Как не править королевством

Пролог

– Pregunta fuerte… Pregunta. Fuerte.

– Да-да, именно так, уверенно и чётко, но при ентом не забывая смягчать согласные в нужных местах.

В чистой и просторной светёлке находились двое. Один из них – молодой царевич в подпоясанной витой бечевой длинной рубахе, зелёных шароварах и щегольских красных сафьяновых сапогах сидел, склонившись над широким деревянным столом, и старательно выводил гусиным пером на белоснежном листе новомодной бумаги заморские буквы. Красный праздничный кафтан и громоздкая золотая корона валялись тут же рядом на скамье. Светлые волосы парня были не слишком аккуратно подстрижены, брови сосредоточенно нахмурены, а симпатичное простое лицо с серо-голубыми глазами и милым носом картошкой, серьёзным и напряжённым от старания.

На подоконнике одного из распахнутых настежь окон, опоясывающих комнату по кругу, восседал совсем другой персонаж. Он был невысокий, царевичу по плечо, лохматый и бородатый, болтал ногами в новеньких лаптях и увлечённо глядел, как внизу во дворе две молодые девчонки из обслуги гоняются за разбежавшимися гусями, задрав юбки и сверкая соблазнительно обнажёнными аж до самых коленок ножками.

– Ишь ты, – забывшись, пробормотал он, и царевич тут же поднял голову:

– А?

– Написал? – отвечать на вопрос ученика никто, конечно же, не собирался. Слишком молодой ещё он был для таких тем.

– Конечно, – царевич поднялся, сладко потягиваясь, чтобы разогнать кровь. – Всё, Матвей. Хватит на сегодня. Устал.

– Как скажешь, – не стал спорить Матвей. – Тогда на кухню?

– Кулинарка? – обрадовался царевич, улыбаясь во весь рот. – Что готовить будем?

– Гороховый суп, – пошутил Матвей, слезая с окна, и парень от души расхохотался:

– Ты как хошь, а я в котёл не полезу. Другой горошек ищи.

– Где ж такого другого найдёшь-та? – вполголоса, как будто бы себе под нос пробормотал Матвей, направляясь к двери. – Сочного, да наваристого…

До кухни хохочущие царевич с домовым так и не добрались. На середине парадной лестницы, по которой они спускались, чтобы потом перейти в подсобные помещения, их поймал слуга.

– Их Величества очень просят, – поклонившись, проговорил он. – Разговор у них до вас шибко важный.

– Неужто случилось чего? – встревожился Матвей, и они поспешили за слугой.

Царский терем заливало яркое утреннее солнце. Огромное количество окон, расположенных иногда где попало, впускали во все залы, комнаты и закоулки свежий воздух и потоки ласкового мягкого света, а зелёные растения, ползущие по стенам и резным перилам деревянных лестниц, создавали ощущение очаровательной заброшенности и одновременно природного уюта.

Царская чета ждала сына в обеденной зале. Горошек не слишком часто участвовал в официальных приёмах пищи, предпочитая готовить самостоятельно или перекусывать на ходу, но, когда требовалось пообщаться с родителями, охотно присоединялся к ним за огромным длинным дубовым столом, рассчитанным минимум на тридцать персон.

Количество блюд, которыми стол уставили, было ему под стать: много, роскошно и совершенно не нужно. Горошек даже не стал их рассматривать, знал, что всё равно основная их часть потом отправится к слугам и дворовой челяди. Питались при дворе так обильно, что если бы не большой объём физической работы, через полгода-год, а то и меньше, все слуги превратились бы в круглые шарики-смешнявки*.

*Смешнявки – крупные млекопитающие, обитающие в степи Гонгор. Выглядят, как большие, размером с корову, шарики с кудрявой шерстью разнообразных цветов на четырёх коротких ножках. Очень ленивые и свободолюбивые. Охотно позволяют людям раз в год остригать с себя шерсть, но категорически отказываются жить в загонах и одомашниваться.

– Матушка, – сначала царевич поклонился матери, и только затем – отцу. – Батюшка.

– Оставь эти церемонии, сынок, – царь сделал приглашающий жест рукой, предлагая Горошку присесть на деревянный стул с искусно вырезанными на высокой спинке узорами. – Чай, не на приёме.

– Всё ли у вас в порядке? – послушно присаживаясь к столу, поинтересовался царевич. Он так разволновался, что ему бы кусок в горло не полез, но старался не подавать виду, чтобы не беспокоить родителей.

– Зачем звали? – встрял Матвей, высказывая мысли Горошка, которые тот не решился произнести вслух. Домовой за стол не сел, но не потому, что ему это не разрешалось, а в меру собственной вредности. Гораздо больше ему нравилось устроиться на ступеньках поросшей зеленью лестницы и наблюдать за пирующими с высоты, неспешно потягивая из серебряного кубка свежее молочко.

– Не от большой ведь скуки вы нас с урока сорвали.

– Ты прав, Матвей, – вздохнула царица. – Ни к чему тянуть быка за рога.

Горошек взволновался ещё больше. У него даже ладони вспотели, и деревянная расписная ложка выскользнула из руки, со стуком упав на стол. Царевич торопливо её подхватил, но звук всё равно получился громким. К его огромному удивлению на это никто не обратил внимания.

– Устали мы, сынок, – признался царь, оглаживая длинную серебристую бороду, лежащую на его груди. – Царство наше процветает, люди всем довольны, да только для здоровья нашего, да чтобы заново молодость ощутить, решили мы с матушкой твоей в путешествие отправиться. Тому и цель особая есть.

– Хотим мы паломничество совершить к Танцующему озеру, – вступила царица, ласково улыбаясь сыну. – Самое время сейчас, пока в стране всё спокойно, да возраст ещё позволяет.

– А как же царство? – удивился царевич. – На кого государство оставите, да дела важные? Ежели только на Матвея, дак, он же не согласится.

– Как есть, не соглашусь, – подтвердил со своей ступеньки домовой. – Больно надо оно мне. И без государства дел невпроворот. Уроки не учены, тесто не мешано, коровы не доены, девки не…

Он вдруг замолчал, будто подавился, и Горошек с трудом удержал смешок.

– Не оставим мы царство-государство на Матвея, – покачал головой царь. – Соседи же засмеют.

– На кого ж тогда? – недоумевал Горошек. – Больше ж и нет никого.

– А ты как же? – подмигнул сыну царь. –Вона, какой молодец вырос. И собой хорош, и умён, и образован, чем не управитель?

– Я? – вытаращил серо-голубые глаза царевич. – А не вы ли сами не так давно говаривали, что я ещё шибко юн, да терпением некрепок?

– Так то ж проверка была, – усмехнулся царь. – И ты достойно её прошёл. Не вскипел, гонору не явил, обиды не затаил. Истинно взрослая реакция.

– Что было, то было, – на слова родителей Горошек и правда тогда не обиделся. Понимал, что есть в них доля правды. Не всегда он был готов смирнем сидеть, да всяческие глупые жалобы от посетителей выслушивать. Одно дело, когда крестьяне приходили, да сетовали, что с личным хозяйством супротив помещиков ничего поделать не могут, поскольку те цены сбивают, да их в страшный убыток вводят. И совсем другое, ежели какой боярин начинал плакаться, дескать, жемчуг нынче мелок, да икра чёрная не та пошла, поскольку совсем в пузо не лезет. Вот тут царевич прям из себя выходил и готов был таких просителей взашей со двора гнать. А нельзя. Не по взрослому то, не по государственному.

– Вот то-то и оно, – кивнул царь. – Уверен я, со всем ты прекрасно справишься. А ежели что не так пойдёт, завсегда Матвей рядом. Поможет, направит.

– И друзей своих собери, – посоветовала царица, подкладывая сыну на тарелку ароматных блинов. – Они тебе и поддержка, и опора.

– Только вот на свой ум-то больше полагайся, нежели на их идеи, – хмыкнул царь. – А то знаю я вас, молодых, раззадоритесь, разойдётесь, не остановишь.

– Остынь, милый, – улыбнулась царица. – Пусть себе. Как решит Горошек, так тому и быть.

– Вот енто размах, – негромко одобрил Матвей, допивая молоко. – Енто я понимаю.

– Дак и что же мне делать? – спросил Горошек. Очень всё это было волнительно и ответственно. – С чего начать?

– А вот как мы в путь-дорогу отправимся, так и решишь, – успокоил его отец. – Не зря ты столько времени управлять государством учился. Сам бумаги изучишь, сам с министрами беседы проведёшь, с народом пообщаешься, да и поймёшь, с чего начать, да как продолжить.

Нужно сказать, что идей у молодого царевича и вправду было очень много, тут его отец был прав. И сейчас мысли о возможности их реализовать хотя бы частично, захлестнули его с головой. Родители моментально заметили этот азартный блеск в глазах, и переглянулись с лёгкими улыбками.

– Вижу, что ты уже согласен, – довольно произнёс царь, поднимаясь из-за стола. – Что же, объявим новость народу и отправимся в путь.

– Уже в путь? – вынырнул из своих грёз Горошек. – А как же сборы?

– Да уж неделю как собираемся, – рассмеялся царь. – Неужто не замечал? Вот давеча как раз закончили.

Горошек задумался и вспомнил, что и вправду в последние дни в тереме было слишком много суеты. Возможно, если бы они с Матвеем имели побольше времени для праздного шатания, они бы и обратили на это внимание, но им хватало других занятий.

– Что ж, стало быть, доброго пути, – вздохнул Горошек, которому очень не хотелось расставаться с родителями, но при этом не терпелось приступить к своим новым обязанностям.

Все трое вышли на широкий, изящно украшенный балкон, под которым уже топталась многочисленная толпа. Никто специально не созывал людей, но так уж повелось: каждый день на площади перед теремом собиралось множество жителей. Если с балкона вдруг объявляли что-то важное, весть молниеносно распространялась по всему царству, что было очень удобно и позволяло экономить на гонцах.

Золотые купола терема сверкали в солнечных лучах. Птицы весело распевали в ветвях деревьев. Люди негромко переговаривались, обмениваясь новостями и ожидая, когда произойдёт что-нибудь интересное. Когда царь и царица с сыном появились на балконе, все тут же смолкли, и множество лиц уставились на них.

– Слушайте, слушайте, мои верные и честные подданные, – обратился к людям царь. – Внемлите слову царскому, что нынче вам изрекаю. Предстоит нам с царицей-матушкой путь непростой, да великий, и решит он судьбы наши на многие лета. Оставляем мы царство-государство на сына нашего, отрока разумного, силой да умом крепкого. Слушайте его, как нас слушали, помогайте, как нам помогали, и да будет на всё воля Небес.

Речь была короткой, но достаточно ёмкой и понятной. Людям хоть и было любопытно, что за путешествие такое, в которое внезапно собрались царь с царицей, но расспрашивать правителей, конечно же, никто не решился. Надо, значит, надо.

Не прошло и пары часов, как Горошек уже стоял на парадном крыльце и махал вслед уезжающей в южном направлении карете. Удобная карета была: оборудованная по последнему слову кузнечного мастерства и рассчитанная специально на дальние путешествия с максимальным комфортом.

– Ну, что, Матвей, – когда карета скрылась за деревьями, деловито спросил царевич у сидящего на тёплых ступеньках домового. – С чего начнём?

Глава 1

– Нужна мне книга удобная, – не было у Горошка сомнений, с чего начинать. И первым делом хотел он, чтобы всё у него шло по плану, было чётко расписано, и в летописи специальной зафиксировано. – Невеликая, в переплёте хорошем, да чтоб листов чистых в ней было побольше. И перьев запас, да чернильница чтоб под рукой всегда была.

– Кто ж всё енто таскать за тобою будет, царевич? – хмыкнул Матвей. – Уж не меня ли припрячь решил? Дык, я ж тебе не лошадь.

– Да, не похож, – был вынужден согласиться Горошек, но это не помешало ему предварительно придирчиво осмотреть лохматого домового с ног до головы, как коня на ярмарке. Разве что в зубы ему не залез, да поостерёгся, решив, что тогда шутка зайдёт слишком далеко. – Обратиться надо к кузнецу нашему. Он такие штуки хитромудрые выдумывает, небось и приспособление какое для чернильницы соберёт. Пристегну её к поясу, да буду в неё на ходу перо макать.

– Стал быть, в писчей лавке книгу закажем, у кузнеца чудо-чернильницу, и закипит работа, – подвёл итог Матвей. – Думаю, за час-другой они управятся.

– Сейчас быстренько чертёж набросаю, да надпись, которую на книге начертать надобно, и пойдём, – Горошек отошёл от открытого окна и присел за письменный стол. Быстрыми уверенными движениями он сделал несколько штрихов, старательно вывел надпись, и, довольно улыбаясь, вновь поднялся, помахивая указом, чтобы подсушить чернила. – Ну, вот. Сначала в лавку, затем к кузнецу. А потом и за кулинарку примемся.

– Молодец какой, – одобрительно кивнул Матвей. – Текущие заботы забрасывать не след. Потихоньку, да полегоньку, новые дела к старым приплетём, так всё и устаканится.

Слово за слово, неразлучная парочка дошла и до лавки, и до кузнеца, где их ждал большой сюрприз. Услыхав о пожелании царевича, мастер расцвёл.

– Сами Небеса вас ко мне привели именно сегодня, – кузнец был мужик здоровый, с огромными ручищами, высок и широк в плечах, но радовался совсем, как ребёнок. – Только-только новую разработку закончил, испытать хотел, да не знал где.

– Ишь ты, как всё совпало, – удивился Матвей, бродящий по кузнице и с интересом сующий любопытный нос в каждый уголок. Его совершенно не смущал ни жар, идущий от печей, ни раскалённый булькающий металл, ни торчащие тут и там разнообразные инструменты.

– Вот, царевич, держи, – в огромной руке кузнеца тонкая серебряная палочка выглядела совсем тоненькой и хрупкой, и Горошек взял её не без опаски, но оказалось, что волноваться не стоило. Прочной палочка была, сделанной на совесть.

– И что сие есть? – с удивлением крутя палочку в руках, спросил Горошек. – Ой!

Острый кончик коснулся его ладони, и на ней расплылось синее чернильное пятно.

– Перо это самопишущее, – расплылся в довольной улыбке кузнец, протягивая царевичу салфетку. – Заливаешь чернила, и пишешь себе, покуда не кончатся. И экономно, и удобно. Проверить бы в деле, насколько заряда хватает, да всё было недосуг. Вот ты бы и проверил. Коли не против.

Конечно, царевич был не против. Все эти новомодные изобретения приводили его в восторг, и он был готов испытывать что угодно, даже, когда это было связано с риском для жизни, а здесь и риска никакого, и вправду очень вовремя перо это кузнец состряпал.

– Испытаю и подробно всё опишу, – пообещал Горошек кузнецу. – Через пару дней жди грамоту.

– Вот и славно, – обрадовался мастер. – А ежели ещё чего новое понадобится, так ты не стесняйся, приходи, аль слугу пришли, сам явлюсь.

– Не сомневайся, понадобится, – заверил кузнеца царевич и, аккуратно сжимая в руке самопишущее перо, вышел на улицу.

– Жарковато у него там, – щёки парня раскраснелись, а волосы встопорщились сильнее обычного, и Горошек снял корону, вытирая салфеткой мокрый лоб.

– Зато какую штуку дивную раздобыли, – домового не страшил ни жар, ни холод. Он мог в лёгкую и в топящуюся печь залезть, и на морозильнике зимой поспать, коли в этом нужда была. – Больно нежен ты стал, царевич. Вот погоди, лето придёт, погоняю тебя по жаре во чистом поле, прочувствуешь, что такое настоящий жар.

Горошек не испугался. Раз уж выпала ему возможность в полной мере правителем побыть, стало быть, надо было все горести и заботы народа своего на себе прочувствовать. Крестьяне же как-то работают под палящим солнцем, роздыху не зная, а он чем лучше?

– Погоняй, погоняй, – миролюбиво согласился он. – Глядишь, и тебе польза какая будет.

– Это какая ж? – неосторожно поинтересовался Матвей, и тут же получил:

– Похудеешь, а то ишь, бока наел, ажно в двери не пролазят, – хмыкнул Горошек, и поспешил в сторону писчей лавки, пока возмущённый домовой ему в отместку какую-нибудь мелкую пакость не учинил: хвост там собачий не прирастил, а то и рога оленьи, развесистые да тяжёлые. Ходи потом с ними, на потеху дворовой челяди, да башкой о дверные косяки стучись.

Лавочник упал царевичу в ноги, так энергично прикладываясь лбом о деревянный порог, что Горошек всерьёз перепугался, что он разобьёт себе голову.

– А ну встань, – приказал он мужчине, наклоняясь и пытаясь поднять его с пола. – Встань немедля!

Сил Горошку было не занимать, но и хозяин лавки был не из портовых нищих и питался весьма и весьма обильно, так что попытка успехом не увенчалась.

– Прости, царевич, не моя в том вина! – заголосил лавочник на всю площадь. К счастью, время было обеденное, и на его вопли лишь пара девиц в окна выглянули. Остальные лавки и торговые лотки были закрыты, а их хозяева отдыхали в ближайшем трактире, где и без того было достаточно шумно.

– Да ты толком скажи, что случилось? – уже всерьёз рассердился царевич, оставив попытки надорвать спину, и не понимая, что могло вызвать столь странную реакцию.

– Писарь мой, – не поднимаясь с колен, простонал хозяин лавки. – Мальчишка из страны заморской. Прибился прошлой зимой, жаль мне его стало, приютил, да к работе приставил…

– Так? – пока что яснее ситуация не стала, но перебивать мужчину царевичу не хотелось.

– Испортил он книгу твою, – наконец-то выдал хозяин, и Горошек с облегчением выдохнул:

– Тьфу ты, тоже мне, напасть. Неужто так испортил, что и пользовать нельзя?

– Оно, конечно, можно, – вздохнул лавочник, осознав, что царевич не собирается устраивать скандал, но с колен подниматься не спешил, и смотрел на заказчика снизу вверх заискивающе и жалобно, как голодный щенок. – Да только с надписью он напортачил. Так напортачил, что не поправишь, не сотрёшь.

– Ну, покажи, что ль, – пожал плечами Горошек, незаметно подмигивая мальчонке лет двенадцати, который с опаской выглядывал из-за двери, а, услыхав слова царевича, вышел и робко протянул ему книгу, тут же смущённо пряча руки за спину.

Злополучную надпись Горошек увидел сразу и покачал головой, не зная, плакать ему или смеяться.

– Ну, стал быть, букву ты в слове упустил, – стараясь оставаться серьёзным и достаточно суровым, чтобы мальчишка не возомнил, что ему всё дозволено, проговорил царевич. – И на место её не приставишь. Но ведь царство у нас. Не королевство. Откель ты королевство взял?

– Значительно красивее оно на надписи смотрится, – шмыгнул носом мальчишка. – В моих краях куда не глянь, везде королевство на королевстве, царство только у вас тут и есть. Подумал, нету разницы.

– И ведь не переделаешь книгу по быстрому-то, – запричитал хозяин лавки, наконец-то поднимаясь на ноги. – Матерьял на переплёте – кожа дивного зверя дермантина, такую раз в год торговцы из-за моря привозят. Пока дождёшься, ужо и зима придёт. И надпись с неё никак не вывести, не поправить...

– А и не надо править, – внезапно усмехнулся Горошек. – Пущай такой и остаётся. Видать, для урока мне её послали. Дабы помнил всегда о том, что и цари ошибки совершают.

– Неужто устроит? – недоверчиво уточнил лавочник, на полпути остановив ладонь, которой собирался отвесить подмастерью затрещину.

– А чего ж нет? – пожал плечами царевич. – Да только новую книгу сам делать будешь, а не на работников своих ответственность перекладывать. Как получишь нужный матерьял, так и сделаешь. А покуда и эта сойдёт.

Лавочник так активно кланялся, пока царевич и домовой не скрылись за углом, что Горошек не удержался от смеха:

– Видал, какую упражнению ему устроили? Небось, с полпуда веса сбросил, пока сгибался.

– Что за надпись-то ты с мальчонки того требовал? – полюбопытствовал домовой, когда они отсмеялись. – Видать, не так уж сильно он и ошибся, коли ты исправить всё не потребовал?

– А ты сам глянь, – Горошек протянул наставнику книгу. – Только, ежели б я настаивать стал, лавочник точно мальчонке бы розог всыпал. А за что? Не со зла же он ошибок наделал. Как лучше хотел. Да и простительно ему языка нашего хорошенько не знать, коли он из страны заморской.

Домовой взял книгу и принялся на ходу разглядывать переплёт:

– Да уж, верно, не то ты хотел на книге написать. А что хотел?

– «Как мне править царством», – признался царевич. – А он ишь: так красивше. Да и Свет с ним. Пущай так и будет.

Надпись на книге, которую Матвей держал в руках, гласила: «Как не править королевством»…

– Итак, первым делом следует мне друзей моих собрать, как родители велели, – ближе к вечеру, когда все остальные дела были завершены, Матвей и Горошек встретились в библиотеке.

– С кого начнёшь? – домовой деловито обмахнул шкаф с книгами пушистой метёлкой, избавляя их от пыли, и удовлетворённый устроился в кресле у письменного стола.

– Проще всех найти Тёму-богатыря, – подумав, решил Горошек. – Он нынче на дальней заставе службу несёт, новобранцев обучает. Пришла ему пора ко двору вернуться.

– Ежели он закончил с обучением, уговорить его сложности не составит. Но коли на середине застанешь…

Матвей вздохнул и покачал головой. Хорошо он знал характер богатыря, непростой да дотошный. Привык Тёма все начатые дела до конца доводить, и следовал этому правилу упрямо и жёстко.

О том, чтобы отправить на заставу гонца, и речи не шло. Горошек упорно хотел всё сделать сам. К тому же, это короткое путешествие по государству давало ему возможность оглядеться и получше узнать, как живут его подданные. Хоть и молод был Горошек, а понимал, что из царского терема настоящую жизнь народа не разглядишь.

В путь царевич отправлялся один. Не любил Матвей далеко от дома удаляться, болеть начинал, да будто бы в воздухе растворяться. Потому коня он царевичу снарядил, одёжу подходящую справил, а сам на хозяйстве остался.

Никто и никогда в Светории не отправлялся в путь с вечера, если только это не было оправдано особыми обстоятельствами, поэтому выехал Горошек лишь поутру. Оделся царевич скромно, по-дорожному, но царский перстень на всякий случай на пальце оставил: хоть и знали его в лицо все жители, а случиться могло всякое. Погода была чудесной, небо затянуто облачками, солнце не пекло, гнедой конь бодро цокал по аккуратно замощённой дороге, и Горошек вспомнил, как вместе с отцом и всей дружиной проезжал по ней сразу после выкладки. Мощные копыта боевых коней жёстко били по камням, а по краям шли проверяющие, внимательно следящие, чтобы ни один булыжник из дороги не был выбит. Случись подобное и ответственным за мощение работникам грозили крупные неприятности. К счастью, в тот раз всё прошло отлично, и дорога получилась надёжной и прочной.

Долго ли, коротко ли, ехал Горошек по дороге, любуясь на зелёные луга по обеим сторонам, и пасущиеся на них тучные стада овец и коров. Проезжал через ухоженные красивые деревни, где все жители выбегали ему навстречу и зазывали в гости, угощая пирогами и ватрушками. Все были довольны и счастливы, а если и встречались какие-то мелочи, то их царевич старательно записывал в свою книгу, да специальные пометки делал, чтобы не забыть, в какой именно деревне ему эти жалобы подали.

Наконец, поля и луга кончились, и дорога нырнула в лес. Это был не тот сказочный лес, где водилась всяческая нечисть, в чаще прятались разбойники, а за каждым деревом таились голодные хищники. Самый обычный лес, богатый ягодами и грибами. Нынче, правда, был не сезон, но Горошек знал, что по пришествии осени сюда потянутся жители всех окрестных деревень, и даже из столицы собиратели приедут.

Перезвон колокольчиков царевич услышал издалека. Почему-то Горошку он показался унылым и грустным, но он списал это на собственную усталость и, потрепав коня по холке, устремился вперёд, торопясь удовлетворить своё любопытство.

Чуть в стороне от дороги высилась разноцветная кибитка, выцветшая и обветшалая, но ещё вполне себе нарядная. Возле неё у костерка сидели трое сухоньких старичков. Под высокими деревьями пасся такой же старенький, как его хозяева, серый в яблоках конь.

– Мир вам, добрые люди, – поздоровался Горошек, подъезжая к путникам. – Позволите у вашего костра отдохнуть?

Старички дружно повернули головы и уставились на царевича, а потом так же синхронно вскочили на ноги и склонились в низких поклонах. Узнали.

Горошек спешился, и поклонился в ответ.

– Присаживайся, царевич, – пригласил один из старичков, с длинной седой бородой до пояса и в красном плаще. – Похлёбка наша скромна, да пуста, но коли не побрезгуешь, милости просим.

– Со всем нашим удовольствием, – Матвей наверняка пришёл бы в ужас, увидев, что собирается есть царевич. Не потому, что считал бедную еду чем-то зазорным, а поскольку понимал, что организм его подопечного не приспособлен к подобной пище, и потом он минимум пару дней будет маяться животом. Но Горошек не собирался воротить нос. Ещё и свои припасы достал, от всей души предложив их странствующим скоморохам. Да-да, встреченные им путники оказались артистами.

– Как ваше житьё-бытьё? – поинтересовался царевич, принимая деревянную плошку с овощной похлёбкой из рук старичка в красном плаще. – По своей ли воле кочевую жизнь ведёте? По нужде, али по призванию?

– Начинали-то по призванию, – признался один из артистов, носящий зелёный плащ. – Да теперь-то куда уж деваться. Ни семей, ни дома. Так всю жизнь в дороге и проведём.

– Ох, а звать-величать-то вас как? – спохватился царевич, чувствуя себя максимально неловко. Даже покраснел от смущения, понимая, что забыл о правилах вежливости.

– Я Иван, – представился старичок в красном. – Это – Семён, который в зелёное обряжен, а вот тот молчун в сером – то Савелий.

– А я Горох, – представился царевич, хотя нужды в этом особой и не было.

– Знаем, знаем, – усмехнулся Иван, присаживаясь рядом. – Нечасто нам монетки с ликом твоим попадались, да грех собственных управителей не знать.

И снова покраснел Горошек. Очень долго он с отцом спорил, что негоже его лицо ставить на монеты, которые по ценности выше царских, да вот только слушать его никто не стал.

– Да ты не смущайся царевич, – засмеялись старички, – родительская любовь, она выше многих ценностей стоит. Все в царстве то понимают, и в природной скромности твоей не сумлеваются.

– И то хорошо, – с облегчением выдохнул Горошек. – Шибко неловко мне всякий раз, да с царём-батюшкой разве поспоришь?

– Эт верно, – согласился Семён. – Царь батюшка наш хоть и справедлив, а временами ох как суров.

– Да только нам на то грех жаловаться, – остановил его Иван. – Мы люди вольные, к месту не привязанные. Куда ветер подул, туда и летим.

Насторожился царевич. Не зря же скоморохи тему эту подняли, да видать, опасались прямо о проблемах говорить.

– Нынче я сам царь, – спокойно сообщил он. – Батюшка с матушкой в путешествие длительное отправились, а меня на царстве управляться оставили. Стал быть, шанс у вас есть, обо всех бедах своих напрямую поведать. Глядишь, и решим чего. Вы меня у костра пригрели, похлёбкой своей угостили, теперь мой черёд любезность проявить.

– Есть у нас одна беда, – долго старички переглядывались, да молчали, но, наконец, Иван решился. – По указу, который батюшка твой годков пять тому принял, коли мужчина пять десятков справил, да хозяйством не обзавёлся, жениться ему уже не след. Дескать, за ум уже поздно браться, а девки молодые, к замужеству готовые, пущай с ровесниками женихаются.

– В целом-то, есть смысл в указе ентом, – внезапно вступил в разговор Савелий. – Да только не все без дома, да хозяйства по собственной ленности да глупости оказываются. Мы вот всю жизнь в разъездах, в дороге, людям на веселье, детишкам на развлечение. Теперь вот и рады бы осесть, а за ради чаво? И так-то поздно уже своих суженых искать, а под указом тем и найдёшь – не порадуешься. Не бывает чудес на свете.

Задумался Горошек. Правы были артисты. Указ тот был против ленивых мужиков направлен, которые всю жизнь тунеядничали, да работать не желали, а оно вон как получилось.

– Помогу я вам, странники, – важно кивнул царевич. – Приезжайте вы к выходным в столицу. Выступите на центральной площади, народу себя покажете, да там всё хорошенько и обсудим.

Выступать в столице было большой честью для любого артиста. А уж простым странствующим скоморохам подобная удача и вовсе в руки нечасто давалась. Обрадовались старички, заулыбались. Ежели и не отменит царевич указ отца своего, дак хотя бы в столице под закат жизни представление дать, а там и на покой уйти не жалко.

– Выпишу я вам грамотку-приглашение. Дабы и выступить вам позволили, и в терем царский пропустили.

Открыв книгу, Горошек быстро набросал несколько слов своим серебряным пером, которое кузнец подарил, приложил перстень, оставляя отпечаток, и, выдернув страницу, отдал её скоморохам.

– Вот так.

– Вот не думали, не гадали, что на старости лет такого счастья привалит, – Иван неверяще разглядывал грамоту. – Благодарствуем, царевич. Видать, не зря все наши мытарства, да старания.

– Менестрели, скоморохи да прочие бродячие артисты на радость людям живут, – улыбнулся Горошек. – Ежели б не вы, так и прозябли бы в серости: после работы на поле, али в доме, али в кузнице — ни света, ни праздника. Хоть такой малостью вам отплатить.

Расстались путники полностью довольные друг другом. Скоморохи поспешили в сторону столицы, а Горошек дальше отправился, крепко думу думая, на которую его артисты навели…

Глава 2

К заставе Горошек подъехал уже под вечер. Солнце ещё не село, и царевича заметили задолго до того, как он оказался перед распахнутыми воротами.

Заставу окружал высокий частокол, собранный из толстенных дубовых брёвен, так плотно подогнанных друг к другу, что между ними не оставалось ни малейшей щели, но прямо в центре огороженного пространства высилась дозорная башня, и дежурящий на ней дружинник внимательно следил за округой.

– Друг мой! – Тёма-богатырь выскочил навстречу и сильной уверенной рукой схватил коня царевича за уздцы. – Ты что, один? Без сопровождающих и охраны? Только не говори, что в столице что-то случилось, это было бы весьма некстати.

– Ты не изменился, – рассмеялся Горошек, спешиваясь. – Но к счастью, в столице всё в порядке. Накорми меня ужином, и я всё тебе расскажу.

Поднявшаяся на заставе суета быстро утихла, успокоенная твёрдой рукой. Новобранцы, по большей части жители окружных деревень, слушались безупречно, и ужин для царевича и богатыря был организован очень быстро и умело.

– Не назначить ли мне тебя воеводой? – усмехнулся Горошек, когда они с другом уселись за походный стол, установленный прямо на открытом воздухе.

– Не выдумывай, – отмахнулся Тёма-богатырь. – Твой отец ни в жизнь этого указа не подпишет. И слава Небесам. И без того отпуска уже несколько лет не видал.

– Ну, нынче-то отец мне не указ, – гордо выпятил грудь царевич. – Нынче я сам в Светории всё решаю.

– А говоришь, всё в порядке, – настороженно прищурился Тёма-богатырь, разливая холодный квас по огромным глиняным кружкам. – Ты никак переворот устроил, и власть в стране захватил?

Горошек захохотал. Шутить Тёма умел. Не могли же ему подобные мысли всерьёз в голову придти.

– Когда бы мне этим заниматься, – весело отмахнулся царевич. – Матвей столько заданий задаёт, что только и успеваешь, что от учебной до кухни и обратно бегать. Отец сам полномочия сложил, да вместе с матушкой в паломничество к Танцующему озеру отправился.

– О-о-о, – понимающе протянул Тёма-богатырь и поставил кувшин с квасом обратно на стол. – Стало быть, не меньше года тебе на царстве сидеть.

Тёма был не только очень силён, но и умён не по годам. Горошку даже объяснять ничего не пришлось, друг и сам прекрасно всё понял.

– И зачем ты сюда примчался? – уже гораздо веселее глянул на царевича богатырь. – Прислал бы гонца с новостями, я бы через пару месяцев сам в столицу вернулся.

– Не могу я два месяца ждать, – не стал темнить Горошек. – Сейчас ты мне нужен. Чтобы рядом был, да советы разумные давал.

– Прости, царевич, не получится, – вздохнул богатырь, и его кольчуга печально звякнула. – Не завершил я ещё обучение своих парней. А ты знаешь, пока дело не закончу, с места не стронусь.

И так, и сяк пытался Горошек уговорить друга отправиться в столицу, но Тёма категорически отказался. Расстроенный царевич так и пошёл спать не солоно хлебавши и решив наутро возвращаться в одиночестве. Мог он богатырю жёстко приказать, да только от службы подневольной да насильственной проку не было никакого. Ему друг был нужен, мудрый советчик, а не раб, которого только одно и заботит – дело брошенное, да по вине хозяина не законченное.

Тишина опустилась на заставу. Дружинники отошли ко сну, остались лишь несколько часовых. Двое следили за кострами, один караулил на сторожевой башне. Мирное потрескивание поленьев в огне, стрекотание ночных цикад, тихий разговор часовых убаюкивали, создавая ощущение бесконечного покоя…

Устроившись в разбитом специально для него походном шатре, Горошек быстро заснул, как спят все молодые люди с чистой совестью и здоровой головой.

Резкий тревожный звук сигнального рога поднял заставу на ноги, когда ночь уже полностью накрыла землю своим чёрным плащом. Небо было затянуто густыми облаками, сквозь которые не мог пробиться ни звёздный свет ни даже свет луны, и, когда Горошек, натягивая кольчугу, выскочил из шатра, то увидел только мелькающие во тьме силуэты. Но уже через несколько секунд запылали факелы, и царевич смог в полной мере оценить, какую большую работу проделал Тёма-богатырь.

Молодые новобранцы действовали спокойно и слаженно. Никакой паники, никакой суеты. Два десятка парней поднялись на специальные площадки по периметру, держа наготове боевые луки. Трое быстро выкатили на центр огромную бочку с водой и принялись присоединять к ней хитрую механическую систему с толстой гибкой трубой, чтобы тушить возможный пожар. К моменту, когда Горошек закончил надевать лёгкие доспехи, все уже были в полной боевой готовности.

– Враг по южному краю, – громко прокричал дозорный со своей башни, и дружинники немедленно перегруппировались, сосредоточив основную массу воинов по южной стороне заставы.

– Где твой шлем, царевич? – сурово осведомился Тёма, вырастая будто из-под земли и водружая на голову Горошку железный «горшок», как называл его Матвей. – Пока ты здесь, я отвечаю за твою безопасность, так что будь добр, надень и помолчи.

Понимал Горошек, что богатырь прав, и сейчас совсем неуместно будет напоминать о субординации. На заставе во время боевых действий Тёма был главным, а царевич таким же рядовым, как все остальные воины.

– Кто напал? – спросил Горошек, не пытаясь лезть под руку или изображать из себя героя. Он знал, что если его помощь реально понадобится, Тёма церемониться не станет, и вручит царевичу оружие наравне со всеми.

– Кочевники, – богатырь не казался обеспокоенным. Он внимательно наблюдал за дружинниками, лишь изредка отдавая короткие чёткие распоряжения. – Каждую неделю наведываются. Южные ещё ничего, эти прут напролом, не скрываясь. Вот западные – прям напасть. Хитрые, настырные, подлые…

– И этих одолеем, – уверенно заявил царевич. – Одолеем али задружимся.

– Светлый ты, царевич, – с улыбкой покачал головой Тёма-богатырь. – Мысли твои чистые, да наивные. Да оно и хорошо. Ни к чему тебе пока во всё это погружаться. На то специальные люди есть.

– Надо, – упрямо сжал кулаки Горошек. – Всё знать хочу, во всё вникнуть, все секреты понять, обо всех нуждах разузнать. Как иначе государственную политику грамотно вести?

– Непростую задачу ты себе задал, – снова качнул головой Тёма, на этот раз без улыбки. – Это сколько ж времени понадобится. Сколько сил, да разума.

– Знаю, – вздохнул царевич. – Непростая задача, а решать надобно.

– То-овсь, – громко прокричал один из парней, по всей видимости, назначенный старшим, и лучники вскинули своё оружие. Концы стрел пылали, смазанные смолой и подожжённые тут же в факелах. – Пли!

Стрелы взвились в воздух. Красивое это было зрелище. Будто поток ярких звёзд-комет пронёсся по ночному небу.

– Большие потери обычно несут? – спросил Горошек, прислушиваясь к крикам за стеной. Кочевники в панике разбегались.

– Да куда там, – усмехнулся Тёма. – Эти совсем дикие, неумелые. Больше орут, нежели нападают. Сейчас пару залпов сделаем, и отхлынут. Парни в них и не целятся толком, пугают только.

У Горошка от сердца отлегло. Хоть и были кочевники захватчиками, а всё ж таки люди.

Как Тёма богатырь и предсказал, атаку отбили очень быстро, и вскоре все вновь отправились на покой, словно ничего и не было…

– Зачем же лезут южные, коли ни умений у них, ни мощи боевой? – поинтересовался Горошек, когда улёгся обратно, а Тёма уселся у костра перед открытым входом в шатёр.

– А для них это вроде традиции, – хмыкнул богатырь, сидя к царевичу спиной и неспешно помешивая угли. – Словно бы соревнование. Видят башню – надо напасть, а кто там, зачем, обычно и узнавать не пытаются. Главное, оружием потрясти, и удаль свою перед соплеменниками напоказ выставить. Ну, и попугать, конечно, чтобы к ним на территорию никто не полез. А чужого им и не надобно, разве что кто сам подарит, но такое нечасто случается.

– А западные? – интересно стало Горошку, страсть, хоть никогда он военным делом и не интересовался, а тут глядь, а настоящая наука оказалась.

– Западные другое дело, – нахмурился Тёма. – Так и норовят всех промеж собой перессорить, стравить, и за счёт этого ослабить. Ежели и нападают, то на слабых, и на тех, кто всерьёз ответить не может. На них и силу свою демонстрируют, во устрашение других.

– Неприятно, – вздохнул царевич. – А восточные?

– Восточные, те вообще к нам не лезут. Ещё прадед твой с ними мир заключил, и выгодный взаимообмен знаниями и товарами всякими наладил. Между собой, бывает, ссорятся. И с другими народами всякое случается, но до нас пока претензий не являли.

– Ну, а север?

– Север на то и север, чтобы больше собственными заботами жить, – рассмеялся Тёма богатырь. – У них условия суровые, а земли богатые. Осваивать сложно, зато есть что. Вот они как пару веков уже своими землями и занимаются. Нет у них ни сил на набеги, ни ресурсов, ни времени.

– И то хорошо, – зевнул Горошек, потихоньку засыпая. – Как до внешней политики доберусь, так с них и начнём связи налаживать.

– Начни, начни, – Тёма поднялся и вошёл в шатёр. Подхватил тёплое вязаное из овечьей шерсти одеяло и накрыл царевича по самый подбородок, чтобы ночью не замёрз. Понимал богатырь, что за год друг не то, что до внешней политики, а и с внутренней-то не сильно разберётся. Долгое это было дело, хлопотное…

Наутро Горошек застал Тёму за активными сборами.

– Отправляюсь я с тобой с столицу, царевич, – пояснил богатырь, увидев удивлённый взгляд правителя. – Убедился я, что достаточно хорошо своих бойцов обучил. И без меня они теперь справятся.

Обрадовался Горошек, даже уточнять ничего не стал.

– Ну, рассказывай, царевич, о планах своих, – потребовал богатырь, когда гнедой и белый кони выехали на дорогу. – Сразу в столицу направимся или ещё какие задумки есть?

– Надобно нам Зайца, да Ше́веля разыскать, – не стал темнить Горошек. – Много лет мы друзьями были, пришла пора вновь вместе собраться. У каждого из вас свой взгляд на мир имеется, через ваши взгляды я и свои понять, да отладить смогу.

– Понимаю, – кивнул Тёма богатырь. – Разные точки зрения на один вопрос рассмотреть.

– Точно так, – не сомневался Горошек, что друг сразу скумекает, о чём он речь ведёт. – Осталось только парней найти, да убедить ко двору присоединиться.

– Ну, Заяц-то вряд ли откажется, коли его неволить не будут, и ворота перед носом закрывать, когда его лес позовёт, – задумчиво произнёс Тёма. – А вот с Шевелем сложнее будет.

– Он так и разбойничает до сих пор? – покачал головой Горошек. – Не благородное это дело.

– Ну, людям простым он большого горя не делает, – пожал плечами Тёма. – Иногда и помогает. А вот богатым купцам, да людям лихим от него одни неприятности.

– Ну, коли беды большой не чинит, то и получит помилование, как положено. Явится ко двору, да будет своим трудом старательным на благо государства грехи замаливать.

– О, да, так и вижу, как наш разбойник дороги кладёт и дома возводит, – Тёма расхохотался, но Горошек не обиделся.

– Не для того вы мне нужны, чтобы дороги класть, – сказал он, пригибаясь, чтобы проехать под веткой дерева, нависающей над дорогой. – А для того, чтобы вовремя меня остановить или наоборот, ускорения придать.

– Пинками добрыми, да увесистыми? – снова хохотнул богатырь. – Это мы завсегда пожалуйста, только попроси.

– Ну, коли понадобится, то и пинками, – улыбнулся Горошек, чувствуя, как настроение поднимается ещё больше. – Но надеюсь, до такого не дойдёт.

Съехав с дороги, друзья углубились в лес. Деревья здесь росли достаточно широко, чтобы продолжать движение верхом, и Горошек с Тёмой весело болтали, вспоминая детство.

– Ты слышишь? – вдруг навострил уши богатырь. – Будто плачет кто-то.

Царевич тоже прислушался. Действительно, откуда-то из-за деревьев доносился женский плач. Он звучал так горько и отчаянно, что не отреагировать на него молодые люди никак не могли.

Спешившись, они пошли на звук. Тёма держал обоих коней под уздцы, а царевич раздвигал ветки, встречающиеся на пути. Не прошло и двух минут, как они вышли к небольшому озерцу, на берегу которого сидела и плакала молодая крестьянская женщина в длинном сиреневом платье в цветочек и белом переднике. Рядом с ней валялся разбитый глиняный кувшин.

– Что случилось с тобой, красна девица? – приблизившись, спросил Горошек, и женщина подняла на него заплаканные глаза, после чего вскочила, мгновенно перестав рыдать, но тут же осела обратно, скривившись и охнув от боли.

– Погоди, царевич, тут дело серьёзное, – набросив поводья на ближайший сук, Тёма выступил вперёд, и присев, бесцеремонно взялся за ногу женщины, ловко ощупывая её щиколотку.

Горошек покраснел. Не принято в Светории было так с девушками обращаться, но богатырь действовал сейчас, как лекарь, а не как мужчина, и это следовало принимать во внимание. Женщина тоже это поняла и смущённо прикрыла лицо передником, но ногу одёргивать не стала.

– Вывих, – уверенно сообщил богатырь, поворачиваясь к царевичу, а потом сделал какое-то замысловатое движение руками, что-то громко хрустнуло, и женщина взвыла не своим голосом.

– Всё уже, всё, – сняв с себя тканевый пояс, Тёма плотно перевязал пострадавшую ногу, не обращая никакого внимания на всхлипы её владелицы. – Домой вернёшься, в холоде ногу подержи. И повязку несколько дней не снимай. А будешь снимать – затем обратно верни.

– Что же ты плачешь, красна девица? – из девичьего возраста женщина уже годков пять, как вышла, но Горошек упорно не желал этого замечать. – Всё ведь хорошо закончилось. Неужто до сих пор больно?

Женщина вновь отчаянно разрыдалась, продолжая закрывать лицо передником. Она и рада была бы что-то ответить, но слёзы этого сделать не давали.

Горошек в недоумении посмотрел на Тёму, а тот тяжело вздохнул:

– Видать, не только в вывихе дело, – пояснил он. – Может, ещё что случилось.

– Всё в поря-я-ядке-е-е, – смогла выдавить из себя женщина, честно стараясь справиться с рыданиями, но безуспешно.

– Ага, – понимающе кивнул богатырь. – Сейчас всё решим.

Царевич широко расширившимися глазами уставился на друга, который склонился к озеру, набрал в широкие ладони ледяной воды и, недолго думая, выплеснул её прямо в лицо женщине. Горошек вздрогнул, крестьянка вскрикнула, но плач моментально прекратился.

– Другое дело, – одобрительно усмехнулся Тёма. – Теперь и толк будет.

– Прости, царевич, – хриплым после рыданий голосом проговорила женщина, вытирая лицо передником. – Ни склониться, ни подняться перед тобой не смогла, оттого неловко шибко.

– Окстись, красавица, какие уж тут поклоны, – замахал руками Горошек. – Расскажи лучше, что за беда тебя слёзы горькие лить заставила?

– Да нет никакой беды, – призналась женщина. – Бывают дни такие, что всё с рук валится. По воду пойдёшь, и ногу вывернешь, и платье порвёшь, а как кувшин разобьётся, так последней каплей и окажется. И тут али в озеро с головой, али в слёзы.

Горошек снова посмотрел на друга. Незнакомо ему было такое состояние.

– Тут либо слёзы лить, либо чуда ждать, – понимающе покачал головой Тёма богатырь. В отличие от царевича, он понимал, о чём женщина говорит.

– Да что ты говоришь такое, – рассмеялась женщина, но радости в её голосе и в помине не было. – Какие там чудеса. Была бы хоть надежда на чудо, хоть самая малая, так любые невзгоды с лёгкостью принять можно.

– Надежда на чудо? – задумчиво повторил Горошек, которому в голову пришла очень важная мысль. Пока ещё несформированная, она, как новорожденный птенец заворочалась где-то внутри, пытаясь выбраться из своей ещё не до конца разломанной скорлупы.

– Вот, возьми, – царевич протянул женщине монету, на которой красовался его гордый профиль. – Купишь себе новый кувшин и платье. Бывают в жизни чудеса. Хоть и не всегда те, что ожидаешь…

Глава 3

Сворачивать с пути царевич и богатырь не собирались, но женщине хоть и лучше стало, а самостоятельно добраться до дому ей было очень нелегко. Поэтому Тёма усадил её на своего коня, и друзья отправились в сторону деревни.

По пути крестьянка рассказывала о своём житье-бытье, а Горошек внимательно слушал, да на воображаемый ус мотал, дабы ничего не упустить. Понятно ему стало, что в деревне и правда никаких особых бед не творилось. Жили не богато, но и не бедно, не весело, но и не скучно, работали себе по мере сил, ни на что великое не рассчитывали, но и проблем больших через это не имели.

Слушал Горошек, и думы так и роились у него в голове. Пока он своим учением занимался, да в дела государственные не лез, казалось ему, что у всех людей есть какие-то устремления. Ведь как это – просто жить и просто изо дня в день делать одно и то же, понимая, что это навсегда и никогда ничего в твоей жизни не изменится. Сейчас его от мыслей таких прям передёрнуло, но тут же подумалось: а может быть, в этом и состоит высшая цель? Найти такое дело, которым ты день за днём будешь заниматься, и при этом тебе никогда это не надоест и не наскучит… В общем, было царевичу о чём поразмышлять.

В деревне их встретили со всем возможным радушием. Пострадавшую немедленно забрал муж: со всей осторожностью снял с коня и на руках отнёс в дом, а потом вышел и долго благодарил царевича и богатыря за оказанную жене помощь.

Раз уж оказался царевич в деревне, решил он по ней пройтись и оглядеться, да с другими крестьянами поговорить, вдруг у кого какие потребности есть, с которыми он, как управитель, помочь сможет. И пока Тёма с местными об обеде договаривался, Горошек отправился по центральной улице мимо домов гулять.

Всё здесь шло свои чередом. Ровно так же, как в любой другой деревне. Жители занимались привычной дневной работой, ребятня либо помогала взрослым, либо играла тут же на пыльной дороге, и, конечно же, никто не мог пропустить царевича, так что вскоре за ним образовался целый длиннющий хвост из босоногой деревенской детворы.

Горошек старательно делал вид, что их не замечает, а сам шёл, да посмеивался. Он любил детей, вот только в царском дворце их было немного, разве что сыновья и дочери прислуги, да приезжие семейные гости из заморских земель своих чад иногда привозили. Но была у Горошка и своя тайна, о которой только Матвей и знал…

Снова задумался царевич и остановился, как вкопанный, когда увидел на обычном низком заборе висящий, как простая тряпка, кусок дивной ткани. Он глазам своим не поверил. Ткань уже порядком поистрепалась, то ли ею полы мыли, то ли посуду, но изумительно красивый узор совсем не поблёк, и оставался таким же ярким и чётким, будто ткань только соткали.

Приблизившись, Горошек снял тряпку и принялся мять ткань в руках, с каждым новым прикосновением понимая, что не видел подобного качества даже у лучших столичных мастеров.

– Это сестёр Васькиных работа, – самая смелая из девчонок выступила из толпы ребятишек, тихо стоящих у царевича за спиной и не понимающих, что делает знатный гость.

– Правда? – Горошек обернулся. Девчонка была маленькой, бойкой, с носом, усыпанным веснушками, и задорно торчащими в стороны рыжими косичками. – Это их дом?

– Их, их, – закивала девчонка. – Ты не стесняйся, царевич, у нас тут по-простому, коли надо чего, так и заходи.

– Так и сделаю, благодарю, – не сдержал улыбки Горошек и, продолжая держать в руках цветную тряпку, толкнул приоткрытую калитку и вошёл на двор, а затем и в дом.

Сёстры работали на веранде. Просторное светлое помещение с двумя ткацкими станками друг напротив друга и растянутыми на них цветным нитками произвело на царевича самое благоприятное впечатление. Девушки не ютились в тесном душном помещении, не нуждались в тусклых лучинах даже посреди солнечного дня, как в прочитанных царевичем книгах, вот только выглядели всё равно не слишком довольными, а будто бы о чём-то глубоко задумались, сидя за станками и ловко работая челноками*, но даже не глядя ни на рисунок, ни на друг на друга.

*Челнок – веретенообразный предмет, используемый для переноса поперечных нитей через продольные.

– Доброго дня, хозяюшки, – поздоровался Горошек, стоя в дверях. – Вы уж простите гостя непрошенного, но уж больно любопытно мне стало, кто столь дивные ткани делает, да как тряпки подсобные использует.

Девушки вскочили одновременно, чуть не опрокину станки, и склонились в глубоких поясных поклонах. Царевич поклонился в ответ.

– Как же так вышло, что в царском тереме про ваше мастерство никто и не слыхивал? – когда церемонии были соблюдены, Горошек подошёл к станкам и принялся разглядывать пока ещё не законченный узор.

– Дык, откель? – развела руками одна из девушек. – Чай, мы в столицах не бываем, знакомств высоких не имеем…

– Да и что в тех тканях такого? – подхватила её сестра. – Как и все: поначалу платье али рубаху сошьёшь, а потом на тряпки, когда надоела аль поизносилась.

– Из ваших тканей и царское платье сшить не зазорно, – возразил Горошек, понимая, что девушки абсолютно искренне не понимают, насколько хороши их работы.

– Правда? – сёстры были хоть и не близняшки, но очень похожи, и вопрос произнесли хором, будто заранее готовились.

– Чистая правда, – приложив ладонь к сердцу, подтвердил царевич. – Сам бы носил!

– Дык, за чем же дело стало? – пожала плечами старшая из сёстер. – Хоть сейчас отрезов отгрузим. На любой вкус да цвет. А коли чего ещё надо – так только укажите, вмиг сделаем.

– Как есть, – подтвердила младшая, но Горошек по-прежнему не видел в глазах девушек того огонька, какой искал у всех, кого встречал на пути.

– Что-то, гляжу я, другая забота вас гложет, – чуть прищурив глаза, внимательно вгляделся в их лица царевич. – И от признаний моих вам мало радости. А ну, поведайте, глядишь, я чем и помогу.

– Невелика это премудрость, ткать, да красить, – не стали девушки ломаться, да отнекиваться. Переглянулись только. – Работа, как работа, ничего другого мы и не умеем. Да только тоска гложет. Будто бы чего-то другого душа просит. Большого, да сильно от привычной жизни отличного.

Обрадовался Горошек. Это было именно то, чего он в других людях найти хотел. Великих устремлений к чему-то новому и необычному.

– И о чём же вы мечтаете, ежели то не великий секрет? – спросил он, а внутри аж сжалось всё от ожидания.

– Замуж мы хотим, – со вздохом призналась старшая сестра, а вторая кивнула, подтверждая её слова. – Да не за олухов наших деревенских, а за принцев. Пусть хоть заморских, ежели наших не найдётся, всё лучше.

Сумел Горошек сдержаться, да своё разочарование на лице показать. Совсем иного он ожидал, даже слегка к сказанному не приближенного, но это не было поводом чужие мечты принижать, да свою невольную надменность демонстрировать.

– Принцы, – повторил он. – Чем же вам принцы ближе соседских парней?

– Да как же? – всплеснула руками старшая. – И статны, и богаты, и собою хороши, а как пахнут? Аки леденцы ярмарочные али поля цветочные. А кожа у них какая! Белая, да нежная…

Вот тут уже царевич не сдержался и хмыкнул, качая головой.

– Вот уж тоже мне, достоинства нашли. Ни пользы от этого всего, ни смыслу. Часто ли жена своего мужа нюхает? А коли руки белы, да нежны, стало бы, ни к какой физической работе не приучены..

– Дык, принцам работать-то и не нать! – не выдержала младшая. – Для работы к ним слуги приставлены.

– Да-да, – поддержала сестру старшая, – и есть у них время для искусству, да размышлений возвышенных, не то, что наши парни: то в поле, то в лес, то на речку. Как домой вернутся, так от них по́том рабочим и разит!

Грустно стало Горошку. Такие мастерицы, да с такими суждениями… Никак у него это в голове не укладывалось, но осуждать девушек он тоже не мог. Не его это была жизнь, не его мысли, не мог он знать, отчего они в такие мечты погружены вместо того, чтобы свои умения в мир продвигать, да через них без всяких мужей-принцев и богатство и известность поиметь.

– Может, люб вам какой из принцев? – решился уточнить он. – Глядишь, я бы и познакомил.

Вот только сейчас увидел он вспыхнувший в глазах младшей сестры заветный огонёк, но старшая качнула головой:

– Да то ж нам вообще без разницы. Даже самый плохонький бы сошёл. Да только чудес-то не бывает. Даже ежели и познакомите, на кой мы ему сдались, дуры простые деревенские?

– А вот тут я вам точно помогу, – не улыбался больше царевич, но всё же решил, что есть ещё надежда на то, что одумаются девушки, да поймут, что не в ту сторону мечты направляют с таким-то личным талантом, да перспективами. – Куплю у вас ваши дивные ткани, да в терем царский отправлю. И вы сами туда к выходным приезжайте. Глядишь, не простыми деревенскими ткачихами вы перед принцами предстанете, а модными столичными мастерицами.

Удалось Горошку девиц взволновать, да ободрить. Как услышали они, что их в столицу приглашают, да не абы кто, а сам царевич, вмиг лицами просветлели, и глаза надеждою засияли. Меньше часа Горошек потратил, чтобы ткани выбрать, тыкал почти наугад, поскольку все без исключения они были одинаково хороши, да и на самом-то деле в тонкостях цвета и узора царевичу разбираться и не полагалось. На то при дворе царский портной был.

– А чего ж они тебя-то под венец не позвали? – насмешливо спросил Тёма, когда они, отобедав и отдохнув, отправились дальше. Конечно же, не мог Горошек не рассказать другу о том, что с ним в деревне произошло. – Ты ж у нас и царевич, и холостой, и пахнешь, как поляна цветочная.

Богатырь не выдержал и расхохотался. Очень уж смешными показались ему требования девушек к своим суженым.

– Видать, руки недостаточно белы, да нежны, – отшутился Горошек. – А ежели всерьёз, то и слава Небесам. Не привык я девушкам молодым да красивым отказывать.

– Учись, царевич, – продолжил веселиться богатырь. – Вскоре придётся. Как потянутся ко двору все принцессы с соседних королевств… На всех колец не напасёшься.

– Ты меня не пугай, – на мгновение Горошек даже представил себе эту сцену, но потом спохватился. – Не бывает такого. Это к принцессам королевичи со всего света съезжаются, но никак наоборот.

– Эх, такую идею запорол, – притворно огорчился Тёма. – Это ж как бы ты закалился в таких-то боях.

– Не-не-не, – отмахнулся царевич. – Не надо мне такого. Не хочу никого обидой задеть.

Кони мерно цокали копытами по земле, когда под них попадались случайные камешки, на сытый желудок разговор тёк неспешно и вяло, Горошек почувствовал, что начинает засыпать, но окончательно погрузиться в сон ему не дали.

Залихватское «э–эй, поберегись!!» разнеслось по лесу, и им на головы свалилось нечто настолько энергичное, как будто бы они одним прыжком угодили из царской опочивальни на рыночную площадь в самый разгар торгов.

– Эй, парни, вы тут чего? – хлопнувшись об землю между конями, «нечто» даже не потёрло ушибленный бок. Мгновенно вскочив на ноги, парень заметался между седоками, появляясь то с одной, то с другой стороны с такой скоростью, что у царевича зарябило в глазах.

– А ну… Стой! – Тёма привычно наклонился в седле и ухватил прыгуна за макушку. Только это смогло на время его успокоить.

– Стою. И чё? – широко улыбнулся Заяц, демонстрируя крепкие белые зубы. Был он худ, взъерошен, и постоянно, даже стоя на месте, будто едва заметно приплясывал, словно бушующая внутри него энергия безостановочно рвалась наружу.

– Вот так чудо-чудеса! – радостно воскликнул Горошек. – А мы как раз тебя и разыскивали.

– Так знаю я, – фыркнул Заяц. – Со всей округи вести приходят, что царевич с воеводою по лесам, да деревням шарятся, да меня ищут.

– Не воевода я, – упрямо открестился Тёма и даже поморщился. Не любил он, когда его незаслуженными званиями награждали.

– Ну, и чё? – беспечно пожал плечами Заяц. – Сегодня не воевода, завтра воевода, долго ли умеючи. Чё искали-то?

– Горошек-то у нас царём нынче стал, – пояснил Тёма. – Вот и решил нас вновь вместе собрать, как в старые добрые времена…

– Никак, министром меня назначить хочешь? – тут же загорелся Заяц и, вывернувшись из-под руки богатыря, заметался по опушке, то пиная оставшиеся с зимы старые шишки, то перепрыгивая через одинокий пенёк, а то пытаясь достать высоко расположенные ветки деревьев. – Дак, это я завсегда с радостью. Финансов, али крестьянского хозяйства? Али, может, даже внешней политики? Огось.

Он на мгновение остановился и уставился на царевича в весёлом изумлении, а потом закончил:

– А чё, я и это смогу!

– Не сомневаюсь, – рассмеялся Горошек, внезапно понимая, что очень соскучился по другу и его неуёмной активности. – Но должность твоя повыше министерской будет. Хочу я тебя личным царским советником сделать. Как и Тёму, и Шевеля.

– И Шевеля? Ничего себе! Уверен? Твой батюшка на него давно зуб имеет. Явится Шевель ко двору, а его тут и сцапают.

– Батюшка с матушкой в длинное путешествие отправились, – пояснил Горошек. В отличие от Тёмы, Заяц даже не поинтересовался, с чего вдруг в Светории царь сменился, и царевич решил сам пояснить. – Так что нынче я всему хозяин. А уж моему слову вы можете верить, никто супротив него не пойдёт.

– Тогда другой разговор, – обрадовался Заяц, совершая головокружительный прыжок и срывая с ветки кедровую шишку. – Тогда можно.

– Так что, ты с нами? – уточнил на всякий случай Тёма, знавший Зайца, как свои пять пальцев, и оказался прав. Тот тут же призадумался.

– Что-то не так? – участливо поинтересовался Горошек, никогда раньше не видевший друга таким озабоченным, но Заяц внезапно махнул рукой:

– Да нет. Всё отлично. Я с вами. Забежим только в местечко одно, тут неподалёку, и сразу в путь.

Тёма и Горошек переглянулись. Сумел Заяц их заинтриговать, не жалко было и крюк небольшой сделать.

Подпрыгнул парень, перевернулся в воздухе, да и обернулся… Зайцем. Серым, поджарым, крупным, сразу видно – повидал всякого. Уши торчат, лапы в воздухе молотят, как рванул с места, только за ним и поспевай.

Оборотнем был Заяц. С рождения. Вот только не волком оборачивался на страх селянам, не медведем, хранителем леса, а зайчишкой. Никто не понимал, с чего так вышло, да только говаривали, что мать его, когда дитя под сердцем носила, рассердила чем-то лесную колдунью, та заклятие на ребёночка и наложила. Вот только просчиталась старая карга во всём. Гордился Заяц своей звероформой, как ни один волк не гордился. Оборачиваться мог, когда пожелает, носился по всему царству, как молния, куда глаза углядели, туда и помчал. Когда удобно – человеком был, когда надоедало – зверем становился, даже имя сменил. Был Максимкой, стал Зайцем, так его и кликали уж невесть сколько годков. И всегда вокруг него движение так и бурлило. Куда бы Заяц ни явился, везде всё будто просыпались. Даже в столетнем болоте течение появлялось, ежели он по нему стрелой проносился. Очень Горошку такой советник был надобен. С таким не засидишься, не закиснешь, ежели даже и захочешь, так он не даст...

Догнали друзья Зайца уже когда тот в какую-то одиноко стоящую у леса избу влетел, на ходу в человека превращаясь.

– Вот он я, весь перед тобою, Леся, – услышал Горошек, неторопливо подъезжая к дому. – Вишь, как история-то повернулась. Призвали меня в терем царский, да на царскую службу.

– Знаю, знаю, – ответил ему приятный женский голос. – Раскинула сегодня с утра на тебя карты, да всё и увидела. Ступай себе, а как наскучит служба, назад возвращайся. Ждать тебя буду.

– Не врёшь? – недоверчиво уточнил Заяц, и девушка мелодично рассмеялась:

– Как есть, не вру. Ступай. Дождусь, а там уже решать будем, как нам с тобою дальше быть.

– Никак Заяц зазнобу себе нашёл? – шёпотом сказал Горошек. – Ох, как увидать охота…

– Слышал же, ждать его будет, – так же тихо ответил ему Тёма. – Значит, увидишь ещё. Глядишь, и на свадебке погуляем.

– Вот это и вправду новость хороша, – заулыбался Горошек. – Так рад за него, ажно сердце зашлось.

– Сердечко-то побереги, – хмыкнул Тёма. – Ещё пригодится.

– Я готов, – выскочив из избы, Заяц стремительно огляделся, привычно оценивая опасность, а потом махнул друзьям рукой:

– Помчали.

И вновь обернувшись в звероформу, рванул вперёд, только лапы засверкали.

Глава 4

Основную часть времени Заяц нёсся по дороге, и Горошек с Тёмой прекрасно за ним успевали, хорошенько погоняя коней, но наступил момент, когда он резко свернул в лес, и вот здесь уже друзьям пришлось туго. Оба они были отличными наездниками, но когда тебе по лицу хлещут ветки, а под копытами коней сплетаются многовековые корни, и скакунам уже не до заботы о седоках, свои бы ноги не переломать, тут уже и мастерство не всегда поможет. Не сумел Горошек вовремя пригнуться, сшибло его огромной веткой с седла, и швырнуло о землю, да так, что крепко он головой приложился и сознание потерял.

– …а главное, никогда нельзя предсказать, что произойдёт в тот или иной момент времени. Ты можешь быть настолько хорошим аналитиком, что непросвещённым твои умения покажутся магией, но стоит лишь единому, ничтожному в своей малости, обстоятельству ускользнуть от твоего внимания, и все твои предсказания обратятся в прах…

Голова гудела, и доносящийся со стороны спокойный и совсем негромкий голос казался колокольным набатом. Горошек попытался сесть, но сильная рука твёрдо уложила его обратно на ароматную охапку свежего сена.

– Лежи, лежи, царевич, – ворчливо проговорил тот же голос. – Терпение – величайшая добродетель у человека, а тебе и терпеть-то от силы четверть часа осталось.

Горошек послушно лёг и почувствовал, как по щеке стекает прохладная капля влаги. Постепенно он начал понимать, что лежит в небольшой то ли пещере, то ли странной формы избе. На его лоб кто-то водрузил мокрую тряпку, сильно пахнущую тиной, а с деревянного потолка свисает множество гибких тонких корней и растительных побегов. Приоткрыв глаза, царевич обнаружил и своего спасителя, сидящего рядом и, по всей видимости, разговаривающего с самим собой, потому что кроме них в пещерке больше никого не было.

– Пришёл в себя – молодец, но ведь это не повод тут же на ноги вскакивать. Правду мудрецы говорят – в ногах правды нет, так что лежи и жди, пока лекарство подействует.

Горошек был ко многому привычный, но до сегодняшнего дня леших видал только в книжках с картинками. Зато в том, что рядом с ним сидел именно Леший – можно было не сомневаться. Невысокого роста старик, весь поросший мхом и лишайником. С гибкими, как ветки ивы руками и очень длинными кривыми пальцами на них. С крупным носом, больше всего напоминавшим еловую шишку, и пронзительными чёрными глазами, блестящими и очень молодыми, без тени жизненной усталости. Одним словом – старик-лесовик, в чаще старейшина, вот только речь у него было настолько непривычной, а местами и вовсе непонятной, словно обучался Леший в каком-то крупном заморском университете.

– Что случилось? – спросил царевич, решив послушаться и ещё полежать, очень уж голова болела, да и язык во рту еле ворочался.

– С коня ты упал, – пояснил Леший, вымачивая в деревянной миске не тряпку, как сначала показалось Горошку, а горсть каких-то водорослей. И на лбу у царевича такие же лежали. Леший снял подсохший ком, а на его место бесцеремонно ляпнул свежий. – Конь убежал, а тебя я к себе в дом принёс, не на болоте же бросать. Сейчас подлечу, и поедешь себе дальше, куда бы ты там не направлялся.

– Спасибо, дедушка Леший, – поблагодарил Горошек. – Коли б мог, поклонился бы, ты уж прости невежу.

– Поклоны, царевич, суть не более чем пыль веков, осевшая на скрижалях утраченных смыслов. Ритуалы, рождённые в эпоху, когда люди, подобно испуганным тварям, полагали, что сгибание спины умилостивит богов или возвеличит владык. Но разве не смехотворно ныне цепляться за эти нелепые кивки, словно за спасительный обломок в океане забвения? Ведь даже древнейшие трактаты Тулонида Прозревшего гласят: «Смирение, навязанное жестом, есть лишь маска страха, тогда как истинное уважение рождается из деяний».

Царевич только глазами захлопал. Меньше всего он ожидал в этой лесной глуши такого образованного жителя встретить, а Леший тем временем продолжал:

– Так что не принижай себя и не винись, ни к чему мне это.

– Хорошо, – послушно согласился Горошек. На споры сейчас у него не было ни сил, ни времени. – А друзей моих ты не видал? Должны уж были спохватиться.

– Сам не видел, а твари болотные докладывали. Через час-другой здесь будут, покажут им дорогу.

– Хорошо, – снова сказал Горошек и наконец-то улёгся спокойно, задумчиво глядя в потолок. По шее текло, но он перестал обращать на это внимание, понимая, что неудобство можно и потерпеть, а голова у него и правда постепенно проходила. – А скажи, дедушка Леший, как тебе тут живётся, в лесу?

– Жизнь моя - как тропа, протоптанная тысячами ног, – вопрос царевича хозяина пещеры не удивил, – день за днём, шаг за шагом, в бесконечной череде дел, что, как звенья цепи, сковывают мысли и время. Скучать некогда. Но порой, в тишине меж суетой, ловлю себя на мысли, что иду куда-то, не зная куда, и делаю что-то, не зная зачем...

Горошек насторожился. В витиеватых мудрёных словах ему послышалась горечь, но слов было так много, что он вполне мог ошибиться.

– Будто бы грустишь ты, дедушка Леший? – неуверенно уточнил царевич. – Ежели гложет что, расскажи. Вдруг я чем помогу?

– Чем же ты мне поможешь? – усмехнулся Леший. – Коли не волшебник ты, так и надеяться не на что.

Вновь слышал Горошек про надежду и про чудо. Уже в который раз за два дня его путешествия по государству.

– Чудо нужно? – заинтересованно спросил он. – Даже тебе?

– Каждому нужно чудо, – не стал спорить Леший, – как путнику, заблудившему в ночи, нужен огонёк. Пусть обманчивый, далёкий и манящий, он не даёт сдаться и остановиться, когда до цели остаётся всего лишь несколько шагов. Но гнаться за чудом можно бесконечно, и никогда его не догнать. В этом-то и состоит основная трагедия страждущего сердца.

– И какого же чуда ты жаждешь? – без особой надежды на что-то необычное спросил Горошек. Не то, чтобы он окончательно разочаровался, но после падения с коня все чувства притупились, и царевич чувствовал себя очень усталым, но никак не готовым разбираться в приземлённости чужих мечтаний.

Ответил Леший не сразу. Сначала он сменил клубок водорослей на лбу гостя, и только потом вздохнул:

– Есть у меня мечта вышивать научиться.

– За чем же дело стало? – удивился Горошек.

– А ты на это посмотри, – подняв кисти рук, Леший продемонстрировал царевичу свои кривые узловатые пальцы. – Такими не то, что иглу, даже посох толком не удержишь.

Это была правда. Не слишком знакомый с этой премудростью Горошек, тем не менее неоднократно наблюдал, как служанки в тереме вышивают полотенца, а матушка его и вовсе целые полотна вышивкой украшала. Тонкое это было искусство, непростое, и неспособность держать в руке иглу несомненно могла считаться важной проблемой в его освоении. Без чуда в этом случае точно было не обойтись.

– Понял, – сочувственно произнёс Горошек. – Знаешь, дедушка Леший, поговорю я с нашими столичными мастерицами, глядишь, какая из них и возьмётся тебя вышивальным премудростям учить. А пальцы… Придумаем что-нибудь, ты главное, духом не падай и надежды на чудо не теряй.

– Как скажешь, – усмехнулся старик, – ты ведь у нас в царстве-государстве управитель, кому же ещё, как не тебе, доверять...

Леший оказался прав. Меньше часа прошло, и Тёма с Зайцем ворвались в пещеру, оба бледные и испуганные до дрожи в руках.

– Ты цел? – богатырь опустился на колени возле лежащего царевича и взял его за руку с таким скорбным видом, будто у предсмертного ложа оказался.

– А это тут у вас что такое? – а вот оборотень сразу понял, что с другом всё в порядке, и всё волнение с него, как водой смыло. Он тут же принялся метаться по небольшому помещению и всё подряд разглядывать: каждый корешок, торчащий из потолка и стены, каждую веточку и каждую выемку.

– Суета – что ветер, кружащий листья в пустоте и не знающий, куда их несёт, – негромко произнёс Леший, с философским терпением наблюдая за прыгающим Зайцем. – Мы мечемся, как те листья, в погоне за ответами, которых ещё нет, и тревогами, которые, быть может, так и останутся тенями на стене. Но разве не глупо тратить силы на битву с призраками, когда жизнь ещё не раскрыла своих карт? Порой лучше просто спокойно подождать, пока туман рассеется, ведь в нём уже скрывается то, что мы так отчаянно ищем...

– Ого,– богатырь так удивился, что выпустил руку царевича, развернулся и уставился на хозяина пещеры. – Тулонид Прозревший? Не ожидал услышать его цитаты в этой глуши.

– Тёма! – сердито ткнул друга в бок Горошек, и тот тут же спохватился:

– Прости, дедушка Леший, – поднявшись на ноги, богатырь отвесил глубокий поклон. – Переволновался я за друга и об учтивости забыл.

– А что ты не так сказал? – усмехнулся Леший, подмигивая царевичу. – И автора цитаты верно определил, и место. Глушь она и есть глушь, как её не назови. А что удивился, так и мне в диковинку, что столь юный и могучий богатырь с трактатами Тулонида Прозревшего знаком.

Смутился Тёма богатырь, оценил тонкий сарказм гостеприимного хозяина.

– Среди столь учёных мужей нам с Зайцем только и остаётся, что под конской попоной спрятаться, да на виду не отсвечивать, – улыбнулся Горошек, но к величайшему удивлению всех присутствующих, оборотень не промолчал:

– Зачем ещё? – спросил он. – Читал я эти ваши трактаты. Много умного всяческого Тулонид вещает, нравится мне.

– Неужто и понял всё? – ещё больше изумился Горошек.

– А чего ж не понять? – пожал плечами Заяц. – Чем больше сложных слов говоришь, да чем витиеватее их сплетаешь, темумнее и кажешься.

Как закончили все в голос хохотать, так и понял Горошек, что от головной боли да мути в глазах и следа не осталось. Поднялся осторожно, ком тины со лба снял, присел, снова встал, руками поводил, словно зарядку делал, и довольно улыбнулся:

– Вот спасибо тебе, дедушка Леший. Ежели и не с того свету вытащил, то на этом точно помог удержаться.

– Отчего же не помочь хорошему человеку, – хмыкнул Леший, собирая комья тины в плошку. – И тебе польза, и у меня день не зря прошёл.

Распрощались друзья с гостеприимным хозяином и дальше отправились. Пещера, кстати, совсем не пещерой оказалась, а огромной норой в корнях старого дуба. Отсюда и корни из потолка, и пол земляной, и запах, будто бы в столярной мастерской, мочёным деревом, да опилками…

– Ох, и напугались мы, – рассказывал Заяц, на этот раз оставшийся в человекоформе и идущий между конями царевича и богатыря. – Слышу только, Тёма мне кричит: стой, стой, Заяц, беда приключилась! Оглядываюсь, а конь твой без седока за нами несётся. Так струхнул, аж сердце в пятки. Ну, думаю, всё. Отбегался коняга…

– Конь-то тут вовсе ни при чём, – улыбнулся Горошек, поглаживая своего скакуна по шее.

Друзья не только сами к нему пришли, а ещё и его коня привели, поэтому сейчас он мог снова ехать верхом.

– А вот куда ты с такой скоростью припустил – вот это мне бы очень хотелось знать.

– Так к Шевелю жеж, – удивлённо пожал плечами Заяц. – Сам же сказал, что решил министром его сделать. Я и погнал, покаместь ты не передумал.

Горошек с Тёмой переглянулись и дружно фыркнули.

– Не настолько всё это к спеху, чтобы жизнью царевича рисковать, – пожурил друга богатырь. – Знаешь путь – показывай, но торопиться ни к чему.

– Так я ж, – растерялся Заяц. – И не слишком…

– Ладно вам, – остановил друзей Горошек. – Было и прошло, главное, что все живы.

Оглушительный свист пронёсся по лесу. Он был настолько мощным, что поднялся настоящий ураган. Молодые деревца гнулись к земле, с более крепких слетали листья, взбудораженные птицы стаями взмывали в небо со своих насиженных мест. Кони заволновались, но парни быстро их успокоили. Сами они при этом совсем не испугались, и терпеливо дожидались, когда свист утихнет.

– Так и оглохнуть можно, – когда наступила тишина, Заяц поковырял пальцем в ухе, но осуждения в его голосе не было совсем. – Шевель, вылезай давай, что за неуважение?

Вышел разбойник к гостям так, что Горошек засомневался, что они в лесу находятся. Будто бы на паркете парадного зала вышагивал, послом заморской страны представляясь. Худой, изящный, элегантный и с особыми тонкими манерами, не на разбойника Шевель был похож, а на учителя бальных танцев. Или же на тайного воина заморского из страны, где солнце восходит. Весь в чёрном и походка крадущаяся, бесшумная, ни одна веточка под ногой не хрустнет.

– А ежели б не узнал? – поинтересовался он, с едва заметной насмешкой рассматривая друзей. – И остались бы в лесной чаще голые, да босые, медведям на потеху.

– Ой, да брось, – беспечно махнул рукой Горошек. – Не припомню, чтобы ты хоть раз на зрение жаловался.

– Чего пожаловали? – не стал спорить Шевель, скрестив руки на груди и прислонив спину к дереву. – Никак соскучились?

– Уж так соскучились, мочи нет, – хихикнул Заяц и привычно заметался вокруг, сшибая с ёлок шишки. – Царевич наш как на царство сел, так только про тебя и думает: как бы ему Шевеля-разбойника заглавнейшим министром сделать.

Заяц сиганул через высокий корень старого дерева, зацепился за него ногой и кубарем покатился по земле, но испугаться за него никто не успел, поскольку он тут же вновь вскочил на ноги и, как ни в чём ни бывало, вновь бросился штурмовать преграду.

– Да неужто? – усмехнулся Шевель, вопросительно приподняв бровь. – Этот барагоз точно ничего не путает или по своему обыкновению фантазией по всем кустам брызжет?

– Про наиглавнейшего, пожалуй, перебор, – подумав, признался Горошек. – А вот про должность не выдумал. Родители мои в долгое путешествие отправились, меня на царстве оставили, и без вас троих мне никак не справиться.

– Наслышан, наслышан, – задумчиво произнёс Шевель. – Да только ты ведь знаешь, царевич, что меня при дворе не слишком жалуют. Не опасаешься за свою репутацию?

Горошек только фыркнул. Конечно же, спрашивал это Шевель не всерьёз. Знал разбойник, что царевич слову своему верен и о публичной репутации не слишком печётся, так как понимает, насколько мнение публики ненадёжно и непостоянно.

– Ну, ежели так, то я согласен, – Шевель поправил висящий на шее волшебный свисток, как делал всегда, когда о чём-то размышлял. – Говори, что делать надобно.

– Есть у меня одна идея, с которой начать следует, – воодушевлённо начал царевич. – Возвращаемся в столицу, и там я вам всё расскажу. А далее нужен нам будет план, как царство наше счастливее сделать, да процветание ему обеспечить.

– Тогда вперёд, – приложив свисток к губам, Шевель коротко дунул. В этот раз звук получился тихим, но его услышали. Раздался топот копыт и из-за деревьев показался иссиня чёрный жеребец, на которого разбойник взлетел, словно птица, даже не дождавшись, пока тот остановится.

– Какой красавец, – не удержался Тёма, любуясь конём.

– Да ну, я гораздо красивее, – подскочил к друзьям Заяц, и, не растерявшись, тут же добавил, заметив недоумение на их лицах:

– Или вы не про Шевеля?

В путь они двинулись под общий дружный хохот.

Глава 5

– Вот что, Матвей, – друзья прибыли в столицу под вечер и пока их размещали в тереме, Горошек устроил совещание с домовым. – Выяснил я, чего людям в первую очередь не хватает.

– Ишь ты, – удивился Матвей, обмахивая полку с книгами пушистой метёлкой из страусиных перьев. – Столько мудрецов над ентим вопросом бились, ни один не справился, а ты прям выяснил?

– Не зря же я время в путь-дороге провёл, – улыбнулся царевич.

– Ладно уж, не тяни, – проворчал Матвей. – Выкладывай, что удумал.

– Людям нужно чудо, – торжественно произнёс Горошек. – Или хотя бы надежда на него. Надежда на то, что какой бы не была тяжёлой у них жизнь, всё может измениться по щелчку пальцев.

– Звучит пугающе, – домовой не стал вдаваться в подробности, но затея царевича показалась ему очень спорной.

– Отчего же? – удивился Горошек и прошёлся по библиотеке, довольно щурясь от попадающих на лицо через многочисленные окна тёплых солнечных лучей.

– Возможность изменить всё по щелчку пальцев сильно расслабляет людей, – Матвей был очень серьёзен. – Но коли уж ты считаешь, что именно в этом главная проблема, спорить с тобой я не буду. Всегда можно повернуть всё назад. Излагай свою идею, глядишь, я чем и подмогу.

– Хочу я лавку поставить на центральной площади. Да не простую лавку, а такую, в которой раз в день можно любое чудо купить.

– Ничего себе размах, – усмехнулся Матвей. – С таким запросом тебе ни один волшебник не поможет.

– Правда? – расстроился Горошек. – Почему?

– Волшебство – енто тонкая материя, – покачал лохматой головой домовой. – И количество силы магической очень ограничено. А чудо требует множество сил и умения. Да и «любое» чудо тебе ни один волшебник не сотворит.

– Что же делать? – окончательно загрустил царевич, присел на край кресла, да голову повесил.

– Подумай, как лучше задачу твою сформулировать, – посоветовал Матвей. – Одно чудо в день, например, потянуть несложно.

– Одно на всех? – уточнил Горошек, вновь воспрянув духом. – Пожалуй, даже так план мой может сработать. Надежда здесь важнее, чем само чудо.

– Ты даже представить не можешь, куда енто всё может привести, – вздохнул Матвей, но царевич упрямо мотнул головой:

– Всегда ты мрачные мысли вперёд хороших пускаешь. Ежели не выйдет ничего, то и ладно, а ежели получится, честь нам и хвала. Где бы теперь только подходящего волшебника найти?

– Ну-у, – протянул Матвей, будто бы не уверенный в том, стоит ли ему свой секрет открывать, но всё же закончил:

– Пожалуй, я бы с ентой задачей и сам справился. Ежели по одному чуду в день, да кой-какие ограничения добавить…

– Какие? – первым делом спросил Горошек, прежде, чем в другие расспросы кидаться. Знал он, что Матвей бытовой магией в совершенстве владеет, как и все его сородичи, но чтобы и общей… О таком царевич даже не подозревал.

– К примеру, мир во всём мире, али мёртвых к жизни возвернуть, али к любви кого принудить, – начал перечислять Матвей, и Горошек понимающе кивнул:

– Объявим мы, что чудо купленное не должно прямого вреда причинять, да супротив воли человеческой идти, ежели на другого направлено. И про мёртвых скажем. Так сразу все ограничения и охватим.

– Я бы так предложил, – подумав, сказал домовой, – по каждому чуду индивидуально решение принимать. Возможно оно, али нет. Тады по ходу можно контроль держать, и ни в какие беды не попасть, коли какой злодей ентим чудом воспользуется.

Хотел Горошек возразить, что не по его задумке всё тогда сложится, но подумал и понял, что прав мудрый Матвей. Ежели всем любое чудо пообещать, то неизвестно ещё, кто в лавку понабежит, а давать заднюю, когда указ уже подписан – последнее дело для управителя.

– Согласен я с тобой, – величественно выпрямился царевич. – Готовь указ, сегодня же о нашем решении и объявим.

Целую ночь шушукались жители столицы по дворам, да по кухням, обсуждая первый указ нового управителя царства-государства. Вроде бы и хорошо он был прописан, да только всё равно никто ничего не понял. Что за чудеса, которые купить можно, что за лавка такая, да какова цена будет на чудо, ежели оно настоящее, а не фокус какой.

А наутро выросла на центральной площади перед дворцом лавка волшебная. Небольшая, но такая красивая, будто фигурный пряник. С куполами, покрытыми серой глазурью и украшенными острыми шпилями, шоколадного цвета стенами, резными наличниками на окошках и множеством корзинок с цветами вокруг. Так и написано было над входной дверью «Лавка чудес».

Столпился народ у лавки в таком количестве, что всю площадь забил. Шум стоял, будто бы базар новогодний раньше времени открылся. Горошек с Матвеем стояли на балконе и наблюдали за тем, что происходит. Раннее было утро, и друзья царевича ещё вовсю сны смотрели, но Горошку было не до того.

– Как бы кто не покалечился, – озабоченно произнёс он. Сверху было хорошо видно, как напирают люди, оказавшиеся далеко от лавки, на тех, кто сумел пробраться ближе. – Ты погляди, лавка ещё не открылась, а уже чуть не драка началась.

– Подлечим, – отмахнулся домовой, с не меньшей озабоченностью наблюдая за площадью, но совсем по другим причинам. – Зато ты увидишь, что я был прав. Ента затея твоя ни к чему хорошему не приведёт, попомнишь ты мои слова.

– Я готов, – упрямо сжал губы царевич. – Ежели ты прав окажешься, по оговорённому плану пойдём.

Тем временем на напряжение на площади всё нарастало. Уже мало кто смотрел на лавку, с каждой минутой всё больше людей втягивалось в конфликт.

– Мирон, Мирон, слышь, а ну убери отсель свою жену!

– Чёй-то я её буду убирать?

– Да она так орёт, ажно у Танцующего озера слыхать, все ухи оторала!

– Я ору? Это я ору?! Да ты не слыхал ещё, как я ору!

– Люди добраи!!! Это шож деется та!

– Куда прёшь, старая? Ох ты ж! И всё по ногам, всё по ногам!

– А ну-ка разойдись, а не то кувалдой по башкам живо дробь военную отстучу.

– Ишь ты, какой! А ну, бабоньки, навались!

Кутерьма на площади поднялась невообразимая. Мужики, бабы, парни и девушки, даже старики и старушки, все будто бы слились в единое море-окиян, бурлящее и негодующее, но когда заветная дверь медленно отворилась, это тут же заметили.

– Пресвятые небеса, – ахнул Горошек, когда вся толпа разом качнулась и ринулась к лавке, толкаясь и давясь.

– Не боись, царевич, лавка выдержит, – с философским спокойствием проговорил домовой, забираясь на перила и свешивая ноги в плетёных из соломы башмачках вниз.

– Лавка-то выдержит, а люди? – Горошек уже пожалел, что не послушал мудрого Матвея, но что-то исправлять было поздно.

– Люди у нас крепкие, – пожал плечами домовой и хихикнул. – Ты глянь, как на кулаках-то сошлися. Никаких скоморохов не нать.

– Нельзя так! – возмутился Горошек и рванулся было к выходу, но Матвей его остановил:

– Не суети, царевич, лучше глянь.

Был в указе о лавке Чудес один важный пункт. Коли не сумеют покупатели миром договориться, кто из них первым за чудом пойдёт, да до рукоприкладства дело доведут, так лавка до следующего дня и закроется. Так и случилось. Как открылась входная дверь в лавку, так тут же и затворилась беззвучно, никто до неё даже добежать не успел, а потом на драчунов прямо сверху будто огромный ушат ледяной воды выплеснули, разом все драки прекратив.

– Вот так, – стукнул ладонью о ладонь домовой и довольно осклабился. – Таперича все по домам пойдут, да за обсуждение примутся.

– Так чудо ведь никто так и не смог купить! – рассердился Горошек. – А в этом был весь смысл!

– Завтра купят, – с прежней безмятежностью отмахнулся Матвей. – Али послезавтра. Как научатся договариваться, да миром вопросы решать, так и начнёт лавка работать. Но это процесс очень долгий и трудный. Я тебя предупреждал.

– Предупреждал, – вздохнул царевич. – Ох, и непросто это – государством руководить.

– Очень непросто, – подтвердил домовой и ловко спрыгнул с перил обратно на балкон. – Но ты с ентим справишься. Токмо потренироваться тебе нать.

– Вот сейчас начну челобитные разбирать, там и потренируюсь, – пообещал Горошек, наблюдая, как мокрые жители, недовольно ворча, расходятся по домам. Обошлось всё без серьёзных травм, как Матвей и предсказывал, и царевич перестал чувствовать себя виноватым в том, что всё это затеял.

Через полчаса Горошек сидел за письменным столом в кабинете отца и перебирал грамоты, присланные со всей Светории. Кабинет был огромным, как и большинство других помещений терема, с высоким потолком, увитым плющом и шельмогорскими* лианами, множеством окон, хаотично разбросанным по стенам, и наполненным рассеянным солнечным светом.

*Шельмогор – дремучий лес на юге Светории. Ходят слухи, что в этом лесу волшебники со всего мира раз в год собираются на вече, где показывают свои умения и проводят совместные эксперименты с чарами. Из-за этого в лесу водится множество необычных животных, растут удивительные растения, и в целом происходит много всего интересного.

Стол стоял прямо по центру кабинета на разноцветном мозаичном полу, и кроме него и удобного большого широкого кресла здесь больше ничего не было. Как говорил царь: «Дабы ничто не отвлекало от работы и государственных размышлений». Горошек с отцом был полностью согласен, хотя и без дополнительной мебели находил, на что отвлечься: то птички, обычно порхающие под потолком, начинали носиться прямо над его головой, то на стол вдруг с лианы падала созревшая шишка, нежно голубая, с ажурными крохотными чешуйками, которую можно было рассматривать часами. А то вдруг…

– Павла, вылезай, я тебя вижу, – весело сказал Горошек, наклоняясь и заглядывая под стол. Оттуда на него смотрели лукавые серые глаза на очаровательно милой детской мордашке.

– Нечестно! – малышка выбралась из-под стола и принялась вытирать и без того чистые ладошки о коленки. Горошек заботливо поправил сестрёнке платьице, продолжая улыбаться:

– Нечестно так подкрадываться, когда я работаю, – царевич показал девочке язык, а потом состроил серьёзное лицо. – Павлуша, мне правда нужно работать.

– Лаботай, – согласилась девочка, забираясь на коленки к брату. – И я буду лаботать.

Она с такой очаровательной улыбкой уставилась на Горошка, что тот немедленно растаял.

– Ну, хорошо, – хитро прищурив глаза, сказал он, пересаживая сестрёнку на стол. – Тогда смотри. Вот видишь – грамота. Нужно построить мост.

– Постлоишь мост? – деловито осведомилась девочка, с интересом разглядывая лежащий перед братом свиток.

– Конечно, – заинтересовался вдруг царевич, более внимательно вчитываясь в текст. – Не простой это мост, Павлуша. Много сил на него придётся потратить, но мы обязательно справимся.

– Да, – гордо сообщила малышка и, схватив лежащее рядом перо, подаренное царевичу кузнецом, принялась аккуратно водить им по первому попавшемуся свитку. – Постлоим мост.

Именно его девочка и рисовала. Не очень уверенными и чёткими движениями она вывела две дугообразные линии, а потом принялась рисовать многочисленные завитушки и загогулинки для украшения.

– Ого, – восхитился Горошек. – Как красиво вышло. Такой хочешь мост? Думаю, сможем мы и такой построить.

– Холошо, – кивнула малышка. – И тут ломушку. И тут.

– И тут ромушку, – кивнул Горошек и придвинул к сестрёнке грамоту поближе, чтобы было удобнее рисовать, а сам взял чистый лист и принялся делать чертёж. Примерный, конечно, без точных расчётов, всё-таки не был царевич архитектором, чтобы такие детали знать.

– Опоры надо бы потолще, – пробормотал Горошек, сравнивая свой чертёж с рисунком сестрёнки. – А то рухнет мост, как только первый воз проедет.

Павлуша нахмурила светлые бровки, недовольная этой непрошенной критикой, но покладисто согласилась:

– Лисуй толстый.

Царевич сдержал улыбку. Малышка уже вовсю размахивала пером, добавляя к перилам моста гирлянды из кривеньких ромашек. Горошек аккуратно прикрыл её свиток своим черновиком, где квадратиками изображал сцепление с берегами:

– Слушай сюда, воробушек. Красота красотой, но мост должен держаться на четырёх китах. Во-первых...

– Во-пятых! – перебила малышка, тыча пером в рисунок, а потом так же энергично в нос брату. – Кузнечик плыг, плыг, и всё!

Горошек фыркнул, вытирая чернильную точку на переносице. Стройплощадка на рисунке стремительно превращалась в цветочный сад, и останавливаться Павла, похоже, и не думала. Царевич потянулся к малахитовой шкатулке, стоящей на углу стола, и вытащил из неё горсть разноцветных камешков:

– Смотри, Павлуша. Это наши исходные мостовые опоры, – он поставил четыре камешка на свой чертёж, как раз туда, где и должны были располагаться несущие точки фундамента. – А сверху должен лечь пролёт…

Горошек положил на камни линейку, и та тут же поползла вбок.

– Ой-ёй! Упа-ала! – малышка испуганно схватилась ладошками за румяные щёчки.

– Вот именно. Поэтому...

– Делжи! – девочка высыпала всю шкатулку на стол. Радужные стёклышки покатились к краю, но Горошек успел их поймать. Пока брат собирал рассыпавшиеся сокровища, малышка увлечённо лепила к камешкам кусочки воска из своего кармашка, а когда получились аккуратные ровные кубики, установила их на прежнее место.

– Воть! – торжествующе хлопнула она в ладоши. – Тепель не упадёт.

Решение сестрёнки Горошек принял аплодисментами. Хоть и сам он собирался сделать примерно то же самое, но она ведь успела первой.

– Молодец. Теперь можно поставить пролёт, и он будет держаться.

Царевич вернул на место линейку, и на этот раз она легла идеально ровно.

– Тепель я! – Павла полезла в кучу добра из шкатулки и вытащила горсть перепутанных разноцветных ленточек. Скоро самодельный мост обрёл алые перила с золотой бахромой, а вместо обычных фонарей на столбиках-лучинках появились хрустальные шарики из разодранных без всякой жалости стеклянных бус.

– Позвоночки! – малышка заозиралась, отыскивая что-нибудь подходящее.

– Если хочешь звоночки, тогда добавим колокольчики, – Горошек с улыбкой наблюдал за постройкой. – Прицепим под арками, и когда ветер подует...

– Дилинь-динь-дилинь! – девочка ловко спрыгнула со стола, и принялась, смеясь, танцевать по кабинету, подбрасывая вверх сверкающие блёстки.

Солнечный свет, льющийся из окон, осветил стол, превратившийся в настоящее произведение искусства. Хрустальные шарики заиграли радужными зайчиками, разбегаясь по полу и стенам, и Горошек замер, поражённый неожиданной красотой. Даже его практичный чертёж с расчётами нагрузки и разбросанные челобитные грамоты теперь казались частью этого диковинного мира.

– Знаешь, – он обнял сестрёнку, подбежавшую к нему, – когда я был в Морграде, видел мост с золотыми львами. Но твой в тысячу раз прекраснее.

– Почему? – малышка доверчиво прижалась к брату.

– Потому что в нём есть настоящее чудо, – царевич наклонился и поцеловал Павлу в макушку:

– Ты вложила сюда свою душу…

Сложной была задумка Павлуши, но вполне себе реализуемая, поэтому именно постройку моста Горошек и решил сделать своим первым делом после лавки Чудес.

– Заяц, сгоняй в кузню, закажи детали к мосту по этому чертежу, – друзья собрались в парадном зале, полностью готовые к работе. – Шевель, тебе нужно будет огородить пространство для стройки, а Тёма пусть организует охрану.

– Будет сделано, царевич, – сразу за всех ответил богатырь, и Заяц, схватив чертёж, тут же умчался.

– Где строить будем, покажешь? – уточнил Шевель, как всегда одетый во всё чёрное, и Горошек кивнул:

– Идём, всё покажу и растолкую.

Глава 6

– Слыхали, царевич-то наш с ума сошёл, – шептались на площади после завершения очередной бурной драки и закрытия лавки Чудес сразу после открытия.

– Да ты шо?

– Как есть вам говорю! Уж цельных три дня как на стройке пропадает, а стройка та – курям на смех.

– Мост жеж…

– Мост, ах-ха-ха… Видали вы тот мост? Дитям на потеху.

– Токмо средства́ казённые переводит, – собеседники не стеснялись обсуждать очередной промах царевича, поскольку вокруг всё ещё шумела и гудела негодующая толпа, неспешно расходясь по домам.

– Ох, как поглядеть охота, – белобрысый парнишка с носом, усыпанным веснушками, вздохнул.

– Дык, ступай, да погляди, – хохотнул его сосед. – Тут пути-то полчаса пешим ходом, до Сенечина ручья на опушке.

– Дядь, отпусти, а? – заныл белобрысый, так жалобно глядя на огромного мужика разбойничьего вида, стоящего рядом с деревянной скалкой в руке, что тот только плюнул:

– Да беги уже, без тебя сегодня справимся.

Ученик пекаря весело подпрыгнул и ввинтился в толпу, так ловко пробираясь между людьми, что в секунду исчез из виду…

– Поднима-ай! – громкие уверенные команды, отдаваемые царевичем Горошком, были слышны задолго до того, как белобрысый увидел стройку. – Осторожнее, осторожнее, правее бери.

Парнишка выскочил на опушку и остолбенел. Всякого он ожидал, но не такого.

Воистину, размах был грандиозный. И рабочие в количестве пяти штук, и охрана, огораживающая периметр (крепкие суровые мужики в сверкающих на солнце парадных доспехах), и небольшой походный шатёр, и даже новомодная кран-машина, аккуратно и медленно поднимающая сейчас один из блоков моста, и даже сам мост, уже наполовину установленный над водой. Вот только строили его не над рекой, а над тем самым Сенечиным ручьём, а машина, и блоки, и сам мост оказались маленькими, будто бы игрушечными. Тем не менее, все вокруг были максимально серьёзны.

– Тёма, проверь центральный пролёт, – Горошек поднялся на ноги и схватил за шиворот скачущего с берега на берег Зайца. – А ты, ушастый, сгоняй-ка в терем да закажи нам обед.

– Понял, вмиг обернусь, – обрадовался оборотень, но Шевель, с задумчивым видом крутящий ручку на кран-машине, торопливо встрял в разговор:

– Не спеши. Проконтролируй кухню, чтоб они там чего не перепутали.

– Да, – согласился Горошек, которому метания заскучавшего Зайца по площадке мешали сосредоточиться. – А потом сам и принесёшь, как всё сготовят.

– Погнал, – оборотень, довольный, что ему нашлось дело, вмиг кувырнулся, и серый длинноухий заяц стремительно умчался в сторону столицы.

Белобрысый парнишка, прячась за кустом, выпучил глаза. Двое рабочих в странных шлемах из пробкового дерева вдвоём тащили к ручью каменный блок размером со спичечный коробок. При этом создавалось полное впечатление, будто весит он не меньше нескольких пудов.

– Ставьте сюда, – скомандовал Горошек, показывая на место рядом с мостом. – Только боком кладите, аккуратнее, там же орнамент!

Один из рабочих споткнулся о незаметную кочку, и блок с грохотом (точнее, с едва слышным плеском) скатился в ручей.

– Опять?! – царевич схватился за голову. – Да это же шедевр зодчества! На нём резьба в виде букетов ромашек! Ромашек, Карл, понимаешь?!

– Ромашки утонули, – мрачно буркнул Карл, двумя пальцами доставая из воды мокрый кубик. – Сейчас протру.

– Шевель! Где мастер-каменщик? – перестав обращать внимание на бестолковых рабочих, спохватился Горошек.

– Был тут недавно, – продолжая с философским спокойствием крутить ручку кран-машины, ответил Шевель. Похоже, он смирился с происходящим и воспринимал его, как нечто неизбежное, от чего никуда не денешься, и нужно просто это принять и дождаться, когда всё закончится.

– Тут мы, – Тёма богатырь, успевший не только проверить доверенный ему пролёт, но ещё и отлучиться куда-то в глубь леса, вышел на опушку, поддерживая под руку дряхлого седого старичка с лупой в руке.

– Здесь я, царевич! – проскрипел старик, поправляя очки толщиной в палец и медленно ковыляя к хоть и обтёртому полой рубахи Карла, но всё же пока ещё мокрому камню.

Доковыляв, старичок поднёс лупу к глазу и принялся осматривать камень со всех сторон, а потом озабоченно зацокал языком:

– Ц-ц-ц… Плохо дело. Коли немедленно сей камень у костра не просушим, быть беде.

– Костра?! – царевич задохнулся от возмущения. – Это же ветря́ный* мрамор!

*Ветряный мрамор добывается в скалах Ветров, небольшом горном хребте на севере Светории. Он настолько редкий, что обычно используется только для изготовления ювелирных украшений.

– Ага, – старик хитро прищурился. – Но ежели его не прогреть, глазурь потрескается. Всё по науке, царевич. Как в умных древних книгах прописано, да не нами придумано.

Белобрысый в кустах фыркнул в кулак. На опушке царило форменное безобразие, впрочем, ничем не отличаясь от любой другой стройки. И если бы не миниатюрность возводимой конструкции, то ученик пекаря вовсе прошёл бы мимо, не углядев ничего интересного, но сейчас… Он даже не знал, плакать ему или смеяться. Видать, правы были мужики, и царевич от напряжённого умственного труда слегка с этого самого ума и поехал. А эти тоже хороши, друзья-министры называются. Могли бы и не подыгрывать, а потихоньку в другую сторону энергию царевича перенаправить.

– Ладно, – согласился Горошек, аккуратно укладывая промокший мраморный кирпичик поближе к костру.

– Последи за камнем, отец, – Тёма, успевший наведаться в шатёр, и поставил к костру удобное плетёное кресло. – Присядь, да во все глаза поглядывай, чтоб не случилось чего.

– Сделаю, – понимающе усмехнулся старичок, присаживаясь в кресло и вытягивая ноги к огню. Хоть и было сейчас тепло и солнечно, но от ручья всё же потягивало сквозняком.

– Что с открытием будем делать, царевич? – вполголоса спросил богатырь, озабоченно наблюдая, как охранники старательно сдерживают зевоту. – Людей со столицы понагнать, али этих хватит?

– Объявим об открытии, а там кто хочет, тот пусть и приходит, – так же негромко ответил Горошек. – Думаю, и без нашего старания немало любопытных носов сюда сунется.

– Один вон уже в кустах сидит, – хмыкнул Тёма.

– Кто таков?

– Митяй, ученик пекаря, – знал богатырь в лицо всех жителей не только столицы, но и всех близлежащих деревень. – Хороший парнишка, но шибко любопытный.

– Любопытство – это прекрасно, – улыбнулся царевич и, повернувшись к кустам, громко позвал:

– Митяй, а Митяй, а ну-ка, вылезай оттуда.

Белобрысый вздрогнул и подумал было задать стрекача, но было уже поздно. Поэтому он выполз из кустов и робко подошёл к царевичу.

– Чего прятался? – сурово нахмурив брови, потребовал ответа Тёма богатырь, и парнишка испуганно залупал глазами, а потом прошептал:

– Мешать не хотел.

– Ну, коли б на площадку не полез, так и не помешал бы, – улыбнулся Горошек. – Один зритель – не толпа, как в первые два дня была.

– А чего вы тут делаете? – осмелел Митяй.

– Историю творим, – сообщил Шевель, так напряжённо пытаясь направить висящий на тросе кран-машины пролёт в нужное место, что даже кончик языка высунул от напряжения, моментально растеряв весь свой загадочный вид.

– Какую историю? – не выдержал Митяй и хихикнул. – Это ж игрушки для дитёв. Мост через ручеёк…

– А ну-ка рот прикрой, – шикнул на него Тёма и торопливо передвинулся, отгораживая от парнишки ручей. – Коли не знаешь, что к чему, так и не суди сгоряча. Это не ручеёк, а стратегически важная транспортная артерия!

– Да я… – растерялся Митяй, оглядываясь на Горошка, но царевич поддержал друга:

– Прав Тёма, судить о том, чего не знаешь, последнее дело, как бы это не выглядело. Пока сути не поймёшь, да до причин не докопаешься, пренебрежение высказывать не след.

Стыдно стало белобрысому. То же самое ему дядька много раз говорил, да он всё никак научиться не мог. Опустил Митяй голову и тяжело вздохнул:

– Как же тут суть узнаешь, коли непонятно ничего.

– Так приходи на открытие и поймёшь, – подмигнул парнишке Горошек. – Вся суть там и раскроется.

– А можно? – загорелся Митяй. – Я обязательно приду!

– Конечно, можно, – подтвердил царевич и тут же всплеснул руками:

– Заяц! Да куда же ты прёшь, окаянный?!

Взъерошенный оборотень в человекоформе, выскочил на опушку, едва не свалив кран-машину. За плечами у него висел огромный плетёный короб.

– Я обед принёс, – ловко увернувшись от тумака Шевеля и не обратив никакого внимания на возмущение царевича, сообщил Заяц и грохнул коробом о землю. – Столько еды, обожраться и лопнуть.

– Наконец-то! – рабочие побросали инструменты и бросились к коробу, но Горошек перегородил им путь.

– Стоп! Сначала техника безопасности! Шевель, проверь.

Разбойник поднялся, обречённо вздохнул и начал тыкать пальцем в пробковые шлемы:

– У тебя трещина. У тебя жук прилип. А ты… – он снял шлем с рабочего и подозрительно принюхался. – Ты же в ней вчера яйца варил!

– Это не яйца, это известковый раствор! – обиделся мужик. – И не варил, а смешивал. Он с того только крепче стал.

– Знать ничего не желаю! За новым шлемом шагом марш!

Сердито ворча себе под нос, рабочий забрал у Шевеля свой испорченный шлем, и полез в шатёр.

– Заяц, мечи харчи на стол, – распорядился разбойник, и над поляной разнёсся протяжный удар гонга, призывающего на обед.

– У нас и такое есть? – тихо спросил удивлённый Горошек, ошарашено глядя на одного их стражников, держащего в одной руке небольшой медный гонг, а в другой колотушку.

– Ага, – так же тихо подтвердил Тёма, одобрительно кивнув проявившему инициативу стражнику. – Видимо, парни с собой притащили.

– Молодцы. Как закончим, вручи каждому по золотому рублю. Заслужили.

Белобрысый Митяй шмыгнул носом. Он продолжал ничего не понимать, но раз уж сказал царевич, что вскоре всё разъяснится, то и удивляться, стало быть, дальше смысла не было. Оставалось только проявить терпение и дождаться заветного дня. Так как на него перестали обращаться внимание, Митяй парнишка потихоньку начал продвигаться к дороге. Шаг за шагом, пока не оказался около стражника с гонгом.

– А когда открытие? – шёпотом спросил ученик пекаря, не решившись и дальше отвлекать царевича и министров.

– Дык, завтра всё и закончим, – стражник ничего скрывать не стал, улыбнулся в рыжую бороду. – Малость ужо осталась. Как солнце в зенит встанет, так и приходи.

– Благодарствую, – поклонился Митяй и бочком, бочком, скрылся за кустами, а там припустил к столице что есть мочи, чтобы всем своим о завтрашнем празднике раньше всех рассказать.

На следующий день, после очередной драки на площади, не меньше сотни людей собрались на опушке, и возглавлял шествие, конечно же, гордый Митяй. В этот раз охраны было намного больше. Суровые мужики в сверкающих латах оцепили пространство вокруг моста с обеих сторон ручья, большим кругом огораживая подход, и, скрестив копья, создали настоящий непроходимый забор.

– Оркестр готов? – Горошек был очень доволен. Зрителей было предостаточно и при этом можно было не опасаться, что начнётся беспорядок.

– Через пару минут выйдут, – подтвердил Тёма, стоя рядом с царевичем. На нём, помимо обычной военной формы, была надета новенькая сверкающая кольчуга, и богатырь сам сиял ничуть не меньше, чем она. Всё сложилось отлично, осталось дождаться финальной части и закрыть уже это дело.

Так и случилось. Вход шатра раздвинулся, и Горошек в весёлом изумлении уставился на выбравшихся из него музыкантов. Те самые трое старичков-скоморохов, которых он встретил на лесной дороге, когда отправился собирать друзей, умытые и наряженные в новые одежды, выглядели очень счастливыми. У Ивана в руках была родная и всем знакомая балалайка, у Семёна яркий разноцветный бубен, а у Савелия звонкая труба. Сомневался царевич, что инструменты эти смогут как надо отыграть, но в том, что будет весело, точно был уверен.

– Справитесь с задачей? – вернув артистам приветственный поклон, спросил Горошек, и старики закивали:

– Справимся, царевич, справимся, – заверил его Иван. – Поняли мы, каковую атмосферу создать надобно. Всё сделаем, не беспокойся.

– Верю, – отпустила сердце Горошка рука невидимая, до этого с силой его сжимающая, и он улыбнулся. – Тогда давайте начинать.

Громкий звук трубы сразу же привлёк к себе внимание. Протяжный и торжественный он моментально задал нужный тон, а деликатный перебор струн балалайки и ритмичное постукивание бубна только дополнили основную мелодию.

Пришедшие к мосту жители столицы замолчали, прекратив болтовню и пересуды, и во все глаза уставились на невиданное ранее зрелище. Словно бы вспугнутые музыкой, из высокой травы на противоположном берегу начали ровными рядами подниматься крупные пушистые шмели. Будто бы готовясь к атаке, они зависали друг над другом в шахматном порядке, пока не собрались в идеально ровный квадрат восемь на восемь.

– Глядите! – ахнул Митяй, ближе всех стоящий к ручью, а поэтому первый разглядевший самое главное. – Это кто ж такие?!

– Се́нечи! – воскликнул его дядька, даже здесь не выпустивший из рук свою любимую скалку. – Утренним хлебом клянусь, сенечи!

– Быть не может, – не поверила ему стоящая тут же рядом женщина примерно одних лет с пекарем, прищуривая глаза и вглядываясь в шмелей. – Их же уже лет двадцать, как никто не видал.

В отличие от старших зрителей, молодёжь недоумённо переглядывалась, не понимая, о чём идёт речь, но Митяй продолжил пялиться на шмелей:

– Да вы гляньте! Гляньте же!

Задние ряды начали напирать, но стража без труда сдерживала нетерпеливых зрителей.

– Сенечи, сенечи, – доносилось то с одной стороны, то с другой, толпа пришла в движение, люди менялись местами, позволяя друг другу подойти поближе и увидеть то, что уже увидели другие, пока уже даже самые дальние гости не были полностью удовлетворены.

– Сенечи, – с восторженным вздохом повторил и Митяй, единственный, кто остался на месте, лишь сдвинувшись вдоль ограждения ближе к ручью и продолжающий во все глаза глядеть на висящий в воздухе чёрно-оранжевый квадрат: на каждом из шмелей сидел крохотный, размером с мизиничный ноготь, человечек, уверенно управляя басовито гудящим транспортом.

– Кто ж это такие, дядь? – пока один из шмелей, самый крупный, подлетал к царевичу Горошку, спросил Митяй.

– Сенечи – раса очень древняя, – с готовностью пояснил пекарь. – Ранее, пока люди по лесам, да полям при природе жили, сенечи среди них обитали. Помогали, чем могли, на лечебные растения указывали, да какие грибы да ягоды трогать не след. Очень гордые существа. Но мирные.

– А с тех пор, как люди начали в города объединяться, да стенами от природы огораживаться, сенечи с ними связь и прервали, – продолжила одна из стоящих рядом женщин. – А лет двадцать назад и вовсе исчезли, будто их и не было.

– Да не шибко-то по ним и горевали, – вздохнул пекарь. – Старикам и без них забот хватает, наше поколение уже без них росло, а вам молодым и вовсе о них неведомо.

– Видать, обиделись они, когда люди от природы отделились, – с умным видом кивнул Митяй. – Да с чего бы нынче-то объявились, да ещё и царевич наш для них мост соорудил?

Понял теперь Митяй, для чего был этот мост игрушечный, а вот почему просто конструкцию готовую к ручью не принесли, да в одну минуту через него не перебросили, этого понять никак не мог.

– А вот это лучше у царевича спросить, – посоветовал дядька, пожимая плечами и разводя огромными руками в стороны. – Нам то неведомо.

Тем временем царевич негромко переговаривался с се́нечем, шмель которого висел в воздухе прямо перед его лицом. Человечек был самым обыкновенным, только очень маленьким, и одетым в наряд, сшитый, похоже, из цветочных лепестков.

– Доволен ли твой народ проведённой нами работой? – спросил Горошек, когда они с кметом* обменялись ритуальными приветствиями. Пришлось царевичу полночи в библиотеке провести, изучая обычаи маленьких обитателей Сенечина ручья.

*Кмет – староста, старейшина.

– Бесконечная благодарность, – ответил кмет. Голосок у него был звенящий, пронзительный, как комариный писк, но Горошек даже не поморщился. – Мой народ согласен возобновить отношения с людьми. Мы видим, с каким уважением вы отнеслись к нашей просьбе.

– А мы, в свою очередь, с радостью приветствуем ваш народ в составе Светории. Закон о сохранности ваших земель уже подписан, и все жители нашего царства будут очень осторожны при движении через них.

– Зачем же нужно было всё это действо? – когда праздник закончился и почти все разошлись по своим делам, Митяй всё же не выдержал и обратился к царевичу, помогающему рабочим разбирать строительную площадку.

– Сенечи – народ очень гордый, – охотно пояснил Горошек. – Они никогда не просят помощи, и требуют к себе такого же уважения, как к Великанам: так они величают людей. Им очень нужен был этот мост, но сами они с этим не справлялись, и общим решением обратились ко мне с челобитной. Уже даже этот шаг потребовал от них немалых усилий, а уж если бы мы просто ляпнули готовый мост на ручей, то выглядело бы это пренебрежительно.

– Да неужто они не понимали, что всё это скоморошья игра? – удивился Митяй, в задумчивости почёсывая затылок.

– Отнюдь, – покачал головой Горошек. – Это выказывание уважения. Для нас такой жест простой ничего не стоил. Не горячо нам от него, не холодно. А для се́нечей он жизненно важен. Потому и собрали стройку, и от души в игру предложенную сыграли.

– Ото ж и есть политика, – многозначительно поднял указательный палец вверх дядька пекарь, оставшийся у ручья так же, как его племянник. – Всё, балбес, не приставай к царевичу. Бегом в пекарню, работы невпроворот!

Слабая затрещина, придавшая Митяю нужную энергию и направление движения, завершила этот непростой, но такой важный для всех день.

Глава 7

– Вторая неделя пошла, – Горошек стоял на парадном балконе царского терема и наблюдал за происходящим на площади. Такое начало дня стало уже привычным, превратившись в ритуал, который пока что не приносил царевичу никакой радости.

– Я тебя предупреждал, – пожал плечами Матвей, сидя на перилах и беспечно болтая ногой в соломенном башмаке. – Сложная енто затея, очень сложная.

Люди, собравшиеся на площади перед лавкой Чудес, стояли мрачные и насупленные, сердито поглядывая на соседей и сжимая кулаки.

– Ты заметил, что их стало меньше? – вдруг спросил Горошек, внимательно разглядывающий толпу. – И все мужчины.

– Дык, ни к чему им девочек-то в драки втягивать, – хмыкнул домовой. – Пущай мужики промеж собой разбираются.

– Это что же выходит, – растерялся царевич. – Вместо того, чтобы за чудом приходить, они теперь площадь заместо ринга боевого используют?

– А хоть бы и так, – в отличие от Горошка, Матвей был абсолютно спокоен. – И гимнастика утренняя, и людя́м развлечение.

– И первым чудо самый сильный получит? – продолжал Горошек, всё больше темнея лицом.

– Ежели мечта его под условия подойдёт, так и выйдет, – подтвердил домовой. – Получит самый сильный своё чудо, и всё по новой.

– Нет! – упрямо мотнул головой Горошек. – Не будет по новой. Верю я в наших людей, найдут они другой выход.

Спорить домовой не стал, бесполезно это было, да и поздно: не дождался царевич ответа, ушёл с балкона и направился в свой кабинет, новый день планировать.

– Чем сегодня займёмся? – друзья собрались вокруг того самого стола, где неделю назад царевич с сестрёнкой рисовали чертёж Сенечина моста.

Тёма богатырь сразу взялся перебирать свитки с челобитными, Шевель начал с интересом озираться, разглядывая свисающие по стенам растения, а Заяц принялся носиться по залу, пока не забрался на вершину каменной парадной лестницы и не сиганул через все ступеньки вниз. Это привело его в такой восторг, что оборотень принялся бегать-прыгать туда-сюда, с каждым новым прыжком выделывая всё более сложные кульбиты.

– Есть у меня мысль одна, – признался Горошек. – Но я в ней не уверен.

– Давай пойдём по очереди, – предложил Тёма. – С армией у нас всё в порядке, сам проверял. Казна?

– И казна в порядке, – хмыкнул Шевель, в задумчивости примеряя на изящный палец перстень, который взял со стола.

– Кто бы сомневался, что ты первым делом туда полезешь, – в свою очередь ухмыльнулся Тёма. – Образование?

– Это Матвея надо спрашивать, – пожал плечами Горошек, садясь в кресло. – По-моему, никто пока не жаловался.

– Тогда внешняя политика? Культура? Налоги? Экономика?

– Сколько слов страшных, – пригорюнился царевич. – Одно другого хуже.

– Что ж поделать, – понимающе кивнул Тёма богатырь, отбирая у Шевеля перстень. Тот, хоть и неохотно, но отдал. – Коли на царство сел, теперь всё это твоя задача.

Грохот, раздавшийся со стороны лестницы, заставил всех подскочить. Лежащий на спине у её подножия довольный Заяц, за секунду до этого запнувшийся за ступеньку и рухнувший на пол, уставился в потолок и деловито заявил:

– Я знаю! Песочница нужна!

~~~

– За песком к морю-акияну ехать надо, – задумчиво почесал подбородок Горошек, стоя на Маковой площади перед городским фонтаном. – Ближе его в нужном количестве не найти.

– Давай я подводы организую, – предложил Тёма-богатырь. – И сопровождение охранное.

– Не понадобится, – качнул головой Шевель. – Если вместе отправимся, никто к подводам не сунется.

– Зайца при тебе оставим, – тут же согласился Тёма. – А коли у тебя приключится что, его за нами и отправишь. У него ноги быстрые, вмиг обернётся.

Горошек проследил глазами за носящимся вокруг фонтана Зайцем и улыбнулся. Оборотень подскакивал, изображая из себя лошадку, а у него на шее весело хохотала счастливая Павла.

– Отправляйтесь, – согласился царевич. – А мы тут пока фонтан разберём да песочницу построим.

– Завтра к вечеру обернёмся, – пообещал Тёма, и Шевель кивнул, подтверждая его слова.

Когда друзья ушли, Горошек неспешно обошёл фонтан.

– А ну-ка, тпр-р-р, – остановил он оборотня, и тот встал, как вкопанный, не забывая при этом косить хитрым глазом и бить «копытом». – Слезай, воробушек, нам с дядей Зайцем надо поработать.

Царевич подхватил сестрёнку под мышки и спустил её на землю.

– Опять лаботать? – удивилась малышка. – Сигда лаботать, а иглать?

– Вот вернутся папа с мамой, тогда и будем играть, – пообещал Горошек, и Павла серьёзно сдвинула бровки:

– Холошо. Буду помогать.

– Умничка, – улыбнулся Горошек, и обратился к Зайцу:

– Что делать будем? Фонтан этот ещё прадед мой строил. Ежели снесём, городской совет такой крик поднимет, проблем не оберёшься.

– Шибко исторический, чтоль? – прищурил глаза Заяц, с интересом разглядывая излишне вычурное и аляпистое сооружение. Из белого мрамора скульптор выточил большую корзину с фруктами, в которой сидела красивая женщина с такими пышными формами, что казалось, даже арбузы вокруг неё стесняются своего крохотного размера. И из корзины в широкий бассейн лились потоки чистой прозрачной воды.

– Да не сказал бы, – вздохнул Горошек. – Дед мой этот фонтан терпеть не мог. Всё время говорил, что безвкусица это да перевод воды.

– И чё тогда? – не понял Заяц, а Павла, навалившись на каменный борт животиком, принялась со смехом плескаться ладошками в воде.

– Да кто ж их поймёт, – пожал плечами царевич. – Вроде как, городская достопримечательность.

– Дак, давай перенесём, али вокруг него построим? – предложил Заяц, придирчивым взглядом осматривая место. – Хотя нет, вокруг не выйдет. Весь смысл потеряем.

– Перенести, пожалуй, можно, – потёр подбородок Горошек. – Позови-ка сюда мастера-водоума. Пущай он скажет.

Худощавый юркий старичок будто бы ждал, что его вызовут и появился за спиной царевича, как из под земли, оборотню даже бежать за ним не пришлось.

– В чём вопрос, царевич? – деловито осведомился он, закатывая рукава длинной льняной рубахи.

– Да вот, думаем, можно ли фонтан этот отсюда в сторону перенести?

– Кудысь? – уточнил старичок.

– Да вот хоть бы и туда, – показал Горошек, и мастер уверенно кивнул:

– А чёж не перенесть. Как раз оттудава все трубы-то и идуть. Токмо путь им укоротим.

– Отлично, – обрадовался царевич, – тогда я указ готовлю, дабы фонтан в сторону из центра перенести, а на его месте песочницу построим.

– Песочницу? – удивился мастер. – Ишь ты.

И не говоря больше не слова, направился к указанному месту, по пути простукивая мостовую палкой, которую невесть откуда достал.

– Павлуша, идём, поможешь мне указ важный написать? – Горошек подхватил мокрую с ног до головы сестрёнку на руки.

– Напишу, – важно согласилась малышка, вытирая ручки о голубое платьице. – А дядя Заяц с нами напишет?

– Я думаю, дядя Заяц найдёт, чем ещё заняться, – засмеялся царевич и велел:

– Заяц, ты пока тут контуры строительства отметь, дабы мы могли пространство огородить, да к работе приступить. Твоя идея, сам и управляйся.

– Понял, – подпрыгнул оборотень. – Вмиг всё сделаю.

– Ты не спеши, – притормозил его Горошек. – Как следует всё осмотри да обдумай. Чтобы и размер подходящий остался, и движение не перекрыть.

Но Заяц уже носился вокруг фонтана, стремительными шагами отмеряя только ему понятные расстояния.

Матвей перенос фонтана одобрил. Даже обозвал как-то хитроумно… «Соломоновое решение». Горошек не очень помнил, кто такой этот Соломон, но звучало это очень красиво и солидно. Когда указ был готов, царевич его подписал, поставил печать, и вручил канцлеру. Старик пообещал, что немедленно передаст бумагу в городской совет, и Горошек с чистой совестью отправился обратно на площадь.

От первоначального покоя не осталось ни следа. Площадь кишела народом. Конечно, не в таком объёме как по утрам у лавки Чудес, но всё же внушительном. Заяц невозмутимо выкладывал контур будущей песочницы булыжниками, которые выковыривал тут же из мостовой, не обращая никакого внимания на недовольное ворчание.

– Царевич! – зашевелилась толпа, когда Горошек вышел на площадь, и к нему тут же кинулся всё тот же Митяй:

– Царевич, это что же получается, у нас фонтан отберут? Как же так-то, у него же все свадьбы играются!

– Ты хоть когда-нибудь работаешь? – усмехнулся царевич, мягко отодвигая парня с пути и проходя к центру. – Не отберём мы ваш фонтан, всего лишь перенесём в сторону.

– Дык, в стороне-то и вид не тот, и гостей не расположишь, – всплеснул руками Митяй, и царевич тяжело вздохнул.

– Ты жениться собрался чтоль? – важно вступил в разговор Заяц. – Хорошее это дело. Достойное. Да вот только кажется мне, невесте твоей не внешний лоск нужен, а любовь твоя, да забота.

– Нет у меня невесты, – тут же стушевался Митяй и покраснел. – Я о других забочусь.

– Прав Митяй, царевич, – выступил вперёд пекарь. – Негоже так бездумно традиции менять. Ежели охота тебе дитям радость устроить, так и ставил бы в любом другом месте. Мало что ли дворов заброшенных по столице?

– Вновь ты с выводами спешишь, дядь Афанасий, – осуждающе покачал головой Горошек. Был он внешне так спокоен, будто бы у себя дома на перинах лежал, но на самом деле внутри кипел, как разогретый самовар. – Сколько раз ещё с соседями ошибку повторите, прежде чем поймёте, что первое впечатление далеко не всегда верное мнение даёт?

Пекарь сконфузился. Прав был царевич, в прошлый-то раз вона как они ошиблись, решив, что с игрушечным мостом он дурью мается, может, и сейчас оно так же.

– Для чего ж ты песочницу чуть не в центре города возводишь? – осторожно поинтересовался он. – Ещё и огромную такую.

– А вот закончим, всё сам и увидишь, – весело подмигнул царевич, понимая, что сумел его убедить. А раз дядьку Афанасия убедил, тот и остальных успокоит.

Так и оказалось. Если и не поверили пекарю все недовольные, то с площади разошлись. Кого уговорами пекарь погнал, а кого и пинками. Рабочий день был в разгаре, и у всех дел хватало и без того, чтобы на очередную загадочную стройку глазеть.

– Что-то ты загрустил, – заметил Горошек, глядя на Зайца, печально сидящего на бортике фонтана. Непривычно было таким оборотня видеть, аж забеспокоился царевич, но потом догадался, что могло причиной послужить. – Никак зазнобу свою вспомнил лесную?

– Вспомнил, – вздохнул Заяц. – Дождётся ли?

– Неужто сомневаешься? – удивился Горошек. – Да кто ж там в лесу ей голову вскружит? И не показалась мне невеста твоя легкомысленной и ветренной. Серьёзный у неё к жизни подход, выверенный. Но коли сомневаешься, сгоняй, навести. А хочешь – в столицу забери. Найдём мы ей здесь занятие.

– Правда? – вскинулся Заяц, и царевич кивнул с улыбкой:

– Правда. Она ведь у тебя со звёздами беседы ведёт, да судьбою ведает? Полезное занятие, нужное. От желающих на жизнь расклад сделать отбою не будет.

– Так я метнусь? – нерешительно уточнил Заяц. – Мигом обернусь, туда и обратно.

– Беги уже, – рассмеялся Горошек. – А мы пока фонтан перенесём, согласно плану…

Перенос городской достопримечательности начался с ругани рабочих, звона молотков, грохота камней и недовольного ворчания горожан, которые, хоть и в ограниченном количестве, но всё же вернулись, чтобы поглазеть на стройку. Горошек стоял рядом, командуя процессом и время от времени покрикивая на строителей:

– Осторожно! Не наклоняй! Правее, правее бери!

Царевич нервничал. Рабочие будто бы браги набрались, двигались медленно и вяло, не понимая элементарных команд. Кран-машина (на этот раз настоящая, а не игрушка) постоянно застревала и даже чуть не уронила фонтан, что могло бы стать настоящей проблемой. Люди на площади обменивались совсем не позитивными фразами, абсолютно не стесняясь присутствия царевича, будто его тут и вовсе не было, и «опять дурью мается» была самой безобидной из них.

Но как бы там ни было, а к утру следующего дня на месте фонтана красовалась большая, идеально ровная площадка, огороженная аккуратными высокими бортиками.

После уже ставшего привычкой наблюдения за дракой перед лавкой Чудес, Горошек отправился к песочнице. Настроение у него было хуже некуда, несмотря на прекрасную солнечную погоду. Тёма и Шевель должны были вернуться только к вечеру, Заяц тоже пока не показывался, и царевич чувствовал себя очень одиноким. Даже вид полностью подготовленного под песочницу места его не развеселил, Горошек только вздохнул и попробовал ногой каменное ограждение, проверяя его на прочность.

Именно в этот момент и раздался стук копыт и постукивание колёс по булыжникам мостовой. Люди поспешно расступались, освобождая дорогу, и на площади появились огромные подводы, гружёные золотистым морским песком. Позади них вилось облако лёгкой пыли, а возничие были запорошены с ног до головы, но сияли довольными улыбками.

– Ну, мы вернулись! – провозгласил Тёма, спрыгивая с повозки.

– А я вас раньше вечера не ждал, – обрадовался Горошек. – Что, даже приключений не было?

Шевель, присоединившись к друзьям, снисходительно ухмыльнулся:

– Благодаря моей тонкой дипломатии мы избежали всех возможных проблем.

Горожане снова зашептались. Все знали, кто такой Шевель-разбойник, но выступать против его нахождения в столице пока никто не решался.

– Да уж, – ухмыльнулся Тёма. – Я ждал нападений из-за каждого куста, надеялся хотя бы на сражение с морскими контрабандистами, но те, как увидели этого молодца, тут же дали дёру. Так что мы просто подъехали к берегу, нагрузили песок и уехали. Скукота.

– Да-а, – протянул Горошек, старательно сдерживая улыбку. – Это очень подозрительно. Может, вас просто никто не заметил?

– Да как же не заметили! – возмутился Шевель. – Я, между прочим, договорился с местными так, что они нам ещё и помогли мешки таскать!

Впрочем, каким бы ни был их путь, главное, что он оказался успешным. Рабочие быстро разгрузили подводы, высыпая песок прямо в песочницу, и парни собственноручно его разравняли с помощью граблей.

– Всё! – торжественно объявил Горошек. – Песочница готова!

Недовольные лица горожан и не думали разглаживаться, зато дети, не дожидаясь отдельного приглашения, с радостными визгами бросились в песок. Самой первой была, конечно, счастливая Павла.

– Ну, и к чему всё это было? – продолжая хмуриться, к царевичу пробрались пекарь и Митяй. – Ты обещал, что нам всё станет понятно.

– А вот гляньте туда, – подмигнул ему Горошек, указывая в сторону и чуть вверх.

Царский терем, перед которым была построена лавка Чудес, стоял на Центральной площади столицы. А эта площадь называлась Университетской, и окружали её, в основном, здания, принадлежащие самому крупному в Светории учебному заведению, расположенному в соседнем городке. И сейчас на красивом большом балконе одного из зданий стояла группа учёных мужей, закутанных в красивые фиолетовые мантии, и, внимательно наблюдала за копошащимися в песке детьми, о чём-то оживлённо переговариваясь и делая пометки в своих свитках.

– Всё равно не понял, – пожал плечами Митяй. – Этим-то чего надоть?

– Наблюдают они, – вздохнул Горошек. – Ребятишки в песке играют, кто-то куличики лепит, кто-то в других бросает, а кто-то настоящие произведения искусства возводит: замки, башни да крепости. И коли есть у ребёнка талант, али особый интерес к зодчеству, профессора наши его и подхватят.

– Да откель жеж дитям-то нашим на учёбу в Университетах ваших денег взять, – фыркнул пекарь. – Чай, не бояре мы, и даже не купцы.

– Вот в этом и смысл, – устало улыбнулся Горошек. – Тем, в ком искру наши профессора увидят, тот получит государственный грант на обучение, и поедет в Университет, когда возраста подходящего достигнет. А теперь ступай, дядь Афанасий, объясни всё людям, а нам пора за новое дела браться.