Ижвините, бу

Ижвините, бу

Обгрызенный пенал наконец попал в люстру, с третьего раза. Груша, которую нельзя скушать, — чпок! — взорвалась и осыпалась на пол: спать пора.

Сорняк – так зовут мальчика, который расправился с люстрой, — плюхнулся на подушку и приклеился к радуге. Подушка перепачкана разноцветным пластилином, вот и радуга. Сорняк сложил губы трубочкой и тонюсенько захрапел комариком. По комнате завоняло прокисшими шерстяными носками, которые кенгуру носил три года кряду не снимая. Зубы Сорняк опять не почистил, соседка из дома напротив зло сложила газету на подоконник и пошаркала за противогазом.

Тот, кто сейчас появится под кроватью Сорняка, попал сюда не по своей воле. Кто ж по своей воле захочет попасть к Сорняку? Распределили согласно графику.

Под кроватью скрипнула дверь. (Может, вы и не знали, что под кроватями есть двери, но они там есть.)

Под кроватью напряжённо вздохнули и поползли.

Под кроватью, у самого её края, с той стороны, где тянулась слюна Сорняка, прокашлялись и вежливо так сказали:

— Ижвините, бу.

Ответом был вонючий храп. Соседка из дома напротив полезла на антресоли за вторым противогазом.

Под кроватью помялись-помялись, и:

— Ижвините, бу.

Сорняк повернул голову на подушке и почесал носком о носок, дырявым о дырявый.

Под кроватью задумались, говорить еще раз «Извините, бу» или лучше не стоит. Почесали в затылке и решили, что лучше не беспокоить, лучше зайти попозже. Развернулись и направились обратно к двери, в самый тёмный угол сорняковского подкроватья.

Вежливо постучали. Дверь вопросительно скрипнула, на просьбу войти обратно возмутилась. Затем бесцеремонно пнула того, кто просился, и зло захлопнулась. От хлопка годовой запас подкроватной пыли взорвался атомным грибом.

Сорняк привстал, чихнул, вытер нос твердым рукавом пижамы и хотел снова прилипнуть к подушке-радуге, но его перебили:

— И... и... ижвините, б... б... бу?

Только не пугайтесь

Занавесок в комнате Сорняка нет — изрезал на пояса, когда играл в карате. По столу, шкафу и стенам лупит фонарный столб, так ярко, что можно читать без настольной лампы. Только Сорняк не будет читать, не любит. Любит удрать из дому и гонять мяч с друзьями во дворе. Но то днём, а сейчас ночь, и посреди комнаты сидит... сидит...

— Ты кто такой? — зевнул Сорняк.

— Г...г...губчик, м...м...монстг, — ответил Рубчик. Монстр прикрыл неловкий рот когтистой лапой и аккуратно кашлянул. Во рту сверкнули многие ряды корявых зубов. Рядов у Рубчика так много, что все не помещаются во рту и часть торчит снаружи.

Сорняк сполз с кровати, почесал мочалку из волос на голове и задумчиво выдал:

— Значит, мама меня надурила. А я ведь ей говорил, что монстры существуют!

Рубчик пожал плечами, хотя больше всего на свете хотел упасть в обморок: он еще никогда в жизни не видел людей. В школе его предупреждали, что с людьми надо быть начеку: никогда не знаешь, чего ожидать от этих без шерсти.

— Ну хорошо, допустим... монстр, — Сорняк взял табуретку, лампу, подсел к Рубчику и направил свет прямо в зубастое лицо. Небольшого роста, фиолетово-зелёного цвета, пушистый как мейнкун, с квадратной как Майнкрафт головой, пятачок вместо носа, на тоненькой шее очки на розовой ленте — вот, что увидел Сорняк.

Прямой свет больно резанул глаза Рубчика, выступила слеза. С собой у него был записной блокнот, им он отгородился от лампы.

— Чего надо? — рявкнул Сорняк.

— Ижвините... ижвините... б... б... бу, — прошамкал Рубчик пересохшим ртом. Мохнатые колени затряслись — стукаются друг о дружку как глупые бараны, лапы вспотели, теребят очки:

— Вы, пожажушта, не пугайтешь.

— Буду я всяких страшилищ пугаться! ­— Сорняк двинул кулаком по лампе, и лампочка в нём лопнула. Как ковбой на лошадь запрыгнул Сорняк на стол, рванул с полки пистолет, спрыгнул и ткнул дулом в пятачок. Тоненькие ножки еле унесли монстра обратно под кровать. Кровать заплясала тарантеллу.

Пах! пах! пах! — раздались выстрелы. Тарантелла оборвалась.

Сорняк мотнул пистолет вокруг пальца, сунул в кобуру, насупился:

— Эй, ты там живой?

— Кашеча, да, — донеслось сиплое.

Сорняк чиркнул спичкой:

— Тогда я тебя подожгу!

Рубчику не хотелось умирать, у него были многоэтажные планы на жизнь, а ещё не выполнен план работы на ночь. Он вылетел из-под кровати и метнулся под письменный стол.

Под столом кто-то был, Рубчик это сразу почуял. Этот кто-то вонял складом старых вещей и был теплым, как батарея. «Еще один!» — мелькнуло в квадратной голове. Колени задрожали — Рубчик просто умирал со страху. Неожиданно мимо пятачка просвистело что-то острое и воткнулось в этого кого-то. Вонючий хрустнул, накренился и прижал монстра мохнатой щекой к опоре стола. Тёплое и мелкое забарабанило по дрожащим коленкам.

С диким ужасом бросился из-под стола Рубчик, вбежал в шкаф, запрыгнул на верхнюю полку и свернулся шарфом.

— Тьфу ты, промазал, — расстроился Сорняк.

Рубчик не дышал, хотя очень хотелось, сердце колотилось — того и гляди выпрыгнет олимпийским чемпионом по прыжкам в длину. Дверь шкафа распахнулась и в шкаф громыхнуло:

— Эй, Рубчик, выходи. Выходи, а то хуже будет.

О том, что будет хуже, Рубчику не хотелось думать. Вон как того под столом прикончил — не моргнув. На уроках в учебнике по человековедению Рубчик проходил разные виды людей. Отдельной главой в тысячу страниц описывались «нечёсаные чудовища с разноцветными щеками». Похоже, он попал именно к этому виду, к Нечёсаному. Вот ведь не повезло! Что же делать? Что же делать?

Рубчик грыз когти и ждал худшего. Но худшее почему-то не наступало. Монстр прислушался. На улице, далеко, ругались, за стеной кто-то рычал и что-то распиливали. Но прямо за дверью было тихо. Нечёсаное со щеками ушло?

Рубчик приоткрыл дверцу и высунулся на полквадрата, присмотрелся к комнате. По углам плелась паутина, по стенам кучерявились обои, на полу в свете уличного фонаря блестели осколки лампочек. Рубчик запихнул блокнот в карман рубашки, шагнул из шкафа и на цыпочках направился к кровати, чтобы перепрятаться. В соседней комнате часы прокуковали один раз.

— Ага, попался! — Сорняк выскочил из-за шкафа и метнул в Рубчика стальную сумку-кольчугу. В ней бабушка приносит с рынка куриных тушек. Кольчуга звякнула, расправилась в воздухе и накрыла монстра, больно шарахнув по голове. Вперемешку со звёздочками вокруг пушистого квадрата полетели птички. Сорняк достал рогатку из пижамы и попал во всех птичек, а звезды рассовал по карманам. Ни жив ни мёртв Рубчик скривился в улыбке, быстро-быстро заморгал ресничками и бряк! — растянулся на животе, а потом хлоп! — исчез, как будто и не появлялся никогда в этой комнате.

Не хочется быть кактусом

Сорняк пнул сумку-кольчугу. Из-под стальных звеньев пискнул игрушечный гном. Сорняк смотал сумку и запустил в окно. Окно — блямс! — разбилось. Сорняк поднял гнома, покрутил в руках без интереса, бросил рядом со столом:

— Я так не играю.

— Ижвините, но это вожмутительно! — донеслось от гнома. — Пгосто вожмутительно! — повторил гном и превратился в Рубчика. Зелёные глаза сверкнули, лапы подпёрли бока: — Не дают фпокойно напугать! Я как ногмальный монстг пгячусь под кговатью, добгосовестно пугаю, а меня за это хотят загезать, застгелить и подшэчь. От возмущения шерсть на щеках покраснела, на лбу посинела, на пятках отросла.

— Во что тогда играть? — не понял Сорняк.

— Я, ижвините, на габоте, мне, ижвините, не до игг.

«Что вы за чудовище такое, прекратите это безобразие!» — орали у подъезда.

От слова «чудовище» Рубчику опять стало плохо. Он вспомнил, к кому попал — и лапы с боков съехали, Рубчик съежился, колени вспомнили, что они глупые бараны. С трудом закусив губу, монстр покосился под стол: там, в его тошной глубине покоился тот, вонючий и бездыханный.

Сорняк развесил звёзды по потолку, спустился и пнул под столом:

— Да это сахар.

От пинка мешок бухнул о пол и порвался. Толстой волной вывалились из него мелкие песчинки — и в комнате вырос сахарный остров.

— Значит, ты хотел меня напугать?

Рубчик упал на пол и пытался слиться с его рисунком. Сорняк плюхнулся рядом, ноги заложил, как йог, и уставился своими огромными карими глазами на странного гостя. Рубчик подметил, что глаза у мальчика печальные, у Нечёсаных на картинках из человековедения были не такие, они были злые и бездумные. Однако, Рубчик не рискнул сидеть рядом с убийцей сахара и пополз к шкафу:

— Ижвините, да. Сыжалею, но это моя габота. И мне план надо выполнить.

— Большой? — Сорняк поскакал на попе за Рубчиком, так, что монстру оставалось только вжаться в шкаф и притвориться его рисунком.

— Одно щудовище... ой, ижвините... один щеловек до шешти утга.

— Ну меня ты не напугаешь, — Сорняк почесал пистолетом отпечаток радуги на щеке.

— Я... я так и понял... да. — От вида пистолета Рубчик втянул квадрат в рубашку.

— Может, тебе к соседям? Они пугливые.

— Запгещено, габотать надо там, куда гаспгеделили, — раздалось из рубашки. — И это мой пегвый габочий день, мне очень нужно выполнить план. Иначе уволят.

— Ой, ну и что, найдешь другую работу.

— К шыжалению, нет.

— Чего это?

— Потому што уволенных пгевгащают в кактусы и штавят пожижненно на подоконник.

Сорняк посмотрел на подоконник. Там, из горшка, торчала колючая зелёная голова:

— Это что у меня там, монстр?

Рубашка моргнула: «да».

Сорняк вечно об этот кактус колется. Однажды иголки ему подстриг. Тот посинел. Мама отругала Сорняка, и Сорняк больше не трогал лысую колючку. Со временем «волосы» у кактуса отросли, и он мирно покрывался пылью на сером подоконнике. Если иногда поливали — становился зелёным-зелёным. А теперь выясняется, что это целый монстр.

Сорняк двинул пальцем горшок. Кактус завалился на бок и покатился с подоконника. Ещё чуть-чуть — и упал бы, но Сорняк подставил ладони и поймал. Погладил колючего как смог, подумал: «Одиноко быть кактусом».

Давай снова "бу!"

— То есть, если ты сегодня не напугаешь меня, мне завтра о два кактуса колоться?!

— Ижвините, да.

— Это фигушки, мне одного хватает.

Рубчик пожал худенькими плечами.

— Давай сначала.

— Ижвините?

— Лезь, говорю, под кровать, попробуем еще, только в этот раз пугай лучше.

Сорняк-кенгуру сиганул на кровать и ухнул мочалку в подушку-радугу, глаза закрыл.

Рубчик не понял: отчего нечёсаное чудовище даёт второй шанс? Странные они, эти люди. Монстр недоверчиво отлепился от шкафа и, с сомнением, пополз занимать позицию. Под коленями хрустело стекло, к лапам липли песчинки сахара из растерзанного мешка, старая жвачка, кусочки пластилина и колбасы из пиццы.

— Ну долго тебя ждать! — рявкнул Сорняк.

Рубчик бегом доковылял до кровати, вполз, выдохнул, сосредоточился, вспомнил конспекты, оскалился, как учили на уроках.

Под кроватью по-питбульи рыкнуло, как по стеклу гвоздём шкрябнуло, опасно сверкнуло. Сорняк скрючился изюмом, на всякий случай вжался в стену. И...

— И... и... ижвините, б... б... бу.

Сорняк облегчённо вытер холодный пот со лба и расправился обратно в мальчика:

— Ты издеваешься?! Кто ж так пугает!

Он выволок Рубчика за шкирку, словно котёнка, и плюхнул на кровать, а сам залез под неё. Там чихнул, подняв новую пыльную бурю, вытер сопли о дно кровати и зловеще зашипел.

Одеяла не было и залезть, чтобы дрожать от страха, было не под чего. Зато лежала лопата. Рубчик прижался к ней как к родной.

На середину комнаты выползла кобра с головой мальчика. Кобра сначала свернулась кольцом, затем вытянулась во всю свою длину, блеснула чешуёй, приблизилась к подопытному. У Рубчика онемел пятачок, потому что больно вжался в черенок лопаты. Змея медленно поднялась, коснулась подушки своим влажным холодным подбородком, зашипела, хвост-нога угрожающе затряслась. Лопата стукалась о стену – так трясло Рубчика.

— БУ! — тявкнула кобра в дрожащий пятачок.

Монстр и лопата подпрыгнули до потолка. Лопата воткнулась и повисла колом, а Рубчик рухнул вниз, в ужасную реальность. Реснички монстра захлопали так быстро, что задымились, коленки-бараны вышли на ринг без перчаток и ну драться не на жизнь, а на смерть. Вот-вот монстр превратится в плюшевого зайца... но удержался: отвлекла неожиданная мысль. Рубчик подумал, что ведь это его дело — говорить «бу», а тут кобра с головой мальчика языком машет, слюни текут. И хотя это ужасно страшно, но и жутко смешно.

Рубчик мелкозернисто заклокотал. Так смеются канарейки — жёлтенькие, миленькие. Кобра тоже засмеялась, но крупнозернисто. Так покатываются со смеху буйволы после десятого ведра газировки. Змея громыхала так, что из неё выскочила мышь, повертела у виска коготком, шмыгнула под кровать и дверью хлопнула.

— Ну вот, мой обед сбежал, — икнула кобра. — Вообще-то, я страшно пугал! — насупился Сорняк, который ожидал, что монстр как минимум сойдет с ума со страху.

— Стгашно, — подтвердил Рубчик, посерьезнев.

Из коридора донеслось «А-А-А!», о стенку что-то грохнуло, на улице, около подъезда, противно ругались.

— Почему тогда сам так не пугаешь? — Сорняк отряхнулся от чешуи. — Вас что, пельмени учат пугать?

— Пощему пельмени?

— Потому что варёные.

— Понимаете, мне бы не хотелось вас пугать, ведь вам будет стгашно, вы жаплачете.

— Ну и что? — не понял Сорняк.

— Как? Вам будет непгиятно.

— И?

— Ну... ну... — Рубчик не знал, как еще объяснить и немо уставился на чучело с немытым лицом в грязной пижаме и лопатой в руках. За стеной прокуковало два раза. Чучело отняло в немытой голове от шести два и получило три, потом почесало мочалку и решило, что всё-таки четыре. Сорняка не напугать ни за три, ни за четыре часа, с волнением подумал Сорняк, а значит, в этой комнате пугать — дохлое дело. Обычно Сорняк не помогает людям, а монстру почему-то захотелось помочь. Непонятно почему, захотелось — и всё.

История одного пирата

Сорняк схватил Рубчика за галстук и потянул из детской. Остановились в коридоре, у закрытой двери с постером пираньи в розовой шляпке.

— Прокрадёмся незаметно, — прошептал Сорняк и двинул ногой по двери. Дверь хлопнулась о стену, внутри плохо освещенной комнаты никто не откликнулся, не вздрогнул, не крикнул от неожиданности. Первые две секунды. А на третью из-за шкафа выбежала старушка с пиратской повязкой на глазу. Она неслась на протезе стремительно. В руках у неё плясала чугунная сковорода. Монстр только и успел что закрыть глаза. А дальше в квартире раздался атомный «БУМММ!».

Очнулся Рубчик приклеенным к стене: лапами дёргает — никак, квадратом вертит — намертво.

— Наконец-то, укуси меня акула, попалась! Виси теперь, красотка, сколько я за тобой гонялась по морям-океанам. — Старушка полезла по стеллажу с книгами. С верхней полки она вытянула толстую энциклопедию и ухнула её на пол — соседка из дома напротив подлетела к потолку, стукнулась о него и впервые в жизни увидела так близко звёзды.

Бабушка спрыгнула, раскрыла энциклопедию на главе «Мухи мира», сличила картинку со стеной: — Вот, шибани меня рыба-молот, один в один. Теперь полная коллекция. — Она довольно икнула и вернулась за стол, нежно взяла фиолетовый фломастер и стала закрашивать картинку с Ёжиком из Смешариков.

Рубчик висел на стене среди обширной коллекции мух разных размеров и окрасов. На противоположной стене коллекционировались сковородки, разных размеров и окрасов.

Сорняк посмотрел на энциклопедию, на Рубчика, хыкнул:

— Это не Харканцепундель, ба. Это монстр.

Бабушка не расслышала внука, она увлеченно скрипела фломастером.

— Ижвините, но я не Хагканцепундель, — подтвердил Рубчик. — Я... я... монстг.

Фломастер замолчал.

— Глупости, защекочи меня дельфин!

«Ба» навела фонарь на Рубчика, лицо монстра скорчилось.

Старушка почесала повязку на глазу и только теперь приметила:

— Харканцепундель так не лыбится, да и голова у неё не квадратная, а у тебя крыльев нет.

От досады «ба» залезла по гардине на карниз и отвернулась в пыльный угол, но решила долго не расстраиваться и спустилась:

— Небось пугать меня припёрся?

— Ижвините, да.

— Рассмеши меня аксолотль! — бабушка загоготала буйволом, который газировки обпился. Одним рывком она отодрала Рубчика от стены, усадила за письменный стол, поделилась Нюшей и розовым фломастером. Сама подсела рядом, на тот же стульчик.

— Работала я как-то пиратом, — начала старушка, подперши подбородок рукой и уставившись вдаль.

— Ну всё-ё-ё, — взвыл Сорняк, — это надо-о-о-олго.

«Ба» не обратила внимания на внука, она уже вовсю плыла на корабле воспоминаний по океану своей молодости. Когда кукушка прокуковала три раза, Рубчик был в курсе того, как: старушка избороздила девяносто морей и пять океанов, её пожевали и выплюнули двадцать акул, она тонула пятнадцать раз, находила и теряла сокровища десять раз, потопила пять кораблей и была в плену. Двадцать лет несчастная готовила обеды дикарям, на открытом воздухе, где мухи вечно лезут в нос, глаза, уши. Долго терпела, но не вытерпела, и стала грохать их сковородками. И коллекционировать на стену.

Пока рассказывала, бабушка теребила в тёплых ладонях зелёный фломастер, хотя зелёным раскрашивать было нечего. Сорняк храпел, прислонясь к швабре — он не смог слушать как ни старался первые пять секунд.

— Интегесная у вас жыжнь. — Рубчик вытер слезу и склонился над Нюшей. Раскрасить свинку он не успел, потому что прямо перед очками просвистела сковорода и ударила о стену — БАХ! Муха отвалилась на пол месте со стеной.

— Разруби меня меч-рыба, летают тут! Бабушка вскочила на стул, перепрыгнула через монстра и погналась за очередным наглым насекомым. Рубчик встрепенулся: только что рядом сидела милая старушка, а теперь по комнате, поскальзываясь протезом на паркете, носится злой пират, седые косы выбились из-под платка, глаз мечет молнии, сжигает мебель.

Колени Рубчика затряслись.

БА-БАХ! о стену.

Рубчик заморгал, лапы вспотели, розовый фломастер выскользнул.

БА-БАХ.

Еще БА-БАХ.

Пригнув квадрат, монстр устремился под кровать — там не припечатают. В минуты спасения жизни редко о чем думается, но монстр подумал: зачем сковородой, языком же удобнее и сытнее.

В комнату влетело еще шесть мух. Бабушка-пират уже неслась на расправу, как из-под кровати выстрелил длинный фиолетовый язык. Одним ударом он пригвоздил пять мух. Вернуться в пасть язык не успел, потому что «ба» пригвоздила протезом. Но мало того, следом тяжёлая сковорода, пират и вся ненависть мира на мух рухнули на тощий ни в чём не повинный язык.

Было ли больно Рубчику? А вы как думаете? И он так думает, но вопить от боли ни за что не станет: ночь, все спят, разбудит еще. Монстр лишь округлил глаза до размеров НЛО. Мимо прожужжала беспардонная муха. Пират схватила сковороду и погналась. Сумасшедшим ураганом пронеслась мимо спящего внука. С воплем «Ай, больно же!» от швабры бодро отлип Сорняк и стал дуть на пальцы ног. Наконец муха устала и села на энциклопедию, на свою погибель. Хрясь! А дальше — сами понимаете.

Сорняк доковылял к Рубчику и экстренно закатал раненный язык в пасть, пока бабушка опять не наступила.

— Шпашыбо, — отозвался монстр.

— Хы, — сказала «ба». — А ведь замечательная идея, поцелуй меня пиранья, ловить языком, как хамелеон. Только я сырое не ем.

В комнату снова просочились мухи, штук десять. Теперь пират не спешила дубасить. Она медленно расхаживала по комнате, постреливая языком. Корзинка кокнутых мух набралась быстро. Пират-хамелеон сняла со стены треугольную сковороду и направилась в кухню:

— Пожарю.

Рубчик жалобно посмотрел на часы — полчетвертого. Кукушка виновато развела крыльями.

— Ладно-ладно, только без соплей, есть еще варианты, — обнадёжил себя Сорняк и вытолкал Рубчика в коридор.

Каша вам в волосы

С кухни потягивает жареными мухами. Сорняк подвёл Рубчика к новой двери. На ней плакат с рисунком из потёкшего мороженого и сухого кекса, из которого червиво лыбятся червяки. Рубчик с горечью подумал, что еще одного пирата не перенесет, — и коленки заранее вышли на ринг.

— Шастают, понимаешь, людям спать не дают, вот вам, нате, получите, котлетками по шевелюркам, — донеслось из-за двери.

Следом: «шмяк! шмяк! шмяк!», и в ответ издалека: «Я т-тебе, старый валенок, ну берегись, помойный дед!».

— Прокрадёмся незаметно, — сказал Сорняк и занёс ногу, чтобы выбить дверь, как обычно, но Рубчик схватил его за руку, наступил на ногу, оттянул нос и –—пух! — оба превратились в мух.

— Зачем жжже на ногу и ззза нос! — простонала муха Сорняк.

— Ижжжвини, пожажжжуста, — ответила муха Рубчик. — Быстгее, летим, пока обгатно не пгевгатились. До кговати, там спгячемся.

Сорняк летел и веселился: ещё никогда он не был мухой. Где-то в квартире завелась электропила, кто-то жалобно заныл. Рубчик представил, как это на завтрак разделывают живую морковку, а она стонет изо всех своих оранжевых сил. Монстра затошнило. Перед тем как потерять сознание, он подумал: «Скорее бы напугать — и домой».

Очнулся Рубчик уже под кроватью, от толчка в бок.

— Пора пугать, чего разлёгся! — шипел Сорняк.

Рубчик выглянул и упёрся взглядом в гору, которая росла от пола и уходила под потолок. Откусанные котлеты по-киевски, недоеденные щи, высохшие пудинги из вишни и шоколада, картошка жареная, варёная, пюре — были «кирпичами» горы. Гора воняла самой вонючей вонючкой на свете, розовый пятачок монстра позеленел.

По горе сновал дедушка. Под нос он насвистывал весёлую песенку, а на поднос собирал котлет, спагетти, пудингов и фруктов. Набрав объедков, дедушка скатился, подбежал к подоконнику и перегнулся через него:

— Ну-ка, кто там так поздно приехал, машиной хлопает, людям спать не дает. Ага, Васька с седьмого. — Дедушка возьми да и опрокинь поднос. Жух! — тухлятина полетела вниз, чмявк! — «Ваське» по глянцевой лысине.

— О как, метко. А рожу-то, рожу корчит, орёт прям, людям спать не даёт, — довольный, дедушка снова направился к горе.

Сорняк больно двинул Рубчика в ухо, мол, пора пугать, долго будем валяться? Вот и механизм четыре раза прокуковал. Монстр подпрыгнул на пузе: осталось лишь два часа. Рубчик молнией вспомнил конспекты, взъерошился, оскалился и:

— И... иж... ижвините, бу.

Со зрением у дедушки не очень, а вот слух чемпионский. Он подскочил к кровати и заглянул:

— Лексеич, ты что ли?

— Бу? — не понял Рубчик.

Дед пошебуршил под кроватью и выудил: высохший в начале века обед, поседевшие от пыли носки и того, кто робко спросил «бу». Внука дед не нащупал. Дедушка повертел монстра в руках, приблизил к носу, поморщился:

— Лексееееиииич, это что ж они с твоим зубами-то сотворили, стоматологи, ё-моё. Проходи, хорошо, что зашёл, тыщу лет не видались. — Приплясывая, он потолкал Рубчика-«Лексеича» к вонючей горе. Запрыгнул на верхушку, снял самый свежий ужин — позавчерашний борщ с меховой шапкой из плесени, скатился, словно с ледяной горки, и протянул монстру:

— На, это тебе, пуляйся на здоровье.

Дедушка улыбнулся так широко, что его глаза бульк — и утонули в морщинах. Рубчик довольно хрюкнул, растянул пасть в ответной улыбке и с благодарностью взял мохнатый суп.

Вообще-то Рубчик знал, что пуляться едой нехорошо. Особенно тухлой. Особенно в тех, кто работают допоздна, и, уставшие, по ночам еле машины домой влачат. Но он не мог отказаться — приятно, что его не хотят пригвоздить к стене, застрелить или поджечь. С вонючим борщом в лапах он шагнул в сторону подоконника.

Если бы по полу не была размазана позапозапозапозавчерашняя манная каша, то Рубчик составил бы деду компанию, но вместо этого поскользнулся. Мохнатая плесень борща, сам борщ и дохлые мухи из него подлетели, врезались в потолок и прилипли. Рубчик схватился за штору, чтобы удержаться, но та в прошлом году была облита киселём. За год кисель высох, ткань закаменела, и теперь штора была столбом. Когти Рубчика ударили по нему как молотком, столб лопнул и осыпался на пол. На пол осыпался и монстр. Из лапы оранжевым с блёстками фонтанчиком брызнула кровь.

В свои восемь лет Сорняк не боялся настоящего монстра, но вот крови... При виде крови колени мальчика тоже стукались глупыми баранами. Он пулей вылетел из-под кровати, где лежал всё это время, и запрыгнул к деду на голову. Но дед этого не заметил. Опять не заметил внука.

Бывший педиатр, дедушка знал медицину как свои 19 пальцев. Одного пальца лишился, когда вызволял бабушку-пирата из плена. Абориген не хотел отдавать хорошего повара и натравил на дедушку морского ёжа. Ёж прихватил дедов мизинец как сувенир на память о пятисекундной вражде с человеком.

Дедушка взял с полки чернила и полил ими рану монстра. Затем вырвал из-под Рубчика половик и обмотал им лапу.

Синие чернила смешались с оранжевой кровью, и по Рубчику потекла мутная коричневая жижа. Квадрат закружился-завертелся, померещились верблюды. Горбатые играли в царя горы на вонючей гигантихе и спорили, у кого больше горбов. А ещё они громко свистели. Рубчик зажал уши, квадратная голова рухнула в осколки — и веки со скрипом захлопнулись.

Сорняк пулей слез с деда и устремился к Рубчику. Он схватил монстра за худые плечи и потряс как копилку-свинью.

Монстр не отвечал.

Сорняк переложил голову монстра к себе на колени и зажал рукой пятачок.

Монстр не шевелился.

Вытянул из дедовой горы фиолетовый банан и поднёс к пятачку.

Никакой реакции.

Пощекотал пятки.

Ноль.

Из глаз Сорняка протиснулись слёзы, прокатились по немытым щекам и упали чёрными каплями на мохнатый лоб.

Глаза Рубчика со скрипом приотворились.

Из коридора донеслось злобное «Р-Р-Р!», взревела электропила, а кукушка изловчилась сообщить, что на часах полпятого. Сорняк вытер сопли пижамой-наждачкой, схватил ожившего друга и нежно выволок в коридор:

— Ничего-ничего, есть еще время, успеем.

— Куда же ты, Лексеич? — дедушка потянулся за Рубчиком. — Торопишься, ну да, ну да, конечно-конечно, заходи как-нибудь, посидим, в еде поковыряемся, пошалим через окно, только обязательно заходи, хоть завтра, заходи, а...

Поставьте «Р» на место

Рубчик очень устал и уже не верил в то, что в этой квартире можно кого-то напугать. Он представил себе, как стоит на подоконнике Сорняка кактусом и годами покрывается пылью, без воды, заброшенный, одинокий. И ночью не поспишь, потому что с улицы лупит фонарь, орут у подъезда, по стене грохают сковородой, истошно ноет электропила, и кто-то по близости опасно рычит. Как раз в этот момент за дверью, которую хотел открыть Сорняк, раздалось то самое опасное «Р-Р-Р!».

Сорняк занёс ногу и спросил:

— Или мухами пролетим незаметно?

— Пинай на здоговье, — без всякого энтузиазма махнул лапой Рубчик.

Сорняк пнул, но не дверь, а воздух, потому что дверь за секунду до того сама распахнулась. Из комнаты на четвереньках, с языком на плече, выполз мальчик. Его руки подкашивались, но он полз в сторону прихожей с такой скоростью, какую, кажется, еще не открыла наука.

— До свидания, Ррроман, — крикнули вдогонку.

— Добрррой ночи, — ответил несчастный, обулся и вылетел из квартиры с той же неведомой скоростью.

— Следующий! — тявкнула комната.

Рубчику было всё равно, пусть злая собака разорвёт на кусочки — уж лучше так, чем кактусом всю жизнь.

Сорняк вошёл первым:

— Привет, мам.

План Рубчика насчёт собаки и кусочков обидным образом сорвался, безумная ночь продолжается. Мама Сорняка не собака и не рвёт на куски, в прямом смысле слова, она всего-навсего логопед и нередко работает ночами, потому что хочет, чтобы все люди планеты наичистейшим образом выговаривали звук «Р».

Ещё за дверью Сорняк придумал такой план: он подойдет к маме близко-близко, поцелует её, она в ответ поцелует его, потом он отпрыгнет, а мама увидит монстра, которого Сорняк спрячет за спиной. Мама напугается — и все выиграют: Рубчика не превратят в кактус, а Сорняка поцелует мама. План, по мнению Сорняка, был гениален, ведь ему очень-очень-очень хотелось поцеловать маму, и главное, чтобы мама поцеловала в ответ, она ведь такая занятая.

Сорняк робко приблизился к маме и потянулся за поцелуем, но в этот самый момент мама отклонилась в сторону тетрадки с записями и стала изучать список учеников — кто у неё там следующий. Сорняк провалился: план растерялся. То есть наоборот: Сорняк развалился, план потерялся. В общем, мама опять не поцеловала Сорняка. Прокисшим молоком растёкся Сорняк и сообщил квёло:

— У нас дома монстр.

— Я знаю, — не отрываясь от тетрадки ответила мама.

— И это не я.

— А кто же ещё?

Мальчик подсунул маме под нос Рубчика. Мама взглянула и нисколько не испугалась, её только смутил половик вокруг пальца. Она стянула его и выбросила в окно, а Рубчика пригласила сесть в кресло.

— Пойдем, Рубчик, нам тут ловить нечего, — сказал Сорняк, и Рубчик охотно не сел в кресло.

— Куда это? — удивилась логопед и одной левой вернула клиента в кресло. Она сразу определила, что этот — её клиент, даже в рот не заглядывай.

— Он не на урок! — разозлился Сорняк и потянул монстра за галстук к себе. Логопед потянула Рубчика за рубашку. Галстук затянулся, монстр посинел. Он задыхался, но его скромность не позволила ему вмешаться в спор Нечёсаных.

— Еще как на урррок. — Мама дернула так, что Рубчик влип в кресло ошмётком. — Выйди и не мешай нам! — гаркнула она на Сорняка и выставила за дверь.

Мама всегда так делала, а Сорняку всегда хотелось посмотреть, как она работает.

Рубчик поправил галстук и даже прослезился — всё-таки приятно выжить. Логопед отдёрнула низ кофты, засучила рукава, подсела к клиенту и приказала:

— Сказать рррыба.

— Гггыба, — отозвался Рубчик.

— Всё понятно. Сначала я исследую ваш ррречевой аппарррат. Откррройте рррот поширрре.

Рубчик открыл. Логопед включила фонарик, разулась и полезла в пасть к монстру, прямо вся.

Забравшись с ногами, она попала в удивительный мир. За первым рядом зубов ей предстал второй. За вторым красовался третий. За третьим слал «привет» четвертый. Все четыре ряда тянулись куда-то вдаль, в сторону глотки. Логопеду стало интересно отыскать начало начал, то есть начало всех этих зубов, доискаться до истины, и она, как первооткрыватель, радостно поползла в глотку. Пасть Рубчика обычно растягивается хорошо, когда он зевает, но разве когда предполагал монстр, что в рот к нему полезет взрослое существо. Однако Рубчик был вежливым созданием, поэтому жуткое неудобство терпел и, кроме того, боялся нечаянно проглотить исследователя. Чтобы ненароком не сожрать логопеда, Рубчик решил переключиться и подумал о Сорняке. «Обидно, когда тебя выгоняют», — была единственная мысль, так же думал и Сорняк, подглядывая через щель в двери.

— Ага, вот и начало! — донеслось радостное из зубастого тоннеля. Довольная, что разобралась с речевым аппаратом ученика, логопед выключила фонарик и попятилась на выход. А это щекотно, если кто не знал. Монстр хрюкливо засмеялся и всё же куснул логопеда. Нечаянно, конечно. Для логопеда же настал трагический момент в жизни, она — жизнь эта — в мгновение пронеслась перед глазами: вот нянчит Сорняка и ласково ему улыбается, вот к ней пришли ученики и ставит им звук «Р», вот опять пришли ученики и опять ставит «Р», вот рычит на Сорняка, вот лохматый Сорняк хочет обняться, поцеловаться, а некогда, устала и опять пришли ученики...

Сорняк видел, как маму почти съели, но не спешил помочь. «Пусть, — думал он, — всё равно не целуется и не обнимается».

Если бы не учебник «Как вытащить звук из человека», который упал с полки прямо Рубчику в глаз, мама бы Сорняка тут и закончила свою профессиональную деятельность, и жизнь заодно. Монстр ахнул, челюсти разжались — и логопед выжила. Пока мама Сорняка бегом спасалась из пасти, сломала пару рядов зубов. Когда выбралась, то жадно вдохнула жизнь. Только теперь она заметила сына и враз поняла, что важно, а что нет. Она набросилась на сына с объятиями и поцелуями, но Сорняку было не до мамы, сейчас он нёсся к Рубчику, который катался клубком боли по кабинету: лишиться в один ужасный миг трёхсот тридцати трёх зубов — это вам не наггетсами с сырным соусом лакомиться, это хуже некуда. Сорняк поймал горький клубок, тепло прижал к себе — и несчастному полегчало. Воняя тухлятиной, с подбитым глазом и растоптанным языком, Рубчик шепнул почти беззубой пастью:

— Всё пррропало.

Хоть у Сорняка и были немыты уши, но он расслышал:

— Рубчик, ты «Р» говоришь?!

— «Ррр» говорррю? — не понял монстр.

— «Р»! — подтвердил Сорняк.

Мама Сорняка просияла:

— Просто у кого-то во рррту было слишком много лишних зубов.

Рубчик проверил еще раз: «Рррыба», «Рррубль», «Рррубчик». Ррррубчик! Как же здорово наконец выговорить Рубчик, а не Губчик, — монстры в классе вечно над ним подхихикивали. Кукушка показала крылышком «класс», но с сожалением прокуковала пять раз. Это означало, что у Рубчика остаётся лишь час. Всего час до вечного кактуса на пыльном подоконнике.

Монстр отчаянно посмотрел на Сорняка. Сорняк прикинул: дома есть еще одна дверь, но она очень уж опасная, Сорняк сам обходит её по потолку. Но что делать, других вариантов нет. Сорняк тяжело вздохнул, взял монстра за лапу и медленно вывел наружу. А в кабинет к логопеду забежал новый пациент.

Последний шанс

Это за той дверью визжала электропила всю ночь, неторопливо разрезая того, кто вопил «А-А-А!». Окажись Рубчик перед этой дверью вначале долгой ночи, его колени бы покрылись синяками, а сам он был бы уже плюшевой пальмой. Но сейчас монстр ни капельки не боялся, совсем-совсем. Сорняк вздохнул тяжелее прежнего:

— Прокрадемся незаметно. — И занёс ногу, чтобы выломать дверь. Рубчик не стал возражать, наоборот, приготовился пугать серьёзно, по-научному: вспомнил конспекты, осклабился, завёл питбулий рык.

Сорняк зажмурился, еще секунду колебался, а потом — раз — и двинул ногой. Дверь распахнулась, пробила стену. Мальчик и монстр ворвались, как бабушка-пират на корабль противника. Рубчик выставил когти, прищурился и прошипел коброй:

— Ижвините! Бу!

Электропила стихла. Из-за кресла высунулась голова в маске, рука в перчатке подвесила бормашину на крючок.

— Ой, боюсь-боюсь, — засмеялся стоматолог, папа Сорняка: — Мы почти закончили, проходите. Вы следующий? — он посмотрел на Рубчика.

Тот, кого распиливали, слез с кресла и звёздно улыбнулся. У Рубчика подкосились лапы. Это была улыбка его мечты: аккуратные зубы, все во рту, ни одного снаружи. Монстр разинул пасть, мысли о времени, плане и кактусе собрали чемоданы и спешно выехали из квадратной головы. На их место прибыла звёздная улыбка и теперь неспешно распаковывала чемоданы.

— Я, — покорно ответил Рубчик.

— Садитесь! — воскликнул папа Сорняка, пританцовывая. Стоматолог был рад пациенту с кривым ртом: тяжёлые случаи хороши для карьеры.

И Рубчик сел. Сорняк никак не рассчитывал, что монстр вот так добровольно усядется. Когда у Сорняка ноет зуб, папа вволакивает его за ноги и привязывает к креслу. Наверняка, Рубчик просто не знает, на что согласился. А значит, друга надо спасать.

— А ну брысь! Ишь, расселся! Щас как врежу! — Сорняк набросился с ногами на Рубчика и стал выдавливать из кресла. Рубчику была заранее дорога новая улыбка, поэтому он вцепился в кресло старыми зубами:

— Не бойща, пожажуста, жа меня, шо мной бугет фшё ф погяке.

Стоматолог рявкнул:

— Сорняк! Не мешай! А то зуб вылечу.

Обидные слова придавили горой размером с дедову вонючку. Сорняк безропотно слез с Рубчика, вышел из кабинета и притворил дверь. Бормашина победоносно взвизгнула и пустилась в пляс.

Никто на целом свете не слышал, как под дверью, в полумраке, подпирая холодную стену, рыдал одинокий колючий кактус. Ой, ижвините, мальчик.

Все мы бандиты

— Лексеич, а ты чего здесь ревёшь-то? Айда лучше пошалим пельменями. А здорово ты ко мне нонче в гости явился, придумал же под кровать запихнуться, оригинально. Хошь в шашки? Ко мне ж никто не заходит, а и жена есть, и дети, и внук-бандит.

— Деда, это я, твой внук, и я не бандит, — чуть не подавился соплями Сорняк.

— Ну да, ври. Тот знашь какой шалопай, двери с ноги в щепки крушит, попробуй, заставь его реветь, он сам кого хошь заставит. Я его по потолку обхожу.

Сорняк зарыдал громче. От логопеда вышла девочка, она задорно рычала, улыбалась и совсем не торопилась. А вот логопед неслась со всех ног, она наступила на ногу девочки — не заметила, набросилась на Сорняка и ну душить в объятиях.

— Папа, Сорняк не бандит, это мы бандиты! — ответила она дедушке.

— Лично я не бандит, — фыркнул дед.

Вдруг наступила тишина. Это бормашину выключили. Дверь кабинета приотворилась, оттуда засияло, а следом выплыл Рубчик, на сто двадцать седьмом облачке счастья:

— Теперь меня никто не будет дразнить в классе!

Сорняк отодвинул мамины объятия, вытер сопли о стену, и ну душить друга, обниматься. Он подбрасывал Рубчика до потолка, кружил, прижимал к щеке. От ударов о потолок у Рубчика чуть не раскололся квадрат, от кружений поменялись местами глаза, от прижиманий шерсть на щеке выпала. Рубчик тоже был очень рад Сорняку, он дружески укусил его за нос, небольно. Монстру захотелось дружить с Нечёсаным вечно.

— Спасибо вам, ­— сказал Рубчик стоматологу, — если бы не Сорняк... — у Рубчика навернулась слеза, голубая, с крошечным единорогом внутри. — Он такой добрый, такой заботливый, настоящий друг!

У стоматолога папы тоже навернулась слеза, не голубая и без единорога, но крупная и горькая.

Всю жизнь кукушка сидела в часах и вылезала только для того, чтобы сообщить о времени, а сейчас — удивительное дело! — прилетела ко всем в коридор. Говорить она не умела, но все поняли, что скоро случится катастрофа. 5:55.

— До утра осталось пять минут, Рубчика превратят в кактус, — просипел Сорняк — голос куда-то пропал.

— Лексеича в кактус?! — возмутился дед. — Ну уж дудки!

— У кактусов совсем нет зубов! — ужаснулся стоматолог. — Не допустим!

— И звук «Р» они никогда не выговорят, — ахнула логопед. — Невозможно!

— Но что же делать? — всхлипнул Сорняк.

— Я знаю, — подмигнула мама.

Все бабушки одинаковые

Бабушке-пирату понравились жареные мухи и она наконец выяснила, откуда они берутся в квартире. Оказывается, завод по их производству жил под боком, за стеной. Бабушка случайно заглянула в комнату дедушки и обнаружила плодородную гору-вонючку. Она быстренько сбегала за корзинкой и теперь расхаживала по дедушкиной комнате, подстреливала мух на ужин: будет первое, второе и кисель.

Пират была так увлечена, что не заметила толпу в дверях.

Мама-логопед что-то шепнула на ухо Рубчику, монстр кивнул, нацепил очки, поправил галстук и шагнул внутрь:

— Извините!

— Да-да, ­— неохотно отвлеклась бабушка от мух.

— У. Вас. Молоко. Убежало!

В секунду лицо у бабушки побелело, затем постарело, лет на 120, волосы встали дыбом и затянулись в модную причёску, в спине, кашляя и запинаясь, затарахтел мотор, модель «Карлсон-70». С момента, как пирату сообщили, что у неё убежало молоко, до момента, как пират стояла у плиты в кухне и выключала несуществующее молоко, прошло ровно три секунды.

— Я же говорила, — смеялась мама, — все бабушки одинаковые, пират не пират, а как перепугалась. Смеялись и дедушка, и папа, и кукушка в обнимку с Сорняком. От гогота буйволов, которые каждый поглотил десять вёдер газировки, квартира отплясывала латиноамериканский танец джайв. Соседка из дома напротив привязала себя к кровати, чтобы не стукаться о потолок и хоть немного поспать.

Смех прервала дверь под кроватью Сорняка. Она ласково скрипнула — позвала: монстр выполнил план, ему пора уходить.

— Это была самая ужасная ночь в моей жизни, — легко закусил губу Рубчик.

— Ты тоже мне жутко не понравился, — хрюкнул Сорняк.

Семья прощалась с монстром: пират подставила протезом подножку, стоматолог подарил километр зубной нити, дед сунул куль спагетти с плесенью, логопед чмокнула в пятачок.

Рубчик был рад, что выполнил план, рад улыбке — яркой звезде, рад, что не боялся теперь Нечёсаных, но отчего-то было нестерпимо грустно и в душе пустовало. Монстр сел на карачки и пополз к кровати Сорняка. Под кроватью дополз до нужной двери, не потревожив пыли. Скрипнул ею, защелкнул по ту сторону.

Папе-стоматологу снилось, как они с Сорняком сверлят зуб дракону.

Маме-логопеду снилось, как они с Сорняком учат дракона выговаривать «Р».

Пирату-бабушке снилось, как они с семьей пришли в гости к дракону, потягивают болото из бокалов и рассказывают друг другу истории, и все друг друга внимательно слушают. Дед во сне в гости к дракону не пошёл, извинялся перед соседями, которых за всю жизнь столько перепачкал, что ни в одном сне не приснится.

Сорняку не спалось. Он и на правый бок повернется, и на левый, и на голову встанет, и лопатой накроется — всё никак. Фонарь уже не лупит в комнату, на улице рассвело. Соседка из дома напротив своровала у слона храп и вовсю пользуется им, а под окнами спасатели бегают — подумали, землетрясение. От соседкиного храпа кактус на подоконнике трясся и плясал, чуть не свалился на пол. Сорняк сорвался с кровати, подбежал и поймал горшок. Переставил на стол, погладил как смог.

Радуга на подушке подмигнула фиолетовым. Сорняк приложил ухо, и в голове зашуршало, напустило дыму, подняло на прозрачном вертолёте — и унесло.

Колючий друг

— Пора вставать, соня! Блинчики на столе.

— Ну мам, еще рано.

— Уже обед.

— Вставай, блинчики с мухами, уколи меня рыба-игла.

— Иду, ба.

— И кактус полей!

Кактус?

Кактус!

Сон сдуло пушинкой. Сорняк побежал в ванную. Там налил воды в лейку, вернулся к подоконнику и стал поливать кактус.

— Извини, не знаю, как тебя зовут... — Сорняк почесал грязное ухо. — Давай, будут звать... я буду звать тебя... Бобчиком.

Сорняк попытался стряхнуть с Бобчика пыль рукавом пижамы, но та была настолько деревянной, что чуть не отломила Бобчику иголки. Кактус нахмурился.

— Ой, извини, извини.

— Сорняк! Иди есть, поломай меня кит! — рявкнули с кухни.

— Слушай, Бобчик, а ты любишь блинчики с мухами?

Бобчик сквозь толстый слой пыли и паутины позеленел до ярко-зелёного.

— Здорово! — Сорняк подпрыгнул на месте. — Я так и знал. Но сначала — умываться!

Сорняк взял горшок с кактусом и аккуратно понёс в ванную.