Из жизни вещей

Венчик

Семья, в которую входила наша героиня, была весьма многочисленной. У нее было два брата: блендер и малый измельчитель, а также старшая сестра – чаша со сменными насадками – терками, резками и ножом для фарша.

Как можно увидеть даже из краткого знакомства с этим семейством, оно было вполне традиционным, консервативным и прагматичным. Только наша героиня – венчик для взбивания, разительно отличалось от своих родственников непоседливым и легким характером. Впрочем, в таких семействах почти всегда есть взбаламошенная девица, непохожая на всех остальных. Обычно она мало общается со своей семьей, тем более что ее сфера готовки – преимущественно десерты и выпечка, не имеет ничего общего с питательными и тяжелыми основными блюдами, которыми занимаются ее родственники. Таких зачастую не понимают и относятся к ним снисходительно.

Нашей героине, назовем ее Павлова, была уготовлена такая же одинокая участь ничем не примечательного прозябания. Набор купили, в первую очередь, для приготовления салатов, фарша на котлеты и супов-пюре для самых маленьких – хозяйская семья тоже была большой. Павлову поначалу использовали главным образом для взбивания яиц в омлет и масляного бисквита, а ей хотелось чего-то легкого и воздушного. Как-то раз ей пришлось взбивать фарш с яйцом для мясного суфле. Она чуть было не сломалась от усилий, а хозяйка все равно осталась недовольна тем, что венчик оказалась такой слабой.

Поздними вечерами, когда, как казалось хозяевам, жизнь на кухне замирала, кухонная утварь заводила разговоры. Признанным рассказчиком был казан, который мог поведать не только о тех блюдах, которые сам готовил, но и обо всем, что случалось с его предками, их путешествиях, приключениях и открытиях. Правда, остальные обитатели не всегда понимали его и не могли даже представить бескрайние степи с кострами, кухни под открытым небом и размеры блюд на 50 человек. Так что его рассказы слушали молча, как заморские сказки, заманчивые, непонятные и немного страшные. Зато когда разговор заходил о котлетах и борщах, разговоры становились шумными и многие начинали спорить. Какое мясо брать, как резать, обжаривать ли овощи: у каждой доски, сковородки и ножа было свое мнение.

Особым авторитетом пользовалось слово поварского ножа. Он был деспотичный малый и всегда старался доказать свое превосходство перед кухонным комбайном. К тому же он был довольно обидчивый. Запросто мог затупиться от расстройства, если вдруг овощи для супа хозяйка резала не с ним, а в комбайне. Правда, салаты он не любил резать, но и эту работу не хотел отдавать «автомату». По его мнению, это должны были делать его младшие братья. Зато он знал рецепт совершенно оригинального оливье, и его часто просили рассказать его. В таком случае нож сразу приходил в хорошее настроение. Павловой давно надоели эти разговоры, но в первый раз она слушала его с интересом. Ее тогда только купили, вместе с комбайном. На кухне царило оживление благодаря новым жильцам, только нож был сердит и все время ворчал. Тогда веселые поварешки и попросили его рассказать о семейном оливье, чтобы привести в хорошее настроение.

- Да, есть рецепт, это не ваши картошки-моркошки. Хозяйка нашла его в одном советском журнале и многие годы у нас в доме только его и делали. Разумеется, он входил в новогоднее меню и был обязательным для дней рождений. Что-то не припомню, делают ли его на другие праздники…, - нож задумался и замолчал.

- Шеф, не медли ты, рассказывай рецепт, - прервали молчание поварешки.

- Что же, сначала надо проверить, все ли ингредиенты есть в холодильнике: карбонат или ветчина, консервированный зеленый горошек - и не вздумайте заменять его свежим или мороженым, это абсолютно недопустимо, - обвел он строгим взглядом слушателей. – Потом: яйца, свежий огурец – свежий, не маринованный или соленый, - кисловатое яблоко, лук и майонез. Два яйца нужно отварить и почистить…

Тут его прервала маленькая кастрюлька:

- «Отварить и почистить»! Сразу видно, что ты ничего не варишь! Как будто это так просто! Яйца нужно положить в холодную воду, добавить пол чайной ложки соли, довести до кипения и варить пять минут на слабом огне, а потом выключить газ и оставить постоять еще пять минут. Затем горячую воду сливают и заливают холодной, чтобы яйца остыли и легко чистились. И только после этого они попадают на доску, под твое лезвие.

- Да, ты права, без твоего мастерства в этом рецепте не обойтись, - то ли насмехаясь, то ли серьезно сказал нож, - Ладно, когда мы, наконец, закончили с этой сложнейшей кулинарной обработкой яиц, надо их очень мелко порезать и выложить в салатницу. Затем режется ветчина, грамм 200, не больше, один средний огурец и лук. Лук хорошо бы ополоснуть под холодной водой, чтобы потом гости могли целоваться, не опасаясь за свое дыхание. Далее режем пол-яблока, как и остальные ингредиенты - мелкими кубиками. Теперь нужно добавить 4 столовые ложки горошка и заправить майонезом, если салат скоро подавать.

- А майонез вы на каких яйцах делаете? - спросила Павлова, еще в магазине наслушавшаяся разговоров о разных рецептах домашнего майонеза.

Нож строго посмотрел на нее:

- Красавица вы моя крутобедрая, разве может быть домашний майонез в советском салате? Нет, нет и нет! В этот салат кладется «про-ва-нсаль», возможная вариация – с добавлением одной – двух ложек сметаны.

- Дяда Шеф, вы про соль забыли, - пропищала чайная ложка.

- Не забыл, можно ее не класть, майонез и так соленый. Но если уж очень хочется, то положите перед тем, как заправлять майонезом. В последние годы появилась и вариация этого салата: хозяйкина сестра делает его с салями и кукурузой вместо горошка, тоже вкусно получается. Она его подает самым дорогим гостям, и не только на праздники.

Вскоре Павлова знала этот и еще десяток бесполезных для нее рецептов на память. Во время ночных разговоров она помалкивала, думая о своем, или тихо разговаривала со своим новым другом. Это был ручной миксер, такой старый, что правильнее было бы назвать его русским словом «мешалка». Когда Павлова впервые увидела ее, то не поняла, что это за инструмент: стеклянная банка с толстыми стенками, а на ней пластиковая крышка, сверху которой виднеется ручка, а с нижней стороны прикреплены два венчика для взбивания. Никто на кухне уже не помнил, когда мешалку использовали в последний раз, она оставалась в доме на положении бедной родственницы – ни к чему не годна, а выбросить жалко.

В первую очередь они привлекли внимание друг друга сходными формами венчика, а вскоре оказалось, что мешалка знает много такого, о чем Павлова только смутно догадывалась и мечтала. Когда-то мешалка занимала почетное место на кухне и участвовала почти во всех субботних готовках, отвечая за выпечку и десерты. Она прекрасно помнила множество рецептов, которые Павлова слушала, затаив дыхание. Чего стоили одни бисквиты – ванильные, лимонные, шоколадные. Ягодные муссы были прекрасны своей простотой и легкостью; все, что для них надо – это ягоды, сахар и желатин или манка. Но больше всего понравились Павловой рецепты вафельных трубочек со взбитыми сливками и пирожные «меренги». Она могла часами представлять себя танцующей посреди упругих белковых волн.

Как-то субботним утром, когда Павлова вместе с сонной хозяйкой взбивала тесто для оладий, папа позвал их к телевизору: в субботней кулинарной программе участвовал его друг, известный повар-кондитер Сергей Павлович, или для своих – дядя Сережа.

Он рассказывал о своей поездке на гастрономический фестиваль в Буэнос-Айрес, хвалил местное мороженое и критиковал местные десерты: «слишком тяжелые, слишком сладкие, слишком приторные». Тем не менее, рецепт был «оттуда».

Дядя Сережа рассказывал:

- Вариаций на эту тему есть множество в разных странах, я решил приготовить для вас аргентинский вариант, потому что там десерт называется «Российский императорский». Портеньос – жители Буэнос-Айреса, говорят, что его изобрел один итальянский кондитер в 1917-м году в память о Романовых. Честно говоря, я с этим десертом познакомился даже не на фестивале, а в гостях. Там, кстати, умение напечь пирогов или собрать десятислойный торт не является непременным качеством хорошей хозяйки. Вся выпечка продается тут же, за углом, в булочных-кондитерских. Ладно, давайте вернемся к «Императорскому». Это один из немногих аргентинских десертов, у которого по-настоящему сбалансированный вкус: бисквит выступает основой, взбитые сливки придают мягкость, безе позволяет похрустеть, а клубника балансирует сладость остальных ингредиентов.

Кстати, для этого десерта, а впрочем, и для большинства других, необходима качественная кухонная техника, в первую очередь – блендер или миксер. При чем он не обязательно должен быть дорогой, тут важна мощность, легкость переключения, эргономичность, то есть, насколько удобно именно вам держать его в руке. Вы будете смеяться, но я работал со столькими приборами, что, мне кажется, начал чувствовать их характер и, один раз взбив яйца, начинаю понимать, есть ли у этой штуки талант к определенным блюдам. Знаю, у некоторых хозяек иногда никак не может получиться конкретное блюдо, сколько бы они ни пытались его сделать и ни прикладывали усилий. Так вот, уверен, что им достались плохие кухонные приборы, но они этого просто не чувствуют.

Пока я делился с вами метафизическими основами кулинарии, я успел сделать тесто для рулетного бисквита, видите, оно получилось чуть более жидким, чем на обычный бисквит. К обычным ингредиентам – яйца, мука и сахар, я добавил две столовые ложки горячей воды. Смотрите, на моем противне толщина теста получилось чуть больше полсантиметра. Сейчас мы его поставим в духовку на семь минут, а затем вынем, скатаем и поставим остывать в прохладное место – дома можно положить на окно.

В отличие от бисквита, яйца, точнее – белки для безе нужно брать прямо из холодильника и даже можно поставить миску на лед, чтобы пена получилась крепче. Сначала я взбиваю белки с щепоткой соли, а когда они начнут загустевать, всыпаю постепенно сахар – 50 грамм на один белок, в нашем случае – около 100 грамм. Здесь у меня сахарная пудра, но можно использовать просто мелкий сахар.

Когда белки взбиты в твердую пену, выкладываем их чайной ложкой на противень, покрытый бумагой для выпечки, и отправляем сушиться на один – полтора часа при температуре 110 градусов. Чтобы не утомлять вас рассказами о разных безе – меренгах и избавить от пары лишних рекламных пауз, я заранее их приготовил, так что еще час нам ждать не придется.

Осталось только взбить сливки. Этот десерт против всех диет, так что сливки берите жирные, от 30%. И не пытайтесь сократить себе работу, купив взбитую «пену для бритья» в баллончике. Это не сливки, честное слово. Вот меренги можете купить готовые. Например, можно взять большие пирожные-безе и поломать их.

Клубника у нас вымыта и освобождена от чашелистиков, крупные ягоды нарезаны. Можно начинать сборку десерта: бисквит смазываем толстым слоем сливок, оставляем только немного для украшения. Клубнику и меренги утапливаем в сливках. Мне нравится делать это плотными полосками, чтобы быть уверенным, что ягоды попадут в каждый ломтик. Но между полосками оставляйте расстояние в два сантиметра, чтобы было легко свернуть рулет, и он при этом красиво смотрелся.

Так, свернули, а теперь еще немного прокатим по столу, повернув швом вниз. Оставшиеся сливки выкладываем в кондитерский мешок и украшаем верх бисквита, крошим безе и обсыпаем крошкой. Теперь ставим рулет в холодильник на полчаса, рядом с шампанским, полусладким. Я знаю, сейчас слишком рано, чтобы говорить о шампанском, но вы же не будете делать Императорский десерт в десять утра?

Знаете, что мне напоминает этот десерт? Упавшее бревно, припорошенное снегом. Вот и еще одна причина называть его «Российским императорским» - он ассоциируется с бескрайними просторами наших лесов и холодными зимами.

Дядя Сережа улыбнулся в камеру и пошел предлагать порции рулета зрителям в студии.

Программа понравилась всем домочадцам, они еще некоторое время обсуждали, похож ли телевизионный дядя Сережа на себя самого, как быстро он готовит свои блюда и почему не толстеет, если готовит он почти только сладкое. Дети просили Императорский десерт, но маме нужно было готовить обед, и тут ей пришла в голову идея позвать дядю Сережу в гости на следующие выходные – вот тогда дети без сладкого не останутся.

На Павлову передача тоже произвела огромное впечатление, она как будто заглянула в какой-то другой, удивительный мир, который раньше ей только смутно грезился. Для нее музыкой звучали слова, которые она запомнила, не всегда ясно представляя их смысл: «твердые пики», «масляный бисквит», «сливки для взбивания», «хрустящая текстура». Каждую ночь она во всех подробностях вспоминала десерт, который сделал дядя Сережа, и он казался ей идеальным кулинарным творением.

На неделе ей только однажды надо было взбить тесто для шарлотки, она сделала это старательно – не хватало только, чтобы хозяйка решила, что Павлова потеряла мощность, и убрала ее подальше, когда всего через несколько дней должен был приехать волшебник дядя Сережа. Павловой очень хотелось поработать с ним. А раз все домочадцы без тени сомнения ожидали, что десерт в субботу им сделает гость, то и Павлова могла надеяться, что кондитер обратит на нее внимание.

В субботу дядя Сережа появился за полчаса до обеда, когда основное блюдо – мясная запеканка, уже была готова, папа готовил бутылки: доставал из шкафа белое, открывал и ставил в холодильник, шампанское – туда же, только закрытым, а мама со старшим сыном фигурно резали овощи для салата.

Младшие, незанятые дети бросились к дяде Сереже, требуя «аргентинского русского», но дядя Сережа не любил слишком часто повторяться и пообещал сделать что-то похожее, но родом из совсем другой части света.

- Я сделаю «Павлову» - то же безе и сливки, но только без бисквита, хорошо?

Малышня согласилась и выразила готовность помогать.

Дядя Сережа попросил три яйца, уксус, крахмал и сахарную пудру, а принесенные сливки и голландскую чернику с малиной убрал пока в холодильник.

Не без помощи детей он отделил белки от желтков и попросил венчик для вбивания. Мама предложила ему на выбор старую взбивалку («Вот это раритет, хоть в музей неси», - прокомментировал кондитер), обычный венчик («Трудиться руками хорошо, но долго») и электро-венчик – Павлову. Дядя Сережа внимательно посмотрел на нее, включил на самую маленькую скорость и принялся взбивать белки. Для Павловой настал звездный час. Она вся отдалась движению, ритму, вдохновению, вовлекая белок в водоворот и насыщая массу мельчайшими пузырьками воздуха.

Дядя Сережа добавил часть сахарной пудры и увеличил скорость, белки почти превратились в горные вершины, а Павлова все быстрее кружилась в ритме, не сбиваясь и не уставая. Кондитер добавил оставшийся сахар, чайную ложку крахмала и чайную ложку фруктового уксуса, еще немного поводил миксером и выключил его. Белки стояли идеально – блестящие, твердые, устремленные вверх в энергичном порыве, который передала им Павлова. Дядя Сережа еще раз посмотрел на венчик и с некоторым удивлением сказал: «Какой у вас отличный миксер, давно я с таким не работал. Он напоминает мне тот, что был у моего учителя в парижской кондитерской школе».

Теперь мама удивилась:

- Правда? Я им особо не пользуюсь, мне кажется, он не очень мощный.

- Так он и не должен быть особо мощным, он же не картошку взбивает. Ваш миксер чувствует десерты, честное слово, - дядя Сережа все еще рассматривал Павлову.

Мама, удивленная вниманием к столь незначительному инструменту, сказала:

- Если тебе он так нравится, возьми его себе, я почти не пользуюсь миксером.

- Правда, тебе не жалко? Он действительно очень хороший!

- Да, да, бери, мне для шарлотки обычного венчика хватает.

- Слушай, спасибо тебе огромное, хотя мне немного не по себе – ты просто не понимаешь, какое сокровище отдаешь. Я назову его «Павловой», в честь десерта, на котором мы с ним, теперь – с ней, познакомились.

Дядя Сережа отложил Павлову, которая не могла поверить в то, что произошло, и только тихонько подрагивала от радости стальными прутиками венчика. А ее новый хозяин тем временем постелил на противень бумагу для выпечки и выложил белки в виде шести круглых лепешек – он решил сделать индивидуальные порции десерта, и отправил противень в духовку.

Когда с запеканкой было покончено (она, кстати, вполне заслуживает отдельного описания, но наш десертный жанр, к сожалению, не позволяет уделить ей внимания), дядя Сережа взбил сливки с помощью своего нового миксера, выложил их на лепешки-безе, украсил ягодами малины и черники и посыпал сверху стружкой из горького шоколада. Папа открыл шампанское для взрослых, а мама заварила для всех чай.

Дядя Сережа, сытый, веселый, довольный похвалами десерту, устроился поудобней на диване и стал объяснять:

- Мне кажется, самые лучшие повара – не те, кто умеют обработать и смешать ингредиенты, а те, кто умеют слушать своих помощников – ножи, кастрюли, доски и миски, а кондитеры, разумеется, в первую очередь – духовку. Свою духовку знают почти все хозяйки, но они обычно слишком заняты, чтобы слушать всю остальную утварь. А это неправильно – всякая вещь создается для определенной работы, и она об этой работе знает больше, чем самый лучший шеф-повар. Хорошая, солидная сковорода, духовка или, скажем, тажин, умеют не просто жарить, печь или тушить, они каждая придают блюду свой вкус, контролируют пропекание теста или раскрывают вкус приправы на нужном этапе приготовления. Конечно, штучные приборы, на которые тратится много ручного труда, уже благодаря своему происхождению знают больше товаров массового производства. Но и среди последних попадаются замечательные экземпляры, - он встал, подошел к столешнице и взял Павлову, которая сушилась на полотенце. – В следующий раз сделаем с тобой «Черный лес», - была у него такая привычка разговаривать со своими помощниками.

Уже через две недели вся семья горделиво наблюдала за тем, как их Павлова выступает вместе с дядей Сережей по телевизору.

Казан

Он начал просыпаться, когда стала спадать температура. Сперва он был как бы в бреду: то приходил в себя, ощущая горячие бока и слушая шум машин, то засыпал и вновь просыпался от резких звуков. Когда собственная температура понизилась до окружающей, сознание пришло окончательно, и тогда же всплыло первое знание: он – казан. Тяжелый, объемный, плотный. Со всех сторон вокруг него лежали другие казаны: большие и маленькие, но все одинаковой формы. Чуть дальше с одной стороны высились стопки сковородок, а с другой – стояли утятницы.

Сначала вся утварь лежала молчаливая, погруженная в себя – каждая посудина просыпалась, приходила в себя и осознавала свое предназначение, постепенно вспоминая историю рода. Так и казан - в первую очередь он сообразил, что служит для приготовления пищи, затем в сознании появились первые разрозненные воспоминания о продуктах, которые когда-то закладывались в его предков – рис, морковка, мясо, перец. Затем всплыли картины беспокойных стоянок в степях, у излучин реки, в горных ущельях и неспешной оседлой жизни на кухнях. В каких-то кухнях казан был единственной утварью над маленьким огнем, к которому приходила греться вся семья, в других он был окружен множеством других кухонных приспособлений – блестящих и замысловатых, но всегда он занимал самое почетное место.

Постепенно стали появляться представление о блюдах, которые готовили его предки, тут же вспомнились запахи, пришедшие из глубины веков: вареного мяса, простой печёной картошки, изысканного плова, да и просто чего-то горелого. Огромное количество разных запахов, но все казались такими знакомыми, как будто казан сам уже создавал их.

Когда в сознании окончательно оформилась история его предков, то пришло и чувство гордости за принадлежность к роду и желание продолжить славные подвиги. Тут же казан понял, что его еще нужно будет обработать перед готовкой, чтобы потом он смог раскрыть все свои кулинарные таланты, а еще - что ему не хватает хорошей крышки. Обращаясь скорей к самому себе, он пробормотал:

- Нужна хорошая крышка, да только где такую найдешь. Небось или неровная попадется или слишком легкая, так что весь пар будет выпускать.

Неожиданно на его замечание откликнулся солидный сосед, казан оценил его как 50-литровый.

- Вы абсолютно правы, коллега. Без крышки нам никуда. А вы посмотрите на меня – мне крышку в магазине не купишь, надо делать на заказ. В этой связи вспоминается поучительная история одного моего недалекого предка, который служил лет пятьдесят назад, - и сосед начал рассказ, который, в общем-то, казан и сам знал.

Речь шла об одном казане, который полвека назад привез один геолог из Узбекистана, где он работал, домой, в Питер. Задатки у казана были прекрасные – подарок сделал знающий человек, так что геологу достался тяжелый чугунный казан, с ровными толстыми стенками без рытвин, уже обработанный. Но дома он так и не смог купить подходящей крышки, жена использовала легонькие алюминиевые, и, конечно, еда в казане стала регулярно сохнуть, пригорать и прилипать. Жена невзлюбила тяжелую махину, ругала его последними словами, от чего казану становилось только хуже. Уже через пару месяцев его так замучили, что у дарителя сжалось бы сердце при взгляде на «узбекскую кастрюлю», как выражалась геологова супруга. Все закончилось тем, что задвинув его под раковину, казан перестали использовать. Даже после столь жестокого обращения его еще можно было бы спасти и подарить десятилетия счастливой жизни, но в 80-е годы сын геолога сдал казан в утиль.

Эта небольшая грустная история объясняет, почему казаны так беспокоились о том, какая крышка им достанется.

Другая утварь тоже начала разговоры. Неповоротливые глубокие сковородки мечтали о жареной на сале картошке и котлетках, небольшие плоские клялись, что ни за что не будут готовить ничего, кроме блинов – «хоть сдавайте в металлолом!», гусятницы, у которых имелись собственные крышки, с жалостью посматривали на казаны и делились мыслями о том, какой сорт яблок подходит к какому сорту капусты. Наш казан с вниманием слушал эти разговоры, мысленно примеряясь – что из чужих блюд он мог бы приготовить.

Безмятежное детство продолжалось недолго. Только-только начали марафон рецептов – все участники должны были по очереди рассказывать технологию приготовления какого-нибудь блюда, не повторяясь, как на складе появились люди и стали разносить утварь по машинам. Каждая отправлялась в какой-то магазин, на рынок или даже в другой город. Нашему казану очень хотелось попасть на рынок, проснувшаяся память предков рисовала в сознании лотки с репой, пирамиды айвы и горы помидор, воссоздавала неповторимые смеси запахов специй, впечатляла шумом и оживлением людской толпы. Казан надеялся попасть на рынок, чтобы самому увидеть прилавки, нагруженные овощами, принюхаться к специям, выделить в смеси запахов отдельные пряности, послушать разговоры торговцев, расхваливающих его достоинства. Но не повезло. Казан вместе с десятком блинниц отправился в магазин «Тысяча мелочей», о котором так мечтали солидные гусятницы.

О хозяйственных магазинах он мало что знал – все-таки его предки редко продавались в этой искусственной атмосфере, поэтому здесь он с удивлением смотрел по сторонам. Так, с некоторым недоумением он отметил, что в магазине было огромное количество беспамятных приспособлений – то ли их история была коротка, то ли материал, из которого они были сделаны, не возвращал память. Поблизости стояли стопки алюминиевых кастрюлек, которые не имели никакого представления о своем предназначении, что, правда, не мешало им тараторить не переставая. Около «настоящих» блинниц присоседились «фальшивые», так их определил казан – с тонкими стенками и дном, покрытые несколькими слоями непонятного материала. Их фальшивость сразу бросалась в глаза, но они высоко задирали нос и говорили, несколько бессвязно – память пошаливала – о новых технологиях на кухне и нудно рассказывали коротенькую историю существования своего вида.

Еще недалеко стояли иностранные родственники казана, но, на его вкус, они были слишком чужие и слишком гламурные – сделанные из литого алюминия, с титаново-керамическим покрытием, покрашенные снаружи – типичные представители западного общества потребления, где вещь ценится не за свои внутренние качества, а за то, как она выглядит снаружи.

Так что единственными родственными душами на полках были те самые «настоящие» блинницы, но они были так запуганы «фальшивками», что очень переживали, что их не выберут и как заклинание повторяли: «хорошо нагреться, удерживать тепло, равномерно распределить жар по всей поверхности; хорошо нагреться…». Уже через день после приезда казан мечтал о том, чтобы его побыстрее купили. На него с интересом посматривали многие покупатели, подходили, с уважением в голосе говорили: «О, казан!», осматривали со всех сторон, но не брали. Во-первых, на него поставили цену на порядок выше той, по которой он вышел с завода, а во-вторых, покупателей пугала его кажущаяся неповоротливость на фоне изящных линий иностранных родственников.

Но, наконец, пришел день, которого казан так ждал – его забрали из магазина. Правда, как и всегда в жизни, радость оказалась не полной, потому что казану не понравились его хозяева. Молодая пара зашла купить ковшик и, как и все, остановилась перед казаном. Как и все, сказали: «О, казан!» и стали с интересом осматривать. Муж, его звали Олег, вспомнил, что недавно читал блог одного фанатичного любителя узбекской кухни и стал вспоминать, каким должен быть хороший казан. По размеру он небольшой – всего семь литров, но для готовки на кухне это самый подходящий вариант, а на дачу они редко ездят. Тяжелый, широкий, с толстыми стенками – такой хорошо распределяет и держит тепло. Небольшое ровное дно – значит, будет устойчив на плите. Внутренняя поверхность гладкая, без рытвин – еда не будет прилипать. Олег любил по выходным похозяйничать на кухне, приготовить какое-нибудь необычное блюдо и пригласить друзей, и сейчас он представил, как ловко будет орудовать казаном. Он обратился к Маше, жене:

- А давай его купим!

Маша соответствующий пост не читала, и поэтому сомневалась в необходимости такой покупки:

- И что мы в нем готовить будем?

- Да говорят, он для всего подходит – и картошку можно жарить, и суп варить, а еще мы научимся делать настоящий азиатский плов!

«Какой это еще «азиатский»? Нет такого, – встревожено подумал казан, - Лучше идите-ка подальше со своим ковшиком». Но его судьба была решена. Олег стал показывать Маше, какой казан тяжелый да ладный, Маша была уже голодная, так что и ей захотелось попробовать чего-нибудь вкусного из «волшебного горшочка», как она его окрестила. Пара тут же купила стеклянную крышку, она неплохо подошла, хотя самому казану показалось обидным, что они так быстро ее выбрали, и еще некоторое время спустя во время готовки он все пытался сбросить ее, демонстрируя, что она ему, якобы, не подходит.

Так начался третий, самый счастливый период жизни казана. Правда, сначала он сильно сомневался в своем счастье. Про крышку мы уже сказали, но и в целом казан не был доволен своими хозяевами: какие-то любители, толком в посуде не разбираются, в кухне тем более (куда уж им до его кулинарных знаний, накопленных десятками поколений предков), увидели, что тяжелый да блестит – вот и взяли. А его настоящие достоинства совсем в другом, но никому до этого нет дела. Еще его ожидало весьма серьезное испытание – обработка, которую семья провалила по всем статьям, несмотря на уйму приложенных усилий. Было решено обработать его на свежем воздухе, чтобы не задымить всю квартиру, так что однажды вечером, когда к ним в гости пришел еще один любитель казанов – друг Леша, они сложили в рюкзак бутерброды и бутылку вина для себя, тряпочки и бутылку подсолнечного масла для казана и отправились в ближайший парк.

Ребята, конечно, внимательно прочитали, как привести казан в надлежащий вид перед первым использованием, но процесс не пожелал следовать инструкциям. Сначала все шло не так плохо: казан нагрелся на огне и стал чадить – горело машинное масло. Потом следовало налить подсолнечного масла и ждать покраснения стенок, а затем аккуратно поворачивать казан, распределяя масло по всей внутренней поверхности, на которой должна образоваться защитная пленка. К этому времени уже спустились сумерки, было не совсем ясно, какого цвета стенки, так что Олег доверился своей интуиции и стал переваливать казан с боку на бок. И вдруг загорелось масло! Ребята отскочили от казана в разные стороны, а казан в центре продолжал гореть как жертвенная чаша.

Отвлекаясь от того, что казану эта процедура была совсем не приятна, да и ребятам доставила много хлопот, этот огонь в сумерках смотрелся все-таки впечатляюще. Он погорел еще минут пять, при его свете расстроенные ребята допили вино и когда, наконец, до казана стало возможно дотронуться, понесли его домой. Осмотр на следующее утро показал, что на внутренней стороне образовалась пленка, только она была неровная, черного цвета и вязкая по консистенции – вряд ли автор советов имел ее в виду, когда говорил о том, что благодаря образовавшейся пленке к казану не будет прилипать еда.

Пришлось срочно обращаться к Интернету в поисках таких же неудачников, чтобы посоветоваться и понять, можно ли исправить ситуацию или остается выкинуть чугунного болвана, как обозвал казан Олег. На это Маша заметила ему, что болван – это он сам, так умудрился испортить хорошую вещь. Казан был полностью согласен с Машей. Он жутко переживал за свои внутренности – смогут ли привести его в порядок, и за свое будущее – не окажется ли он на помойке, так ни разу и не попробовав вкуса еды.

Поиск по Интернету показал, что таких болванов не мало, так что для них есть отдельная инструкция по лечению казана. Настроения идти в парк ни у кого уже не было, так что на кухне зажгли газ, поставили на плиту казан, налили в него немного масла, положили крупной соли и этой смесью стали удалять следы вчерашней обработки. Вычистив казан, в него налили немного масла и прокалили его.

Наконец, время испытаний подошло к концу, и казан в первый раз приготовил еду. Маша просто положила на дно немного курдючного сала, несколько кусков мяса, посыпала сверху солью и перцем, закрыла крышкой и через полтора часа сервировала блюдо. Они с Олегом оказались очень довольны результатом. Казан же был просто в восторге от того, что, наконец, попробовал мясо. Ему пришлась по душе простота первого рецепта, и он постарался раскрыть весь вкус кусочков баранины. Еще не совсем уверенно он накалился, аккуратно вытопил сало и деликатно, со всех сторон, обжарил кусочки, а затем, когда его накрыли крышкой, стал обвивать их жаром, отражая от стенок запахи и возвращая их внутрь мяса. Блюдо отлично приготовилось, и только настоящий знаток мог бы сказать, что его сделал совсем новый казан, который не накопил еще собственного опыта и едва уловимой смеси вкусов на стенках.

С этих пор зародилась и стала расти его привязанность к семье, так что со временем казан стал чувствовать себя полноправным ее членом.

Хотя первоначально предполагалось, что готовить в казане будет Олег, все-таки главным поваров оказалась Маша. Как казан учился правильно нагреваться и распределять температуру, смешивать запахи и удерживать вкус блюд, так и она училась подбирать те блюда, которые казан мог приготовить лучше всего. Это было не просто, так как одна и та же последовательность действий при приготовлении в казане и обычной кастрюле или сковороде приводила к совершенно разным результатам, так что приходилось заранее корректировать список продуктов, их пропорции и время приготовления, чтобы затем вынуть из казана полное гармонии произведение искусства.

Казан со своей стороны тоже набирался опыта и старался подстроиться под кулинарный стиль хозяйки. Он чутко реагировал на малейшие изменения рецептуры: еще одна щепотка молотого кориандра или смена последовательности закладки овощей приводила к новому вкусу, и Маша это замечала и старалась запомнить различные комбинации. Казан всегда готовил как на праздник, и обижался, если проходила неделя без готовки. Когда им долго не пользовались, у него иногда возникал соблазн сделать что-нибудь не так, чтобы Олег с Машей знали, как ему было плохо, тогда он крепко прилеплял к своим стенкам продукты, но уже через несколько минут профессионализм брал вверх, и блюда выходили так же хорошо, как обычно.

По тому, какие и сколько в него закладывали продуктов, казан мог многое сказать о том, что происходило вокруг. Вот на дне пекутся штуки четыре картошки – значит, сегодня предстоит тихий семейный ужин. А вот он работает уже часа три без перерыва – обжаривает мясо, потом морковку, варит зирвак и, наконец, ко всему этому добавляют рис – значит, предстоит большой дружеский ужин, и мыть его будут далеко за полночь – такие мысли тоже беспокоили его. Если Маша кладет много курдюка, или использует в готовке чечевицу, грудинку или тыкву – значит, за окном стоит холодное время года. Если же внутри булькает много овощей и свежих трав – значит, стоит позднее лето или осень.

Как-то, примерно через год спустя первых готовок Маша с Олегом взялись готовить самаркандский плов: обжарили мясо, лук и морковку, добавили специи и нут, положили рис и залили подсоленой водой. Когда вода почти вся выкипела, закрыли казан крышкой и, чтобы скоротать положенные 30 – 40 минут, пошли на балкон к друзьям, которые были приглашены на плов. Не то чтобы они не были голодными, но как-то между пивом и разговорами прошло часа два прежде чем они вспомнили о главном блюде вечера. Казан все это время изо всех сил старался сохранить блюдо в правильной кондиции: перераспределял тепло снизу на стенки и излучал его наружу, чтобы не сжечь праздничное угощение. В один момент ему вспомнилось, что в магазине он видел чайники со свистками на носу, и пожалел, что у него нет такого, чтобы позвать Машу. Когда его силы почти иссякли, о нем вспомнили. Понеслись на кухню, открыли крышку, а там, как ни в чем не бывало, блестит рассыпчатый рис и поднимается тот самый запах. Как будто он и не стоял лишние полтора часа на плите, плов удался: рис приготовился в меру и остался рассыпчатым, мясо – с коричневой корочкой снаружи и сочным внутри, морковка – сладкой.

Так что казану стало немного обидно, когда прибежавший Олег сказал: «Вот нам повезло, что ничего не сгорело», ведь на самом деле он приложил для этого много усилий. Зато он был вознагражден вечером, когда Маша подошла к нему, похлопала его по боку и сказала: «Спасибо, черненький, что не сжег» - она-то поняла, что это не везение, а заслуга казана.

Правда, не всегда казану удавалось исправить ошибки его хозяев, это и понятно – от них тоже многое зависело в готовке. Однажды летом Маша уехала на целых две недели на дачу к родителям, Олег остался дома один и, устав через несколько дней от сосисок и пельменей, решил на выходных удивить друзей казан-кебабом. Мясо он замариновал без происшествий, но забыл прокипятить в казане воду, чтобы убрать остатки масла из пор, и, когда попытался приклеить кусочки мяса на стенки, казан не смог их там удержать, мясо стало падать на дно. Ну что же, там они тоже могут прекрасно приготовиться, подумал Олег, закрыл кое-как крышку и пошел открывать дверь Лехе и Вовке. Пока они раздевались, пока обменивались новостями, искали стаканы, наливали и выпивали, из неплотно прикрытого казана выпаривалась вода, его дно все больше нагревалось, нижние куски мясо жарились до полной потери сока, а верхние варились на пару… Впрочем, мясо приготовилось и его можно было есть, разве только несколько нижних кусочков не отклеились. Ребята разошлись поздно, и сонный Олег не стал мыть казан ночью. Утром он поскреб его, безрезультатно, конечно, почесал голову и залил в казан воду. Часа через три он опять вспомнил про него и стал мыть, но так и не смог отскрести какие-то остатки, просто ополоснул его и поставил в угол. Казан перепугался – его не протерли тряпочкой и не смазали маслом! На следующий день у него начали чесаться бока, но Олег уже забыл про него и больше не подходил. Так и мучился казан целую неделю, пока не вернулась Маша и не сделала Олегу выговор за жестокое обращение с казаном, у которого даже ржавчина выступила от перенесенных страданий. Под ее наблюдением казан был вымыт заново, теперь более тщательно, его насухо вытерли, смазали маслом и прокалили на плите, так что он тут же выздоровел и только иногда с содроганием вспоминал ужасную неделю.

Период угасания начался в один из самых счастливых дней его жизни, который позже казан вспоминал с недоумением, пытаясь углядеть в тех событиях предвестников будущего.

Временами и до этого он слышал, как Олег с Машей обсуждали планы, в которых речь шла о большой квартире, интересной работе и уютном провинциальном городе, но все, что не касалось еды, его мало интересовало и плохо воспринималось. Когда его уложили в багажник вместе со множеством других вещей, он знал, что вся семья собралась на дачу к родителям Маши, этим летом они часто туда ездили. Бывало, его даже оставляли на даче одного на пару недель, чтобы каждый раз не возить с собой.

На даче в этот раз собралось много гостей, и казан был востребован все выходные - в субботу делали шурпу и думляму, в воскресенье пришла очередь торжественного плова. Казан между делом обратил внимание на то, что ингредиенты в этот раз были самого лучшего качества: мясо явно принадлежало домашнему барашку, выращенному где-то на склонах Северного Кавказа (он даже удивился, как ребята смогли достать это мясо в мегаполисе), свежая зира издавала тончайший аромат, а курдюк плавился как свеча. В этот раз было задумано сложное блюдо, которое помимо самых традиционных ингредиентов включало долму, яйца и айву. И Маша, и казан проявили все свое мастерство, все гости были в восторге, а казан вспоминал своих предков и думал о том, что теперь и его работу будут вспоминать следующие поколения.

В этот раз гости хвалили не только хозяев, но и казан, тем более что Маша объясняла всем, насколько важна его роль в правильном приготовлении блюда. Казан был счастлив.

Окончание вечера было не менее приятным – Олег вымыл и обработал его тщательнее обычного, нанеся под конец толстый слой жира. Правда, его убрали в сарай, положив на полку между каким-то старым самоваром и детской жестяной ванночкой, но казан не придал этому значения, довольный прошедшим днем.

В понедельник утром все разъехались, и казан остался ждать следующих дачных посиделок. Прошли пару недель, на дачу приехали родители Маши, они никогда не интересовались казаном, и в этот раз не прошли его проведать. Вскоре стало холодать, за стенами все чаще слышались дожди, но Маша и Олег так и не появились. Каждый раз, когда приезжали родители и казан слышал снаружи шум, он настораживался, ожидая появления своих хозяев, но каждый раз его ждало разочарование. Вскоре и родители перестали приезжать, на даче все затихло, и казан мог прислушиваться только к шуму погоды и собственным мыслям. Сначала он часто и с восторгом вспоминал свой последний плов, перебирая в уме всю последовательность приготовления, которая привела к такому великолепному результату, мысленно раз за разом он нагревался и остывал, впитывал и отдавал запахи, но вскоре ему стало немного скучно от этого совершенства. Тогда он стал вспоминать предыдущие свои блюда, размышляя о том, что и как можно было улучшить. Еще он вспоминал слабый, но постоянный жар газовой горелки, который грел его дно, тягучий жар костра, лизавший бока, запах дров и свою крышку, которую он иногда в недовольстве пытался скинуть.

В октябре дожди шли, не переставая, в сарае стало очень влажно, и, несмотря на пленку жира, на казане стали появляться пятна ржавчины. Когда он почувствовал первое пятно, то так расстроился, что ему даже казалось, что он ощущает жжение в этом месте и там скоро будет дырка. Через пару недель появилось еще несколько пятен, их появление он ощутил с равнодушием, которое его самого удивило. Вообще, вместе с появлением на стенках ржавчины что-то изменилось и в сознании казана. Он стал терять память. Так, вспоминая рагу из баранины и овощей, которое они делал прошлой зимой, он никак не мог вспомнить, как были порезаны баклажаны – кубиками или дольками. Чем больше он прокручивал в голове этапы готовки, тем растерянней становился, под конец ему стало казаться, что он и не делал никогда этого блюда. Быстро стали забываться и другие блюда из его жизни, и только родовая память некоторое время еще сопротивлялась разъедающей ржавчине. Сильные декабрьские морозы, видимо, отправили его в спячку, но в марте, когда потеплело, он очнулся, правда, с большим трудом.

Он забыл всю свою жизнь от магазина и до сарая, в памяти остались только первые моменты индивидуальной жизни – грохот механизмов на заводе, искры, только отлитые, теплые бока, - да обрывки воспоминаний его предков – костры, похлебки, рис, но эти образы уже ничего не говорят ему, они проплывают перед его равнодушным взоров и уходят в небытие.

Если знающий человек посмотрит сейчас на казан, то сразу поймет, что восстановлению он не подлежит и уже никогда не создаст кулинарного шедевра.

Кастрюля

Кастрюля была старая и новая одновременно. Старая, потому что купила ее Раиса Андреевна, мать Лехи, лет 20 назад, когда полки магазинов были пусты чаще, чем хоть немного наполнены. А новая – потому что эти 20 лет никто в ней не готовил. Раиса Андреевна купила пятилитровую кастрюлю с крышкой про запас, самой было в чем готовить. Так и простояла она на нижней полке в углу, с пакетами крупы и муки. Изредка она общалась с другими кастрюлями, когда они попадали на нижнюю полку, но это бывало не часто – в старой большой кастрюле еженедельно варили супы на три-четыре дня, маленькая литровая вечно пропадала в холодильнике с гречкой или пюре.

Когда Кастрюля уже и не мечтала о настоящей работе, Раиса Андреевна подарила ее на свадьбу жене своего сына – молодой легкомысленной Ленке. С одного взгляда на эту девицу Раисе Андреевне было понятно, что на кухне та ничего не смыслит и если не доведет ее Лешеньку до истощения, то гастрит ему обеспечит точно.

Молодые зажили на съемной квартире, несмотря на все уговоры родителей, которые не понимали, зачем бросать деньги на ветер, когда можно даже сэкономить, ведя совместное хозяйство. Вот так и пришлось Раисе Андреевне ездить к ним в гости два раза в неделю, чтобы и сыну привычной еды приготовить, и невестку научить правильным рецептам.

Ленку эти визиты, конечно, раздражали, а Кастрюля была им только рада – она с удовольствием слушала кулинарные мудрости Раисы Андреевны и с ней тренировалась готовить яркий борщ, прозрачный суп-лапшу, ароматные щи.

Кастрюля особенно запомнила своей первый суп. Лешка и Ленка поженились в апреле, и когда Раиса Андреевна приехала к ним после медового месяца, она привезла большой пучок щавеля и молодой укроп с дачи, и пучок зеленого лука с рынка. Конец весны – время авитаминоза, лучшее средство против которого – щавелевые щи. Она сварила бульон из говяжьей грудинки, причем, когда вода закипела, сумела так хорошо собрать пену, что потом его не пришлось процеживать, положила несколько мелких картофелин и под конец – весь щавель, лук и укроп. Затем Леночке доверили сварить яйца вкрутую («Хм, ты кладешь яйца в холодную воду? Странно…») и подать суп на стол. Кастрюля свой первый суп не оценила – слишком кислый, а вот Ленка ела с удовольствием – щи получились как в детстве, хотя свекрови она это, конечно, не сказала. Та слишком по-хозяйски распоряжалась на кухне, попутно комментируя нехватку кухонных приборов, настаивая на необходимости ежедневных горячих обедов и призывая сына приехать в субботу домой, так как она будет делать пироги с капустой.

С приходом лета и жары супы становились проще и легче – Раиса Ивановна чаще варила их на курином или овощном бульоне. Сама Ленка все еще не брала в руки Кастрюлю, до такой степени она была связана у нее в сознании с нелюбимой свекровью. Но она была большая аккуратистка и всегда тщательно отмывала кастрюлю, когда они, наконец, доедали суп. С этого и началась их привязанность. Конечно, кастрюле, как и любой нормальной посудине для готовки, нравилось, что о ней заботятся, тщательно моют сразу после обеда и даже насухо вытирают. А Ленка, хотя и не любила Раису Андреевну, не могла не признавать, что супы у той получаются отменные.

К осени кастрюля начала готовить богатый борщ, в который помимо стандартных морковки-лука-картошки-капусты-свеклы, добавлялись ароматный сладкий перец, спелые помидоры, ядреный чеснок и много укропа. Другой вариант осеннего супа – гуляш, тоже был частым блюдом. Уже зимой Раиса Андреевна перешла преимущественно на щи – мясные со свежей капустой, кислые, грибные… Кастрюля все лучше разбиралась в оттенках вкуса, уже сама могла решить, что, например, «в грибные щи картошка не нужна», и тогда практически удалить вкус картошки в общем «коллоидном растворе». Лена тоже время от времени готовила супы: во-первых, зимой они согревают, во-вторых, можно позвонить Раисе Ивановне, отчитаться о проделанной работе и тогда не ждать ее в гости. Правда, она все-таки не совсем точно следовала инструкциям свекрови и у нее обычно получались более легкие и витаминные, но не такие вкусные блюда. Так, она стала делать супы на втором бульоне, клала много кореньев, редко обжаривала лук и морковь.

Постепенно Кастрюля заняла важное место на кухне и ее стали очень уважать другие приборы. Конечно, на кухне Раисы Андреевны она бы считалась совсем не опытной, но здесь, на съемной квартире, вся посуда и приборы были новые, многие – совсем дешевенькие, так что оставшаяся с советских времен кастрюля, которой, к тому же, постоянно пользуются, была фаворитом. Она обычно стояла на столе или впереди всех на кухонной полке.

Весной, из разговоров людей, кухня узнала о пополнении семейства: Алексей с Леной ждали мальчика. Вскоре обстановка на кухне поменялась, целую тумбочку заняли бутылочки, подогреватель, ершики, маленькие кастрюльки и блендер.

Но про кастрюлю не забывали: Ленка, хотя и ходила полусонная, пыталась поддерживать заведенный порядок и готовить мужу любимые супы. Только Леха часто стал приходить поздно, его утомляла нескончаемая домашняя возня с ребенком: смена подгузников, стирка, игрушки по всей комнате, невозможность посидеть в тишине и сосредоточиться на игре или новостях, - и он предпочитал сделать лишнюю работу в офисе.

Тогда кастрюля неделями стояла с едой в холодильнике – Ленка с таким количеством супа не справлялась, а Леха приходил уже где-то перекусивший, открывал пиво и сидел перед компьютером. Кастрюля терпеливо ждала в холодильнике, но обычно Лена открывала дверцу, заглядывала под крышку и говорила кастрюле: «Бедняжка, опять тебе здесь ночевать – он снова есть не хочет», а через пару дней она доставала ее, говорила: «Опять зря мы с тобой трудились» и шла выливать прокисший суп. Позже, уже чистая, кастрюля обсыхала, стоя на плите, а Ленка сидела рядом за столом, рассматривала свои ладони, и то ли ей, то ли самой себе говорила: «Вот, оказывается, какая непростая семейная жизнь. Думала, все предугадаю, все буду делать правильно, чтобы с Лешей всегда жить в любви. Так нет, что ни делай, все равно жизнь пойдет, как ей вздумается. Встречаешь его с улыбкой, работой интересуешься, секс – всегда пожалуйста, а он уже все равно не с нами. «Работа, работа». Наверное, он очень тщеславен, а тут семья отвлекает». И она еще долго сидела, как будто спящая, но с открытыми глазами, пока не слышался какой-то шум от кроватки Вовы, и Лена вспоминала, что через несколько часов нужно будет начинать новый день.

Через некоторое время кастрюля опять переехала в шкаф. Вечерами она слушала разговоры мужа с женой, которые, казалось, говорили на разные темы: Леха о том, что на работе стартует новый проект и он, видимо, будет руководителем, что ему придется много ездить в командировки и как это хорошо, карьера идет в гору, и как важно, чтобы ему не мешали; Ленка говорила о том, что у Вовки лезут зубы, что он ни минуты не сидит спокойно, что ей хотелось бы сходить в кино.

Ночами кастрюля вспоминала свои счастливые часы, свою популярность на кухне, как кухонные приборы слушали ее размышления, например, о том, за счет чего щи на следующий день становятся еще вкуснее. Теперь ночами на кухне без отдыха болтали детский блендер, поильник, ложки и термос, пароварка категоричным тоном в сотый раз рассказывала, как варить самую полезную, по ее мнению, картошку – на пару, разумеется, а кастрюля молча дивилась примитивности блюд из пароварки.

День, когда Леха ушел из дома совсем, Кастрюля запомнила прекрасно, потому что это был самый обидный и тяжелый день в ее жизни. Была суббота. Леха спал, Лена с Вовкой позавтракали манной кашей, умылись, переоделись, Лена набросала на полу игрушек, посадила посередине малыша и достала кастрюлю – хотела сварить суп на выходные. Тут на кухню зашел Леха, увидел кастрюлю и сказал: «На меня не готовь, я сейчас соберусь, у меня в три самолет в Самару.»

- Ты опять уезжаешь в командировку? – устало, но все-таки обвиняюще спросила Лена. – А чего ты мне раньше не сказал? И вообще, завтра же воскресенье, почему нельзя уехать в понедельник?

- Я завтра все равно смогу съездить на стройку, а потом спокойно поработаю в гостинице, - тоже устало, скучающе объяснил Алексей. Они уже много раз говорили те же самые фразы, и Алексей перестал скрывать, что ему одному спокойней и удобней. – Возможно, я вообще перееду туда на полгода, пока не закончится проект.

- А мы останемся здесь, - немного растерянно проговорила Лена и замолчала с кастрюлей в руках.

- А вы останетесь здесь, - не глядя на нее, повторил Алексей. Они немного помолчали, и первой не выдержала Лена, - она не любила неопределенности:

- Хорошо, уходи, только, пожалуйста, никогда не возвращайся.

- Хорошо, - наконец посмотрел ей в глаза Алексей и пошел собираться.

Лена села на колени рядом с Вовкой, отставила кастрюлю и стала тихонько играть с малышом, который пытался открыть коробку из-под чая. Через полчаса Алексей ушел, не заходя на кухню, Ленка разогрела ребенку пюре из морозилки, покормила его, уложила спать, закрыла дверь в комнату, пришла на кухню, постояла немного и со всей силы пнула кастрюлю, а потом заплакала.

У Кастрюли после этого осталась настоящая травма – снаружи, около ручки, откололся кусочек эмали, внутри она посерела и чувствовала себя абсолютно пустой. Впрочем, такой она и была – ее поставили в дальний левый угол нижней полки и года два ничего не готовили и не доставали. Ленка даже хотела выкинуть Кастрюлю, прощаясь с неудавшейся семейной жизнью и лехиной семьей, но бережливость взяла вверх, кастрюля осталась. Вообще, на кухне обстановка сохранилась без изменений, хотя Кастрюля слышала, как Леха вывозил из комнаты свои вещи.

К удивлению всех на кухне Раиса Андреевна в гости ездить не перестала, но кулинарными советами больше не делилась: молча вздыхая, варила в маленькой кастрюльке супчик-пюре из тыквы или готовила куриные котлетки на пару, пока Вовка и Ленка спали, или приносила продукты, убирала их в холодильник и отправлялась гулять с малышом.

Вся кухня молча жалела Ленку, когда она, уложив ребенка, возвращалась за кухонный стол работать – она стала брать переводы с португальского и французского. Впрочем, все знали – из разговоров Ленки с подружками, - что Леха алименты платил исправно, а Ленка начала работать больше для себя, чтобы не терять навыков, но все-таки ее было очень жалко: сидит сгорбленная, маленькая, с хвостиком на макушке, отхлебывает чай и стучит пальцами по клавиатуре.

После того, как она уходила спать, приборы начинали обсуждать ее положение одинокой женщины с ребенком и свое положение на кухне. Грустные это были обсуждения, да и вся кухонная жизнь была невеселая: сколько еду нужно маленькой женщине да ребенку? Сварят две картошки да пару куриных ножек в духовке зажарят, и это с трудом съедают, все ковыряются. Хорошо, Раиса Андреевна на выходных заедет, киселя сварит, ватрушек своих с творогом погреет, да у Ленки аппетита совсем нет.

Когда Вовка начал ходить в садик, готовки на кухне совсем мало стало, но зато хоть Ленка оживилась. Она по-прежнему работала на кухне, но теперь в дневное время, а иногда даже просто сидела и читала какие-нибудь журналы. В одном из них она и наткнулась на рецепт варенья из брусники с антоновкой, и ей вдруг очень захотелось его сделать. Вообще-то она его раньше никогда не ела, мама всегда варила черную смородину и вишню, Раиса Андреевна привозила переваренную малину и клубнику – у нее не было к вареньям такого же таланта, как к супам, но в темный ноябрьский денек яркая брусника выглядела так жизнеутверждающе, что Ленка составила список продуктов и следующим утром пошла на рынок.

Возвращалась она вся загруженная: помимо сахара, яблок и брусники, купила продукты на каждый день и весьма кстати вспомнила о том, что варенье лучше варить в тазу, присмотрела симпатичный и купила его тоже. К подъезду она подошла с полным рюкзаком на спине и полным тазом на животе, так что весьма кстати оказалось, что дверь открывает сосед снизу – то ли Олег, то ли Стас. Он даже взял таз и донес его до двери квартиры, а потом помог найти ключи в рюкзаке. Зайдя в коридор, он поинтересовался: «Лена, у вас что, стиральная машинка сломалась?»

«Вот, блин, знает, как меня зовут, а я его – нет», - подумала Ленка и ответила: «Да нет, это для варенья».

- Ну, хорошо, а то я уж думал пойти осмотреть машинку, - улыбнулся мужчина.

«Конечно, тут в подъезде все знают, что я одинокая мамаша, и обсуждают меня, поэтому он и знает мое имя», - поняла Ленка и тоже улыбнулась, но такой, официальной улыбкой:

- Нет, спасибо, с машинкой все в порядке.

В тот же день она начала варить варенье, а в пятницу напекла блинов: на следующий день должна была заехать Раиса Андреевна.

Когда она возвращалась с Вовкой из садика, уже было поздно – они еще успели погулять во дворе, и в подъезде опять увидели соседа – он, видимо, шел с работы. Тот поздоровался и спросил у Лены:

- Как ваше варенье?

- Вчера доварила, заходите попробовать, - почувствовала в себе приступ гостеприимства Ленка.

- Прямо сейчас?

- Ага, у меня есть, с чем варенье дегустировать, - и добавила: - Если, конечно, вы не заняты, - она вдруг подумала, не обидится ли на это приглашение его подружка, если она есть.

Все это кухня узнала позже, вечером, когда Лена позвонила Юльке, одной из близких подружек, а в шесть вечера все очень удивились, когда из коридора послышались голоса не только Ленки и Вовки, но и незнакомого мужчины.

Когда все помыли руки и пришли на кухню, сосед увидел блины и спросил:

- Ух ты, вы каждый день так готовите?

- Нет, просто мне надо было сделать что-то, чтобы было с чем есть варенье.

- Вот это здорово, а если вы горчицу сделаете, то потом к ней холодец сварите?

- Нет, я горчицу не люблю, - ответила, улыбаясь, Лена, пока ставила на стол тарелки.

- А я очень люблю холодец с горчицей, но ем его только раз в полгода, когда к родителям в Тамбов езжу. Но блины я тоже очень люблю, - прибавил он и подставил тарелку под блины, которые Лена переложила со сковородки, где подогревала их.

Вовка, до этого больше наблюдавший за дядей, спросил:

- Дядя будет есть мои блины?

Лена ответила:

- Да, ты же не против? Тут много блинов.

Вовка взглянул на стопку блинов и сказал:

- Нет, не против, только я не знаю, как его зовут и сколько ему лет, - и вздохнул горестно. Он обычно знакомился со всеми курьерами и продавцами в магазинах, спрашивая, как их зовут и сколько им лет, а потом сообщая свои данные. В этот раз он не успел этого сделать – мама с дядей почти не обращали на него внимания, и теперь высказывал свое недовольство.

Лена посмотрела на соседа:

- Вообще-то я тоже не помню, как вас зовут.

- Я – Олег, - сказал Олег, а Ленка подумала: «Хорошо, что не Стас». – Я под вами наискосок живу, но все равно иногда слышу, как вы наперегонки бегаете.

Лена, конечно, немного смутилась, а Вовка обрадовался и сообщил, что он бегает быстрее мамы.

Вот так и получилось, что все домочадцы познакомились с Олегом фактически одновременно с Леной, а таз и блинная сковорода вообще серьезно спорили о том, благодаря кому из них Олег заинтересовался их хозяйкой. А то, что он ей заинтересовался, вся кухня знала лучше любых подружек, потому что большинство их встреч проходило именно у Лены на кухне: пару раз он заходил к ней позавтракать, после того, как она отводила Вовку в сад, потом она позвала его, потому что, действительно, сломалась машинка, да и первый раз они поцеловались на кухне, когда Лена сварила кофе в джезвейке – вот еще одна кухонная героиня их романа.

Кастрюля Ивановна, конечно, слышала обо всех этих событиях, которые много раз обсуждала ожившая кухонная посуда, но все же она не чувствовала того оживления, как другие. Поэтому она прослушала, как Олег, рассказывая о своих родителях, опять упомянул холодец, и Лена ответила ему: «Хорошо, хорошо, я попробую сварить его на следующей неделе, сейчас в апреле у меня мало работы, только предупреждаю, что как у твоей мамы точно не получится».

Так что Кастрюля очень удивилась, когда однажды ее достали из шкафа и она очнулась от дремы. Ленка ополоснула ее и, как в старые добрые времена, заговорила с ней: «Ну что, ты еще помнишь, как готовить-то?» и стала осматривать ее со всех сторон, улыбаясь. Когда Ленка увидела скол около ручки, она перестала улыбаться, потрогала его пальцем и сказала: «Вот, вроде, уже все прошло, а на кастрюле скол остался». Она пару секунд задумчиво постояла, а потом положила в кастрюлю выскобленные голяшки и залила их водой. Кастрюля так обрадовалась, что сначала позволила бульону кипеть, несмотря на минимальный огонь, но потом все-таки опомнилась и постаралась немного снизить температуру, чтобы добиться минимального бурления. На самом деле, ни Ленка, ни Кастрюля раньше не варили холодца, и Кастрюля под конец очень устала, тем более что до этого так долго стояла без дела, но все же, даже когда бульон немного остыл и Ленка разлила его по мискам, а Кастрюлю помыла, она никак не могла прийти в себя от радостного возбуждения и все вспоминала щекотку поднимающихся по стенкам пузырьков.

К тому времени, когда холодец был подан на стол, Кастрюля уже опять стояла в дальнем углу и только из разговоров соседей могла узнать, что блюдо получилось как надо, с прозрачным желе («Конечно, я же не давала бульону кипеть», - заметила Кастрюля) и мягким мясом.

Кастрюля все ждала, что ее опять достанут, но несколько месяцев на кухне происходило мало интересного: Ленка с Олегом ходили в кино, ездили вместе в Вовкой отдыхать на Оку, а Ленка все чаще работала не на своей, а на кухне Олега.

Поэтому почти все на кухне были застигнуты врасплох, когда начался переезд на этаж ниже. Оказалось, что часть вещей Лена с собой брать не будет, что-то раздает знакомым, и все с волнением ждали своей участи.

Кастрюля чуть было не отправилась на вечную ссылку к Раисе Андреевне, но та, когда Лена предложила отдать кастрюлю, отказалась принять свой подарок и добавила: «Ты теперь такой профессионал по части супов, вы с этой кастрюлей меня за пояс заткнули». Ленке комплимент понравился, она даже обняла Кастрюлю, которая тоже была рада остаться с хозяйкой, с которой они столько пережили.

Почти сразу после переезда Лена, Олег и Вовка уехали на две недели в отпуск, так что новым приборам пришлось самостоятельно знакомиться со всеми приспособлениями на кухне Олега. Впрочем, времени у них было достаточно, а старых жильцов – мало, - до сих пор главной на кухне считалась микроволновая печь.

Но вот все трое вернулись домой, в понедельник Вовка пошел в садик, Олег поехал в офис, а Лена села за переводы на кухне. Несколько дней ничего не происходило, все ждали первых шагов новой хозяйки на кухне.

В субботу утром семья позавтракала кашей, и Олег пошел с Вовкой на площадку. Лена их проводила и вернулась на кухню. Она достала из холодильника кусок мяса, промыла его, положила в кастрюлю и налила воды. Затем включила огонь и поставила Кастрюлю на плиту. Некоторое время смотрела, как шипят, испаряясь, капли воды у основания Кастрюли, потом улыбнулась ей и сказала: «Сегодня будет борщ, а потом еще много-много семейных обедов».

Кувшин

Настоящая жизнь Кувшина началась, когда, казалось, она должна была вот-вот закончиться. К моменту нашего повествования прошло уже лет десять, как у него откололся носик, и с тех пор его не покидал страх быть выброшенным. Правда, года три про него не вспоминали, и страх притупился, но Кувшин по привычке старался не привлекать к себе внимания: глушил звон, если сталкивался с каким-то другим предметом, гасил сверкание, если на него падал свет, и практически не разговаривал с другими кухонными жильцами, молча стоя в дальнем углу напольного шкафа.

Так что когда хозяйки – Маша и Олеся, выставили его в ряд с другими приборами - через несколько дней они должны были съезжать с квартиры и раздавали все вещи на собственном фри-маркете, - то многие приборы смотрели на Кувшин с удивлением, не узнавая его. Еще удивительней оказалось то, что забрали его первым. Конечно, не считая отбитого носика, он выглядел вполне респектабельно: прозрачное стекло, простые линии, удобная крышка, но Саше он приглянулся по другой причине: высокий, узкий, с восемью гранями, он показался ему большим бокалом для коктейлей. А коктейли Саша любил. Так что уже на следующее утро, когда Саша проснулся с больной головой после прощальной вечеринки у Маши и Олеси, графин, после тридцати лет здорового образа жизни, попробовал алкоголь. Сначала Саша плеснул немного водки. Кувшину это не понравилось, но он вытерпел, подумав, что его хотят почистить: так раньше его изредка чистили уксусом. Но потом Саша добавил пригоршню кубиков льда и апельсиновый сок, и тогда кувшин понял, что это будут пить. Прежде его знакомство с напитками ограничивалось компотами и морсами зимой, лимонадами и холодным чаем – летом.

За много лет работы Кувшин перепробовал множество компотов и подобных напитков, мгновенно мог понять, что в него налили, охарактеризовать сладость и горечь, аромат, интенсивность, терпкость и пряность напитка. Он хорошо знал яблоки, груши и сливы – все они росли на даче Варвары Степановны, и даже немного разбирался в их сортах, знал множество ягод, как садовых, так и лесных, и даже различал, свежие они, мороженые или это консервированный компот. Хозяйка делала большинство напитков исходя из того, что имелось в наличии, так что многие шедевры почти не повторялись, как, например, компот из айвы. Другие напитки наполняли Кувшин гораздо чаще, и их вкус раз от разу не менялся: хотя Варвара Степановна клала ягоды на глаз, за долгие годы ее руки сами знали пропорции. Так, в зимнее время она часто варила компот из яблок – они давали аромат, мороженой вишни – конечно, она отвечала за вкус, и черноплодной рябины, которая придавала терпкость и насыщенность компоту. Зимой компот всегда варился с сахаром, а летние лимонады могли состоять только из кубиков льда с замороженными внутри ягодами и листьев смородины, помятых и залитых водой. На самом деле, один из любимых лимонадов Кувшина состоял всего из двух ингредиентов: воды (или воды с газом, когда она стала продаваться в магазинах) и свежей мяты, которую Варвара Степановна мяла деревянным пестиком.

Так что водка с апельсиновым соком поразила Кувшин абсолютно новым вкусом, а затем взбудоражила и подняла настроение. Впервые с момента травмы он забыл о своем отколотом носике, его грани стали будто еще ровней, вытянувшись вертикально вверх, и весь его вид стал выражать непререкаемую уверенность в себе. К вечеру он все же отрезвел и с недоумением вспоминал дневную эйфорию. Он ощутил, что его носик все так же отбит и невольно вспомнил тот самый ужасный день в своей жизни.

Это было 31-го декабря. Хозяйка готовила праздничный ужин. Еще был жив хозяин Петр Иванович, и Новый год шел как обычно: ожидались Марина Сергеевна и Павел Геннадьевич с третьего этажа, сестра Веры Степановны Ольга, и сын, который сразу после боя курантов убежит к друзьям. Кувшин весь был в ожидании праздника. В него уже налили по-праздничному яркого морса из клюквы, и он теперь охлаждался на балконе, стоя на свежем снегу рядом с бутылкой шампанского и нарзаном. Он мог видеть ярко освещенную комнату за занавесками и наблюдал, как хозяин накрывает стол. Сначала тот снял со стола вазу с ветками ели и поставил ее на журнальный столик, разложил стол, постелил льняную скатерть и на нее - салфетки, семь штук: на Новый год всегда накрывали дополнительное место на случай нежданных гостей. Затем Петр Иванович достал из коробки мельхиоровые приборы и, наконец, то, чего так ждал Кувшин – хрустальные фужеры. Хозяин выставлял из шкафа на стол бокалы, стоя спиной к балкону, и только когда выставил все шесть, плюс стеклянный бокал из старого набора, отошел от стола. Среди выстроившихся в круг сверкающих бокалов кувшин сразу узнал того, за которым он наблюдал уже несколько месяцев - каждый раз, когда оказывался в большой комнате. Он узнавал его по какому-то особенному блеску граней, который отражался на его боках, заставляя мечтать о чем-то несбыточном – торжественно накрытых столах на сотни персон, праздничному звону бокалов и ослепительным огням хрустальных люстр. Теперь кувшин надеялся познакомиться с бокалом поближе, поговорить с ним, послушать его звон и даже, может быть, слегка коснуться его, чтобы самому вызвать этот волшебный звук.

После того, как Петр Иванович расставил тарелки, он, наконец, внес с балкона бутылки и кувшин и поставил их в центре. Кувшин, как только хозяин вышел, первым делом познакомился со «своим» фужером. Оказывается, это был Четвертый, по старшинству, и, действительно, он чем-то неуловимо отличался от своих братьев, как будто ему при изготовлении досталось чуть больше оксида свинца. Он тут же познакомил кувшин со своими братьями, шумными, радостными и сверкающими. Фужеры были подарены Варваре Степановне на день рождения в уходящем году, так что это был их первый Новый год. Они были очень возбуждены и веселы, рассматривали все вокруг и знакомились с приборами, которые постоянно обитали на кухне, и которых они из-за этого не знали. Впрочем, все приборы были веселы: все любили Новый год за такие встречи на общем праздничном столе, шум и неразбериху, благодаря которой приборы могли болтать буквально под носом у хозяев. Некоторых друзей можно было увидеть только в этот праздник, как, например, огромную хрустальную «ладью», в которую хозяйка выкладывала селедку под шубой; мельхиоровые столовые приборы, которые хранились в специальном футляре и использовались только на Новый год и день рождения Петра Ивановича; хрустальную вазу для фруктов, точнее – для мандаринов и грецких орехов, фарфоровый соусник и блюдо для пирогов. Правда, были несчастные, которым даже раз в год не всегда удавалось вырваться из шкафа. Это были бокалы для белого вина, купленные по случаю, впрок, и великолепная супница с тарелками, похожими на горшочки. Белое вино дома не пили, а супницу использовали исключительно для подачи домашней лапши с гусиным бульоном, которая появлялся на столе реже шампанского.

Впрочем, скоро пришли гости, и люди сели за стол, так что от разговоров приборов остался только приглушенный звон. Все занялись своими прямыми обязанностями. Графин стоял полупустой, скучал, смотрел на Четвертого и все мечтал вызвать его звон. Поэтому он слегка наклонялся в его сторону и еще дальше вытягивал свой носик. Он совершенно не обращал внимания на стоявшую рядом бутылку шампанского, которая стала сердито наблюдать за ним еще на балконе. Эти бутылки появлялись на столе раз в год и затем исчезали, с ними почти не общались, не только потому, что их никто не знал, но и потому что они вели себя весьма заносчиво: считали себя центром праздничного стола и посматривали на всех остальных свысока. Эта бутылка была возмущена тем, как Кувшин смотрел на ее фужеры, видела, как он тянулся к Четвертому, и с каждой минутой злилась все больше. Ее раздражало, что его поставили рядом с ней в центре стола, в окружении фужеров. Ей хотелось опрокинуть, разлить Кувшин, чтобы хозяева на него рассердились и убрали со стола. Наконец, за пять минут до полночи ей представилась такая возможность. Хозяин взял бутылку в руки, снял с нее фольгу, открутил проволоку и пустил пробку в потолок. Затем он наклонил бутылку, чтобы разлить шампанское по бокалам, и тут она со всей силы ударила Кувшин по носику, который все тянулся в сторону Четвертого. Кувшин упал на Четвертого, услышал его волшебный звон, но уже в следующий момент понял, что бокал разбился. При этом он даже не почувствовал, что его собственный носик тоже разбит, он лежал среди осколков и никак не мог прийти в себя. До полуночи оставалось только три минуты, так что Вера Степановна быстро подняла кувшин, сказала «на счастье» и достала другой бокал из старого набора. Все действовали согласованно в ожидании праздничного момента: Петр Иванович разлил шампанское, включил телевизор, остальные встали со своих мест, подняли бокалы и, слушая бой курантов, стали чокаться и поздравлять друг друга.

Кувшин стоял, ничего не чувствуя, ему казалось, что он вдруг оказался в параллельном мире со своей потерей: он видел праздник вокруг, но сам был бесконечно далек от него. Наконец, женщины занялись столом, и хозяйка забрала Кувшин со стола. Она отнесла его на кухню и оставила стоять одного посреди грязных тарелок и приборов. Впрочем, бутылку из-под шампанского тоже принесли на кухню и оставили рядом с мусорным ведром. Бутылка, потерявшая все свое содержание, вместе с ним утратила способность хоть что-то соображать и стояла равнодушная, выпуская слабый кисловатый запах. Сверкающие осколки собрали на совок и выкинули в мусор. Кувшину было мучительно слышать звук падающих осколков и вдвойне мучительно оттого, что он уже не мог хотя бы выплеснуть свои чувства на бутылку – та не воспринимала ничего вокруг. Ему оставалось только вновь и вновь переживать свою трагедию.

Кувшин очнулся от воспоминаний, когда вечером Саша вернулся и помыл его. Кувшин довольно быстро освоился на кухне: во-первых, он понял, что действительно нравится новому хозяину, а во-вторых, здесь было так мало жильцов, и большинство из них – примерно в том же состоянии, что и сам кувшин, что он был ничуть не более неполноценным, чем другие. Учитывая Сашин холостяцкий быт, кувшин даже оказался более востребованным, чем множество кухонных принадлежностей. К нему вновь пришла молодость, но не та, невинно-безмятежная, которую он прожил на кухне Веры Степановны, а другая – бесшабашно-веселая, безответственная и не признающая никаких ограничений. Каждую неделю у Саши проходили вечеринки, в которых кувшин участвовал наравне с множеством бутылок, которые, как это свойственно их братии, очень важничали, когда бывали наполнены, но теряли соображение по мере того, как их опустошали. Изредка кувшин наполнялся водой или холодным чаем с лимоном, чаще Саша смешивал в нем коньяк с вишневым соком или делал мохито. Интересно, что из кувшина пил только Саша. Даже если в гостях были девушки, Саша с удовольствием делала им такие же коктейли в высоких бокалах, но своим кувшином не делился. Друзья его обычно пили чистые крепкие напитки, закусывая их лимоном, огурцом или оливками – смотря по обстоятельствам, и Саша с любовью называл их алкоголиками. Сам он ограничивался одним-двумя кувшинами коктейля.

Процесс приготовления напитка, с одной стороны, завораживал кувшин: чистые вкусы лайма, мяты и алкоголя обладали собственными выраженными букетами, которые менялись, когда объединялись в коктейле, но по той же причине приготовление было и мучением: слишком сильные запахи и вкусы приводили к тому, что кувшин на некоторое время терял способность чувствовать. Зато, когда он приходил в себя, уже наполненный коктейлем, жизнь вокруг начинала сиять яркими красками веселья. Как и Саше, ему нравилось, чтобы, когда напиток подходит к концу, ему слегка повышали градус, доливая небольшой порцией алкоголя. Когда кувшин пустел, оставался запах напитка, присохшие к стенкам кусочки листьев и фруктов. Кувшин начинал приходить в себя. Если его сразу мыли, что случалось очень редко, мучительное состояние проходило быстро. Если же он оставался грязным до утра, то все это время ощущал внутри кисловатый вкус и засохшую пленку. Тогда он попеременно мечтал о теплой воде и утреннем «заряде витаминов». Так Саша называл водку с апельсиновым соком, которые приходили на помощь кувшину и его хозяину после особенно бурных вечеринок или товарищеских бесед.

Товарищескими беседами Кувшин называл вечера, когда Саша никого не звал в гости, а сидел с Кувшином в одиночестве, смешивал себе новые коктейли, потягивал их не спеша и разговаривал. Так, он крошил в пластиковом пакете лед, наливал в кувшин джин (тот на несколько мгновений переставал соображать), засыпал туда лед и зерна граната и добавлял гранатовый сок из бутылки (кувшин начинал блаженствовать). Перемешав напиток, Саша сооружал себе длинную трубочку из двух обычных и садился в кресло. Первые его монологи были краткими и касались работы: посмотрит на свой коктейль, попробует его, перемешает, отопьет еще раз и скажет: «Как же мне надоело все время делать виски-колу» или: «О, боже, сколько можно пить Кровавую Мэри… Только мы с тобой можем оценить вкус хорошего коктейля» и включит телевизор. Но потом он стал разговаривать с Кувшином все чаще, и его разговоры длились долго. Несмотря на то, что работал Саша всегда с людьми – а как же еще работать бармену? – и на множество друзей, иногда он чувствовал потребность поговорить тихо, не спеша и с кем-то одним. Кувшин оказался идеальным собеседником: он был молчалив, на него было приятно смотреть, его вид выражал сочувствие, а содержимое дарило утешение.

Часто Саша рассказывал кувшину о работе, о бабушке, с которой жил в этой квартире с детства, о своих девушках. Сначала это были разные девушки, некоторых из них кувшин знал: они приходили в гости, оставались ночевать и по утрам нехотя его мыли. Потом, после того как однажды Саша рассказал об Оксане, другие девушки перестали упоминаться. Конечно, первый комментарий был о том, как и что она пьет. Точнее, о том, что она почти не пьет. Саша поведал об этом кувшину с некоторым удивлением: «Она, вроде, не зануда и не ханжа, но за те раз-два-три – четыре раза, что я ее встречал, она, наверное, в общей сложности выпила один бокал белого вина. А мы ведь встречались на свадьбе Димки с Олесей, потом у них на даче, потом еще в кино и в клуб на концерт ходили. Она ни разу не попробовала ни один из тех коктейлей, что я делал!»

Он задумчиво помешал свое новое изобретение – что-то вроде ликера из мате с грейпфрутовым соком, и отпил немного. Тут его мысли вернулись к напитку: ликер он сделал первый раз, и предстояло решить, правильно ли были выбраны пропорции. Он просмотрел рецепт, по которому делал ликер месяц назад: «налить пол литра водки в бутылку с пробкой, добавить 50-100 грамм сухого мате, аккуратно встряхнуть несколько раз, закрыть и оставить настаиваться неделю, ежедневно встряхивая в течение нескольких минут. Через неделю сварить сироп из 500 грамм сахара и полулитра воды и остудить. В это время процедить настой водки с мате, добавить сироп и оставить настаиваться на 2 – 4 недели».

Саше коктейль показался слишком слабым и слишком сладким, и он спросил у кувшина: «Ну что, сделаем его в следующий раз на спирте или сократим количество сиропа?», - он сделал еще пару глотков и решил: «Давай пока сахара положим поменьше», - и сделал пометку в рецепте.

Через пару недель Оксана осталась ночевать у Саши, причем вечером, когда тот допил свой коктейль, помыла кувшин, чем тут же его, кувшин, к себе расположила. Он не мог оценить ее приятный голос и спокойные манеры, мягкую улыбку, которая появлялась на ее лице, когда она смотрела на Сашу, зато с удовольствием ощутил ее теплые руки, которые крепко держали его, намыливая губкой и переворачивая под струей воды. Затем она аккуратно протерла его полотенцем и поставила на место. Интересно, что она не пыталась играть роль хозяйки, она помыла только кувшин, до этого спокойно наблюдая, как Саша сам убирает со стола. С утра кувшин и все остальные получили порцию ярко-желтого, только что выжатого сока, причем были сделаны две длинные трубочки, так что Оксана и Саша вместе пили из кувшина. Это было так необыкновенно, что у Кувшина заболел скол. Ему ужасно захотелось, чтобы каждое утро в него наливали апельсиновый сок и пили его через две трубочки. Потом они ушли гулять – Саша должен был выйти на работу только вечером. Всю следующую неделю он работал допоздна, и Кувшину все это время не перепадало алкоголя, хотя Саша частенько где-то успевал выпить после работы. Кувшин с нетерпением ждал выходных и, когда они пришли, уже в полдень стоял с ярко-радостной смесью рома, ананасового сока и гренадина. Потом Саша ушел и вернулся поздно с Оксаной. Она все чаще оставалась ночевать у Саши и даже оставалась дома, когда он уходил работать. Кувшин был счастлив сам, и предполагал счастье Саши, и только одно слегка раздражало их: по утрам, какой бы больной не была голова, они пили только чистый апельсиновый сок, хотя часто оба ужасно страдали от похмелья и тогда Саша полушутя умолял Оксану добавить в кувшин немного водки: «Так организм быстрее придет в себя».

Наверное, так прошло больше полугода, наступили белые ночи, окна стояли открытые настежь круглые сутки, на улицах шумели туристы, а Оксана поехала к родителям в Москву. Саша с кувшином, конечно, очень по ней скучали, но так здорово было оказаться снова одним в квартире, сидеть на подоконнике, потягивать коктейль и разговаривать. В эти сумеречные ночи хотелось взлететь над городом, чтобы невидимкой пролететь над ошалелым от питерского духа народом, присесть на краешек Литейного моста, пока он пунктуально поднимается вверх, облететь купол Исаакиевского собора и усталым вернуться к себе на окно, чтобы дальше ждать Оксану. В эти дни они, конечно, пили гораздо больше обычного, хотя трудно сказать, что же их пьянило на самом деле: алкоголь или ночи.

Уже на второй день Саша сказал Кувшину: «Кажется, я позову ее замуж» и стал пристально смотреть в окна напротив, пытаясь что-то разглядеть за шторами или, может быть, совсем не видя окна. Через пару дней он говорил о свадьбе как о деле определенном, решая, через сколько недель они смогут вместе взять отпуск, чтобы поехать в Чехию, или Карелию. Они давно собирались в оба места, и сейчас он не мог решить самостоятельно, какое предпочесть.

Когда Оксана вернулась – Саша поехал ее встречать рано утром, на кухне их не видели почти до вечера, так что никто не знал, сделал ли он ей предложение. Нет, Кувшин никому не рассказывал о том, что ему говорил Саша, но, разумеется, все и так слышали: чашки, стоявшие ближе всех к окну, поделились с чайником, а тот разнес новости по всей кухне. Так что все с нетерпением ждали людей, чтобы увидеть их лица. Но те сначала на полдня закрылись в комнате, а затем, смеясь, не заходя на кухню, ушли обедать в какое-то кафе, и вернулись уже к вечеру. Оксана пришла первой на кухню. Да, очевидно она была в отличном расположении духа, но ничего нового, значительного, на ее лице не читалось. Она заглянула в холодильник, оказавшийся полупустым, достала оттуда лимон, нарезала его и положила в Кувшин. Затем добавила немного сахара, льда и воды, вставила две трубочки, отпила немного и пошла к окну. Тут зашел Саша с бутылкой виски. Очевидно, он собирался сделать себе коктейль, но не нашел Кувшин на обычном месте. Он стал нетерпеливо осматривать кухню, увидел лимонад, и на его лице отразилось огорчение. Кувшин сначала обрадовался, когда увидел бутылку в руках у хозяина, а потом тоже сообразил, что виски ему вряд ли сегодня нальют, разве что Саша выпьет в один присест весь лимонад. Но вскоре Оксана увела Сашу в комнату, а Кувшин остался изнывать от желания выпить. Впрочем, оказалось, что не ему одному нужен алкоголь: через пару часов, когда в доме и за окном стало тихо, на кухню пришел Саша и аккуратно прикрыл за собой дверь. Он быстро, на глаз, плеснул в Кувшин виски (тот только обрадовался и не почувствовал крепости напитка), налил яблочного сока, выпил несколько больших глотков, а потом, уже спокойно, добавил льда, отрезал лимона и сбалансировал вкус сока и виски.

Как будто чувствуя вопрос Кувшина, Саша сказал, обращаясь к нему: «Так и не сделал ей предложения, хотя думал прямо утром ей это сказать, у поезда… Кто бы мог подумать, что так страшно будет, - он усмехнулся, выпил несколько глотков. – Ну, ладно, еще чуть-чуть и пойду ее разбужу».

Он сидел уже довольно долго, несколько раз подливая напитки в свой Кувшин, когда на кухню зашла сонная Оксана. Она спросила озабоченно: «Ты чего? Голова, что ли, болит?», потом увидела Кувшин в руках Саши и посерьезнела: «Саша, неужели ты действительно не можешь не пить?»

Он ответил весело:

- Конечно, могу! Но сегодня такой важный день, что надо было его отметить!

- Да?

- Выходи за меня замуж, - он приблизился к ней с Кувшином в руке.

- Саша, нет, нет и нет, - с каждым словом она все сильнее повышала голос. – Посмотри, ты даже не выпустил свой кувшин!

- Но я люблю тебя, - Саша аккуратно поставил Кувшин на стол и попытался обнять Оксану, но она вывернулась и отошла на пару шагов:

- Ты – настоящий алкоголик, ты был им, когда мы еще познакомились. У меня так пил дед, пил дядя, пьет старший брат. Я не могу видеть спиртное! Чем больше ты пьешь, тем большее отвращение я испытываю рядом с тобой. Только несколько часов счастья по утрам, а потом я начинаю ненавидеть тебя с каждым глотком. Это слишком. Лучше я уйду сейчас, - она развернулась и вышла из кухни.

Саша, действительно, уже был довольно пьян, так что до него не сразу дошел смысл ее слов. Он довольно долго стоял и смотрел на полупустой Кувшин, а тот смотрел на него. Через некоторое время в коридоре прошелестела ветровка, Оксана, не заглядывая, громко сказала казавшимся спокойным голосом: «Саша, прощай». Открылась и закрылась дверь, а Саша все также стоял. Кувшину было жалко хозяина, жалко Оксану, жалко утренних завтраков с апельсиновым соком. Но в то же время он с нетерпением ждал, когда Саша нальет в него добавки. Тут из окна послышался звук входной двери, Саша очнулся, посмотрел на окно, опять на Кувшин, и вдруг с размаху, с силой ударил его об стол. Кувшин ударился, перевернулся и полетел на пол. Послышался звон и в стороны полетели осколки и брызги. Через секунду опять стояла тишина, только на улице были слышны чьи-то удаляющиеся шаги. Наверное, это была Оксана.

Универсальный нож

Про меня не надо ничего рассказывать. Я все сам могу рассказать. Без лишней болтовни и сентиментальностей. Прекрасно помню, как я впервые появился на этой кухне, и как только люди вечером ушли спать, я представился моим соседям.

Я – универсальный нож, меня сделали в Германии. Там моя родина. А сюда привез Виктор Ильич, жене в подарок, из командировки. Я принадлежу к древней династии ножей: наша фабрика работает уже почти двести лет, а до этого та же семья сотни лет занималась кузнечным делом. Меня сделали из нержавеющей углеродистой стали. Мое лезвие прекрасно заточено, идеально выровнен центр тяжести, у меня удобная ручка и оптимальный размер, для женщины, в первую очередь. На заводе были изготовлены не менее десятка поколений моего рода, да и сейчас там еще живут несколько старейшин в маленькой музее. Конечно, у меня есть память рода. Она просыпается рано, как только мастер фиксирует лезвие в рукояти. Память крепнет с каждым движением его руки, с каждой заточкой. Кроме этого, на заводе знакомишься со старыми ножами, которые не ушли на продажу. Разумеется, своего опыта у них нет, но за годы жизни они накопили огромные родовые воспоминания, которыми с удовольствием делятся. Обычно это кулинарные истории из кухонь богатых промышленников или торговцев, - люди победнее никогда не могли себе позволить ножи нашей фабрики, но иногда случаются и криминальные рассказы. Что? Вы хотите криминальный рассказ? Но мы ведь еще даже толком не познакомились… Хорошо, хорошо.

Вообще-то мы не любим вспоминать такие истории, ведь мы – кухонные ножи и гордимся этим. Но некоторые истории весьма поучительны. Одна из них – о ноже кухарки Марты.

Она была гениальным поваром – Марта, разумеется, во многом благодаря своему набору ножей. Марта готовила очень вкусно, и богачи тратили кучи денег, чтобы переманить ее друг у друга. Но она не только готовила еду, но и всегда искала лучшую форму подачи блюда, изобретая все новые кулинарные композиции на блюде или подносе. Последняя семья, где она служила, была большая и гостеприимная, так что у Марты всегда был повод заниматься своими экспериментами. Марта искала смысл своей жизни в завитках петрушки на овощном рагу или глянце рульки посреди хаоса квашеной капусты. Нож шеф-повара был главным ее помощником в этом деле, он был очень увлечен своей работой и абсолютно счастлив с такой хозяйкой. Как идеально он шинковал капусту, как тонко резал сельдерей и быстро справлялся с луком! Несомненно, он тоже находился под влиянием своей хозяйки, и сам уже забыл, что мы готовим еду, которую люди жуют и проглатывают – да, вот так просто, безо всяких фокусов. Нож тоже стал думать о каких-то отвлеченных ломтиках, соломке и брусочках, в идеальных формах которых кроется секрет идеального вкуса. Разумеется, это не могло хорошо кончиться.

Марта была действительно гениальная, а значит – немного сумасшедшая. Марта добивалась совершенства в подаче блюда и хотела сохранить красоту мгновения, отказываясь признать, что это невозможно. Как больно ей было видеть грязные тарелки, которые возвращались из столовой! Но еще хуже было, когда блюда отсылали обратно. Это случалось, когда хозяйка, давно испортившая себе аппетит диетами, слабительными и новыми теориями, находила блюдо несоответствующим рекомендациям очередного доктора. Блюдо возвращалось со следами вилки, которой его ковыряли, и Марте казалось, что ковыряли ее сердце. Она стала воспринимать хозяйку как персонифицированный хаос, основное назначение которого – разрушать ее шедевры. Однажды хозяйка отправила обратно поросенка, который был недостаточно сочен при разрезании. Марта, увидев треснутую корочку, всего пять минут назад идеально отражавшую свет красно-коричневой поверхностью, взяла своего верного помощника - нож, который вместе с ней творил на кухне, вышла в столовую и всадила его под левую лопатку хозяйки. Она никуда не убегала, покорно дала связать себя и отправилась в тюрьму, а потом и на казнь. Просто увидев трещины на корочке, она вдруг осознала, как быстротечна красота, как она хрупка, и как тщетны ее попытки сохранить эту красоту. Тот нож попал под ее влияние, а кроме того - гордился своим признанием на кухне. Он был полон сил и мастерства, когда Марта погубила его. Он окончил свою жизнь в маленьком музее полицейского управления, где его положили рядом с топором, которым какой-то фермер зарубил неверную жену.

Другого моего предка после кровавого преступления закопали под землей, полицейские собаки не смогли найти его, и он так и остался ржаветь среди червей и корней травы.

Впрочем, такие истории никто старается не вспоминать. Все-таки, уже две сотни лет, со времени основания завода, нас делают именно для кухни, и все стараются забыть, что когда-то наши предки были одновременно рабочим инструментом мясника и оружием в драке. Кроме этого, эти несчастные ножи никогда потом не возвращаются к своей работе, их печальный конец не может не пугать нас.

Как видите, в самом начале жизни я усвоил, что нужно знать свое место, выполнять только ту работу, для которой предназначен, и уклоняться от любой другой.

Как только я попал на кухню, другие приборы немного оробели от моего совершенства, но уже скоро они увидели меня в деле, и мы нашли общий язык. Универсальный нож никогда не лежит без дела, даже если он плохой, а такой как я – и подавно. Мое самое любимое блюдо – салаты. Причем я люблю как летние, так и зимние. Летние салаты прекрасны своей упругой, хрусткой текстурой. Я режу сочные салатные листья, пружинистые помидоры и тяжеленькие пупырчатые огурцы. Люблю сладкий перец с его кожицей, которая кажется неприступной, но мгновенно сдается, как только чуть нажмешь лезвием.

Рецепт одного из моих любимых салатов хозяева привезли из путешествия по Испании. И хотя не все ингредиенты для него готовлю я, он нравится мне тонкими ломтиками и тем, что его подают, не перемешивая. Сначала на блюдо выкладываются салатные листья – я режу их на две-три части. Конечно, их можно просто слегка порвать, но в таком случае они неизбежно мнутся, а я оставляю их упругими, как с грядки. Затем я режу тонкие кольца белого лука, и они ложатся поверх листьев концентрическими кругами. Крупные, спелые томаты я режу ломтиками: чуть слышно трескается кожица, в одно мгновение я прохожу через мякоть и тут же готов резать дальше. Поверх помидоров выкладывается рыба, обычно это консервированный тунец в собственном соку, его надо только немного размять или разделить на кусочки, хозяйка делает это руками. Сверху нужно насыпать несколько столовых ложек зерен кукурузы, и салат почти готов, осталась классическая заправка: взбитые вместе уксус и оливковое масло с щепоткой соли и перца.

Зимние салаты совсем другие: это вареные овощи, колбасы или ветчина, все примерно одинаковой, упругой текстуры, через которую лезвие проходит как через сливочное масло. Ароматную зелень я режу в любое время года, и чем больше пучок – тем больше удовольствия перерезать тоненькие палочки, которые хрустят в унисон.

Как и следовало ожидать, хозяйка была очень довольна подарком мужа и на некоторое время я занял центральное место на кухне и был самым занятым прибором. С хозяином у нас сложились спокойные, доверительные отношения, он резал мной колбасу и соленые огурцы, а еще хлеб, когда оставался один дома. Резка хлеба – это, конечно, не ко мне, но я позволял ему эту вольность. Но хозяйка постепенно захотела заменить мной все остальные ножи, и мне пришлось указать ей границы.

Да, я называюсь универсальным ножом, но это не значит, что подхожу для любых продуктов. Так, я не переношу хлеб, сырое мясо и сыр. Для хлеба создан совершенно особый нож, который, беднягу, ни для чего больше и не получится использовать. Сырое мясо – особая субстанция, чтобы резать его, нужен определенный характер, дисциплинированный и упорный. Сыр, конечно, похож по текстуре на мои любимые овощи, но если вы хотите порезать его тонко, без усилий и досадных промахов – возьмите сырный нож, тот, что с широкими отверстиями.

Первый раз, когда хозяйка решила порезать вырезку на кусочки, я растерялся и проделал работу вполне сносно. Но потом долго не мог избавиться от специфичного запаха (или мне так казалось?) и решил впредь быть начеку. Так что когда она через пару дней собралась отрезать себе кусок сыра на бутерброд и взяла в руки меня, я вошел в сырную мякоть и увел лезвие в сторону. И еще раз. И еще. Что же, хлеб ей хватило прикрыть тремя кривыми кусочками, но больше для сыра она меня не брала. Когда через несколько дней она захотела разделать мной курицу, я стал из всех сил тупить. Хозяйка промучилась десять минут, а потом все-таки отложила меня в сторону. Вечером она пожаловалась на меня мужу, и тот поточил меня. Разумеется, на самом деле я был также остер, как всегда, но я и сам никогда не прочь подточиться. Конечно, хозяйка не сразу поняла урок, и еще несколько раз мне приходилось резать мясо, прикидываясь совершенно тупым. Однажды я даже отрезал ей два ногтя, и, кажется, она меня невзлюбила.

Но сами посудите: разве не должны все мы делать свою работу? Я хочу работать сотню лет и поэтому должен беречь себя. Помнится, был у нас один родственник, тоже универсальный нож. Попал он на холостяцкую квартиру. Что только не пришлось ему пережить там! Я даже не говорю о том, что ему приходилось резать абсолютно все продукты. Кроме этого, он частенько открывал пивные бутылки – тупой стороной лезвия, и консервные банки, отчего пребывал в довольно плачевном состоянии. Однажды его хозяин – Женя, принялся разбивать на сковороде мороженый шпинат и, разумеется, погнул кончик лезвия. Так что нож уже морально готовился к скорому забвению, но тут и ножу, и Жене повезло – у них дома появилась девушка. Это была любовь с первого прикосновения: я имею в виду нож и Настю.

Так получилось, что нож познакомился с Настей в числе последних приборов. После того, как она первый раз осталась ночевать у Жени, наутро она использовала только джезву – чтобы разлить кофе, приготовленный Женей. Через некоторое время пришел черед хлебных доски и ножа, сковородок. Причем все приборы отзывались о Насте с восхищением. Особенно чувствовалась хозяйственная рука по сравнению с рукой Жени, который никогда не думал о том, с кем работал, обычно одновременно с готовкой он смотрел футбол, отбрасывал ставший ненужным предмет в раковину и зачастую мыл все только на следующий день. Тот нож, мой родственник, был так измучен этим обращением, что не ждал от жизни ничего хорошего. Но как только однажды Настя взяла его в руки, он тут же ожил. И Настя, которая начала резать картошку для жарки, с некоторым удивлением посмотрела на нож и сказала Жене:

- Какой хороший у тебя нож! Ты где его купил?

Вообще-то почти вся утварь на кухне досталась Жене от хозяев, которые сдали эту квартиру. Но как раз нож ему подарили друзья на новоселье, скинулись и купили самый дорогой, который нашли в хозяйственном магазине. Настя еще раз посмотрела на нож, увидела, что кончик немного погнулся, потрогала его и заметила:

- Так он выглядит даже лучше, по-домашнему, - и продолжила резать картошку. После этих слов нож почувствовал себя таким счастливым, как никогда раньше не чувствовал, даже когда только родившегося, полного сил и планов, его положили в коробку, чтобы отправить на продажу.

Женя недоуменно посмотрел на Настю, потому что он уже забыл про нож и не понял, к чему относилась последняя фраза. Впрочем, это было более чем простительно: Женя через две недели должен был ехать на Мундиаль, и сейчас, пока Настя готовила ужин, он просматривал материалы о сборных. До его отъезда Настя оставалась ночевать у Жени очень часто, и всегда вызывалась сама готовить ужин, чтобы дать ему время почитать историю чемпионатов или написать очередную статью о какой-либо команде. Женя уже почти десять лет работал спортивным журналистом, в основном писал для сайтов, изредка комментировал, и вот в этот раз он должен был ехать работать на само соревнование.

В аэропорт он собирался ехать на такси - рейс был ранний, так что с Настей простились вечером. После ужина Женя помыл посуду, Настя ее протерла, и неожиданно для себя попросила: «Можно я нож возьму попользоваться, пока тебя не будет?»

- Конечно, бери, у меня же еще один есть, - это был нож шеф-повара, совсем не маленький, но Женя справлялся с ним отлично, хотя и также неаккуратно, как и с остальными приборами.

Настя забрала нож себе, и тот больше никогда не видел свое первое семейство. Приехав после Мундиаля, Женя позвонил Насте через несколько дней, они, вроде бы, хотели встретиться, но не назначили точную дату, созвонились еще раз через неделю и уже чувствовалось, что им не о чем особо говорить. Так что они перестали перезваниваться, а нож остался с Настей. Она сама уже настолько с ним свыклась, что ей даже не пришло в голову предложить Жене отдать ему нож.

Это история закончилась хорошо, нож до сих пор режет вместе с Настей продукты для ее уже большой семьи, но такие счастливые случайности выпадают не каждому. Да и не всякому охота менять дом, семью, свое место на кухне.

Хозяйка все злилась на меня, но я стоял на своем: «мои» продукты резал хорошо, остальные – не резал. Как-то раз она порезала помидоров для соуса, отложила их в тарелку и достала кусок говядины. Попробовала отделить мякоть от кости, но не тут-то было! Она в раздражении крикнула на меня: «Да что с тобой такое? Только что был острым и вдруг отупел?» и со всей силы рубанула по кости. Я сам уже был порядочно сердит на нее, поэтому на миг потерял над собой контроль и срезал ей кожу почти на всем указательном пальце. Впрочем, честно говоря, сделал я это с определенным удовольствием, но уже через миг пожалел о сделанном, когда она кинула меня в раковину и побежала за бинтом, крича от страха в полный голос. Ничего страшного у нее не было, просто остался большой рубец во всю длину пальца, но с тем пор она меня не брала. Теперь я лежу в шкафу между старым штопором и деревянной вилкой, которой неудобно ничего делать. Меня достает только хозяин, когда остается один, режет холостяцкий ужин и убирает обратно.

Впрочем, мне повезло: слышал об одном родственнике, с которым хозяйка обошлась очень жестоко. Разумеется, дело в том, что он, как и многие другие, попросту забыл свое место. Марина Андреевна была старая дева. Конечно, не совсем дева – на дворе 21-й век, но личная жизнь у нее не удалась. Почти всю жизнь она жила с матерью, романы крутила под неусыпным оком той, так что они быстро заканчивались. Однажды она ушла из дома к мужчине, ей тогда было под 30, но через три недели вернулась домой. Что у них там произошло, что ей пришлось вернуться после того, как фактически сожгла за собой все мосты, неизвестно, она об этом никогда не говорила. Но терпеть материнские упреки ей пришлось недолго – та умерла через четыре года. Правда, мамины привычки и взгляды уже стали частью ее самой. Марина Андреевна мало улыбалась, смотрела с подозрением и не заговаривала с незнакомыми людьми. Когда через несколько лет ее брат Леша развелся, они стали жить вместе. Поначалу Марина Андреевна была этому рада, все-таки есть с кем словом перемолвиться, в магазин сходить или посидеть рядом во время вечерних новостей.

Но оказалось, что у Алексея Андреевича есть несколько привычек, которые стали ужасно раздражать сестру. В частности, вместо столового ножа во время еды он пользовался маленьким ножом для чистки овощей. Это раздражало Марину само по себе; к тому же, несмотря на то что она демонстративно, со стуком, клала рядом с его тарелкой правильный нож, поджимала губы, как мама, и внимательно смотрела, как он режет шницель не тем ножом, Леша, кажется, всего этого не замечал и продолжал спокойно жевать. Ножу понравилось быть в центре внимания, к тому же теперь им не только чистили яблочную кожуру, но и резали много вкусного на тарелке. Он-то замечал поджатые губы и укоризненные взгляды Марины, но только веселился. Он стал специально раздражать Марину: нахально сверкал лезвием ей в глаза, оглушительно скрипел по тарелке. Слыша этот скрип, Марина еле сдерживалась, чтобы не выдернуть нож из рук брата и не выкинуть его тут же в мусорное ведро. Но все же мы зависим от хозяев ничуть не меньше, чем они от нас. Через месяц Алексей повез сына и свою новую подругу отдыхать на море, а Марина в первый же вечер взяла нож и принялась пилить железную перекладину на балконе. Нет, конечно, она не хотела сломать ограждение и выброситься, она просто-напросто хорошенько затупила нож. Удивительно, что в совсем не крупной женщине было столько силы: лезвие ножа даже погнулось в нескольких местах. Когда Леша вернулся из отпуска, нож годился только чтобы резать вареную картошку, а он любил мясо. Так что Леша без сожаления отложил своего бывшего фаворита и взял нож, любезно поданный ему сестрой.

А маленький нож для фруктов и овощей Марина иногда использует для резки теста.

Так что я доволен: меня ждет спокойная, долгая жизнь, я все время буду острым, всегда буду лежать на одном месте и думать-вспоминать моих родственников.

Столик

Ольга Анатольевна и Михаил Валерьевич получили квартиру благодаря отцу Ольги Анатольевны, имевшему генеральский чин. Точнее, конечно, благодаря матери Ольги, которая не хотела делить с молодыми свою жилплощадь, но и не думала оставлять родную дочь без крова. Оля и Миша – тогда они еще обходились без отчеств, - были безумно счастливы: своя собственная квартира, пусть и однокомнатная, с отдельными ванной комнатой и туалетом, огромным балконом и интеллигентными соседями – все из ведомства отца-генерала. На новоселье никто из друзей не принес ни одной детской вещи, хотя Ольга была уже на седьмом месяце. Ничего не поделаешь – дурная примета, зато с миру по нитки укомплектовали домашнее хозяйство: родители Михаила привезли половики, кухонные доски и дубовые бочонки для засолки огурцов и капусты, родители Ольги – мельхиоровые приборы, диван-кровать и важный показатель благополучия – торшер. Друзья порадовали тяжелой сковородой, скатертью с салфетками, гранеными стаканами и чайником. И только как всегда странноватый Вовка – друг Михаила, принес столик, сделанный своими руками и, сам поглядывая на него с удивлением, как будто не понимая, что это он сделал, объяснил, что это стол для будущего малыша.

«Новосельный» ужин был, как и положено, скромный, на скорую руку; гости устроились, где придется – на диване, на полу, на корточках. Затем мужчины пошли курить и забрали столик с собой – на него было удобно ставить не только пепельницу, но и нарзан или пиво. Вскоре почти вся компания выбралась на балкон, только родители Ольги уехали домой, так как папе нужно было соблюдать режим – на этом настаивали врачи, а родители Михаила легли спать на одеялах, но предварительно отец достал парням бутыль с мутноватой жидкостью, которая тут же сменила на столе пиво.

Столик стоял на балконе, ничего не соображая и только поблёскивая свежеокрашенными столешницей и ножками: столешница была синей, а ножки – желтыми. Когда он только появился на свет неделю назад, то сперва принял Вовку за своего родственника, если не сказать отца, но потом увидел другие столы в доме, поговорил и понял, что к чему, но к Вовке сохранил привязанность – все-таки он появился на свет благодаря ему.

На балконе отчетливей всего слышался разговор ребят, но фоном столик различал шум деревьев во дворе, между которыми бродил теплый летний ветерок. Небо было темно-голубым – балкон выходил на восток, - луна, видимо, пряталась за соседним домом. Столик внимательно прислушивался к шепоту деревьев и временами ему казалось, что он также стоит, закинув вверх ветки (или ножки?) и поскрипывает в тон окружающим братьям. Но затем кто-то ставил на него стакан, и он возвращался в настоящее, теряя звук деревьев. Впрочем, он не ностальгировал, нет. Наоборот, он радовался своим крепким ножкам, гладкой, блестевшей от краски столешнице, чуть закругленным углам. Он с нетерпением ждал будущего. И оно шло к нему навстречу.

С самого начала столик стал важным членом семьи. Возможно, это случилось благодаря его нестандартному размеру: он был выше, чем обычный журнальный столик, но немного ниже, чем кухонный, что позволило ему совмещать функции первого, второго, а также множество других. Он недолго наслаждался летними деньками на балконе: вскоре его поставили возле раскладного дивана, и он стал Пеленальным Столиком. Жизнь в этот период была тяжелая – работать приходилось и ночью, и днем, но приятная – его накрыли свернутой в два раза фланелевой пеленкой, на которую клали такое маленькое тельце новорожденной Наташеньки. Она была беспокойной девочкой и много барахталась: сначала, лежа на спине, шевелила ножками и ручками, пытаясь поймать невидимую игрушку, а затем все норовила перевернуться, особенно когда мама Оля отводила взгляд. Столик тут помогал как мог: скрипел и кряхтел, привлекая внимание мамы, а в крайних случаях даже пытался приподнимать край столешницы, чтобы малышке не удалось перекатиться на живот и упасть. Приятен был и запах, который витал над столиком в этот период, позже он еще долго мог вызывать его в памяти.

Где-то через полгода, в конце зимы, он стал Праздничным столиком: его накрывали в комнате, когда приходили гости. И эта работа ему очень нравилась, он всегда был центром праздника: вокруг него рассаживались гости, на него ставили блюда с пирогами и другие вкусности, которые удавалось достать. Наташеньке редко доставалось место за столом, разве что папа посадит на колени, обычно она устраивалась под ним. Сначала она просто сидела там, посасывая любимую игрушку – резинового мишку, но со временем они стали играть со столиком. Он становился для нее сказочной избушкой, где она жила с мишкой, который унес ее из дома от бабушки и дедушки, ледяным домом и́глу, куда нужно было затащить множество шарфов и пледов, чтобы согреться, подводной лодкой, которая плыла по дну моря в поисках затонувших сокровищ. В такие моменты столик и сам полностью перевоплощался, слушая объяснения Наташи о себе и представляя себя то шатром из арабской сказки, то летним шалашом. Иногда они так увлекались игрой, что забывали про взрослых вокруг, столик начинал шевелиться, и тогда строгое лицо кого-то из взрослых опускалось откуда-то сверху и хмурило брови на Наташу. Наташа говорила «ой!», а столик испуганно замирал, так что продолжали игру они тихо.

Кроме этого, с лета он стал еще и Балконным столиком, и редко в какие летние вечера он оставался один. Дело в том, что квартира у семьи была однокомнатная, с небольшой кухней, зато балкон был просто огромный: попасть туда можно было из комнаты, а тянулся он еще и вдоль кухни. Шириной почти полтора метра, он вместил и старый шкаф, и несколько стульев, и гамак. Балкон выходил на двор, густо усаженный молодыми липами и каштанами, а чуть дальше зеленела парковая зона. Многие соседи тут же принялись стеклить балконы, но в первое лето у Ольги с Михаилом на это не было денег, зато они устраивали там такие душевные летние посиделки, что так и не решились застеклить его и в последующие годы. На зимний период приходилось серьезно утеплять балконную дверь, но в апреле Михаил вынимал вату, газеты и полоски бумаги, Ольга мыла окна и столик уже знал, что начинается летний сезон. Где-то в мае его выносили на балкон, и он радовался пению птиц и яркому солнышку по утрам, а ночами подмерзал и даже иногда покрывался инеем. Теперь гости проходили через комнату и собирались на балконе: кто-то устраивался в гамаке, кто-то на стульях или раскладном стульчике, кому-то приходилось стоять. В отличие от зимних посиделок, столик не был в центре компании, но все же он притягивал к себе как магнитом: Ольга выставляла холодный чай или компоты, бутылки с пивом, бутерброды и неизменные пироги. Летом они были с яйцом и зеленью, морковью, молодой капустой, потом – с грибами, с тыквой и, конечно, с ягодами.

Когда гостей не было, летом на балконе собиралась семья: папа читал инструкции, принесенные с работы, мама проверяла школьные тетрадки, а Наташка забиралась на стол («Только сидя, ни в коем случае не вставай с попы!») и начиналось очередное приключение: теперь столик превращался в лодку, плывущую по реке, полной пираний («Папа, ну, попробуй, укуси стол»), ковер-самолет или большой цветок, на котором живет девочка Дюймовочка.

В шесть лет Наташа начала учиться читать, и благодаря этому столик вскоре стал самым начитанным столом во всем районе, а может быть даже и городе. Сначала он выучил все возможные «мама мыла раму», потом слушал, как девочка по слогам читала «Далеко-далеко, на лугу пасутся ко- », а потом вместе с ней от души полюбил сказки. До девяти лет она читала вслух или шепотом, часто останавливаясь, чтобы перечитать предложение, помолчать и перефразировать его – будто объясняя столику. Позже Наташа научилась читать про себя, но все равно частенько забиралась под столик, чтобы почитать «Белого вождя» или «Король-дроздобород» вполголоса.

Когда по утрам все уходили по своим человеческим делам, столик никогда не скучал и редко разговаривал с другими предметами: он вспоминал прочитанные книги. Особенно он любил книги про лес: познавательные - где какие деревья растут, какие леса бывают, как ориентироваться по мху и муравейникам; сказки – про медведей и заблудившихся детей; рассказы – про охотников и житье-бытье лесного зверя. Но самой его любимой книгой долгое время был «Золотой ключик», про мастера Карло и его деревянного сына. Иногда он думал: «И почему Вовка не сделал меня деревянным мальчиком, я бы вместе с Наташей в школу ходил».

Вообще, он оказался мечтателем и, хотя его жизнь была ужасно интересной, он частенько задумывался о том, чем бы еще он мог стать в будущем. Он мечтал о том, как будет расти вместе с Наташей, и представлял бесконечную череду перевоплощений, которая ждет его впереди. Вот, он – кофейный столик, вокруг него собрались друзья Наташи и обсуждают, изжил ли себя коммунизм или партия забыла его ортодоксальное значение; вот, он – туалетный столик, Наташа прихорашивается перед ним, чтобы пойти на танцы; вот, Михаил Валерьевич заставляет его книгами, работая над диссертацией. Казалось, он был не твердым материальным столиком, а конструктором, который пусть и не менял форму, но мог бесконечно наполняться новым содержанием. Он не мог выбрать для себя одного предназначения, все ему казались интересны, для всех он, казалось, подходил и, стоя на балконе, уже мечтал о зимних посиделках, а во время новогоднего ужина – о подготовке к экзаменам.

Но когда пришли действительно решительные изменения в его жизни, он этого не заметил, потому что с лета стоял на балконе. В августе семья редко проводила там время, они были заняты какими-то своими делами, от которых выглядели угрюмыми или растерянными – в случае Наташи. Потом, уже в сентябре, они уехали из квартиры, о чем столик не узнал, так как все еще стоял снаружи, недоумевая, почему его не заносят в квартиру. В конце сентября ночами стало действительно холодно, небо заволокло тучами, парк перед домом стал желто-красным. Столик наблюдал за деревьями и не мог понять, как в предыдущие годы не замечал этих изменений из-за окна. Деревья стремительно менялись, и, хотя все еще оставались прекрасными, чувствовалось, что эта красота – последний всплеск перед чем-то мрачным и фатальным. В конце октября листья облетели, а столик все стоял на том же месте. Он удивлялся на происходящее в парке под балконом, на тишину в квартире, на холод, который пробирал его насквозь. Вскоре он все-таки узнал, что произошло.

Как-то раз он услышал шум за стеклом и понял, что пришли Михаил Валерьевич и Наташа. Отец что-то проверял на кухне, а Наташа выскочила на балкон, посмотрела на столик и, забежав обратно, крикнула отцу, не закрывая дверь:

- Папа, давай столик заберем с собой.

Отец, видимо, ответил что-то отрицательное, потому что Наташа сказала своим громким голосом, который все называли командным:

- Давай его хотя бы в комнату занесем, ему же холодно будет зимой.

Но и на это отец ответил «нет». Тогда Наташа выскочила на балкон, забралась на стол с ногами и оперлась локтями о коленки.

- Ну, почему-почему мы должны жить у дедушки?! – сказала она со слезами в глазах, смотря на знакомый с детства парк. – Я не хочу ходить в ту школу, - добавила она упрямо, и еще, безо всякой логики: - и квартира там старикашечья.

Отец закончил закручивать краны и вышел к Наташе на балкон. Он присел на табуретку рядом со столиком и тоже принялся смотреть на голые деревья. Помолчав, он глубоко вдохнул осенний воздух, и сказал:

- А помнишь, года три назад, когда тебе как раз исполнилось двенадцать, ты чуть не вывалилась с балкона?

- Это когда мы тебя со столиком из командировки ждали? Ничего я не вываливалась, - возмущенно ответила Наташа.

- Ну, наверное, мне это показалось, но я тогда чуть было не застеклил балкон, вы еле меня отговорили.

- Да, - улыбнулась дочь, - мы бы больше не смогли сидеть тут и нюхать осень. Правда, теперь мы все равно больше не сможем ничего здесь нюхать, потому что живем в этой ужасной дедушкиной квартире!

- Ната, я тоже люблю нашу родную квартирку, но теперь, когда бабушки больше нет, мы никак не можем оставить твоего дедушку одного.

- Но ведь моя баба Нюра в деревне живет одна! – возразила Наташа.

- У нее вся деревня – родственники, всегда помогут, если надо, а здесь, в городе, твоему дедушке гораздо сложней справляться одному, да и мама твоя хочет быть с ним рядом.

Они опять замолчали, наблюдая за черными птицами на черных ветках. А столик стоял оцепеневший и чувствовал, что жизнь, еще недавно так много обещавшая, идет вперед без него. В оцепенении он даже не заметил, как Наташа слезла с него, не услышал, как закрыли балконную дверь с внутренней стороны, и не понял, что Михаил Валерьевич тщательно утеплил ее, в прямом смысле запечатывая ему путь в дом.

Потянулись унылые ноябрьские дни, дождь лил почти ежедневно и частенько холодные капли, переносимые ветром, достигали стола. Если до ночи они не высыхали, то к утру столик покрывался ледяной корочкой, от которой его сводило судорогой внутри и снаружи. Как-то раз, когда день был такой же пасмурный, как и дюжина до него, но какой-то обреченно-спокойный, со ставшим вдруг прозрачным воздухом, столик увидел первый снег. Он вспоминал, как раньше любовался падающими белыми хлопьями из-за стекла, а теперь без особого интереса чувствовал, как холодные снежинки касаются столешницы.

Ко времени первых метелей он чувствовал себя уже совершенно несчастным и мог думать только о костре. Костер представлялся ему желанным подарком, который мог бы воплотить все, что ему было сейчас нужно. Костер мог бы дать ему тепло, много, еще больше тепла – казалось, он никогда бы не насытился им. А затем костер дал бы ему возможность ярко вспыхнуть, навсегда избавиться от мук прозябания и погрузиться во тьму. Как-то ему приснился гудящий пожар в лесу, неистовый ветер, разносящий искры, трескающиеся деревья, и он сам - в виде обугленного ствола. Пожар прошел, на пепелище был тихо-тихо, и в воздухе едва ощущалось тепло почти остывшего леса. Вокруг не было слышно ни зверей, ни птиц, не шумели ветви, стояла глухая тишина. Столик проснулся и некоторое время балансировал на грани сна и яви: вокруг было также глухо и тихо, но только не черно, а бело. Ночью прошла метель и замела весь балкон снегом: он лежал толстым слоем на перилах, на полу, на шкафу и покрывал столешницу пушистой шапкой. Днем, впервые после многих дней, столик почувствовал радость; вышло солнце, и снег на столе засверкал, разбрасывая искры вокруг. До столешницы добрались лучики и согрели ее, пойманные между сверкающими кристалликами. Оказалось, что выживать зимой проще, чем осенью, хотя столик не мог не думать «а зачем?»

Он, считавший себя частью леса и столько прочитавший о нем за свою жизнь, в этом году впервые сам погрузился в спячку. После нескольких метелей его надежно укрыло снегом, под которым было относительно спокойно и тепло. Правда, он не видел, что происходило кругом, и почти ничего не слышал, так что ему оставалось только дремать, вспоминая прошлое. Время от времени ему еще снились костры, но он стал безразличней к ним, он вспоминал свою жизнь в семье, проживая год за годом, все события, и пытался понять, почему тогда он все время спешил меняться, подгонял свою жизнь, которая теперь, будто устав торопиться, замерла на этом балконе. Раньше он мог думать только о будущем, в котором, когда-нибудь, наконец, воплотит свое предназначение, вся его жизнь в семье казалась только игрой, подготовкой к тому неизвестному, что ждет его в будущем. Теперь же он думал только о прошлом, вспоминал каждую свою работу и, казалось, любой из них он мог бы теперь заниматься бесконечно.

Весной он проснулся поздно от спячки, выглядел и чувствовал себя так, будто проспал не одну, а десять зим. Он равнодушно перенес солнечную, но серую середину весны и только немного оживился в мае, когда по утрам его стало будить чириканье птиц за молодыми листочками. Как-то раз он даже услышал звуки позади себя, в квартире, но визитер не вышел на балкон, а, пошумев немного в комнате, вскоре ушел.

К лету он окончательно приучил себя не ждать возвращения хозяев и придумал для себя два развлечения, которым отдавался попеременно с одинаковым самозабвением. Первое было представлять себя деревом в лесу. Он слушал шум листьев во дворе, чувствовал запах липы или каштанов, слушал пение дроздов – они устроили гнездо на стыке с соседним балконом, чувствовал ветерок, время от времени залетавший на балкон, и возвращался мысленно в свою прошлую жизнь, когда он стоял в окружении других деревьев и главной его заботой было расти вверх. Так он стоял часами, чутко слушая шум природы вокруг и одновременно представляя себя в другом месте.

Второе развлечение также было связано с прошлым, но совсем недавним: он вспоминал вечеринки на балконе, чувствуя на себе тяжесть бокалов и блюд с бутербродами, представляя шум разговоров вокруг и тихие песни под гитару. Он воссоздавал в памяти семью и определенных гостей, располагал их на балконе и передвигал – то к столу за закуской, то к пепельнице на шкафу. Они говорили что-то неразборчивое, иногда смеялись, изредка вздыхали, и тогда стол опять чувствовал себя частью компании.

Так прошло его лето, за которым вернулась унылая осень, когда уже никакие звуки и запахи, никакая фантазия не могли его порадовать. Потянулись долгие месяцы полусонного существования, от которого он отказался проснуться весной. Время жизни тянулось медленно, время календаря – очень быстро: дни сменяли друг друга, яркие и солнечные, ветреные и пасмурные, дождливые, холодные, морозные.

Дни и ночи, месяцы, сезоны и годы мелькали, спеша друг за другом, и столик уже не замечал их, погрузившись в оцепенение. Изредка кто-то заходил в квартиру, но он и на это не обращал внимания. Когда однажды в квартире послышались голоса двух человек, он тоже не заинтересовался этим. Голоса слышались уже минут десять, когда столик начал припоминать один из них – громкий, звонкий, с особыми интонациями, как будто девушка – а это была девушка, все время что-то требовала. Наконец, когда открылась балконная дверь, и девушка сказала: «Дим, посмотри, какой тут балкон», столик вспомнил голос Наташи. Та уже сделала несколько стремительных шагов и вот-вот была готова усесться на столик как в давние времена, но почему-то в последний момент остановилась.

Она только провела рукой по столешнице, и столик почувствовал, как под ее пальцем осыпается краска.

- Это же мой любимый стол, - сказала она: - Не поверишь, но эта была моя любимая игрушка. Я всегда сидела под ним или на нем.

- Давай не будем его подвергать таким испытаниям сейчас, - усмехнулся Дима и посмотрел с балкона: - Ого, отсюда МГУ видно.

- Да, а в другой стороне, смотри – Парк Победы. – Наташа подошла и обняла его. – Не могу поверить, что мои родители разрешили нам здесь поселиться.

- Я думаю, они обрадовались, что мы заговорили о свадьбе и ждут внуков, да?

- Да, наверняка. Ну, годика через два, может быть, мы их осчастливим. Или ты хочешь пораньше сделать свою маму бабушкой? – лукаво спросила Наташа.

- Я думаю, нам нужно сначала потренироваться, - в тон ей ответил Дима и повернулся, чтобы поцеловать ее.

На следующий день Наташа с Димой приехали опять, чтобы отмыть квартиру от скопившейся в ней пыли, проветрить и подготовить к их переезду. Столик слышал, как они обсуждали стоявшую мебель, решая, что выкинуть, а что оставить. Он с ужасом ждал того момента, когда они выйдут на балкон, чтобы осмотреть то, что там стояло и вспоминал, как со столешницы осыпалась краска, когда Наташа провела по нему пальцем.

Первым на балкон вышел Дима и почти сразу сказал внутрь квартиры:

- По-моему, здесь все надо выкинуть. А сюда вытащить этажерку из комнаты и табуретки. Стол, конечно, тут нужен, я потом что-нибудь придумаю.

Наташа ничего не ответила, - она была в ванной. Дима решительно подошел и поднял столик двумя руками. Тот даже заскрипел от страха, но Дима не обратил на это внимание, а прошел в комнату, опустил стол, положил на него пакет с каким-то мусором и вышел из квартиры. Он отнес столик к мусорному контейнеру, но в последний момент решил его не выкидывать, а оставить стоять рядом: когда он его нес, стол показался ему довольно прочным, и Дима подумал, что, возможно, кому-то он еще пригодится.

Стол стоял посреди двора, на который он столько лет смотрел с высоты пятого этажа, но ничего вокруг не узнавал: снизу деревья были похожи на столбы, окна располагались далеко, а машины оказались больше столика. Стол уже представлял себя в мешанине мусора на свалке, вспоминал все, что он о них слышал, и жалел, что не мог сгнить раньше, на балконе. И тут перед ним появился недовольный Дима. Он оперся двумя руками на столешницу, покачал стол из стороны в сторону, потом присел на корточки и осмотрел ножки. Потом он поднял его и понес обратно в квартиру.

У дверей его ждала Наташа, она придержала дверь, а потом пошла за ними на балкон.

- Хорошо, что я засекла тебя! – воскликнула она и добавила: - Для меня это, наверное, самое ценное в квартире. Пожалуйста, попробуй его реанимировать.

Она походила вокруг стола и сказала:

- Может быть, мы его зачистим наждачной бумагой, а потом опять покрасим? Я готова отнести его в ремонт антиквариата, даже если за этот ремонт придется отдать стоимость пяти столиков - полушутливо пригрозила она. – Я хочу, чтобы он остался с нами. Я смотрю на него и вспоминаю все самое лучшее, что было в детстве.

Через неделю столик стоял на балконе, поблескивая свежеокрашенными боками: синей столешницей и желтыми ножками. У столика появилось легкое ощущение дежавю: начиналась балконная вечеринка, вокруг него собирались люди, а он стоял и ничего не соображал. Но это «уже виденное» было не способно перенести его на двадцать пять лет назад, позволить ему забыть все эти годы, чтобы снова ощутить беспричинную радость и нетерпеливое ожидание будущего. Но он стоял, гостеприимно выставляя угощенье, приготовленное Наташей, и, быть может, впервые чувствуя себя на своем месте.

Холодильник

Маша и Олеся зашли вслед за агентом в квартиру. Обычная однушка, которая, вроде, наводит тоску своей ординарностью, абсолютной банальностью и холодом нежилого пространства, а с другой – вызывает энтузиазм, как подумаешь, что она может стать домом и будет считать тебя хозяйкой. Точнее – хозяйками.

Девушки закончили институт, и так как ни одна из них не собиралась уезжать из Питера в Петрозаводск и Самару соответственно, пришло время подыскивать себе жилье. Их было двое, они уже работали, так что хотя и были стеснены в средствах, все же могли себе позволить выбирать варианты жилья. Квартиру хотелось поближе к метро – за время студенчества они привыкли постоянно быть поблизости от всех городских мероприятий, да и не даром же остались в культурной столице; и с большой кухней – чтобы было, где собирать друзей. Они уже смотрели два варианта, один из них – даже на Литейном, но там было шумно, а во второй квартире не было холодильника. Покупать его самим – все-таки слишком большая трата для хотя и уже работающих, но все еще вчерашних студенток.

Здесь же имелся стандартный набор техники, включая неуклюжую стиралку «малыш» и строгих форм внушительный «Минск». Олеся открыла его, зажегся свет, и на фоне пустых полок у нее перед глазами возникла картина домашнего изобилия, которое они будут хранить в холодильнике. Подбежала Маша, которая осматривала небольшой балкончик, заглянула в морозилку и радостно захлопала в ладоши: «Смотри, какая большая морозилка, можно будет ягоды морозить, я у бабушки знаешь, сколько набираю!»

Тут включился мотор, лампочка загорелась чуть ярче и обеим девушкам показалось, что это пробудился ото сна какой-то большой зверь, неуклюжий, зато вполне домашний.

Наверное, глупо принимать решение о съеме квартиры только потому, что тебе пришелся по вкусу холодильник (да и как это: «пришелся по вкусу»? Он же несъедобный!), но Олеся и Маше именно он запомнился больше всего и только его они вспоминали, когда собирали свои нехитрые пожитки, готовясь к переезду в свое первое (пусть и не свое, пусть и на двоих) жилье.

Холодильник не очень-то ждал их приезда. Его бывшая хозяйка, Варвара Степановна, с которой он прожил 15 лет, умерла год назад, все это время здесь никто не жил, и только пару недель назад приехала невестка, навела порядок, помыла и включила холодильник. Почти вся кухонная утварь обрадовалась возвращению к жизни, и только холодильник ворчал, что, дескать, его уже пора отправить на покой. Откуда-то он узнал, или просто выдумал, что существует музей холодильников, и мечтал попасть туда.

Девчонки переехали в субботу, и, несмотря на то что вещей у них было – один чемодан да два рюкзака, переехать им помогали аж пять человек: Катя, Света, Маша - старшая и Димка с Сашкой. Впрочем, их помощь вскоре действительно понадобилась: в квартире началась генеральная уборка второй раз за месяц. Затем кто-то сбегал за картошкой и пивом, и Маша с Олесей уже на правах хозяек пригласили всех отпраздновать новоселье.

Ночью, когда гости расположились на раскладном кресле, диване и даже на полу – ребят наверх не пустили, как они не возмущались, кухонная утварь стала делиться впечатлениями от новых хозяев. В основном все были довольны, тем более что почти все поработали, только холодильник обиженно ворчал: в него положили только две картошки да луковицу, которые остались от пиршества, все остальные купленные продукты – правда, их было не так уж много – оказались съедены.

На следующий день девушки с утра ушли в магазин и к обеду он был уже полон продуктов. У него улучшилось настроение, он с удовольствием охлаждал давно не виденные сосиски, сыр, банки с рыбой и другие продукты, которые, по мнению хозяек, сочетали высокие вкусовые качества с низкой ценой.

Прошли первые дни радостного оживления, наладился быт, приборы вполне проснулись от годового забытья и вечерами обсуждали своих новых хозяек. Старая плита с духовкой, разделочные доски, терка и даже толкушка для картофеля сходились на том, что хозяйки попались хорошие: аккуратные и бережливые, а что готовят плохо – так это дело наживное. Большой нож иногда возмущался, что в доме редко бывает мясо, но его никто не поддерживал – понятно ведь, что у девчонок мало денег, да и вообще: чем меньше мяса, тем полезней для здоровья.

Холодильник слушал эти разговоры не очень внимательно. Когда мотор выключался, он впадал в полудрему, а когда начинал снова работать, то, раззадоренный запахами продуктов в холодильнике, начинал вспоминать блюда, которые готовила и хранила в холодильнике хозяйка. Особенно ему не давали покоя пельмени. Так что, когда нож в очередной раз пожаловался на скудное количество мяса дома, холодильник неожиданно поддержал его, заметив:

- Хоть бы пельменей сделали, что ли, а то одна брокколи в морозилке, - холодильник помолчал, но так как никто не продолжил разговор – все были удивлены тем, что холодильник подал голос, он продолжил: - Вот, помнится, Варвара Степановна для гостей пару сотен за раз делала, только успевай замораживать.

Скалка и доски – неизменные участники пельменного марафона, прекрасно помнили весь процесс в деталях и поэтому стали наперебой рассказывать, как сначала хозяйка месила тесто из муки, воды, яйца и соли, затем готовился фарш (мясорубка стояла в шкафу и могла только покрикивать оттуда: «Да, да, так и было! Сколько мяса я перекрутила!») из двух видов мяса. К нему добавлялся толченый чеснок, соль, перец и немного молока – для сочности. Тесто и фарш отдыхали в холодильнике минут 20, пока Варвара Степановна мыла первые использованные приборы – она терпеть не могла беспорядка, это даже граничило с помешательством – так, она вскакивала из-за стола, чтобы помыть чайную ложку, когда чай не был допит, или стакан из-под компота, чтобы через пять минут снова наполнить его.

Затем, протерев стол и посыпав его мукой, Варвара Степановна раскатывала тонкую простыню теста и стопочкой вырезала кружки. На кружки выкладывались шарики фарша, и вот уже на доске выстраивалась шеренга, другая, третья «ушек» - все как на подбор круглые, пухлые, того и гляди треснут по швам, но нет, никогда с ними такого не случалось. Когда доска полностью заполнялась, пельмени отправлялись в морозилку,и новые шеренги строились в ряд на второй и третьей досках.

Холодильник вспоминал:

- Доски занимали всю морозилку, от них исходил ни на что не похожий запах фарша с чесноком. Я спешил скорее окутать их морозом – это последний и самый главный (простим холодильнику некоторое преувеличение, если вы его усмотрели) этап готовки. Сначала затвердевала каемочка «ушка», затем все тесто превращалось в панцирь для шарика фарша, а еще через часик пельмени были готовы. Обычно в тот же день хозяйка доставала их и кидала в кипящую воду, но иногда она просто перекладывала их в пакеты для хранения, которое, впрочем, тоже не длилось долго.

Да, воспоминания о пельменях были у многих приборов, ведь в готовке принимали участие не только мясорубка, доски и скалка, о которых шла речь выше, но и миска, ложки, чеснокодавка. Всем было, что вспомнить, и некоторое время они делились каждый своими деталями этого увлекательного процесса.

Наконец, холодильник сказал: «Но это было зимнее блюдо, а летом, я помню, Варвара Степановна делала такие яркие, такие арома-а-а-тны-ы-ы-еее…», и он заснул, потому что опять выключился мотор.

Все приборы начали наперебой гадать, о чем мог говорить холодильник. С нижней полки шкафа закричал таз:

- Варенья! Летом мы варили варенья! Из черной смородины, из вишни, из яблок. Какие же они были ароматные.

Но терка возразила:

- Варенья не хранились в холодильнике, так что он не про них говорил. Летом Варвара Степановна делала такую ярко-оранжевую кабачковую икру.

- Но банки с икрой тоже не ставились в холодильник, - заметила закаточная машинка. Она мало в чем разбиралась даже на кухне, но представление о том, куда попадают закатанные ею банки, имела.

Терка-всезнайка, – ее назвали так потому, что она во многих делах принимала участие и обо всем высказывалась, - возразила:

- Почему же? Кабачковую икру не только на зиму закатывали, но и на ужин готовили еще с тех времен, когда хозяин был жив.

Приборы продолжили спор. Доска задумчиво предложила: «Может быть, летние супы? Красный холодник, зеленые щи, окрошка? – и обратилась к среднему ножу: - Помнишь, как хрустит пучок зелени, когда ты его разрезаешь?»

Они обсудили разные звуки, которые получаются при резке зелени и капусты и тут зашумел холодильник – мотор опять заработал.

Все приборы замерли, ожидая, что холодильник закончит фразу, которую начал перед сном, но он и сам подзабыл, о чем говорил. Когда ему напомнили про «такие яркие, такие ароматные…», он помолчал и, наконец, сказал: «А! Помните Варвара Степановна лед делала с фруктами или мятой для внуков? Получались такие искристые кубики с замороженной внутри вишней, черникой, клубникой».

Про это лучше всего помнил стеклянный графин с треснутым носиком. Но он промолчал, так как прятался в глубине шкафа, боясь, что, когда его найдут, выкинут на помойку. Тогда холодильник стал сам рассказывать, как вода в формочке для льда превращалась в волшебные кубики с ярким летним приветом внутри, как через пару часов после застывания хозяйка вытряхивала кубики в кувшин с компотом, а дети длинными ложками старались вычерпнуть себе побольше блестящих кубиков.

Новые хозяйки тоже делали себе лед – тем более что лето выдалось жарким. Обычно они добавляли его просто в воду, но раз в месяц, после зарплаты (подозревали приборы) покупали себе бутылку белого вина и, хорошенько охладив его, добавляли и лед в бокалы, которые нашлись в серванте.

В августе Маша съездила в Карелию и привезла от родителей ведро ягод. Сама она уже не могла их есть, но Олеся все-таки съела полведра, а остальное они разложили по пакетам и отправили в морозилку.

К этому времени холодильник уже считался хозяином не только на кухне, но и вообще во всей квартире. Он не только знал много рецептов и мог рассказывать их часами – когда не спал, конечно, не только был рассудителен и справедлив, разбирая ссоры приборов, но и сильно привязался к Маше и Олесе. Для него они были как две новенькие десертные ложки: веселые, молодые и легкомысленные, и поэтому он чувствовал, что должен заботиться о них. Так, под его командованием у девушек начали лучше складываться отношения со всеми обитателями кухни: ножи резали остро, сковороды жарили умеренно, ложки и вилки не выскальзывали из рук, хотя иногда им, из чистого озорства, нестерпимо хотелось упасть с оглушительным звоном на пол.

Еще он заметил, что хозяйки живут хотя и весело, но все же впроголодь: иногда за неделю до зарплаты оставалась только картошка да свекла в холодильнике. Так что со временем он придумал очень хитрый трюк: в первую неделю после зарплаты, когда его набивали колбасой, помидорами и сыром, он умудрялся прятать часть продуктов по углам, так что и девушки и их вечно голодные друзья, открыв, через пару минут созерцания закрывали холодильник ни с чем. Затем, когда начинался очередной обратный отсчет до зарплаты, вдруг находились запечатанная упаковка сосисок, или целый кусок масла, или даже пара яиц. В последнем случае девушки особенно долго недоумевали, зачем они положили их за плавленый сырок или банку с бычками.

Больше года холодильник работал без поломок и аварий, хотя чувствовалось, что ему становится тяжело справляться с большими объемами овощей и фруктов для заморозки. Как-то раз из-под него потекла вода, он так и не понял, что случилось, ему было ужасно стыдно, и он испугался, что его выбросят. Но Маша с Олесей нашли каким-то чудом инструкцию к холодильнику в интернете, отключили его (это был ужасный сон – совершенно черный, беззвучный и без сновидений), разморозили, прочистили трубочки и включили обратно. Холодильник стал работать как прежде, но стараясь, все же, не напрягать излишне последних сил.

Когда холодильнику стало казаться, что жизнь вошла в прежнюю колею и будет продолжаться так вечно, оказалось, что назрели изменения. Олеся уже два года встречалась с Димой и он звал ее переехать к нему домой – родители были не против. Это было очень многообещающе, но не станет ли это предательством по отношению к Маше? – думала Олеся. Ведь с самого начала они планировали снимать квартиру вместе, и одна Маша не сможет платить за аренду. Но вскоре, уже в октябре, через родителей той предложили работу в Петрозаводске, и Маша решила вернуться в Карелию.

Девушки поговорили с хозяйкой и узнали, что квартиру будут продавать и получили разрешение забрать оттуда все, что им захочется. Маша выбрала таз для варенья и узорную металлическую подставку под горячее.

Олеся забрала ставшие родными хрустальные бокалы для белого вина, конфетницу и блюдо для селедки – судя по всему, эти вещи через несколько лет должны были получить титул «антиквариата». Для остальных вещей они устроили свой маленький «фри-маркет», который совместили с прощальной вечеринкой. Как не удивительно, но графин ушел первым, его взял Саша, любитель больших порций коктейлей. За ним и остальные приборы разошлись по новым хозяевам: ножи ушли к Ренату, который готовил лучшую шаверму в городе, мясорубка и кастрюли – к Маше-старшей со Светой, которые учились в аспирантуре и жили в общежитии; стаканы, чашки, кружки достались всем пришедшим. И только холодильник никто не забрал – он был слишком большой и тяжелый, в малолитражку не поместиться, а заказывать для него газель тоже не имеет смысла.

Наутро девушки стояли посреди пустой кухни и рассматривали свой холодильник. Он выглядел таким несчастным посреди пустой кухни. Да и чувствовал он себя ужасно с тех пор, как из него вынули последние продукты. Мечта о музее оказалась несбыточной, он не чувствовал в себе сил для дальнейшей работы, но мысль о том, чтобы отправиться на свалку его страшила. Как долго он пролежит там, без сознания, но со страшными снами, которые навеют запахи испорченных продуктов? Лучше быть полностью разрушенным, перестать существовать. Так думал холодильник, а девушкам никак не хотелось отправлять его в мусор, но и забрать его они не могли. И тут Маше пришла блестящая мысль в духе Тома Сойера:

- Слушай, а давай разместим объявление: мы отдаем его бесплатно, но только за ним должны приехать, – предложила она Олесе.

В тот же день, когда они разместили объявление, Олесе позвонили сразу несколько покупателей, она договорилась о времени с первым позвонившим и ждала его на следующий день в пустой квартире.

Покупатели, это были двое мужчин, пришли вовремя, поздоровались и, не осматривая холодильник, потащили его из квартиры. Олеся закрыла дверь и спустилась вместе с ними. Ее удивило, что ребята не стали осматривать холодильник, и она спросила:

- А вы что хотите с ним делать?

- Отправим его на переработку, - откликнулся один. – Да вы не расстраивайтесь, - добавил он, увидев выражение лица Олеси, - он же старый, вы представляете, сколько он энергии тратит? Подумайте лучше, что он не будет медленно гнить где-то на свалке. Мы его разберем, вынем компрессор, отделим металлические детали. Он продолжит существовать в потомстве, так сказать, – немного неожиданно пошутил он.

Чайники

Все на кухне знали, что они – дальние родственники, хотя сами чайники об этом никогда не говорили. Впрочем, их поведение заставляло усомниться в каких бы то ни было родственных связах. Они появились на кухне вместе, через неделю после переезда хозяев в долгожданную квартиру: хозяйка увидела хвост очереди в хозяйственном магазине, встала и, уже перед прилавком узнав, что «выбросили», стала обладательницей белого с колокольчиками чайника со свистком – абсолютной новинки того года, и стандартного, но от этого не менее великолепного фарфорового чайного набора.

Чайник для воды был типичным холериком: быстро налить воды, быстро вскипеть, просвистеть на всю квартиру и затем стоять, пыхтя, на кружках – таковы были его ежедневные заботы. Если его не успевали быстро переставить на кружки и снять свисток, он выходил из себя, сердился, выпускал огромные струи пара и свистел так, что казалось, вот-вот потеряет голос. Действительно, так иногда и случалось: свисток спадал и безголосый, но от этого еще более сердитый, он только и мог, что выбрасывать через носик пар, и выглядел в эти минуты как вулкан в момент извержения. Если же хозяйка успевала сделать газ потише, поставить его на два-три металлических кружка и снять свисток, чайник становился добродушным, веселым и стоял на плите, слегка побулькивая и наслаждаясь жизнью.

За бурный темперамент, а может, и по причине прямого назначения, чайник для воды все называли Кипятильником.

Заварной чайник, напротив, отличался флегматичностью: он был молчалив, предпочитал всегда оставаться на своем месте на обеденном столе, делал свою работу тихо и неторопливо, зато его чай получался отменным, даже если хозяйка засыпала «синего слона».

Впрочем, он не избегал общества; любил, когда вокруг него собирались друзья: конфетница, ваза с печеньем, розетки с вареньем, и семья: сахарница и великолепные фарфоровые пары. Семья была разношёрстной: самых близких родственников – чашек и блюдец в желтых с золотым листьях - такие же, как он сам, оставалось только три пары. Остальные три чашки когда-то разбились, одна – вместе с блюдцем, и тогда в семью приняли новые пары: такие же тонкие, той же формы с волнистыми боками, только белого цвета с тонкими золотыми линиями по внешнему краю чашек. У сахарницы давным-давно потерялась крышка, и теперь верхушку горы из сахарных кусков украшала неизвестно откуда появившаяся крышка из синего стекла.

Во время чаепитий чайник стоял посреди стола, укрывшись грелкой, и слушал разговоры людей, звон чашек и перестукивание чайных ложек с блюдцами. В такие вечера он всегда молчал, и, казалось, слушал других без интереса, но, если надо было вспомнить в августе, какой пирог пекла хозяйка на Первое мая или кто был в гостях неделю назад – он отвечал на вопросы без раздумий.

Единственное, что выводило его из себя – кипяток. Он терпеть не мог кипятка и всегда настаивал на том, чтобы черный чай – а первые лет двадцать его жизни другого дома и не водилось, заваривали, сняв предварительно Кипятильник на полминутки с плиты. Но хозяин, как и Кипятильник, считал, что чем горячее вода – тем вкуснее чай, и заваривал всегда бурлящим кипятком. Это он настаивал на том, чтобы Кипятильник всегда стоял на кружках в состоянии легкого кипения, он укутывал заварочный чайник, уже с одетой грелкой, еще тремя прихватками и даже – о! это был мучительно – мог поставить его греться на плиту.

Заварочный все называли просто Чайником.

Вечерами, когда хозяева ложились спать и кухня жила своей жизнью, между чайниками часто случались перепалки. После особенно жарких деньков Заварочный начинал бубнить о том, что нельзя слишком кипятиться, что из воды уходит кислород, а целебные элементы чая разрушаются при кипячении, но Кипятильник только отмахивался:

- Братец, не нуди, всем известно, что чай заваривают кипятком. Вон и термос подтвердит.

В термосе хозяин обычно заваривал шиповник или липу, и тот согласился:

- Действительно, я предпочитаю заваривать травы кипятком. Кроме того, меня следует хорошенько закрыть и…, - но Кипятильник его уже не слушал и продолжал:

- Братец, ты бы лучше подумал, как по второму кругу заварку хорошенько заварить, а то, я смотрю, все время какие-то помои получаются. Думаю, я мог бы и воду кипятить, и чай хороший делать. А что, засыпать в меня пару столовых ложек, и я целый день простою горячий на плите…

- Вот это точно помои будут, - вставил Чайник.

- А! Боишься без работы остаться, - вскричал Кипятильник! – Хозяину точно мой чай понравится!

У него было много разных проектов: он не только чай хотел делать, но и компоты варить был готов, и травяные отвары. К счастью, о его планах догадывался только хозяин, но хозяйка ставила перед ним ужин и кулинарные идеи не получали дальнейшего развития.

В другой раз кипятильник мог начать разглагольствовать о целебных свойствах своего пара. Вообще-то, единственная его реальная польза была в том, что хозяйка чистила над паром замшевые сапоги, но кипятильник рассказывал, что его пар мог бы повышать влажность в квартире, стерилизовать банки и даже создать настоящую баню в ванной комнате.

В кухне в общем-то слушали с удовольствием хвастливые монологи кипятильника, хотя никто не воспринимал их слишком серьезно. Кипятильник мог так болтать довольно долго, не прерываемый никем, но вдруг, когда он переводил дыхание, раздавалось чуть слышное пренебрежительное «пф» и звон крышечки, что мгновенно сводило на нет всю словоохотливость большого братца. Он на некоторое время замолкал, начинал сердиться и наконец, не в силах больше сдерживаться, обращался к младшему брату. Тот стоял молча и будто бы безучастно, но на самом деле внимательно ожидая новой паузы, чтобы вставить еще более явственно: «пфф!». Так он доводил кипятильник до бешенства и, случалось, ночью вскакивал хозяин, потому что ему слышалось, будто кипятильник остался на плите и из него выкипает последняя вода.

Ольга Васильевна и Владимир Иванович получили квартиру довольно поздно, когда единственная дочь уже училась в Москве на втором курсе педагогического. Как обычно и бывает, долгожданное новоселье не сделало жизнь счастливее, а даже как-то наоборот. Они столько лет мечтали о своей квартире, о том, какая в ней будет жизнь: «там-то я не буду курить», «там-то у меня будет больше свободного времени для цветов», «там-то я буду снисходительней к дочери», что, когда переехали, несколько дней ходили как в эйфории. Но позвонила Таня и попросила прислать денег на неделю раньше: «я не могла не купить Пастернака» и отец не мог не ответить: «лучше бы ты колбасы купила». Домашних дел здесь тоже было не меньше, даже прибавились заботы: где бы достать ковер в спальню, когда дадут кухонный гарнитур. Конечно, это были приятные заботы, но все же они не давали ощущения счастья. Напротив, дискомфорт нарастал и в поисках его источника они смотрели друг на друга. Они видели друг у друга первые черты старения, такие бросающиеся в глаза, потому что еще совсем не привычные: поредевшие волосы Владимира Ивановича, складки вокруг рта у Ольги Васильевны. Замечая их у друг друга, каждый со страхом догадывался, что, видимо, и сам начинает стареть. У каждого появились какие-то привычки, от которых он не в силах был отказаться и которые из-за этого казались такими раздражающими другому.

Ольга Васильевна была хорошей хозяйкой, она любила свои вещи и вещи любили ее. Для нее не существовало понятия «генеральная уборка», потому что она убиралась дома ежедневно, и там всегда была чисто. На карнизах никогда не скапливалась пыль, на кухонных полках не бывало ни рисинки, плита каждый вечер сверкала белизной. Особенно она любила посуду: польский столовый сервиз, фаянсовые супницу с мисками из Ростовской области, фарфоровый чайный набор из Вербилок. Она ни разу в жизни не разбила ни одного стакана или тарелки, все чашки стояли белоснежные, несмотря на крепчайший чай, который любил Владимир Иванович. Заварочный чайник она также ежевечерне мыла с содой, не оставляя ни намека на налет, который, по мнению мужа, был необходим для ароматного чая. Он много раз спорил с ней, ссылаясь на авторитетные мнения, но Ольга Васильевна была непреклонна. К сожалению, сам мыть чайник Владимир Иванович не мог: он как раз был специалистом по разбиванию любой посуды. Так что ему оставалось только сердито наблюдать, как каждый вечер чайник утрачивает собранный за день драгоценный налет.

Сам хозяин на кухне отвечал за кипятильник. По утрам он первым появлялся на кухне, чтобы наполнить его до края водой и поставить на плиту. Минут через двадцать он садился пить свою первую чашку чая, а после каши, перед тем как идти на работу, выпивал еще две. Вечером, только придя с работы, он первым делом ставил кипятить свежей воды и выпивал полчайника, ожидая ужина. По выходным кипятильник грелся целый день. Впрочем, второй раз за день чай заваривали только для гостей, сам хозяин к вечеру заливал утреннюю заварку по второму и третьему разу.

В одну дождливую августовскую субботу хозяйка закончила шить новые занавески в спальню и пошла на кухню выпить чаю. На кухне было немного грустно: пасмурная погода никому не нравится, а чайник чувствовал себя особенно уныло: было только четыре вечера, а он уже стоял без заварки. И только кипятильник, как всегда, слегка побулькивал на плите. Хозяйка, недолго думая, выкинула заваренные чаинки и заварила свежего чаю. Тут с балкона вернулся хозяин, где он устанавливал шкаф для банок. Он сердито посмотрел на хозяйку и сказал:

- Ты чего хороший чай выкинула? – и сделала посильнее огонь под кипятильником, чтобы налить себе стакан свежего чая погорячее.

- Вон твои помои на блюдце лежат, возьми старый чайник да и пей с ними чай. – хозяйка с утра была не в настроении из-за дождя, который не дал поехать на дачу.

Она взяла чайник, и он налил заварки только в ее чашку, хотя стакан хозяина стоял рядом и очевидно тоже ждал заварки. Хозяин принес с плиты кипятильник, увидев, что в стакане нет заварки, тот со злостью выплеснул струю кипящей воды, и она попала на руку хозяйки, лежавшую около блюдца. Она вскрикнула от боли, глаза наполнились слезами, и хозяйка убежала в комнату. Хозяин недоуменно посмотрел на лужу на столе, на кипятильник, и отнес его обратно на плиту. Тот стоял и пыхтел извинения, с каждой минутой все громче, так что хозяин, постояв и послушав его пару минут, выключил газ. Он пошел в комнату, где хозяйка уже мазала руку мазью, встал у двери и начал объяснять, что это произошло случайно, он и представить себе не мог, что кипятильник может так выбрасывать струи воды.

Хозяйка, не повернувшись, сказала: «Уходи отсюда, не могу тебя больше видеть». Хозяин походил по кухне и, вернувшись в комнату, сказал: «Поеду-ка я на дачу».

Хозяйка ничего не ответила, не повернулась, только поджала губы. Хозяин оделся и уехал, а в воскресенье вечером не вернулся домой. Назавтра, в понедельник, вернувшись с работы, хозяйка первым делом заметила, что на плите нет кипятильника. Оглядывая кухню, она увидела записку на подоконнике, где хозяин подробно написал, что из вещей он забрал с собой.

Чайник совсем недолго радовался тому, что кипятильник увезли от него подальше. Вечером хозяйка достала с антресоли электрокипятильник. Все кухонные обитатели смотрели на спираль с недоверием: мало кто знал ее, она обычно сопровождал хозяев в путешествиях, в том числе на дачу. Спираль, как и кипятильник, любила болтать и пыхтеть, но делала это так занудно, что всем невольно вспомнился темпераментный кипятильник, который одинаково театрально рассказывал о накипи внутри себя и походе по Уралу своего дальнего предка.

Чайник, когда хозяйка налила в него подогретую воду из кастрюльки, почувствовал себя оскорбленным, выразил это своим неподражаемым «пф», но хозяйка только приподняла крышку, чтобы поровней поставить ее и небрежно прикрыла его салфеткой. Она была хмурой и, видимо, разговаривала сама с собой.

Пару дней чайник простоял со старой заваркой, потом хозяйка все-таки вылила ее и помыла чайник. Он остался стоять посреди стола, но чай хозяйка стала пить из пакетиков. Это было настоящее потрясение для чайника и всей остальной кухни – никогда раньше в доме не заваривали этот порошок в мешочке. Вся кухня была в недоумении и с жалостью поглядывала на чайник, у которого теперь был такой жалкий вид. Он потускнел снаружи, стал совсем молчаливым и, казалось, его носик, всегда гордо поднятый, поник.

К пятнице хозяин так и не вернулся, и в субботу, походив полдня по квартире, хозяйка уехала на дачу. Оставшиеся выходные вся кухня провела в тягостном ожидании, чайник готовился к переезду в шкаф праздничных вещей, из которого некоторые вещи не появлялись годами. Но в воскресенье вечером послышался звук ключа в замке, открылась дверь, кто-то вошел, и через минуту, разувшись, на кухне появился хозяин с Кипятильником в руке, который он поставил на плиту. Он посмотрел на него несколько секунд, погрозил пальцем и ушел разбирать вещи. Кипятильник счастливо блестел, но молчал, только посматривал на чайник. У того поднялся носик и тихонько позванивала крышечка от радости, но ему тоже приходилось молчать.

Потом, хотя было уже девять вечера, хозяин вскипятил воду, хозяйка ополоснула чайник и заварила щепотку черного чаю со свежей мятой. Они с хозяином сели пить чай, тихо переговариваясь. Хозяйка сидела, время от времени поглаживая чайник и подливая заварку, а хозяин поднимался, чтобы подлить кипятку. Когда они, наконец, ушли спать, все кухонные обитатели набросились на кипятильник, требуя поскорей рассказать, что же произошло на даче.

Кипятильник начал, обращаясь к чайнику:

- Представляешь, братец, наш хозяин совсем с ума спятил на даче – заваривал какие-то мешочки с пылью и пил потом этот компот!

Чайник радостно ответил:

- Наша хозяйка тоже пила чай из пакетиков, хотя, судя по запаху, это даже хуже вчерашнего чая!

- А где же вы воду кипятили? – ревниво осведомился Кипятильник?

Все наперебой стали кричать ему о спиральном нагревателе, который хозяйка уже убрала в шкаф. Кипятильник послушал внимательно и решил, что тот ему не соперник. Он принялся рассказывать о диковинной старой утвари, которая хранилась на даче: горшках, кочерге, старых стаканах и графине, а также удивительной дровяной плите. Дело в том, что на самом деле, дача – это была не дача, а старый деревенский дом, принадлежавший еще родителям хозяина. Но кухне в этот раз хотелось послушать, как помирились хозяин с хозяйкой и все вещи стали требовать сменить тему. И тут оказалось, что на хозяев-то кипятильник и не обращал внимания. По большей части, он рассказывал деревенским жителям о своей городской жизни, да ухаживал за симпатичной, хотя и очень старой сахарницей синего стекла. Еще он был поражен дровяной плитой, которую приходилось топить хозяину и, в очередной раз забыв про вопрос о произошедшем в субботу, принялся очень натурально показывать, как он пыхтел на раскаленной плите, одновременно рассказывая, какой он крепкий и чего ему стоило не расплавиться и не потерять носик от жара. Тут прибежал сонный хозяин, которому опять показалось, что кипятильник стоит на включенной плите и выкипает. Проверив все горелки и потрогав кипятильник, он с закрытыми глазами отправился в спальню, а все кухонные приборы тоже примолкли, радуясь воссоединению двух братьев.

Два чайника

Все на кухне знали, что они – дальние родственники, братья в третьем или пятом колене, хотя сами чайники об этом никогда не говорили. Впрочем, их поведение заставляло усомниться в каких бы то ни было родственных связах. Давным-давно они появились на кухне в старой квартире вместе: хозяйка увидела хвост очереди в хозяйственном магазине, встала и, уже перед прилавком узнав, что «выбросили», стала обладательницей белого с колокольчиками чайника со свистком – абсолютной новинки того года, и стандартного, но от этого не менее великолепного фарфорового чайного набора.

Чайник для воды был типичным холериком: быстро налить воды, быстро вскипеть, просвистеть на всю квартиру и затем стоять, пыхтя, на кружках – таковы были его ежедневные заботы. Если его не успевали быстро переставить на кружки и снять свисток, он выходил из себя, сердился, выпускал огромные струи пара и свистел так, что казалось, вот-вот потеряет голос. Действительно, так иногда и случалось: свисток спадал и безголосый, но от этого еще более сердитый, он только и мог, что выбрасывать через носик пар, и выглядел в эти минуты как вулкан в момент извержения. Если же хозяйка успевала сделать газ потише, подставить под него два-три металлических кружка и снять свисток, чайник становился добродушным, веселым и стоял на плите, слегка побулькивая и наслаждаясь жизнью.

За бурный темперамент, а может, и по причине прямого назначения, чайник для воды все называли Кипятильником.

Заварной чайник, напротив, отличался флегматичностью: он был молчалив, предпочитал всегда оставаться на своем месте на обеденном столе, делал свою работу тихо и неторопливо, зато его чай получался отменным, даже если хозяйка засыпала «синего слона».

Впрочем, он не избегал общества; любил, когда вокруг него собирались друзья: конфетница, ваза с печеньем, розетки с вареньем, и семья: сахарница и великолепные фарфоровые пары. К моменту нашего повествования семья была разношёрстной: самых близких родственников – чашек и блюдец в желтых с золотым листьях - такие же, как он сам, оставалось только три пары. Остальные три чашки когда-то разбились, одна – вместе с блюдцем, и тогда в семью приняли новые пары: такие же тонкие, той же формы с волнистыми боками, только белого цвета с тонким золотым ободком по внешнему краю чашек. У сахарницы давным-давно потерялась своя шляпка, и теперь верхушку горы из сахарных кубов украшала неизвестно откуда появившаяся крышка из синего стекла.

Во время чаепитий чайник стоял посреди стола, укрывшись грелкой, и слушал разговоры людей, звон чашек и перестукивание чайных ложек с блюдцами. В такие вечера он всегда молчал, и, казалось, слушал других без интереса, но, если надо было вспомнить в августе, какой пирог пекла хозяйка на Первое мая или кто был в гостях месяц назад – он отвечал на вопросы без раздумий.

Единственное, что выводило его из себя – кипяток. Он терпеть не мог кипятка и всегда настаивал на том, чтобы черный чай – а первые лет двадцать его жизни другого дома и не водилось, заваривали, сняв предварительно Кипятильник на полминутки с плиты. Но хозяин, как и Кипятильник, считал, что чем горячее вода – тем вкуснее чай, и заваривал всегда бурлящим кипятком. Это хозяин настаивал на том, чтобы Кипятильник всегда стоял на кружках в состоянии легкого кипения, он укутывал заварочный чайник, уже с надетой грелкой, еще тремя прихватками и даже – о! это был мучительно – мог поставить его греться на плиту.

Заварочный все называли просто Чайником.

Вечерами, когда хозяева ложились спать и кухня жила своей жизнью, между чайниками часто случались перепалки. После особенно жарких деньков Заварочный начинал бубнить о том, что нельзя слишком кипятиться, что из воды уходит кислород, а целебные элементы чая разрушаются при кипячении, но Кипятильник только отмахивался:

- Братец, не нуди, всем известно, что чай заваривают кипятком. Вон и термос подтвердит.

В термосе хозяин обычно заваривал шиповник или липу, и тот согласился:

- Действительно, я предпочитаю заваривать травы кипятком. Кроме того, меня следует хорошенько закрыть и…, - но Кипятильник его уже не слушал и продолжал:

- Братец, ты бы лучше подумал, как по второму кругу заварку хорошенько заварить, а то, я смотрю, все время какие-то помои получаются. Думаю, я мог бы и воду кипятить, и чай хороший делать. А что, засыпать в меня пару столовых ложек чая, и я целый день простою горячий на плите…

- Вот это точно помои будут, - вставил Чайник.

- А! Боишься без работы остаться, - вскричал Кипятильник! – Хозяину точно мой чай понравится!

У него было много разных проектов: он не только чай хотел делать, но и компоты варить был готов, и травяные отвары. К счастью, о его планах догадывался только хозяин, но хозяйка ставила перед хозяином ужин, и кулинарные идеи не получали дальнейшего развития.

В другой раз Кипятильник мог начать разглагольствовать о целебных свойствах своего пара. Вообще-то, единственная его реальная польза была в том, что хозяйка чистила над паром замшевые сапоги, но Кипятильник рассказывал, что его пар мог бы повышать влажность в квартире, стерилизовать банки и даже создать настоящую баню в ванной комнате.

В кухне в общем-то слушали с удовольствием хвастливые монологи Кипятильника, хотя никто не воспринимал их слишком серьезно. Кипятильник мог так болтать довольно долго, не прерываемый никем, но вдруг, когда он переводил дыхание, раздавалось чуть слышное пренебрежительное «пфф» и звон крышечки, что мгновенно сводило на нет всю словоохотливость большого братца. Он на некоторое время замолкал, начинал сердиться и наконец, не в силах больше сдерживаться, обращался к младшему брату. Тот стоял молча и будто бы безучастно, но на самом деле внимательно ожидая новой паузы, чтобы вставить еще более явственно: «пфф!». Так он доводил Кипятильник до бешенства и, случалось, ночью вскакивал хозяин, потому что ему слышалось, будто Кипятильник забыли на огне, и из него выкипает последняя вода.

Ольга Васильевна и Владимир Иванович получили квартиру довольно поздно, когда единственная дочь уже училась в Москве на втором курсе педагогического. Как обычно и бывает, долгожданное новоселье не сделало жизнь счастливее, а даже как-то наоборот. Они столько лет мечтали о своей квартире, о том, какая в ней будет жизнь: «там-то я не буду курить», «там-то у меня будет больше свободного времени для цветов», «там-то я буду снисходительней к дочери», что, когда переехали, несколько дней ходили как в эйфории. Но позвонила Таня и попросила прислать денег на неделю раньше: «Я не могла не купить Пастернака», и отец не мог не ответить: «Лучше бы ты колбасы купила». Домашних дел здесь тоже было не меньше, даже прибавились заботы: где бы достать ковер в спальню, когда дадут кухонный гарнитур, как остеклить лоджию. Конечно, это были приятные заботы, но все же они не давали ощущения счастья. Напротив, дискомфорт нарастал, и в поисках его источника они смотрели друг на друга. Они видели друг у друга первые черты старения, такие бросающиеся в глаза, потому что еще совсем не привычные: поредевшие волосы Владимира Ивановича, складки вокруг рта у Ольги Васильевны. Замечая их у друг друга, каждый со страхом догадывался, что, видимо, и сам начинает стареть. У каждого появились какие-то привычки, от которых он не в силах был отказаться и которые из-за этого казались такими раздражающими другому.

Ольга Васильевна была хорошей хозяйкой, она любила свои вещи, и вещи любили ее. Для нее не существовало понятия «генеральная уборка», потому что она убиралась дома ежедневно, и там всегда была чисто. На карнизах никогда не скапливалась пыль, на кухонных полках не бывало ни рисинки, плита каждый вечер сверкала белизной. Особенно она любила посуду: польский столовый сервиз, фаянсовые супницу с мисками из Ростовской области, фарфоровый чайный набор из Ленинграда. Она ни разу в жизни не разбила ни одного стакана или тарелки, все чашки стояли белоснежные, несмотря на крепчайший чай, который любил Владимир Иванович. Заварочный Чайник она также ежевечерне мыла с содой, не оставляя ни намека на налет, который, по мнению мужа, был необходим для ароматного чая. Он много раз спорил с ней, ссылаясь на авторитетные мнения, но Ольга Васильевна была непреклонна. К сожалению, сам мыть Чайник Владимир Иванович не мог: он как раз был специалистом по разбиванию любой посуды. Так что ему оставалось только сердито наблюдать, как каждый вечер Чайник утрачивает собранный за день драгоценный налет.

Сам хозяин на кухне отвечал за Кипятильник. По утрам Владимир Иванович первым появлялся на кухне, чтобы наполнить Кипятильник водой до краев и поставить на плиту. Минут через двадцать он садился пить свою первую чашку чая, а после каши, перед тем как идти на работу, выпивал еще две. Вечером, только придя с работы, он первым делом ставил кипятить свежей воды и выпивал полчайника, ожидая ужин. По выходным Кипятильник грелся целый день. Впрочем, второй раз за день чай заваривали только для гостей, сам хозяин к вечеру заливал утреннюю заварку по второму и третьему разу.

В одну дождливую августовскую субботу хозяйка закончила шить новые занавески в спальню и пошла на кухню выпить чаю. На кухне было немного грустно: пасмурная погода никому не нравится, а Чайник чувствовал себя особенно уныло: было только четыре вечера, а он уже стоял без заварки. И только Кипятильник, как всегда, слегка побулькивал на плите. Хозяйка, недолго думая, выкинула заваренные чаинки и заварила свежего чаю. Тут с балкона вернулся хозяин, где он устанавливал шкаф для банок. Он сердито посмотрел на хозяйку и сказал:

- Ты чего хороший чай выкинула? – и сделал посильнее огонь под Кипятильником, чтобы налить себе стакан свежего чая погорячее.

- Вон твои помои на блюдце лежат, возьми старый чайник да и пей с ними чай. – хозяйка с утра была не в настроении из-за дождя, который не дал поехать на огород.

Она взяла Чайник и налила заварки только в свою чашку, хотя стакан хозяина стоял рядом и очевидно тоже ждал заварки. Хозяин принес с плиты Кипятильник, тот, увидев, что в стакане нет заварки, со злостью выплеснул струю кипящей воды, и она попала на руку хозяйки, лежавшую около блюдца. Ольга Васильевна вскрикнула от боли, глаза наполнились слезами, и хозяйка убежала в ванную. Хозяин недоуменно посмотрел на лужу на столе, на Кипятильник и отнес его обратно на плиту. Тот стоял и пыхтел извинения, с каждой минутой все громче, так что хозяин, постояв и послушав его пару минут, выключил газ. Он пошел в комнату, где хозяйка уже наносила на руку мазь, встал у двери и начал объяснять, что это произошло случайно, он и представить себе не мог, что Кипятильник может так выбрасывать струи воды.

Хозяйка, не повернувшись, сказала: «Уходи отсюда, не могу тебя больше видеть». Хозяин походил по кухне и, вернувшись в комнату, сказал: «Поеду-ка я в старый дом».

Хозяйка ничего не ответила, не повернулась, только поджала губы. Хозяин оделся и уехал, а в воскресенье вечером не вернулся домой. Назавтра, в понедельник, вернувшись с работы, хозяйка первым делом заметила, что на плите нет Кипятильника. Оглядывая кухню, она увидела записку на подоконнике, где хозяин подробно написал, что из вещей он забрал с собой.

В пригороде у семьи был участок, где они выращивали картошку и овощи, и старый деревянный дом, построенный родителями Владимира Ивановича. Дом потихоньку разваливался, и хозяин все собирался построить новый, из кирпича, а пока они удерживали старое жилище от окончательного разрушения, используя кухню для приготовления варений и соленых огурцов летом, подпол для хранения картошки и консервов зимой.

В комнате, перед давно не использовавшейся печью, стоял диван, отправленный на пенсию из квартиры, и раскладной стол, сделанный на заказ к свадьбе родителей Владимира Ивановича. Еще тут был комод, так же как и стол, сделанный когда-то вручную из дерева, а сейчас потемневший от времени. Между рамами окон стояли игрушки на вате – свидетели давно минувших дней, а на подоконниках – кактусы, приспособленные к редким поливам. Из новинок техники тут был только старый холодильник Памир, а для готовки еды нужно было использовать дровяную плиту, примыкавшую к печи.

Тут и разместился Владимир Иванович, неожиданно для себя уехавший из квартиры.

Чайник совсем недолго радовался тому, что Кипятильник увезли от него подальше. Вечером хозяйка достала с антресоли электрокипятильник. Все кухонные обитатели смотрели на спираль с недоверием: мало кто знал этот прибор, обычно он сопровождал хозяев в путешествиях, в том числе на дачу. Как и Кипятильник, он любила болтать и пыхтеть, но делал это так занудно, что всем невольно вспомнился темпераментный Кипятильник, который одинаково театрально рассказывал о накипи внутри себя и походе по Уралу своего дальнего предка.

Чайник, когда хозяйка налила в него подогретую воду из кастрюльки, почувствовал себя оскорбленным, выразил это своим неподражаемым «пфф», но хозяйка только приподняла крышку, чтобы поровней поставить ее и небрежно прикрыла его салфеткой. Она была хмурой и, видимо, разговаривала сама с собой.

Пару дней Чайник простоял все с той же заваркой, потом хозяйка все-таки вылила ее и помыла Чайник. Он остался стоять посреди стола, а чай хозяйка стала пить из пакетиков. Это было настоящее потрясение для Чайника и всей остальной кухни – никогда раньше в доме не заваривали этот порошок в мешочке. Вся кухня была в недоумении и с жалостью поглядывала на Чайник, у которого теперь был такой несчастный вид. Он потускнел снаружи, стал совсем молчаливым и, казалось, его носик, всегда гордо поднятый, поник.

К пятнице хозяин так и не вернулся, и в субботу, походив полдня по квартире, хозяйка уехала на дачу. Оставшиеся выходные вся кухня провела в тягостном ожидании, Чайник готовился к переезду в шкаф праздничных вещей, из которого некоторые вещи не появлялись годами. Но в воскресенье вечером послышался звук ключа в замке, открылась дверь, кто-то вошел, и через минуту, разувшись, на кухне появился хозяин с Кипятильником в руках, который он поставил на плиту. Владимир Иванович посмотрел на него несколько секунд, погрозил пальцем и ушел разбирать вещи. Кипятильник счастливо блестел, но молчал, только посматривал на Чайник. У того поднялся носик и тихонько позванивала крышечка от радости, но ему тоже приходилось молчать.

Потом, хотя было уже девять вечера, хозяин вскипятил воду, хозяйка ополоснула Чайник и заварила щепотку черного чаю со свежей мятой. Они с хозяином сели пить чай, тихо переговариваясь. Хозяйка сидела, время от времени поглаживая Чайник и подливая заварку, а хозяин поднимался, чтобы подлить кипятку. Когда они, наконец, ушли спать, все кухонные обитатели набросились на Кипятильник, требуя поскорей рассказать, что же произошло на даче.

Кипятильник начал, обращаясь к Чайнику:

- Представляешь, братец, наш хозяин совсем с ума спятил на даче – заваривал какие-то мешочки с пылью и пил потом этот компот!

Чайник радостно ответил:

- Наша хозяйка тоже пила чай из пакетиков, хотя, судя по запаху, это даже хуже вчерашнего чая!

- А где же вы воду кипятили? – ревниво осведомился Кипятильник.

Все наперебой стали кричать ему о спиральном нагревателе, который хозяйка уже убрала в шкаф. Кипятильник послушал внимательно и решил, что тот ему не соперник. Он принялся рассказывать о диковинной старой утвари, которая хранилась на даче: горшках, кочерге, старых стаканах и графине, а также удивительной печи. Но кухне в этот раз хотелось послушать, как помирились хозяин с хозяйкой, и все вещи стали требовать сменить тему. И тут оказалось, что на хозяев-то Кипятильник и не обращал внимания. По большей части, он рассказывал деревенским жителям о своей городской жизни, да ухаживал за симпатичной, хотя и очень старой сахарницей синего стекла. Еще он был поражен дровяной плитой, которую приходилось топить хозяину и, в очередной раз забыв про вопрос о произошедшем в субботу, принялся очень натурально показывать, как он пыхтел на раскаленной плите, одновременно рассказывая, какой он крепкий, и чего ему стоило не расплавиться и не потерять носик от жара. Тут прибежал сонный хозяин, которому опять показалось, что Кипятильник стоит на включенной плите и выкипает. Проверив все горелки и потрогав Кипятильник, он с закрытыми глазами отправился в спальню, а все кухонные приборы тоже примолкли, радуясь воссоединению двух братьев.

Коляска

Коляска отдыхала, греясь на августовском солнышке, хозяйка тоже прилегла вздремнуть на терраске. Во дворе было тихо и жарко, пахло семенами укропа. Коляска в полудреме вспоминала, как утром катилась на рынок, сегодняшнее воспоминание наслаивалось на сотню других таких же, она чувствовала, как, тихонько поскрипывая, двигается по давно знакомой дороге и везет одновременно капусту и картошку, огурцы и лук, черную смородину и вишню. И тут налетел внезапный порыв ветра, коляска качнулась сильнее, и ей почудилось, что она везет вперед Наташу – ее первого ребенка.

Миша поехал за коляской в день, когда его жену, Олю, забрала рано утром скорая. У него было много забот в тот вторник, ведь покупать заранее вещи для младенца считалось плохой приметой, и только когда его жена уже отсчитывала схватки в роддоме, он получил право бегать по магазинам. В «Детском мире» как раз нашлась замечательная польская синяя с белым коляска, у нее была корзина, дождевик и окошко на капюшоне. Ответственный темно-лазурный цвет не оставлял сомнений, что в коляске ждут мальчика, но через два дня Ольга вынесла мужу девочку. Потом целый год, пока малышка гуляла в коляске, родители беспокойно всматривались в ее лицо: правда ли она похожа на мальчика, как замечали все прохожие, определявшие пол ребенка по цвету коляски.

Сама Темная Лазурь не придавала этому значения, она была рада вырваться из замкнутого пространства и, наконец, покатиться: почти год прошел с ее рождения, и все это время она провела обездвиженная, в коробке, куда даже звуки долетали плохо, а свет совсем не проникал. А тут как раз пришло лето, ее поставили на колеса, и начались ежедневные прогулки.

В любое время дня коляска с удовольствием катилась по улицам: и рано утром, когда Миша вывозил плохо спавшую Наташеньку на прогулку, чтобы укачать ее и дать выспаться дома жене, и днем или вечером, когда Оля отправлялась на прогулку с ребенком сама. Кроме того, она «гуляла» много времени на большом открытом балконе, где, скрытые от дождя и ветра, они с Наташей проводили ненастные дни.

Как и хозяйка, Темная Лазурь только училась обращаться с младенцем. Сначала она терялась, когда Наташа начинала шевелиться в люльке или кряхтеть. Коляска застывала в растерянности, не понимая, что случилось. Но за неделю-другую она освоила все профессиональные колясочные навыки и стала контролировать ситуацию. Она легонько покачивалась, убаюкивая девочку, смягчала толчки от неровной дороги, защищала лицо козырьком от солнца и сеткой от насекомых. Если по распорядку было время сна (как она знала распорядок, ей самой было непонятно), при первых шевелениях девочки она начинала пружинить, амортизируя движения и не давая малышке проснуться. Если же время сна закончилось, то коляска развлекала ее, потряхивая висящие игрушки и ожидая, когда подойдет хозяйка.

Как и хозяйка, Темная Лазурь уставала. Особенно тяжелыми были первые месяцы, когда Наташу укладывали в коляску и на ночь: действительно, она там лучше спала.

Тем не менее, это было замечательное время: она исследовала множество троп огромного парка, гуляла по асфальтированным дорожкам и еле заметным тропкам меж деревьев, взбиралась на холмы и спускалась в овраги. Хотя Оля не высыпалась и уставала, ей тоже нравились длинные прогулки, которые позволяли отвлечься от быта, размять ноги и сменить картинку перед глазами. Поэтому они брали на прогулки термос, подгузники и каждый раз забирались все дальше в лес. Оля шла неспешным, но все же не прогулочным шагом, как будто знала, куда именно ей нужно добраться. В какой-то момент они останавливались на площадке или полянке, где была скамейка, а то и просто Оля присаживалась на бревно на краю тропки, и на некоторое время они замирали: Оля прислушивалась к себе. Десять - пятнадцать минут она как будто пыталась остановить время и найти свое место относительно объектов и событий окружающего мира. Она прилагала усилия, чтобы очутиться в себе самой и оценить расстояние до ребенка в коляске, мужа на работе, маминого звонка или непрошенных советов массажистки из поликлиники. Но это никогда не получалось надолго, обычно ее внимание тут же выскакивало наружу, облетало все субъекты, объекты и события, цеплялось за них, соединяло их логическими или ассоциативными связями и мгновенно превращало в запутанный клубок, где между туго натянутыми нитями расплющивалось собственное сознание.

Коляска в это время просто слушала шум ветра в деревьях, пение птиц и прилетавшие издалека голоса детей. Даже стоя на месте, она продолжала прогулку.

Оля, подгоняемая вернувшимся временем, баловала себя кратким пикником, который в канонической версии состоял из вареной в мундире картошки, черного хлеба и огурца, но мог явиться и круассаном из булочной, пила чай из термоса, а затем давала малышке грудь – согласно заведенному расписанию. Потом они поворачивали обратно, и шли так же целенаправленно, как и по пути туда. Постепенно коляска запоминала все пройденные тропки и ночами, качая малышку, представляла себе карту парка, выбирала один из маршрутов и мысленно двигалась по нему, слегка подскакивая на кочках и чувствуя щекотящие уколы падающих сверху сосновых иголок.

Осенью Оля с малышкой начали ходить в малышковый бассейн при поликлинике, и там, при входе, Темная Лазурь познакомилась со светло-фиолетовой коляской-трансформером (сама она называла свой цвет «пурпурное горное величие»), которая возила тоже девочку. Они стали вместе гулять после бассейна.

Коляска-трансформер тоже была молоденькой, тоже ухаживала за своим первым ребенком, но она считала себя очень квалифицированной, потому что умела превращаться в прогулочную коляску и располагать сиденье лицом или спиной к маме. Темная Лазурь первое время внимательно слушала ее советы: как крутить колеса, чтобы не испачкаться в луже или как подобрать правильный ритм качания на прогулке; но потом поняла, что такие вещи лучше всего познаются на собственном опыте, и перестала смотреть на Горное Величие снизу вверх. Тем не менее, она с удовольствием продолжала обсуждать с подружкой сидевших в них малышек, сравнивать, сколько у каждой зубов, что они умеют делать и сколько спят. Темная Лазурь пыталась разузнать у Горного Величия ее маршруты, но та едва помнила последний десяток метров и видела на столько же вперед, на большее у нее не хватало ни памяти, ни любопытства.

Вся семья обожала коляску, потому что она легко катилась, всегда была готова к прогулкам и каким-то волшебным образом укачивала Наташу, если та болела или была слишком возбуждена. Удивительно, но даже теща одобрила покупку Миши, хотя долго попрекала его неудачным стульчиком для кормления и нелепыми кофточками, каждый раз опуская тот факт, что ни теща, ни свекровь не разрешали молодым ничего покупать до родов.

В один прекрасный день любовь семейства превратилась в благоговение, Темная Лазурь стала героиней, о которой не меньше месяца рассказывали всем родственникам и знакомым.

Это произошло так. Одним теплым, но пасмурным осенним днем Оля гуляла по району с Наташей в коляске. Она шла вдоль жилого дома и сложила капюшон, чтобы на дочку падало больше света. Она не закрепила его, и, как часто бывало в таких случаях, капор тут же распрямился, затенив половину люльки. В тот же самый момент сверху упал пакет с продуктами, видимо, вывешенный на ручку окна. С глухим стуком он отскочил от капора и упал на землю! Удар пакета был такой сильный, что у коляски погнулась одна из дужек капора, но Наташенька даже не проснулась, хотя коляску тряхнуло. У Ольги перехватило дыхание, она откатила коляску от дома и схватила Наташу на руки. Девочке уже ничего не угрожало, но в тот миг Ольге казалось, что только у нее на груди дочка будет в безопасности. Через несколько минут мама отдышалась и успокоилась, положила ребенка обратно в коляску и осмотрела спасительницу. Погнутая дуга не давала сложить капюшон, но, кажется, Оля больше никогда и не собиралась этого делать. Она признательно погладила коляску, с силой пнула пакет и повезла ребенка домой, держась подальше от стен зданий.

Когда она рассказала Мише о происшествии, тот согласился, что коляска спасла жизнь их дочке, и попытался починить капюшон, но у него не получилось: одну из спиц заело. Коляска не очень переживала из-за этой травмы: не зря она всегда старалась распрямить капюшон, ей казалось, что настоящей коляске-люльке неприлично ходить с опущенным капором. Кроме того, эта история показала, что всегда нужно быть готовой к непредвиденным ситуациям.

В остальном прогулочная жизнь продолжалась больше года без происшествий, и, хотя к следующей зиме коляске уже было тяжеловато возить подросшую Наташу, она, не задумываясь, считала, что и дальше будет гулять с девочкой, катить ее все вперед по дорожкам парка или укачивать на балконе, слушая шелест листвы или стук дождя. Но в один совсем не прекрасный день прямо во время прогулки во дворе Ольга поздоровалась с подошедшим к ней мужчиной, которого Темная Лазурь раньше не видела, и достала сидевшую в коляске Наташу. Мужчина, это был Роман, - сложил и убрал коляску в багажник. Неожиданно она отправилась в новое семейство.

У Ромы и Саши уже было двое детей, которые выросли из младенчества, окруженные заботой элегантной коляски цвета экрю с большими тонкими колесами. Но ее отдали соседям, как и все остальные малышковые вещи, когда младшей Оленьке исполнилось два года. Через несколько месяцев после этого Рома с Сашей узнали, что ждут третьего ребенка. Это было неожиданно, но Саша, еще помнившая тепло конвертиков, которые ей вручали врачи в роддоме, не могла и думать об аборте. Правда, она еще не успела выйти на работу, и денег, которых было вполне достаточно для семьи из четырех человек, не хватало на все те замечательные вещи, которые обычно покупают первенцу. Хорошо, что Мишина дочка как раз подросла; теперь все ее малышковые вещи переехали в семью Ромы.

Так коляска оказалась в совершенно новом доме. Сперва ей пришлось месяц скучать в коридоре, забыв про солнечный свет и свежий воздух, которые она так любила. Она коротала время, подремывая, вспоминая прогулки и гадая, сколько теперь весит Наташенька. Наконец, в нее снова положили конвертик, и в морозный солнечный день она отправилась на первую прогулку в новом районе. Первая прогулка – как праздник. Было здорово согреть свою темную поверхность под лучами февральского солнца, услышать хруст снега под колесами, осмотреться в новом дворе. А потом начались будни. Теперь работа была тяжелее, чем в первой семье: зачастую коляска возила не только малыша, но и подросшую Оленьку – для нее купили специальную подставку на колесах, на которую девочка вставала и ехала, держась за ручку. Коляска чувствовала себя многодетной мамой, но старалась не скрипеть.

Прогулки тоже стали совсем другими: она больше не каталась по парку, следуя неизвестными, но определенными маршрутами, а ходила в поликлинику или магазин, откуда возвращалась еще более нагруженная. Это были скучные, тупиковые маршруты, которые не содержали в себе пути, а только бессмысленное движение. Изредка, когда дел не было, Саша оставалась с детьми на детской площадке во дворе. Коляске отчаянно не хватало парковые троп, по которым можно катиться и катиться вперед, мерно покачивая ребенка, чувствуя, что в этом качении есть какой-то смысл, и пытаясь ухватить его. Зато на площадке у нее появилось много друзей. Тут были коляски-люльки, коляски-трансформеры и прогулочные. С ними можно было без устали говорить о своих детях и особых покачивающих ритмах – ночных, прогулочных и на время болезни; о магазинах – в продуктовом у дома колеса сломаешь, пока поднимешься, а в универсам ведет широкий пандус; о покупках, которые они все возили в корзинах. Помимо колясок, на детской площадке встречались самокаты и велосипеды. Они слегка зазнавались перед колясками и представлялись великими путешественниками, но, расспросив их немного, коляска с удовлетворением поняла, что она за свою жизнь прошла больше троп, чем эти малышковые транспортные средства, на которых дети обычно добирались от подъезда до площадки, а потом бросали ради песочницы.

Саша, как когда-то Оля, заметила, что малыш лучше всего спит в коляске. Конечно, ведь Темная Лазурь мягко обнимала и нежно покачивала его! Ей пришлось немного поменять амплитуду качания, подстроившись под нового ребенка, это заняло у нее не больше недели. Наблюдательная Саша стала укладывать сына в коляске и на ночь. Коляске было тяжело все время чутко слушать ребенка, она очень уставала, но все также старалась легонько покачиваться, успокаивая его и навевая глубокий сон. Все же, когда ему исполнилось шесть месяцев, она не выдержала и стала поскрипывать. Тогда, наконец, мальчика переложили в кроватку, и коляска смогла ночами отдыхать в коридоре.

Дневные поездки по делам – их сложно было назвать прогулками, тоже закончились довольно быстро: малыш рос крупным мальчиком, и еще до годика ему пришлось искать прогулочную коляску. Темную Лазурь вынесли на застекленный балкон, где копилось множество других вещей, которые использовались от случая к случаю, и у нее начался отпуск. Мы не говорим «пенсия», - в наше время коляски-люльки часто отправляются на покой даже после одного ребенка, - просто потому, что знаем ее дальнейшую историю.

Коляска спала, не просыпаясь, месяца два и, наконец, набравшись сил, стала приходить в себя. Дни уже были длинные, но прохладные. Несмотря на солнечный апрель люди почти не бывали на балконе, только выходили выставить кастрюлю с супом. Собравшиеся здесь вещи вели неторопливые, никем не прерываемые разговоры.

Непонятно, как так получается, но на любом балконе за пару лет обязательно собирается большая разношерстная компания, где можно встретить кого угодно: удочки и просто палки неизвестного назначения, горшки для цветов и детские горшки, чугунный утюг и таз для белья.

На этом балконе жила соковарка, каждую весну готовившаяся к работе, но не варившая сок уже лет пять. Стояла мантышница, которая только однажды попробовала манты. На стене висели детские санки, которые ничем не интересовались, и только изредка просыпались и спрашивали, сколько времени осталось до зимы. В углу стоял небольшой холодильник, превратившийся в шкаф и хранивший засахаренное варенье. В узком пространстве между холодильником и стеной дома стояли блины для штанги.

В другом углу к стене прислонились горные лыжи, на которых когда-то катался Рома, они рассказывали про полеты в холодном брюхе самолета и сверкающие снегом склоны. Лыжи были двойняшками, говорили одно и то же, но все время перебивали друг друга, описывая свои стремительные спуски с гор. Хотя коляска предпочитала более спокойные путешествия, она подружилась с лыжами; коляска рассказывала длинной парочке двойняшек про заснеженные дорожки в парке меж деревьев, напоминавшие горнолыжные склоны, и лыжи утверждали, что, если к коляске прикрутить полозья, они могли бы совершать замечательные прогулки втроем.

Однажды в выходной на балкон вышел Рома и стал переворачивать, осматривать и перекладывать вещи, громко разговаривая с Сашей, стоявшей на кухне.

- Смотри, мантышницу я отдам Ильдару, он любит готовить. Соковарку пусть твоя мама забирает, или я ее выкину – надоела.

Саша сказала что-то неразборчивое с кухни, и Рома поставил прибор обратно на полку.

- Лыжи, пожалуй, придется продать. Если их оставить стоять, они все равно скоро сами испортятся, - Рома погладил гладкую поверхность с сожалением, - Коляску выкидываем? Думаю, у нас больше не будет сюрпризов, - он усмехнулся и посмотрел задорно на жену.

Саша что-то сказала, Рома ответил:

- Да нет, она и скрипит, и капюшон у нее не складывается. Что? Ну, хорошо, поспрашивай, но давай уже от нее тоже избавимся.

Этот разговор вызвал переполох на балконе, вещи полночи обсуждали свою дальнейшую судьбу. Коляска была в растерянности, совершенно не представляя, что ей ожидать, было страшно думать о свалке. Лыжи расстроились, что скоро придется уехать с балкона, и они наперебой говорили о том, как будут скучать по коляске и ее рассказам о прогулках по парку. С другой стороны, они радовались, что, когда их продадут, они опять поедут на склоны. В этот раз у двойняшек произошел рассинхрон из-за избытка эмоций, и в тот момент, когда левая лыжа оплакивала расставание с балконом и особенно с коляской, правая гадала, на какой горнолыжный курорт они поедут в первую очередь. Когда правая перебирала в памяти тихие ночи на балконе, левая вспоминала полеты вверх на подъемнике.

Так получилось, что коляска покинула их компанию раньше всех: через пару дней ее занесли в квартиру, Саша протерла ее, положила матрасик и пеленку. Вскоре в квартиру зашла худенькая усталая девушка с такими синяками под глазами, будто она нянчила тройню. Но нет, у нее была одна малышка на руках – Наденька. Олеся – так звали маму, - сразу положила дочку в коляску, в корзину Саша заткнула большущий пакет с вещами, и коляска уехала с новой хозяйкой и новой подопечной.

Вскоре Темная Лазурь узнала предысторию своей новой хозяйки в колясочном новостном хабе - около поликлиники. Олеся приехала в Москву из подмосковного Пушкино, когда готовилась к поступлению в Медицинский на провизора. Ее приютила двоюродная бабушка, у которой не было своей семьи. У Олеси не было своей бабушки, они сдружились, и когда через два года бабушка умерла – Олеся уже училась на втором курсе, оказалось, что она оставила свою однушку в пятиэтажке на Мосфильмовской Олесе. Ее мать считала, что квартиру тетя должна была оставить ей, как более близкой родственнице, и несколько раз приезжала пожить в Москву, чтобы показать, что она тоже имеет права на жилплощадь. Она принялась разбирать вещи, скопившиеся за 50 лет жизни тети, попутно комментируя судьбу той, что-то откладывала, чтобы увезти домой в Пушкино или отнести в комиссионный, что-то выкидывала. Олеся была благодарна матери за то, что та взялась разбираться с прошлым сама: для нее все обстановка квартиры была неотъемлемой частью бабушки, и она не знала бы, как разделить любимый образ на фрагменты.

Впрочем, сама мать уставала от этих поездок, Олесе было некомфортно с ней, и, возможно, именно эти ни для кого не желанные визиты стали причиной того, что Олеся согласилась на переезд к ней Вовки – пятикурсника, с которым они встречались месяца три. Вовка, действительно, смутил мать, и та перестала приезжать погостить, но регулярно звонила, стыдила дочь за то, что Олеся живет с мужчиной, не расписываясь, и предвидела все возможные беды от этой ситуации.

Действительно, когда Олеся забеременела в начале третьего курса, Вовка пробормотал что-то вроде: «Ты же знаешь, у меня нет сейчас возможности растить ребенка» и уехал в общагу. Олеся, с опухшими от слез серыми глазами, приехала на выходные к родителям, рассказала о произошедшем, очевидно, не понимая, как ей действовать дальше. Мать не заикнулась об аборте, но потребовала, чтобы дочь бросила институт и вернулась домой, где она будет под присмотром. Отец, как обычно, молчал. Казалось, что иного выхода нет, и Олеся не спорила с матерью, но легла спать в субботу слишком усталая, чтобы принимать окончательное решение. Утром ее разбудил голос матери, считавшей, что все должны вставать в одно время с ней и требовавшей, чтобы дочь помогла ей с завтраком: в воскресенье с утра она готовила котлеты. Во время еды она многословно прикидывала, за сколько можно будет сдавать квартиру, и решала, через кого искать жильцов. Олесе захотелось обратно к себе, в тишину, чтобы посидеть и послушать, что скажет бабушка.

Она попрощалась с родителями, пообещав позвонить, как приедет к себе, но ничего не сказав о переезде. Мать, впрочем, считала это делом решенным.

Вернувшись домой такая же растерянная, какой была, когда уезжала, Олеся, действуя по привычке, подготовилась к семинарам и собрала рюкзак для учебы. У нее не было сил ничего обдумывать. Всю неделю она ходила на занятия как обычно, думая только о повседневных делах, но в субботу проснулась поздно и почувствовала себя отдохнувшей. Лежа в тишине с закрытыми глазами, она стала слушать бабушку. Бабушка улыбнулась животу, заглянула в глаза внучки и совершенно успокоила ту. Она как будто не заметила ничего необычного в сложившейся ситуации и не увидела, почему Олеся должна что-то решать и куда-то переезжать, когда у нее есть своя квартира, и она отлично успевает в институте.

«Наверное, в следующем году придется перейти на заочное», - Олеся, наконец, решилась окинуть взглядом будущее. – «Если мама с папой не смогут присылать побольше денег, надо будет найти работу».

Решение было принято. Она встала, позавтракала и стала убираться в квартире, собираясь после обеда в библиотеку. Тут раздался звонок в дверь – родители приехали забрать ее домой!

После череды «Да как? Да почему? Да мы же все обсудили!» мать взялась готовить обед: энергию, подготовленную для переезда, необходимо было израсходовать. После обеда родители подвезли Олесю до библиотеки, а сами поехали домой, увозя последние ковры и фужеры вместо дочери. Вскоре оправдались худшие опасения Олеси: маму отправили на пенсию, и стало ясно, что с деньгами будет хуже. Чтобы подготовиться к рождению девочки, были перебраны вещи Олеси, которая бережливая мать хранила в старом деревянном сундуке. Марлевые подгузники решили все-таки выкинуть, а остальные пеленки и распашонки перестирали и нагладили. Но коляску и кроватку долго не получалось найти: у Олеси не было в Москве знакомых с детьми.

Поначалу, когда Темная Лазурь попала к Олесе, для мамы, малышки и коляски все складывалось хорошо: сессию Олеся успела сдать до родов, и на оставшуюся часть лета они уехали в Пушкино. Новый ребенок – новые тропы для коляски. И опять прогулки были не такими, как с предыдущими детьми. Теперь они ходили по тихим улочкам меж одноэтажных домов, перед которыми росли вишня, облепиха и слива. Мимо носились дети на велосипедах, изредка дорогу перебегали коты, иногда нападали назойливые мухи – но коляска крепко держала натянутую сетку, и они никогда не добирались до Наденьки. Чуть позже, вспоминая осенью только что прошедшее лето: коляска пыталась в прошлом набраться сил, - Темной Лазури казалось, что все время стояла хорошая погода, небо было безоблачным, а ветерок - ароматным, и она все лето провела на улице. Действительно, когда они не ходили по улочкам, Олеся помогала на огороде или читала свои учебники, сидя на садовых качелях, а коляска с Надей стояла рядом. Ее, Надю, заносили только переодеть и на ночь, а кормили тоже во дворе или на веранде. Коляска же и ночевала на веранде, слушала шум ветра и стрекот насекомых, дивилась лунному свету, освещавшему огород. Хотя она стояла на одном месте, ароматный ветер, стрекот насекомых и лай собак были как будто маршрутом, по которому она продолжала двигаться ночью. И опять ей казалось, что вот-вот она придет в нужное ей место, она томилась, ожидая конца пути, но и желая продлить его. Под утро она засыпала, и просыпалась, когда в доме начиналось движение.

Два летних месяца придали им троим сил и зарядили хорошим настроением. В конце августа, несмотря на усилившиеся уговоры матери, Олеся собралась к себе. Коляска с сожалением прощалась с просторным двором и верандой, но уже понимала, что с приходом холодов заведенный порядок не может не измениться.

В городе жизнь коляски опять замкнулась на небольшом балкончике.

Олеся перевелась на заочное, но как дни становились темнее, так и прожить их становилось труднее. Олеся стала делать работы для студентов младших курсов и подтягивать школьников по химии, а присмотр за Надей остался на Темной Лазури: она была и прогулочной коляской на балконе днем, и люлькой ночью, и качалкой в часы бодрствования девочки. Они были неразлучны в первые полгода жизни Нади.

Олеся питалась гречкой, курицей и овощами с огорода, но, видимо, это была здоровая еда, потому что молока для Нади было в избытке. Круглые сутки в избытке было темноты, но сна не хватало: Олеся работала, коляска качала.

Зимой знакомые знакомых отдали детскую кроватку, и коляске стало легче: теперь ночью не она убаюкивала малышку, а сонная Олеся протягивала руку меж брусьев бортика и поглаживала ребенка, пока та не успокаивалась.

Наконец, стало опять светлеть: сначала яркое солнце появлялось только на пару часов в середине дня, но постепенно серость начала отступать. На балконе стал чувствоваться запах оттаявшей земли, он обещал новую энергию, новую жизнь. Олеся стала улыбаться солнцу, а Надя просто росла, как вся природа за окном. И только Темной Лазури не хватало сил вписаться в это весеннее возрождение. Она слишком устала за последнюю зиму и годилась только на то, чтобы тихонько катиться по подсыхающим дорожкам, равнодушно запоминая маршруты и также равнодушно, отстраненно, проходя их ночами.

Летом они опять поехали в Пушкино, и опять гуляли по улочкам, но Темная Лазурь поскрипывала и сама предпочитала стоять на детской площадке рядом с песочницей.

У нее появилась новая приятельница. Еще в прошлом году она встречалась с тетей Настей – пожилой соседкой, державшей огород на 15 соток с парой теплиц. Та заходила полюбоваться на новорожденную Наденьку, и расхваливала Темную Лазурь за мягкий ход и цвет ночного летнего неба. А в этом году коляска сдружилась с тележкой соседки: они часто стояли с двух сторон редкой изгороди, каждая у своей калитки, и разговаривали. Тележка была низкая, на резиновых колесах и с ржавой рамой, на которую крепилась старая фанера, но с высокой ручкой, которую было удобно толкать. Тетя Настя возила на ней выращенные овощи и фрукты на рынок. Темная Лазурь ужасно удивилась, когда тележка сказала, что тоже когда-то была детской коляской! К сожалению, она совершенно не помнила деталей, но была уверена, что когда-то катала детей. Она постоянно теряла память и забывалась, хотя в некоторые моменты могла вспомнить и детально описать ватный матрасик, фланелевые пеленки и неопределенного младенца в шапочке с рюшами, который сидел в коляске в белых колготках и тряс погремушкой.

- Мне кажется, я была Сочной Вишней, - тележка пыталась вспомнить свой цвет. – Или Ягодным Вареньем. Но я точно помню, что на ручке была накладка цвета зефира, как на колесах.

Она опять потеряла нить разговора и, помолчав, стала жаловаться на холод ночами в сарае. Вообще она часто что-нибудь теряла: то поставленные на нее ведра, то шурупы, которыми фанера была прикручена к основанию.

В августе у Темной Лазури почти не было работы, и она оставалась стоять на веранде день и ночь, чувствуя, как сквозь нее пролетает ветер, напитанный дневным солнцем и запахами зреющих плодов. Днем она дремала, а ночами следила за луной. Олеся с Надей уходили без коляски играть у дома напротив. Рядом с ним была старая, заросшая травой детской площадка с металлическими перекладинами непонятного назначения. Самые маленькие дети ползали здесь на расстеленных пледах; те, что постарше, играли в разбойников, путешественников и индейцев в высокой траве. Одни мамы подходили, другие уходили поливать огород, но всегда было несколько взрослых, которые следили за импровизированным детским садом.

Однажды Олеся с Надей вернулись с площадки не одни, а с гостьей - прогулочной коляской, и оставили ее на ночь на террасе. Коляски познакомились. Гостью звали Полосатая Радуга. Оказывается, она тоже жила в Москве, и тоже два лета провела в Пушкино, но в этом году ей почти не пользовались, и теперь, кажется, она должна была переехать к Олесе и заменить Лазурь.

Темной Лазури стало немного грустно: она прощалась уже с третьим ребенком, и было немного страшно: отправиться ли она еще на прогулки, отыскивая цель своего пути? Сколько времени простоит она теперь в чулане или холодном сарае до тех пор, пока понадобится кому-то снова? И понадобиться ли? Она поскрипывает при движении, ее бока вытерлись, накладки из пенного пластика на ручке искрошились. Кажется, она стала старой коляской.

Через несколько дней, после обеда, коляска услышала голос тети Насти, сокрушавшейся о чем-то. Вскоре из разговоров выяснилось, что не стало тележки: возвращаясь с рынка с тетей Настей, та наехала на кочку, подскочила, ударилась о камень на дороге, потеряла колесо и сломала проржавевшую раму, на которой крепилась доска с пустыми ведрами. Тетя Настя кое-как дотащила тележку до своего дома, а во дворе, громко сетуя на безвременную потерю, разобрала остатки тележки: колеса и фанеру отнесла в сарай, ржавую раму прислонила к углу дома, чтобы отдать сборщикам металла.

Позже она зашла на чай к родителям Олеси, и все узнали, насколько большой потерей была поломка тележки. Они лет десять вместе ходили на базар, но, кроме этого, тележка была членом семьи еще с тех пор, когда сама соседка была маленькой девчонкой. Оказалось, что, действительно, когда-то тележка была коляской: отец тети Насти привез коляску из Германии, уже тогда она была не молода, но в Подмосковье успела понянчить шестерых младенцев семейства, включая трех сыновей тети Насти.

Темная Лазурь, стоя поблизости, все слышала и не могла поверить, насколько старой была тележка. Ей стало жаль, что она сомневалась в словах своей древней приятельницы, жаль, что она не успела побольше разузнать от нее о давних прогулках и далеких тропах.

Позже, когда тетя Настя ушла к себе, Олеся предложила: «Давайте отдадим тете Насте нашу коляску? Она уже старовата для детей, а тете Насте с ней будет очень удобно». Утром они громко позвали соседку к себе во двор и вручили ей подарок:

- Тетя Настя, знакомься, вот твоя новая подружка для поездок на рынок!

Тетя Настя восхитилась:

- Какая красивая! Вы правда мне ее отдадите?

Она ужасно обрадовалась подарку: август и сентябрь – самое горячее время на рынке, нужно успеть продать урожай, пока дачники не уехали в город. Коляска же замерла в нерешительности, не зная, радоваться или нет этому повороту судьбы: в чем заключалась новая работа, пока не было понятно, но вид старой тележки не вызывал желания заменять ее.

Тетя Настя отвезла коляску к себе и в первую очередь сняла с нее капюшон. Темная Лазурь почувствовала, что лишилась какой-то части себя, части, которая определяла ее сущность, и ей было сложно понять, кем же она стала теперь. Как будто закончился важный этап ее жизни, за ним закрылась дверь, и больше не вернуться ни к прогулкам по лесным тропам, ни слушанию ветра на балконе, ни ночным бодрствованиям с едва заметным покачиваем малыша.

Рано утром на следующий день тетя Настя положила внутрь коляски клеенку, поставила ведро огурцов и ведро груш, между ними закинула россыпью морковь, а вниз, на сетку, разместила корзину с яблоками и зеленью. Неспеша они тронулись в путь. Коляска шла неуверенно, скрипела и покачивалась из стороны в сторону, не понимая, как приспособиться к новому грузу. Она знала, как укачивать младенца, но как укачивать ведро огурцов? Впрочем, ей показалось, что она выглядит очень живописно, так что в конце концов она расслабилась и горделиво покатилась, просто смягчая потряхивания из-за неровной дороги.

На рынке еще было пустынно, они встали с краю длинного прилавка. Тетя Настя выставила на прилавок корзину с яблоками, выложила зелень и морковь, а ведра оставила в коляске. Когда стали подходить соседки по прилавку, они здоровались с тетей Настей, и та знакомила их с новой тележкой:

- Смотрите, какая молоденькая у меня теперь помощница! Сама едет, я лишь чуток направляю. И скрипит совсем мало.

Соседки соглашались, что помощница не только молодая, но и красивая. Глубокий, насыщенный цвет коляски привлекал внимание и не давал отвести взгляд. Детишки подбегали, смеялись, видя такую нелепую комбинацию: детская коляска с ведрами! и просили купить яблок. Мамам нравился опрятный, аккуратный вид прилавка, который придавала ему Темная Лазурь – такая юная по сравнению со всеми продавщицами и их тележками.

Темной Лазури тоже понравился первый день на рынке: везти ведра оказалось не так тяжело. Они весили побольше малышей, но не были живыми, за ними не нужно было следить и подстраиваться под них. Шумный воскресный рынок ей тоже пришелся по вкусу: вокруг все время что-то происходило, было солнечно и радостно.

Возвращалась через три часа она пустая, и ехала уже не коляска, лишившаяся капюшона, а забавная энергичная тележка, при взгляде на которую все улыбались.

До конца сезона она еще успела отвезти на рынок несколько видов капусты, включая разноцветную цветную, тыквочки, сливы и облепиху. Когда наступили холода, они стали ездить на рынок только по выходным, а помимо скучноватых картошки, свеклы и лука, возили домашние заготовки – сливовый джем, грушевое и яблочное варенья, маринованные салаты.

Под Новый год поездки на рынок прекратились, тележку Темная Лазурь припарковали в сарае, и она, подивившись недолго на новых соседей, впала в спячку.

В феврале, когда дневной свет набрался сил и осветил сарай днем, она ненадолго проснулась, но опять заснула, как и все ее соседи. В начале апреля их разбудила хозяйка, открывшая дверь в сарай и оставившая его проветриваться. Пробудились старая жестяная ванночка, чугунки, лейки и ведра, а старые санки и деревянные лыжи остались спать – им весна была не интересна.

На грани между сном и бодрствованием Темная Лазурь не сразу сообразила, что она такое. То она ждала, что в нее положат маленькое теплое тельце новорожденного малыша, то готовилась ощутить тяжесть крепких кочанов капусты, и не могла решить, чего ей хочется больше. Но вот дремота прошла, она вспомнила, что теперь она тележка, и ей тут же захотелось на свет, на прогулку, на рынок. В начале мая они, наконец, туда поехали. Первые прогулки были легкими: коляска везла весеннюю зелень – укроп, зеленый лучок, щавель и алобокую редиску, возвещавшую о начале плодородного сезона.

Потом пошли пупырчатые огурцы и гладкие кабачки. Они были тяжелые, но такие упругие, налитые влагой и светом, что возить их было одно удовольствие. Тележка любила и ягоды: королевскую клубнику, сдержанную черную смородину, пузатый крыжовник, но особенно ей нравился осенний урожай: уж очень хорошо на фоне ее темной лазури смотрелись груши цвета темного золота, морковь выгоревшего оранжевого, баклажановые сливы.

На следующий год она перестала вспоминать первые прогулки в парке и своих друзей с балкона. Она перестала спешить по маршруту к концу пути, перестала искать его и только снова и снова катится по дороге на рынок. С мая по ноябрь она работает, а зимой спит. Темная Лазурь стала настоящей достопримечательностью рынка, ее показывают гостящим друзьям и ищут глазами дети, приехавшие на каникулы. Кажется, она была создана со своим особенным цветом для того, чтобы сочетаться со всем, что выращивает тетя Настя, и радовать своими огородными композициями прохожих.

Только изредка, как сейчас, во время послеобеденной дремы налетает ветерок и напоминает о прошлой жизни и пройденных тропах.