его слушались. Никто не реагировал на стук, затем дверь все же приоткрылась. Изнутри пахнуло теплом и ароматом дерева. В щель высунулся крохотный всклокоченный старичок, который оглядел мальчишку с ног до головы, потом начал тихонько хихикать и махать рукой, приглашая гостя в дом.

- Как же, как же, ждал, ждал. Елизавета мне все доложила. Где ты прячешься? Где прячешься? Елизавета? Встречай, голубушка, встречай, - засуетился старичок, зашаркал по дому, заглядывая под лавки.

- Что ж ты меня так подводишь, - сердился старичок. Он не угомонился, пока не осмотрел весь дом и не высказал множество упреков в адрес неизвестной Елизаветы.

- Какие бобы предпочитаете? – старик заискивающе заглянул мальчику в лицо. Он смотрел снизу вверх, нечесаная бороденка мелко подергивалась, а глаза показались мальчику совершенно безумными.

- Я так давно не принимал гостей. Как это теперь делается? Все меня бросили, все меня покинули.

Старик вынул из печки кастрюльку вареных бобов, смахнул со стола древесные стружки и отдал мальчику свою единственную ложку.

Мальчик лег спать почти счастливым. Старичок тоже улегся и тут же засопел, засвистел носом. Тихо дремала вернувшаяся с мышиной охоты Елизавета – оказалась, так звали кошку. Мальчик слушал ночные звуки, ощущал гулкую тяжесть от усталости во всем теле, пока сон не принял его.

Оказалось, что у старика был сын, который регулярно его навещал, привозил в лодке продукты. Сын не любил беседовать со стариком и не задерживался надолго. Старичок был безобиден, но полубезумен, а вынужденная изоляция только усиливала его болезнь.

Каждое утро старик с риском для жизни взбирался на Оленью голову и проверял, в порядке ли фонарь, висевший на невысоком металлическом столбе. Столб и фонарь были сделаны на совесть, и фонарь был каким-то нездешним, мальчик никогда не видел таких. При любых условиях он светил ясно, ровно.

Мальчик теперь поднимался на бугор вместе со старичком и стоял в стороне, пока старик, похожий на маленькую потрепанную птичку, скакал вокруг фонаря, что-то осматривал, поправлял, приговаривая: «Гори, гори, голубчик, а то мой Карлуша заблудится в море и не найдет сюда дорогу». Потом старичок мог сесть возле фонаря на землю и залиться слезами, или мог начать разыскивать возле обрыва Елизавету, и тогда мальчик уговорами или обманом уводил его вниз.

Вечерами старик с мальчиком устраивались за столом. За окном шумел ветер, ревело море, а у них горел в очаге огонь и варились бобы или картошка. Старик мастерил удивительные деревянные фигурки – собак, кроликов, лошадей и медвежат. Особенно любил вырезать кошек, тонких, изящных, с хитрыми мордочками. Елизавета обычно тоже была рядом, лежала на столе и щурила глаза от света масляной лампы. Старичок говорил что-то себе под нос, хихикал, иногда напевал: «Баю-бай, спи мой Карлуша, засыпай. Баю-бай, спи, Лизавета, засыпай…»

Бородатый сын старичка Карл был недоволен присутствием мальчика, хотя ничего об этом не говорил, но мальчик чувствовал его настрой и старался не попадаться на глаза. В адрес отца Карл временами высказывался жестко.

- Как же ты мне надоел! Когда ж ты наконец ноги откинешь. Придется остаться ночевать, ишь, как море разыгралось. Опять ничего не успею, - сказал Карл отцу в свой очередной приезд. Потом прикрикнул и на мальчика: – И ты тут еще! Возишься с этой паршивой кошкой! За дверь ее. Разводят тут блох.

В эту ночь мальчик спал на полу. «Вот бы на время стать невидимкой, - мечтал мальчик, - тогда бы Карл не заметил меня».

С утра установилась на редкость хорошая погода. Мальчик вздохнул с облегчением. Карл сложил в лодку пожитки, мешок с затейливыми поделками из дерева, которые так любил мастерить старик, а потом сухо сказал мальчику:

- Едешь со мной. Будешь работать.

- Как? Елизавета, Елизавета! – тоненько завизжал старичок, затрясся, потом зачастил скороговоркой, замахал худыми руками: - Елизавета, ты скажи ему, пусть остается, разве тут плохо ему, разве тут скучно ему, мы же и накормим его, и обогреем его. Вот-вот, Карлушенька, оставь нам его, а это возьми, тебе пригодится, - и стал неумело срывать у себя с шеи толстый коричневый мешочек, чтобы отдать его сыну.

- Отстань! – крикнул Карл, пихнул мальчика в лодку, и они поплыли. Мальчик всю дорогу просидел неподвижно, глядя на дно лодки, по которому перекатывалась игрушка – озорная деревянная лошадка.

Так мальчик стал нянькой. Карл поселил его в своем доме.

Карл с семьей жил в небольшом приморском городке, почти в центре. Дом был по-своему красивый, старинный, обширный, но запущенный. Часть комнат собирались сдавать внаем, но руки не доходили сделать хотя бы минимальный ремонт, поэтому комнаты были закрыты. Дом плохо протапливался, и обычно в нем было холодно, гуляли сквозняки. По ночам дом шуршал и скрипел, казалось, что кто-то крадется по коридорам. Постепенно мальчик привык к дому и даже полюбил его. У дома был свой характер, дому нравилось производить впечатление.

Семья Карла была странная. Все они жили под одной крышей, однако казались чужими друг другу людьми. Сам глава семьи был молчалив и выглядел жестокосердным, равнодушным ко всему. Однако вскоре мальчик начал понимать, что это ширма, за которой скрывается бесконечно несчастный и уставший человек. Он много работал, навещал отца, которого семья явно стеснялась и замалчивала сам факт его существования.

Жена Карла была вечно на мужа обижена. Высокая сухощавая женщина, она очень любила ходить на рынок за покупками, общаться с подругами, помнила множество историй обо всех соседях и обожала свою дочь, девочку болезненную и некрасивую. С мужем она разговаривала подчеркнуто сухо и неприязненно, мальчика не замечала вообще.

Мальчика поселили в небольшой комнате с окошком под потолком. Стены и пол комнатки были обшиты досками. Раньше в этой комнате жила служанка, которая недавно умерла – внезапно, от какой-то болезни. Теперь остался ее маленький сын, за которым мальчик и должен был присматривать. Мальчик целыми днями возился с малышом, кормил, играл с ним, укладывал спать. Иногда помогал на кухне толстой разговорчивой стряпухе по имени Вера.

- Эх ты, горемыка, - жалела мальчика Вера, наливая ему густого супа. – Как это тебя в приют не сдали, я удивляюсь. Малыша вон тоже хозяйка собиралась в приют отправить, да хозяин не дал. Я бы давно ушла отсюда, не нравится мне этот дом, - продолжала кухарка, усевшись напротив мальчика и положив на стол свои толстые красные руки.

- А у вас дети есть? – поинтересовался мальчик.

- Нет, да куда мне? Ты поел? Иди яблочка тертого отнеси малышу. Сидит, на улицу его не выпускают, белого света не видит.

- А почему не выпускают?

- Хозяйка не велит. Вдруг соседи узнают…

Когда мальчик освоился с порядками в доме, он начал тайком выводить малыша погулять. Хозяин уходил по делам, хозяйка с Верой отправлялась на рынок, и тогда мальчик с малышом выбирались на прогулку в маленький пыльный садик за домом. Малыш всегда этому радовался, начинал топотать с пыли, смеяться и разговаривать на своем детском языке, размахивая ручонками. Однажды в садик выбралась и хозяйская дочка, вынесла маленький стульчик, разложила своих кукол и поначалу долго шепталась с ними. Потом громко заявила:

- А мама не разрешает ему гулять!

- А я разрешаю, - возразил мальчик. – Будешь болтать, так я сбегу из дома вместе с твоими куклами. Мне не трудно!

- Болван! – воскликнула девочка и отвернулась.

Рассказывать о незаконных прогулках родителям она не стала, зато регулярно начала выходить в садик и играть со своими куклами, иногда посматривая на мальчика. Тот старался не обращать на нее внимания, возился с малышом, таскал его на руках.

Однажды они с малышом задумали пускать мыльные пузыри. Мальчик принес плошку мыльной воды, сорвал полый стебель – получилась трубочка. Пузыри выдувались не очень хорошо, но малыш все равно очень веселился и пытался ладошками поймать их. Девочка оторвалась от своих кукол, подошла и осторожно попросила:

- Дай и мне попробовать.

Мальчик сделал и ей трубочку, и они стали запускать пузыри вдвоем. И вдруг мальчик заметил, что девочка не такая уж некрасивая, что у нее голубые глаза и смешные веснушки на носу, а волосы легкие и тонкие, как паутинки. Потом, когда запускать пузыри надоело, девочка взглянула на него и спросила:

- А как тебя зовут?

- Разве отец тебе не сказал?

- Он тебя по имени не называет и вообще о тебе не говорит, - и вдруг девочка добавила печально: - Он не разговаривает со мной, а мама с ним. Он меня не замечает!

- Почему же тогда ты сама не поговоришь с ним? Я раньше его боялся, а теперь понял, что он не злой.Он даже иногда заходит к нам с малышом и смотрит, как малыш спит.

- Вот как! К малышу заходит, а ко мне никогда! Никогда! – воскликнула девочка и отбросила трубочку в сторону. Тут миска с мыльной водой опрокинулась и залила девочке руки, платье, туфли… И началась кутерьма.

Хозяйка, оказывается, с рынка уже вернулась, услышала шум, бросилась спасать свою дочь. Потащила мальчика за ухо в дом, ревущего малыша схватила под мышку и заперла обоих в комнате.

Вечером девочка шепотом через закрытую дверь рассказала мальчику, что мама ее очень сильно ругалась. Она говорила, что в дом привели маленького разбойника, который их всех зарежет ночью. Что мальчика нужно выкинуть на улицу. Что еще она ругалась на умершую служанку и называла ее непонятными словами, и про малыша тоже много наговорила всего.

- Вот малыш точно ни в чем не виноват, - возразил мальчик. – Пусть тогда уж как следует наказывают меня, даже выкидывают на улицу, а его не смеют трогать!

- Да ты слушай дальше. А отец сказал, что у него голова забита не этим, ведь дедушка серьезно заболел и уже не может обходиться без посторонней помощи, и его придется привезти сюда! Мы не сможем с ним жить. Он же сумасшедший!

- Может, и сумасшедший, но он никому не принесет вреда, он добрый. И ты знаешь, как зовут его кошку? Так же, как и тебя – Елизавета.

- Кошка? А какая она?

И мальчик рассказал ей о кошке, о старике, о том, как он любит своего сына, как следит за фонарем, который светит на бугре под названием Оленья голова с незапамятных времен.

- Он делает замечательные игрушки из дерева, они как живые! Твой отец отдает их на продажу в какую-то лавку на рынке.

Потом они помолчали.

- Мне пора, - сказала Лиза.

- Спокойной ночи, - прошептал мальчик. – А зовут меня Лука. Смешное имя! Можешь звать меня Лук, если хочешь.

- Лука… - девочка будто попробовала имя на вкус, и мальчик почувствовал, что она улыбнулась.

Мальчик с малышом недолго просидели под замком. Через пару дней их освободила толстушка Вера, рассказав по секрету, что хозяйка слегла с головной болью по причине того, что сегодня должны привезти сумасшедшего старика. К вечеру прибыл угрюмый Карл. Вдвоем с какой-то темной личностью они втащили в дом самодельные носилки, на которых лежал старичок. Вдруг мальчик с удивлением узнал в темной личности рыбака Якова из деревни.

- Здрасьте! Дяденька! Это Вы? Как Вы здесь оказались?

Яков долго всматривался в лицо мальчика, а потом ответил:

- Приплыл в город улов продавать и пропил! Всё пропил! Улов, лодку, снасти – все пропил. И как видишь, теперь обитаю на улице. Думаю – может, встречу земляка, довезет до дому… А ты здесь неплохо устроился. Повзрослел, поправился. Я-то подумал, что ты сгорел в трактире… Искал на пожарище косточки твои… - и Яков захныкал. Успокоившись, он обратился к хозяину: - Может, нальешь мне немножечко, для поддержания здоровья. На море очень уж холодно было.

- Проводи его на кухню, - сказал хозяин мальчику.

На кухне Яков быстро обаял толстую кухарку, та раскраснелась, стала вся пунцовая, накормила Якова до отвала и наливала рюмку за рюмкой. Тот пил и за ее прекрасные глаза, и за страстных северных женщин, и за нее персонально. Вдруг он резко уснул, сидя за столом. Мальчик и кухарка пытались уложить Якова на лавку, но им это не удалось – он оказался очень тяжелым, несмотря на худобу.

- Несчастненький, - проговорила Вера, усевшись напротив спящего Якова и подперев подбородок пухлыми руками.

Лука проведал малыша и пошел в комнату, которую отвели для старика. Тот лежал в кровати, весь горячий, и что-то бормотал в полубреду, а на лоскутном одеяле, на груди старика, свернулась клубком верная кошка Елизавета. Карл молча стоял над постелью и смотрел на отца. Лука вздохнул и решительно произнес:

- Вы хорошо сделали, что забрали его оттуда. Он ведь так любит всех вас. Он такой добрый. Представляете, каково было ему там, одному? И вообще, я никогда не оставил бы своего отца одного, даже если бы он не любил меня или был бы сумасшедшим.

- Хм, будешь ухаживать и за ним, защитничек. Раз ты к нему так привязался! А у меня слишком много дел. Сейчас сезон, день год кормит. Если я оставлю работу, зимой мы все здесь окочуримся от голода.

Старик очнулся, услышав голоса, и зашептал что-то, зашевелил на груди прозрачными руками. Карл нагнулся и аккуратно снял с шеи отца кожаный мешочек. Но старик не успокоился и беззвучно зашевелил губами: «Развяжи!». И только когда Карл вынул из мешочка маленькое блестящее кольцо и тонкую прядь светлых волос, старик удовлетворенно прикрыл глаза и успокоился.

- Матери моей, - сказал Карл в сторону и вышел из комнаты.

В течение нескольких дней старик находился на грани жизни и смерти. Лука очень устал, он буквально разрывался на части, ухаживая за стариком и одновременно присматривая за малышом. Лиза пыталась помочь, но малыш не слушался ее, плохо ел, постоянно капризничал, убегал из комнаты и ходил по дому, открывая все двери. Хозяйка целыми днями лежала в постели, скучала и постоянно требовала чего-нибудь. Кухарка бегала из кухни в комнату хозяйки, потом из комнаты на кухню с подносами, кофейниками, тарелочками теплой кашки и бульончиком. Кроме того, Вере приходилось подолгу сидеть у хозяйкиной постели и выслушивать все ее жалобы.

- Ты не представляешь, как я мучусь! Это все нервы. Спать не могу. В комнате духота, зачем вы закрыли все окна? Потише, что ты так топаешь, у меня раскалывается голова! Как говорит моя подруга – ну та, которая вышла замуж за мясника, - любая лодка потонет, если ты, любезная Вера, в нее сядешь. Вообще в нашем доме жить невозможно. Муж создает здесь просто невыносимые условия. Он приводит сюда толпу людей, которые устраивают ужасный шум и беспорядок, а сам уходит и пропадает на целый день! Он не хочет видеть, что происходит в доме, он не хочет брать на себя ответственность. А ты же знаешь, Вера, как я из-за него страдала, и как я могла решиться оставить здесь этого ребенка, ума не приложу. Где же Лиза? Лиза! Лиза, иди сюда! Вера, закрой окно, не видишь, в доме сквозняки!

На зов пришла кошка. Она пробралась в спальню, подбежала к хозяйкиной кровати прыгнула на покрывало. Потоптавшись лапками в постели и устроив себе уютное гнездышко, кошка улеглась поудобнее и начала громко мурлыкать и тарахтеть. Как ни странно, хозяйка совершенно не удивилась, что вместо дочери пришла кошка. Женщина опустилась на подушки, положила ладонь кошке на голову и прикрыла глаза.

«Ну, слава богу, - подумала Вера. – Наконец смогу уйти. Наверно, старику полегчало, раз кошка оставила его. Побегу на кухню, скоро придут хозяин с Яковом». И покраснела, вспомнив, как Яков с утра ухмылялся, глядя на нее, и называл пампушкой. Хозяин почему-то не выгнал Якова, взял его в себе помощники, и теперь Яков сможет заработать денег и выкупить свою лодку.

Лука убедился, что старичок заснул, и вышел из комнаты. Старик был измучен и слаб, жар держался у него довольно долго, и всю ночь и весь день он просил пить и смотрел на мальчика тусклыми, будто покрытыми пленкой глазами. Лишь вечером больной успокоился и затих, и мальчик смог ненадолго оставить его. За дверью стояла Лиза с малышом на руках.

- Хочешь, я посижу с дедушкой, я больше не боюсь его. Ему ведь легче, правда?

Мальчик молча кивнул, забрал у нее малыша и вышел на улицу. Уже было темно, вокруг царила прохладная тишина, а на безоблачном небе остро светились далекие звезды. Лука поднял голову и долго смотрел на звезды, и малыш тоже смотрел, и казалось, что звезды тоже смотрят на них сверху. «Это мы», - сказали звезды. «А это мы, - ответил Лука. – Какие же вы чистые, красивые. Словно много-много фонарей или окон домов». Вдруг послышались шаги – Карл с Яковом возвращались домой. Карл подошел к Луке, похлопал его по плечу, и они все вместе вошли в дом.