История о юной госпоже из старого замка

Глава 1

В капитулярной зале холодно и мрачно. Пар от дыхания поднимается в воздух, оседает капельками на изузоренных морозом окнах. Пальцы в обрезных – для письма – рукавицах – стынут. Пламя светильников не в силах разогнать ползущий с улицы утренний туман.

Наставница читает из жития Святой Феодоры. Голос монахини нагоняет сон, девочки – одна за одной – опускают головы, закрывают глаза, потом вздрагивают, тщетно борясь с дремотой. Ежели наставница заметит кого спящей, бесшумно подкрадется, ударит по пальцам тонким прутом.

Алана смотрит в окно: серый морок и туманная пелена окутывают сад, прячут под влажным покрывалом иззябшие ветки деревьев. Девочка вздыхает: до весны, тепла, солнца еще четыре декады. Долгие, скучные, наполненные чтениями житий, заучиванием псалмов, вышиванием, прогорклой ячменной кашей и подмерзшими в погребе яблоками, длинными вечернями в храме и поучениями наставницы.

Негромко скрипнув, отворяется дверь. Входит послушница, состоящая при матери настоятельнице. Тихо ступая, подходит к наставнице, что-то шепчет.

Наставница закладывает пальцем недочитанную страницу, смотрит на Алану.

- Мать настоятельница хочет видеть тебя. Поспеши.

Алана встает, оправляет платье и выходит вместе с послушницей. Вслед им несется любопытный шепот прочих воспитанниц, потом слышится суровый голос настоятельницы – и всё стихает.

Девочка идет за молчаливой послушницей по длинному коридору, поднимается по витой лестнице в покои матери настоятельницы.

Зачем ее позвали? В чем она провинилась? Мать настоятельница строга и холодна, как зимнее утро – наложит епитимью и не скажет, за какую вину. Послушницу не спросишь: Алана знает – та ничего не расскажет.

Возле тяжелой дубовой двери послушница останавливается, неторопливо крестится на распятие (Алана тоже), стучит и, пропустив девочку внутрь, остается в сенях.

В комнате тепло: в очаге ярко горит огонь, пол устлан соломой.

Мать настоятельница сидит за столом, заваленным книгами и свитками. Алана думает, что мать настоятельница похожа на одинокое дерево в саду – холодная, сухая, с длинными пальцами-ветками и навсегда скрытой под туманным покрывалом кроной волос.

- Садись, - аббатиса указывает на стул.

Алана опасливо присаживается на краешек, опускает глаза, без нужды разглаживает на коленях платье.

Что такого случилось, что суровая мать настоятельница предложила ей – простой воспитаннице – сесть? Страшно, хоть молись.

- Пришло письмо из замка. Госпожа Агнесса скончалась. Милосерд Господь, он поможет тебе.

Алана слышит в холодном, равнодушном голосе настоятельницы искреннюю печаль. Это так непривычно, так странно – мысли путаются, смысл сказанного ускользает.

Госпожа Агнесса? Бабушка?! Нет, этого не может быть! Бабушка была очень стара: она прожила больше пятидесяти весен, - но была такой крепкой и здоровой, что лекарь в замке, не зная, чем занять себя, лечил слуг и даже крестьян из ближайших деревень.

По щекам Аланы катятся слезы. Девочка вытирает их ладошкой, негромко – стыдясь своих чувств, - всхлипывает.

Мать настоятельница встает, подходит к Алане, гладит по голове.

- Это тяжелая потеря для всех нас, милая. Давай же помолимся, чтобы Господь принял госпожу Агнессу в свои милосердные объятия. Да упокоится душа ее в Раю, как того заслуживает.

Аббатиса и воспитанница опускаются на колени, склоняют головы в молитве.

Алана шепчет знакомые с детства слова, не понимая их, обращается к Отцу Небесному, но думает о земном.

Бабушка была всегда. Она должна была быть с внучкой еще многие, многие годы!

Задолго до рождения Аланы госпожа Агнесса осталась вдовой с дочкой-малюткой, но не схоронила себя в монастыре и не вступила во второй брак, храня верность умершему от черного мора супругу, а сама растила дитя и правила вассалами мужа и крепостными крестьянами твердой рукой. Жители города и окрестных деревень слушались приказов госпожи так, словно была она не слабой женщиной, а мужчиной-повелителем. Дочь же выросла балованной и своевольной: презрела славу предков, опозорила свой род и сбежала с простым горожанином – капитаном торгового судна. Когда же посланные госпожой Агнессой слуги настигли влюбленных, те уже были обвенчаны.

Останься непокорная дочь в живых, мать никогда не простила бы ее, но спустя год женщина умерла от родильной горячки, оставив мужу дитя – девочку, названную Аланой.

Госпожа Агнесса забрала внучку - единственную память о дочери, - в замок, нашла для нее достойных кормилиц, няньку и воспитательницу, и когда пришло время, отдала в лучшую монастырскую школу. Отцу же позволила навещать Алану лишь во время кратких возвращений он из дальнего плавания. Но в замок по-прежнему не допускала, и капитан виделся с дочерью только в доме паломников при монастыре.

Алана же проводила с бабушкой святые праздники: дважды в год госпожа Агнесса забирала внучку в замок. Долгими вечерами девочка слушала рассказы о величии их рода, смотрела на потемневшие от времени портреты предков – великих воинов и знатных властителей, прекрасных дам и суровых епископов, - бродила по огромному замку, играла с драгоценными реликвиями в сокровищнице, украшала себя, сидя перед зеркалом, старинными диадемами и ожерельями, примеряла расшитые золотом и камнями наряды, листала книги, разукрашенные картинами и буквицами, словно драгоценные реликварии и оправы святых мощей, - в огромной библиотеке, а по вечерам, тайком, спускалась в людскую, где прислуга шепотом пересказывала страшные истории – то ли были, то ли небыли: о безголовом привидении, что обитает возле разрушенной часовни, о прекрасной даме, живьем захороненной суровым супругом в родовой усыпальнице в наказание за измену, о нечестивом священнике, за грехи свои похороненном в темном лесу и пугающем проезжающих путников.

По воскресным дням Алана с бабушкой отстаивали мессу в городском соборе, а после сидели в зале трактира и слушали приходивших с прошениями и спорами крестьян и горожан.

- Не давай поблажки простецам, внученька, не позволяй бездельничать и лениться. Пусть работают на полях и в лавках своих, как заповедано Господом, хранят верность супругам, посещают службы в церкви. Пусть они всегда буду заняты делом, ибо бездельный простец впадает в грех пьянства, разврата и воровства. Следи, чтобы поместьями управляли достойные, честные люди. Не гнушайся сама вникать во все мелочи: от обмолота зерна до спора баб из-за теленка. Держи людей в строгости, но будь справедлива. Учись, пока я жива, внученька. Когда Господь заберет меня к себе, ты станешь правительницей и хозяйкой. Помни, какого ты рода: если не найдется тебе мужа – ровни, достойного и знатного, живи одна, не позорь имя предков, как твоя несчастная матушка.

Алана почитала бабушку, слушала ее поучения, хранила сказанные слова в сердце своем. Но разве могла девочка подумать, что придется ей стать госпожой так скоро. Нет, нет, она не хочет, не готова! Она еще слишком мала! Лучше уж школа, строгая наставница, печальные вечера в холодной трапезной, скромная одежда, исколотые вышивальной иглой пальцы и квёклая каша на завтрак!

И кто поможет ей? Отец?! Но что он знает, кроме своего моря и парусов? Да и когда еще он вернется.

Алана разрыдалась.

Мать настоятельница обняла девочку за плечи.

- Ну, ну, милая, не надо так убиваться. Господь охранит тебя, госпожа Агнесса присмотрит за тобой с Небес. Вытри слезы и иди собирайся.

- Куда?

- Ты наследница и должна вернуться домой: схоронить бабушку и править вместо нее. Карета и свита ждут.

Бабушка лежала в гробу строгая и равнодушная. Почерневшее лицо, руки с унизанными кольцами пальцами, расшитый покров (подарок внучки на запрошлое Рождество), красный плат делали ее похожей на куклу-арапа из театра ярмарочного лицедея.

Алана стояла в церкви возле гроба, не склоняя головы, поджав губы, принимала слова участия под шепоток домоправительницы:

- Это – барон такой-то, тот – бургомистр, вон там, слева – представители кузнечной гильдии и гильдии золотарей, а справа – торговцы и целители. Смотри-ка, и сам герцог сякой-то пожаловал! Вишь, как хозяйку мою уважали и почитали.

Имена, чины, звания сливались в длинные невнятные слова, кружились в воздухе, оседали на златотканом покрове, белых цветах, оплывали вместе со свечным воском, а в голове словно молотом бились слова: «Закопают, закопают! И я больше никогда не увижу ее! Никогда!»

Слова матери настоятельницы, что госпожа Агнесса теперь пред ликом Господним, простые утешения нянюшки, рассуждения замкового лекаря о натуре и природных причинах смерти не утешали, не помогали поверить в то, что бабушка теперь в ином, лучшем мире. Если тот мир лучше этого, почему бабушка не взяла Алану с собой, как брала – еще малышкой – в большую постель с мягкой периной и теплым одеялом. Почему оставила здесь – управлять землями, повелевать мастеровыми и вассалами, смотреть на чужое, черное лицо, слушать, как комья мерзлой земли барабанят по крышке гроба.

Зачем теперь торжественный прием, все эти знатные господа и дамы, что сидят у длинного стола и говорят красивые слова про госпожу Агнессу? Зачем это, если сама госпожа Агнесса лежит в обитом алым бархатом гробу, под землей, а не сидит в парадном кресле, на возвышении, милостиво отвечая улыбкой на речи вассалов?

С трудом дождавшись конца обеда, Алана, даже не сменив наряд, уходит в людскую – к нянюшке, кормилице, прочим слугам, что сидят за грубо сбитым, без скатерти столом, пьют липкое сладкое вино и говорят о госпоже так, словно она может их услышать: простыми словами, поминая ее суровый нрав, но и справедливость, и честность тоже. То один, то другой слуга подходят к Алане, гладят ее по голове, шепчут нескладные, но такие настоящие слова утешения, успокаивают, одаривают – кто леденцом, кто куском хлеба с салом.

Алана плачет, сама не зная, о чем: то ли о бабушке, то ли о себе – одинокой повелительнице города, деревень и замка, потом, отрыдавшись, засыпает прямо на лавке, уткнувшись лицом в колени кормилицы. Дюжий конюх относит девочку в господские покои, а нянюшка и кормилица остаются с ней до утра. Некому теперь запретить им входить к подросшей барышне, да и – будь на то ее воля, - сегодня госпожа Агнесса сама дозволила бы это.

Глава 2

Миновало всего несколько дней, и в замок пожаловал гость. Это был тот самый герцог, появлению коего на похоронах так радовалась домоправительница.

Алана не хотела никого видеть (да и не знала она того герцога), но, поддавшись уговорам лекаря и домоправительницы, покорно позволила нарядить себя в тяжелое черное платье, убрать волосы под жемчужную сеточку и вышла к гостю.

Герцог, которого девочка на похоронах толком и не разглядела, оказался высоким, статным мужчиной. Волосы и борода его были седы, но члены сохранили крепость, осанка была пряма, а взор горд. Алана подумала, что в давние годы герцог мог бы стать достойным мужем для госпожи Агнессы, если бы она не решилась блюсти вдовство.

Гость пробыл в замке целый день, задавал множество непонятных вопросов домоправительнице, дворецкому и управляющему, увидев же, что юная госпожа заскучала, вежливо переменил тему и принялся расспрашивать девочку о монастырской школе, кукольном домике и других, более приятных и ясных для Аланы вещах, потом остался к обеду.

Тут уж не только нянюшка, но и домоправительница поморщились, сочтя поведение герцога излишне вольным, сказать ничего не посмели, но не ушли из залы и весь обед простояли за креслом юной госпожи, словно оберегая ее. Алана толком не поняла, от чего и зачем – гость был вежлив и вел себя достойно, - но ей самой было спокойнее и надежнее со старшей прислугой рядом.

Герцог уехал уже в темноте, и Алана с крепостной стены смотрела, как длинная, сверкающая, озаренная светом факелов свита, подобная огромной змее-амфисбене, исчезает за поворотом дороги, втягивается в темный лес. Девочке было тревожно за герцога и его людей – и из-за призрака нечестивого священника, и из-за разбойников, что, по слухам, водились в самой густой чаще.

Алана поделилась своими страхами с нянюшкой, но та только рукой отмахнулась:

- Этот герцог – сам разбойник почище многих! И грехов за ним водится поболе, чем за священником, упокой наконец Господи его мятежную душу. Это еще поглядеть надо: кому кого опасаться.

- Да и свита с ним немалая, - добавил лекарь. – Так что вам, юная госпожа, беспокоиться не о чем, лучше спать пойти – день-то какой нынче хлопотный выдался.

Алана пошла к себе, заметив лишь, как переглянулись домашние, когда она выходила из залы.

«Видно, о своих взрослых делах хотят поговорить, - подумала девочка. – Ну и ладушки, что без меня. Мне оно без надобности, хоть я теперь и властительница».

Только забравшись в постель, Алана поняла, как устала. Девочка закрыла глаза и уснула, обняв любимую тряпичную куклу – мамой сшитую, как рассказывала кормилица.

Алана проснулась посреди ночи, сама не понимая, почему. В комнате было тепло – прогретый за день очаг распространял вокруг себя приятное тепло. В окно заглядывала полная луна, освещая расставленные на полке под зеркалом флаконы с освежающими и ароматическими настойками, привезенные отцом из дальних стран редкие раковины и чудесные картинки, рассаженных на ларе кукол и игрушечных зверей.

Возле кровати, на низком табурете кто-то сидел. Всмотревшись, Алана узнала отца.

- Папа, папочка! – обрадовалась девочка. – Как хорошо, что ты приехал! Утром же скажу спасибо стражникам, что не стали держать тебя до рассвета за воротами, а впустили ко мне.

Алана выпростала руку из-под одеяла и коснулась отцовской руки. Та была влажной и холодной.

- Ты замерз, папа. Я сейчас крикну слуг, велю подать тебе согретого вина.

- Не надо, доченька, - отец покачал головой и отстранился. – Никогда бы не осмелился я нарушить повеление госпожи Агнессы, не явился бы сюда среди ночи, но сердце мое болит за тебя, как болело оно за твою матушку, когда оставлял я ее в тягости, уходя в море. В этом мире нет больше твоей надёжи и опоры – бабушки, - но ты должна помнить и блюсти ее наказы. Береги себя, доченька, не слушай красивых речей, слушай сердце свое. Доверяй лишь верным слугам, не знатности, не родовитости. Пусть рядом с тобой будут люди честные, преданные, те, что служили еще госпоже Агнессе. Они не обманут, не продадутся за монеты, не дадут тебя в обиду.

- Папочка, а ты? Разве ты не останешься со мной?

- Нет, милая. Мне пора идти. Но я вернусь, если почую, что тебе грозит беда.

Отец наклонился, поцеловал Алану в лоб, щекотнул мокрой бородой.

- А теперь спи, родная.

Девочка покорно закрыла глаза и сразу провалилась в сон, мутный, будто утренний туман, неясный, словно силуэты людей в сумерках, грустный, как осенний дождь.

Утром нянюшка пришла будить Алану, но застала девочку уже одетой.

- Няня, где папа? Он ведь не мог уйти ночью? Он в замке, да? Скорее зови его к завтраку, я так скучала по нему.

- Госпожа, твоего отца нет ни в замке, ни в городе. Уже полгода миновало, как его корабль ушел в плавание. Он должен был воротиться еще три декады тому, но не было вестей ни от других кораблеводителей, ни от путешествующих купцов.

Взглянула Алана на кровать и увидела на подушке тонкую нитку водорослей, какие после бури море выбрасывало на берег. Вспомнила девочка, как холодны были руки отца, какой мокрой была его борода, и поняла, что последнего родного ей человека больше нет на этом свете.

Дни шли за днями – тоскливые, долгие, наполненные скучными, неважными делами. По воскресным дням Алана, сопровождаемая немалой свитой, спускалась в город, дабы, как подобает госпоже и правительнице окрестных земель, отстоять мессу в храме и выслушать просьбы местных жителей. Сидя в трактире на стуле с высокой спинкой, девочка скучала, боролась с дремотой, терпеливо кивала на рассказы крестьян и мастеровых, покорно соглашаясь со всем, что советовали домоправительница и управляющий.

Герцог проявлял самую трогательную заботу о юной госпоже: то напишет скучное письмо с важными советами, как вести дела (Алана не читала, морщила носик и отдавала управляющему. Тот склонялся в поклоне, но тоже морщился и странно переглядывался с домоправительницей); то пришлет вооруженных вассалов, дабы сопроводили девочку в город (стража юной госпожи окружала тогда карету так, словно рядом были не достойные воины, а разбойники-душегубы); то заглянет по пути с охоты или прогулки, привезет свежей дичи на обед, да и сам останется (тут уж домашние собирались за креслом Аланы, словно войско – с лекарскими пузырьками, вязальными спицами и сурово поджатыми губами вместо копий и луков со стрелами).

Алана видела, что домочадцы и слуги почему-то не жалуют незваного покровителя, сама от него скучала, однако не смела ни сказать резкого слова, ни вовсе отказать от дома, ибо герцог был вежлив, соблюдал приличия и не докучал девочке сверх дозволенного.

Алана сильно скучала по бабушке и отцу, даже заказала прославленному в городе рисовальщику портрет капитана. Картина же, представлявшая госпожу Агнессу с ребенком на руках, как бы Богоматерь с младеницей, - висела в обеденной зале, но девочка не любила на нее смотреть. Бабушка была на картине молодой и красивой, но чужой, совсем не такой, как помнилось девочке.

Нянюшка и кормилица советовали Алане позвать погостить, а, может, и в приживалки взять, какую ни то подружку из школы, но девочке никого монастырского не хотелось видеть. Одни воспоминания о холодных утрах, чтениях житий святых, строгости наставницы и матери настоятельницы нагоняли еще большую тоску.

В конце концов, устав плакать ночами то в подушку, то в нянюшкино плечо, девочка перебралась из своей комнаты в бабушкину, думая, что там придут к ней правильные взрослые мысли, подобающие правительнице, а не глупой девчонке.

Оставив все игрушки в своей комнате, Алана перенесла в спальню госпожи Агнессы лишь отцовские подарки – раковины да картинки, не забыв и нитку водорослей – последнюю память о погибшем родителе.

Расставляя на полке под зеркалом – мутным, потрескавшемся, - свои флаконы да пузырьки, девочка рассматривала бабушкины притирания, духи, мятную воду для умывания, открывала то одно, то другое, вдыхала аромат сладкой розы, нежной фиалки, пряного мускуса, перебирала расчески, заколки для волос, любовалась наголовными повязками и златоткаными сеточками с подвесками из крупных перлов, лалов и смарагдов.

В углу полки нашелся старый большой пузырек из потемневшего стекла неясного цвета – весь заросший пылью да грязью, похожий больше на лекарскую бутыль, чем на флакон, коему место у зеркала знатной дамы.

Алан потянулась взять, но пузырек не сдвинулся с места. Девочка потянула сильнее (видать, присох или приклеился), встала, дернула изо всех сил.

Послышался громкий скрип, полка с зеркалом повернулась на невидимых петлях и отъехала в сторону, больно ударив Алану по коленке. Открылся темный, мрачный проход, оттуда повеяло сыростью, плесенью и гниением, как из могилы.

Алана повыше подняла свечу и в ее трепещущем свете разглядела уходившую вниз – казалось, в самый подземный Ад, - винтовую лестницу. Трепеща от собственной смелости и испуга разом, девочка пошире открыла дверь, приперла ее стулом и, накинув для тепла халат на ночную сорочку, решительно переступила порожек.

Глава 3

Лестница оказалась сухой и чистой, и Алане подумалось, что бабушка часто спускалась по ней. Раз так, значит, внизу не может ничего ужасающего. Успокаивая себя такими мыслями, девочка шла по ступенькам, время от времени поднимая свечу повыше и рассматривая стены, но там не было ни боковых ходов, ни секретных дверей, - только вделанные в стену кольца для факелов.

Сами факелы, масляный фонарь и огниво нашлись внизу, на ларе, что стоял возле последней ступеньки. Оставив свечу, Алана зажгла фонарь и, прежде чем идти дальше, посветила в коридор – прямой, просторный, вовсе не страшный.

По бокам коридора виднелись ниши с аккуратно уложенными костями: в одной – кисти рук, в другой – черепа, в третьей – ребра и длинные кости конечностей. Алане уже доводилось бывать в монастырском оссарии, потому девочка решила, что коридор, как должно, проходит под кладбищем и выходит к кладбищенской часовне. Не той, где обитает безголовый призрак, а другой – возле родовой усыпальницы, где схоронили бабушку.

Род госпожи Агнессы был древним и славным, многие века правил окрестными землями, всем умершим не хватило бы места в усыпальнице, значит, старые мертвяки перебирались с кладбища в оссарий.

Алана шла мимо останков предков, поминутно крестясь и оглядываясь. Души прадедов не обидят наследницу, но как знать, может, здесь бродит неупокоенный дух прекрасной неверной госпожи или, что еще страшнее, - живой недруг, который почему-то представлялся девочке в образе величественного герцога, такого заботливого и внимательного в этой, земной жизни. Отмахнувшись от неуместной мысли и попросив прощения у Господа за недостойное подозрение, Алана осветила фонарем еще одну нишу – отличную от прочих. В ней не было разобранных останков, но стояло два гроба – в рост взрослого человека и – рядом – малый, для новорожденного дитяти. Земля возле ниши была неровной, продавленной, словно кто-то много раз опускался здесь на колени. Рядом с нишей была каменная ваза с засохшими цветами.

Алана не ведала, чьи останки могут быть схоронены здесь, но коли бабушка (а кто иной!) так почитала эти могилы, девочка дала себе слово вернуться и – соблюдая волю госпожи Агнессы, – помолиться за покойных и принести свежие цветы из оранжереи.

Дальше ниш с костями не было, а коридор разветвлялся на обе стороны. Поколебавшись, Алана свернула направо, ибо сказано в Писании: «Пусть дела твои будут правы, не кривы», а еще ведомо, что ангел-охранитель всегда стоит за правым плечом.

Недлинный коридор заканчивался тяжелой резной дверью. Ключ висел рядом, на гвоздике. Алана вставила ключ в замок, повернула: дверь отворилась – тихо-тихо, не скрипнув.

Комната оказалась небольшой, холодной, как монастырская келья, обставлена была со вкусом и изысканно, словно покои знатной дамы. Алану удивило, что то тут, то там попадались вещи, подобающие скорее ушедшему от мира схимнику, чем светской особе. На позолоченном столике с витыми ножками лежали четки и молитвенник – дорогой, в кожаном, украшенном перлами окладе. Над обитой бархатом кроватью висело простое, потемневшее от времени распятие: Христос сурово глядел с высоты на Алану, словно осуждал девочку за то, что она была здесь – в тайном убежище, неведомо зачем обустроенном в подземелье. В шкафу рядом с халатами из катайских шелков и полупрозрачными сорочками висели строгое монашеское платье и наголовные покрывала. На полке – рядом с любовными романами, страницы коих были изукрашены яркими рисунками, – стояла небольшая деревянная шкатулка.

В другом конце комнаты была еще одна дверь, однако Алана, как ни старалась, не нашла от нее ключа.

Осмотрев комнату, девочка вышла в коридор, решив вернуться сюда на следующий вечер пораньше, чтобы пройти по второму коридору. Сейчас Алана слишком устала и замерзла, чтобы бродить по подземелью дальше.

Девочка вернулась к витой лестнице, погасила фонарь и, оставив его, где был, поднялась в спальню бабушки.

Утро для Аланы началось с тяжелых раздумий: вправе ли была она открывать тайны, столь бережно хранимые бабушкой? Не нарушила ли она волю госпожи Агнессы, проникнув в подземелье? Может быть, бабушка скрывала от девочки нечто жуткое, или непристойное – из снисхождения к малолетству и невинности внучки?

Последнюю мысль девочка отогнала от себя, как невозможную. Жизнь госпожи Агнессы была кристально чиста, в ней не нашлось бы недостойных секретов, только печальные. А их Алана могла узнать без вреда для себя, а, возможно, и с некоей пользой.

Укрепившись в намерении вечером снова сойти по винтовой лестнице через потайную дверь, девочка вышла к завтраку. Ее уже ждали и домоправительница, и управляющий с новостями.

Узналось, что император проезжает через их края на пути в Святую Землю, и должен будет остановиться в замке Аланы. Великая честь – но и великие труды по подготовке встречи столь важного гостя!

Алана переводила взгляд с нянюшки на управляющего именьем, а с него – на домоправительницу, но все они были так же растеряны, как и юная госпожа: без твердой руки и повелений покойной никто не знал, как подступиться к такому ответственному делу. Потому приехавшего герцога, также узнавшего о высочайшем посещении, встретили как самого дорогого гостя.

Он же, понимая, как тяжело приходится Алане, не говорил с ней, а сразу принялся раздавать распоряжения старшей прислуге, объяснять тонкости этикета, рассказывать, какого барона в какой комнате поселить, причем проявил редкий такт и доброжелательность, так что домоправительница, управляющий и прочие старшие слуги охотно взялись выполнять его указания и записывать самое важное, дабы не забыть никакой мелочи. Герцог сам вникал во все детали и не побрезговал спуститься на кухню и распорядиться парадным обедом, точно указав поварам, сколько блюд готовить, в каком порядке подавать и как именно должно обносить господ из свиты.

Увидев, что дело слажено без ее участия, и не желая мешать герцогу и слугам, Алана ушла в оранжерею – нарезать свежих цветов для двух неведомых покойников, а потом, вместе с нянюшкой, посетила могилу бабушки и просила священника прочитать положенные молитвы.

Так и случилось, что к вечеру все уже с ног падали от усталости, домоправительница, управляющий и дворецкий еще сидели за списком дел, проверяя, всё ли нужное туда записано, так что Алана оказалась предоставлена самой себе и, быстренько раздевшись, отослав нянюшку и заперев изнутри дверь спальни, потянула флакон на столике и снова – уже знакомой дорогой - спустилась в оссарий. Дойдя до ниши с двумя гробами, девочка опустилась на колени – там же, где и покойная бабушка, - прочитала молитву за «неведомых усопших и рабу Божию Агнессу», сменила в вазе цветы и, последний раз перекрестившись, поднялась и пошла в левый коридор.

Он оказался куда длиннее того, что вел направо – к странной комнате, - был извилист, нечист, пол и потолок неухожены, местами грязны от сочившейся из невидимых трещин воды. Пару раз Алана в свете фонаря видела что-то живое, быстро мелькнувшее и скрывшееся во мраке.

«Крысы», - догадалась девочка и стала ступать еще осторожнее.

В тот миг, когда Алана уже начала уставать и решилась повернуть обратно, вдалеке забрезжил неяркий свет. Юная госпожа словно обрела второе дыхание, прибавила шагу и вскоре увидела неплотно прикрытую дверь, за которой, похоже, и размещался источник света: свеча или фонарь, пламя в котором горело неровно – то усиливаясь, то почти погаснув от порыва ветра или сквозняка.

Алана потянула дверь, чтоб открыть пошире, но та не поддалась, перекосившись от времени или редкого использования и почти совсем вросши краем в землю, да и петли проржавели. Тогда девочка осторожно пролезла в щель и очутилась, по всему судя, в родовой усыпальнице: три мраморных надгробья – два с будто бы спящими воинами, и третье – с покойно лежащей дамой (сегодня днем девочка сама затеплила над ней свечу в лампаде, сейчас уже догоревшую), - стояли посредине круглой комнаты с полукруглой же крышей, над ними висели щиты и гербы, на стенах – факелы, свет от которых и видела Алана из коридора.

Нетрудно было догадаться, что коридор использовали кладбищенские служители и могильщики, чтобы переносить останки в оссарий. Но к чему тут – в мрачном подземелье – была нарядная комната с книжками, дорогой обстановкой и красивыми нарядами? Кто жил или бывал там? Уж точно не госпожа Агнесса! К чему ей эти секреты, когда она могла сколь угодно секретничать в любой комнате огромного замка, и никто бы в жизнь не подумал о какой-то тайне, как, наверняка, никто не знал о ходе за зеркалом.

Размышляя обо всем странном и диковинном, увиденном в эти ночи, Алана вернулась в спальню, аккуратно закрыла потайную дверь, легла в постель и увидела рядом бабушку – первый раз со дня смерти госпожи Агнессы.

Старая дама качала головой и молча грозила пальцем, - как делала и раньше, при жизни, когда Алана шалила или нарушала запреты взрослых. Никогда бабушка ни сама не шлепала девочку, ни нянюшке не дозволяла, баловала внучку сверх возможного, позволяла то, что и императорской дочке не дозволено, но уж если была недовольна или огорчена, только и делала, что грозила пальцем и смотрела строго.

Строгого бабушкиного взгляда Алана боялась больше, чем плетей на конюшне, про которые слышала много жуткого, больше, чем наказаний сестры-наставницы и матери настоятельницы.

Так Алана поняла, что, сама того не желая, открыла тайну, которую теперь надобно закрыть и забыть навеки. Но как же это сделать?

- Как мне быть, бабушка? – спросила девочка, но старушка не ответила.

Все также качая головой, отступала она всё дальше и дальше в туманную дымку, пока не растаяла в ней совсем.

Глава 4

Алана долго раздумывала над скрытым смыслом случившегося, но так и не поняла предостережения госпожи Агнессы. Следовало ли навсегда запереть потайную дверь и больше не тревожить мертвых или бабушка лишь хотела сообщить девочке о том, что в подземелье – наряду с вещами очевидными, пусть и загадочно соединенными, – может таиться нечто опасное и злое?

Наверное, следовало поговорить с кем-то из взрослых, более опытных и знающих – как жизнь, так и замок, - но приготовления к визиту императора шли полным ходом, и девочке было неловко отрывать домочадцев от дел расспросами. Конечно, Алана была наследницей бабушки и ее власти и, решись она занять долгой беседой домоправительницу или управляющего, те не посмели бы ей отказать, но последние дни она чувствовала себя в замке не госпожой, а докучной гостьей: бродила по комнатам и двору, смотрела на беготню слуг, кивала в ответ на приветствия своих и присланных герцогом в помощь вассалов. Все о чем-то хлопотали, суетились, чистили, готовили, стирали, распоряжались, так что Алане оставалось лишь незаметно проскочить мимо и пойти в пустую библиотеку или бабушкину комнату, кою девочка уже считала своей.

Раздумывая, с кем бы поговорить о таинственной комнате, захоронении в оссарии, Алана подумала было о священнике – кому, как не ему, известны все тайны и секреты, - но затем отбросила эту мысль, ибо даже если служителю Божию и ведомо нечто, по самому долгу своему он ничего не расскажет. Домоправительница, поглощенная заботами о хозяйстве, вряд ли могла что-то знать, как и нянюшка с кормилицей – особы, приближенные к юной госпоже, но самого простого звания, те, с кем бабушка не стала бы делиться сокровенным. Оставался лекарь – более свободный, нежели остальные домочадцы, от повседневных забот, и находившийся рядом с госпожой Агнессой все эти годы. С ним-то девочка и решилась поговорить.

Врачевателя она нашла в его комнате, заставленной пузырьками, бутылями, баночками со снадобьями, странными приборами, и больше похожей на лабораторию нечестивого алхимика, чем на комнату богобоязненного целителя. Лекарь сидел за столом, заваленным свитками и инкунабулами, и делал выписки из огромного тома, размещенного на подставке для чтения.

Лицо его, повернутое к скрипнувшей двери, было не слишком приветливо (видимо, лекарь был недоволен, что некто нарушил его уединение), однако, увидев Алану, целитель встал и поклонился – без подобострастия, однако уважительно.

- Что привело сюда мою госпожу? Надеюсь, она пребывает в добром здравии?

- Да, добрый лекарь, тело мое здорово. Душа беспокойна.

- Присаживайтесь, моя госпожа, и расскажите старику, что гнетет вас. Печальные думы, тоска по любимой бабушке, одиночество без подружек? Желаете попросить у меня успокаивающих травяных настоек, навевающих добрые сны?

- Да, я хотела… думала спросить…поговорить о бабушке, - Алана присела на краешек кресла и принялась нервно теребить витой поясок, скручивая его, переплетая концы, снова расплетая.

- Госпожа, вы уверены, что хотите говорить со мной, а не со священником? Вы еще так молоды, вам куда более пристала утешительная беседа с лицом духовным. Не стоит в столь юном возрасте лечить печали травами да настойками. Для этого у вас еще будет время.

- Господин целитель, я пришла к вам после долгих раздумий. Я уверена, вы – тот человек, который мне нужен.

Алана перевела дыхание, помолчала, а потом решительно выпалила, словно с обрыва кинулась:

- Я знаю про потайной ход в оссарий и в секретную комнату.

И впилась глазами в лицо целителя, ожидая удивления или вопроса, однако тот слушал ее внимательно, с непроницаемым взором, и молчал.

- Вы знали все недомогания бабушки, были близки к ней многие годы. В должны знать, чьи тела – взрослого и младенца – покоятся в коридоре, почему они не захоронены на кладбище? Были ли эти двое моей родней? Но если так, отчего не нашлось им места в родовой усыпальнице? И почему бабушка так часто приходила навестить их останки? Кто жил в той странной комнате – монашенка или плененная знатная дама? Почему не отыскалось никаких ее следов в других местах? И зачем недавней ночью приходила ко мне бабушка: предостеречь, поругать, поведать нечто мне неизвестное?

- Вы видели госпожу Агнессы? – лекарь вскочил и взволнованно заходил по комнате. – Что же сказала она? Прошу, поведайте, моя госпожа, это может быть очень важным!

- Она ничего не сказала, - вздохнула Алана. – Хоть я и мечтала, надеялась услышать ее голос. Я так скучаю по ней, - девочка всхлипнула. – Она лишь качала головой и сурово грозила мне пальцем, как в детстве за шалости.

- И это случилось после того, как вы отыскали тайный ход в подземелье?

- Да.

- Госпожа Агнесса очень надеялась, что этого не случится, - лекарь тяжко вздохнул. – Или что это случится нескоро, а тогда, когда вы станете взрослее, моя госпожа. Она взяла с меня слово не рассказывать вам ничего без крайней нужды. Но коли вы сами проникли в секрет, и коли сама госпожа Агнесса не успокоилась в могиле, а бродит бесприютной душой…

Целитель замолчал, отвернулся к окну, погрузившись в раздумья. Алана, затаив дыхание, ждала.

Наконец лекарь оборотился к девочке. За те мгновения, что он стоял, размышляя, он словно постарел на многие годы: плечи согнулись под тяжким бременем, на лице проступили морщины.

- Моя госпожа, я не волен отвечать на ваши вопросы. Слово, данное мной госпоже Агнессе, превыше всего. Господь покарает меня, если я нарушу его.

Алана открыла было рот – возразить, просить, умолять, - но целитель остановил ее движением руки.

- Да, пока я не вправе открыть то, что вы желаете знать. Однако скажу иное. Я не могу этого доказать, но подозреваю, что моя почтенная госпожа – ваша бабушка – почила не своей смертью. Она была злодейски и тайно умерщвлена неизвестным мне ядом. Госпожа Агнесса, невзирая на преклонные года, была особой крепкого сложения и здрава как телом, так и рассудком. И однако же скончалась в одночасье. Смерть ее была похожа на смерть от удара, на коже не осталось ни подозрительных пятен, ни иных следов. И все же я сомневаюсь.

- Но зачем кому-то убивать бабушку? – вскрикнула Алана, но тут же, спохватившись, продолжила почти шепотом. – Из-за богатых владений, сокровищ нашего рода, да?

- Не стану говорить наверняка, но это возможно. Да, есть наследница – вы, моя госпожа, - но вы еще малы и невинны, вас легко обмануть, запутать, да попросту ограбить, придя с сильным войском.

- Но наши вассалы…

- Госпожа моя, они были верны вашей бабушке, потому что она умела править мудро – иного уговаривая, к другому обращаясь как к равному, третьего держа в строгости, не давая воли. Госпожа Агнесса знала людей, их слабости и добродетели. А вы?

- Нет, конечно. Я ничего не знаю… Но разве управляющий и домоправительница не помогут мне?

- Они всего лишь старшие слуги, вели хозяйство. Могут разбирать споры меж крестьянами и конюхами, следить, чтобы крепостные платили десятину, как установлено. Могут даже потребовать положенных сборов с купцов и ремесленных гильдий. Но никакой, даже самый низший вассал, не станет разговаривать с простолюдином. Увы, никто из нас – слуг – не сможет помочь вам, если ваши вассалы предадут вас. Но, - лекарь погладил приунывшую Алану по голове, - об этом не надо говорить. Беда еще не приключилась, и, даст Бог, у ваших дворян чести и долга поболе, чем у иных…

Целитель поморщился.

- Давайте же говорить о том, что важно сейчас для нас всех. Я рад, госпожа моя, что вы пришли ко мне сами. Уже который день я думал, как изыскать повод для приватной беседы, не привлекая ничьего внимания. Я имею к вам просьбу.

- Какую же?

- Мне нужно поговорить с императором, поделиться подозрениями о смерти госпожи Агнессы. Я хочу, чтобы он назначил судейских чиновников для расследования. Пусть лучше они обнаружат, что я ошибся и смерть госпожи Агнессы приключилась от естественных причин, пусть заклеймят шарлатаном и неучем, лишь бы снять с души эти тяжкие сомнения, подтвержденные и тем, что дух вашей бабушки не нашел покоя. Согласны ли вы, моя госпожа, помочь мне встретиться с нашим повелителем?

- Я постараюсь… Нет, я обещаю вам, господин целитель. Я сделаю всё, что смогу. Пусть никакие жуткие тайны не омрачают пребывания бабушки в ином мире.

- Спасибо, моя госпожа, - целитель склонился в низком поклоне. – Я не могу ничего обещать вам сейчас, до встречи с императором, но я постараюсь изыскать возможность и спросить у него, могу ли я открыть вам - наследнице госпожи Агнессы – то, что ведомо мне. Коли император освободит меня от данного слова, разрешит от клятвы, - обещаю ничего не потаить от вас. Коли нет – верю, вы простите мне это.

- Да будет так, - тихо сказала Агнесса и протянула лекарю руку.

Тронутый оказанной честью, он опустился на колено и, едва коснувшись, поцеловал тонкие пальчики юной госпожи.

Алана ушла от целителя успокоенной. Пусть тайна подземелья еще не была раскрыта, более того, к ней прибавилась тайна смерти госпожи Агнессы, но появилась надежда, что с приездом императора всё прояснится, и в жизни девочки не останется ни таинственных загадок, ни страшных подозрений.

Сейчас Алана отыскала в душе мужество и смогла признаться сама себе, что внезапная смерть бабушки – крепкой, здоровой женщины, - и у нее вызвала подозрения, однако девочка схоронила их в самой глубине сердца, страшась и надеясь забыть. Теперь же у юной госпожи появился соратник, тот, кто, в отличие от нее, не был невинным ребенком, в чьи речи поверили бы люди знатные и облеченные властью. Алана дала себе слово сделать всё возможное и даже сверх того, чтобы добиться для лекаря аудиенции у императора, хотя по зрелом размышлении, дело это представлялось трудным, почти неисполнимым. Можно было попросить помощи герцога, проявлявшего к Алане поистине отеческую заботу и внимание, но, памятуя об отношении домочадцев к знатному покровителю, Алана решила ничего ему не говорить, хоть и не могла понять, от чего защищали ее слуги и почему нянюшка, поджав губы, величала герцога не иначе как «разбойником», плевалась ему вслед и крестила Алану, двери и даже окна.

Дни шли своим чередом, миновал еще месяц, и вот однажды – в ясный день самого конца весны - в замке появился гонец с вестью, что император со свитой находится всего в половине дневного перехода. Слуги забегали, засуетились, проверяя, всё ли готово к приему высокого гостя и его баронов. Нянюшка и кормилица одели Алану в парадное платье, убрали волосы в высокую, взрослую прическу, повесили на шею тяжелое ожерелье с подвеской-гербом из драгоценных камней.

Незадолго до появления повелителя прибыл и герцог с верниками: помочь юной госпоже достойно встретить гостя. Держался он почтительно, у парадного входа встал на полшага позади Аланы, а его приближенные выстроились в ряд напротив вассалов и воинов юной госпожи, образуя как бы аллею с двумя рядами деревьев – блестящих, ало-зеленых, разукрашенных флагами и перьями.

Спешившись и приняв благословение от встретившего его при вратах священника, император прошел к лестнице, крепко обнял герцога – соратника по былым сражениям, подошел к руке Аланы, а потом ласково поцеловал в лоб.

- Здравствуй, милое дитя! Я видел тебя несмышленым младенцем, а теперь ты уже совсем большая. Жаль, что с нами больше нет твоей бабушки – госпожи Агнессы, да покоится она с миром.

Алана опустила голову, с трудом сдерживая слезы.

Император подгладил девочку по волосам, утешая, и, взяв под руку, повел в залу.

Во время парадного обеда Алана ни раз и ни два пожалела, что не читала писем герцога. Кажется, в числе прочих там были и полезные советы о том, как надобно вести себя в присутствии высочайшей особы. Управляющий что-то говорил, но это было так скучно, что Алана не слушала и его.

От волнения девочка ничего не ела и с трудом поддерживала разговор. Однако и император, и герцог, сидевший за тем же столом, по левую руку от повелителя, были терпеливы и добры. Император расспрашивал Алану о монастырской школе, о подругах, выразил сожаление о гибели отца. Когда же они заговорил о последней встрече внучки с бабушкой во время каникул, Алана поняла, что другого удобного случая может и не представиться, и, смутившись от собственной дерзости, испросила для лекаря аудиенции.

- Какая наглость! – пробурчал герцог. – Использовать невинное дитя ради…

Император остановил его движением руки.

- О чем он хочет говорить со мной, милая, ты знаешь? – если повелитель и был удивлен, то сумел скрыть это.

- Знаю, ваше величество. Но предпочла бы, чтобы господин целитель сам поведал вам об этом. То, что он хочет сказать, не предназначено для посторонних ушей, а здесь слишком много людей, и я не ведаю, у кого из них посторонние уши.

Некоторые господа из свиты, сидевшие невдалеке, рассмеялись, но император нахмурил брови – и всё стихло.

- Полагаю, у твоего слуги была очень веская причина, чтобы так забыться, - император посмотрел на целителя, стоявшего за креслом юной госпожи вместе с домоправительницей и управляющим, - но тот смело встретил взгляд повелителя и не отвел взора.

- Хорошо, я приму его нынче же вечером, - милостиво молвил император.

- Спасибо, спасибо, ваше величество! – Алана вскочила, поклонилась, бросилась целовать руку повелителя, но тот не дозволил, а обнял девочку и усадил рядом.

- Ты, конечно, еще мала, тебя легко обмануть, милая. Но думается мне, твой слуга предан тебе так же, как был предан госпоже Агнессе, а, значит, намерен говорить со мной о важных вещах.

- Да, ваше величество, - прошептала Алана, совсем растерявшись: как от милостивого ответа императора, так и от гневных взглядов, подобных молниям, кои герцог, как Зевес, метал на дерзкого лекаря.

После обеда, проводив императора до отведенных ему покоев и дождавшись, когда повелитель и лекарь скроются в комнате, Алана протолкалась через господ свиты, умиравших от любопытства узнать, о чем будет вестись речь (хвала Господу, двери в замке были толстыми и хорошо пригнанными!), ускользнула от герцога, намеревавшегося приступить к девочке с тем же вопросом, и побежала в гардеробную.

Там, как открыла Алана еще в раннем детстве, в стене было проделано отверстие – подобие Дионисиева уха, благодаря которому мать настоятельница всегда знала, о чем перешептываются послушницы и воспитанницы, - приблизившись к которому, можно было услышать всё, что говорилось в верхней комнате.

Увы, добраться до отверстия удалось не сразу, потому первую, самую увлекательную часть разговора Алана пропустила и попала лишь к ее завершению.

- …теперь я многое понимаю. Благодарю тебя за поведанную историю и принесенные бумаги. Конечно, я сделаю всё, о чем просила меня покойная правительница окрестных земель. Сделаю в память о нашей долгой дружбе, в благодарность за преданность госпожи Агнессы нашему роду, за многолетнюю поддержку. Что до остального – пусть Господь будет ей судьей. Не я. Переходи же ко второму вопросу, о котором ты упомянул в начале нашей беседы.

Вторым вопросом оказались уже известные Алане сомнения лекаря, связанные с кончиной госпожи Агнессы. Девочка немного послушала ученые рассуждения целителя о ядах и состоянии тела невдолге после кончины, ничего в них не поняла и пошла в бабушкину комнату – спать.

Возле дверей юную госпожу ждал герцог: ему не терпелось узнать у Аланы, о чем таком тайном, «не для посторонних ушей», собирался поговорить с императором ничтожный лекаришка. Алана не знала, как избавиться от строгих расспросов покровителя (ровно сестра наставница!), но тут, очень кстати, явилась нянюшка и сразу бросилась в битву.

- Вы бы, господин хороший, отложили свои поучения да наставления до завтрева. Не видите разве, на госпоже лица нет, так умаялась голубка, повелителя принимаючи. Вона, бледная вся, еле на ногах стоит. Она у нас еще дитя, не привычная допоздна обеды обедать. Ей в постельку давно пора. И вам, и вам покойной ночи, господин, - и нянюшка решительно увела Алану в комнату – раздеть и приготовить ко сну.

Глава 5

Император пробыл в замке еще два дня, кои были заполнены обедами, приемами, аудиенциями, разбором споров и иных казусов меж гильдиями, горожанами и окрестными дворянами (к радости старших слуг, повелитель одобрил все решения, принятые управляющим, как мудрые и справедливые) и торжественным балом в последний вечер перед отъездом властителя со свитой. На этом-то балу императорский глашатай зачёл два указа. Первый – о назначении двоих чиновников и приближенного к повелителю лекаря для расследования смерти госпожи Агнессы. Вздох ужаса пронесся над собравшимися, только сейчас узнавшими о страшных обстоятельствах. Второй же указ провозглашал Алану единственной законной наследницей всего, чем владела госпожа Агнесса: как материального имущества (замков, крепостей, городов, сёл, земель), так и нематериального - многих привилегий и прав, как давних, так и недавно пожалованных. Опекуном же юной госпожи до вступления ее в совершенный возраст назначался (тут гости и свита, все, как один, посмотрели на стоявшего возле императорского кресла герцога) некий барон, известный своими подвигами на поле брани и справедливым правлением в мирное время, однако ныне достигший преклонных лет и страдавший многими немощами.

Алана расслышала шепот удивления в толпе, радостные возгласы прислуги и увидела, что герцог сурово сдвинул брови и закусил губу.

По причине слабого здоровья опекуна непосредственный надзор за юной госпожой император поручал управляющему, домоправительнице и – в помощь им, обремененным иными обязанностями, - целителю, состоявшему при госпоже Агнессе.

Когда удивленные господа свиты и замкнувшийся в гордом молчании герцог удалились, император призвал к себе новоназначенных опекунов и повелел им оберегать юную госпожу от тревог и забот и нанять ей достойных учителей, дабы девочка смогла закончить обучение, узнать всё, что подобает знать благородной девице, наследнице большого имения и знатного имени.

- Вы показали себя преданными слугами и надежными помощниками как госпожи Агнессы, так и госпожи Аланы, - милостиво молвил император. – Оставайтесь таковыми и впредь и не бойтесь извещать меня письмом, в случае беды, опасности или простых сомнений. Пусть примером вам послужит лекарь: исполняя свой долг, он нарушил правила приличия, но лишь ради того, чтобы восстановить справедливость и защитить госпожу Алану. Не обременяйте господина барона повседневными хлопотами и мелкими делами: все мы знаем, что недолго ему осталось пребывать в этом мире. Вполне достаточно, если домоправительница раз или два в месяц будет писать опекуну о том, как проводит дни его подопечная, чему она учится, все ли у нее благополучно. По всем же важным вопросам, как уже было сказано, обращайтесь ко мне. А теперь идите.

Управляющий, домоправительница и лекарь низко поклонились и вышли из залы.

Тогда император обратился к Алане:

- Твоя бабушка понимала людей, потому и собрала вокруг себя верных, честных слуг. Доверяй им, дитя мое, но помни: они не будут рядом с тобой вечно. Потому ты должна учиться, вникать в дела хозяйственные, как бы они ни казались тебе скучны, изучать историю своего рода, дабы ведать, как вести себя с вассалами. Однажды тебе придется занять место госпожи Агнессы, и может так случиться, что тех, кто помогает тебе сейчас, уже не будет рядом. Женщине – даже самой разумной и ученой, - подобает иметь мужа – руководителя и повелителя. Однако не спеши обручаться ни с тем, кто попытается увлечь тебя прельстительными речами, ни с тем, на кого будут указывать другие, как на человека достойного. Обручившись в столь юном возрасте, ты будешь подобна стреноженному жеребенку: твоей жизнью, самой тобою будет – по закону Божьему – повелевать другой человек. И если спустя годы ты поймешь, что ошиблась в выборе, пути назад у тебя уже не будет.

- Я не собираюсь выходить замуж, ваше величество, - пролепетала Алана, смутившись. – Я хочу стать, как бабушка, жить и править, как она – мудро и справедливо.

- Ты еще дитя, милая, - рассмеялся император. – Сейчас мысли твои заняты играми и забавами, но придет время, когда сердце твое проснется и ты полюбишь какого-нибудь мужчину. Даст Бог, он окажется достойным твоих чувств, твоего рода, и вы будете счастливы вместе. Ради него – твоего будущего супруга – будь осмотрительна. Ты неопытна, невинна, богата. Назвать тебя невестой захотят многие, и я не уверен, что их помыслы будут чисты. Береги свою свободу и честь, не позволяй никому приближаться к тебе больше, чем дозволено приличиями.

Алана открыла было рот, но император остановил ее движением руки:

- Я знаю, милая, о чем ты хочешь спросить. Да, герцог – мой ближний, старый соратник и друг. Он был и другом твоей бабушки. Он много знает и может помочь твоим старшим слугам в делах хозяйственных. Но за прошедшие месяцы он несколько раз был близок к тому, чтобы начать хозяйничать здесь, как в своем имении. Я говорил с ним об этом. Он признал, что его чрезмерная забота может показаться странной со стороны, может бросить тень на твое доброе имя, хоть ты и дитя. Герцог обещал мне впредь вести себя разумнее. Но он горд и своеволен, к тому же обижен, что опекуном назвали иного человека. Не обижай его еще больше невниманием, но и не приближай к себе.

- Я не знаю, как… - растерялась Алана. – Он такой взрослый, такой важный. Он бывал здесь еще в те времена, когда меня и на свете не было…

- Не беспокойся, повзрослеешь и поймешь, как надобно вести себя с ним. А пока слуги помогут тебе… Да, и еще одно. Целитель поведал мне тайну, спрашивал, можно ли открыть ее тебе…

- Да, да, я хотела… - Алана, не помня себя от волнения, перебила повелителя, вскочила с кресла.

Император тоже поднялся и обнял девочку.

- Я обещаю тебе, милая, что лекарь раскроет секрет, когда ты войдешь в совершенный возраст. Если же – храни нас Господь, - его уже не будет в живых, я сам расскажу тебе. До этих же пор не тревожь целителя вопросами, не смущай его бедную душу. Поверь, ему и так нелегко пришлось, трудно было решиться поделиться секретом даже со мной, повелителем, что уж говорить о тебе, невинном дитяти. Поэтому успокойся и жди. Настанет день, когда ты все узнаешь… А теперь иди отдыхай. Уже поздно, завтра я уеду сразу после заутрени. Не хочу, чтобы ты проспала мой отъезд.

Император и свита покинули поместье, как было сказано, наутро.

В замке стало тихо и спокойно. Оставленные для разбирательства чиновники и лекарь расспрашивали о последних днях госпожи Агнессы, копались в записях целителя, но вели себя вежливо, дружелюбно и прислугу не запугивали. Только однажды случился у них спор со священником. Было это в день, когда императорский лекарь явился в родовую усыпальницу, желая вскрыть гробницу умершей правительницы. Домовой священник восстал против надругательства над телом покойной. На его стороне оказался и лекарь, сумевший убедить сотоварища по мастерству, что времени со дня похорон прошло немало, и тело пребывает в таком состоянии, что никаких следов отравления, - если оно и имело место, - не найти. Приезжий лекарь принужден был согласиться, и принес извинения священнику и прибежавшей на шум Алане.

Спустя месяц прибыли присланные императором учителя для юной госпожи. Увидев еще одно столь явное свидетельство благосклонности императора, нянюшка прослезилась, а домоправительница и управляющий приняли ученых, как родных. Те также вели себя скромно, большую часть времени, свободного от занятий с Аланой, проводили в своих комнатах или в саду, собирая неизвестные в их краях травы и цветы или ездили в город – за морскими рыбами и гадами, коих потом сохраняли в бутылях с травяными настойками.

Учителям в их трудах нередко помогал целитель, а потом ученые стали допускать и Алану, увидев, что девочка интересуется гербариями и не боится выловленных из вод чудовищ. Взрослые радовались такой приверженности юной госпожи к натуральным наукам, а Алана, дабы не огорчать их, не признавалась, что до наук ей нет никакого дела, а морские рыбины и змеи напоминают рассказы отца о дальних странах и чудесных путешествиях.

Сейчас, когда дни юной госпожи были заняты уроками, беседами с управляющим, помалу посвящавшим Алану в хозяйственные дела, поездками в город и бальзамированием, у девочки оставалось куда меньше времени, чтобы скучать по отцу и бабушке. Но ночами тоска возвращалась, терзала сердце острыми когтями, рвала душу подозрениями, мучила думами о тайнах и секретах, так и не раскрытых Аланой.

Несколько раз девочка виделась и с герцогом. Он приезжал проведать юную госпожу, выказывал заботу, но не засиживался и на обеды более не оставался. Старшие слуги по-прежнему относились к самозваному покровителю недоверчиво, а нянюшка все также плевалась ему вслед и величала «разбойником», хотя причин этой нелюбви Алана так и не узнала.

Спустя месяц Алана получила письмо от своего опекуна: старик выражал желание познакомиться с подопечной и в изысканных выражениях, велеречиво и старомодно просил дозволения посетить замок. Наслышанная о добром нраве и мудрости барона, Алана ответила согласием.

Барон приехал через седмицу, пробыл в замке несколько дней и очаровал всех – от управляющего и нянюшки до последнего конюха. Опекун Аланы был очень, очень стар, быстро утомлялся, голова его тряслась, в разговоре он шепелявил, а больная нога, не желавшая сгибаться в колене, вынуждала барона при ходьбе пользоваться тростью. Однако, несмотря на слабое здоровье, старик не утратил приветливого, веселого нрава, вникал в занятия юной госпожи, давал полезные советы старшим слугам и охотно общался с низшими, для каждого находя доброе слово. Алане же старик рассказывал то, чего не поведал бы никто другой: о давней войне, в которой погиб дед юной госпожи, о молодых годах бабушки, о маме, с которой опекун был знаком. Так узналось, что именно барон уговорил госпожу Агнессу простить дочь хоть и после смерти и добился разрешения для отца Аланы видеться с дочерью.

Барон приходился дальним родственником покойному супругу госпожи Агнессы, видать, потому-то и был назначен опекуном.

Когда он уезжал, Алана, успевшая привязаться к старику, просила его если не навещать ее – на то было мало надежды, учитывая возраст и здоровье барона, - то хотя бы писать ей.

- Непременно. Но только если вы, милое дитя, будете отвечать на мои письма и как-нибудь навестите старика в его замке – столь же древнем, как и хозяин.

Алана с радостью обещала.

В поисках исцеления тоски по умершим Алана часто спускалась в подземный ход: молилась в оссарии возле двух гробов, перебирала вещички в тайной комнате, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы ей раскрыть тайну. После сказанного императором не оставалось никакой надежды, что лекарь поведает девочке секрет. Алана уважала наказ повелителя, уважала желание целителя сберечь то, что было ему доверено, не могла превозмочь любопытства.

Копаясь в шкафу, Алана обнаружила на верхней полке, в дальнем углу, небольшой мешочек, внутри которого нашелся платок с вышитым гербом (он показался девочке смутно знакомым, но она не могла припомнить, где видела его раньше) и ключик. Для дверного он был слишком мал, и юная госпожа решила попробовать отомкнуть им стоявшую на полке шкатулку.

Ключ, скрипя, повернулся в скважине, раздался щелчок и шкатулка открылась. В тот же миг послышался скрип еще одного замка, тонкий лучик света скользнул в приоткрывшуюся дверь – ту, другую, ведущую неведомо куда. Затем зверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина в темном плаще, со светильником в руке. Лицо его было скрыто капюшоном.

Пламя свечи, стоявшей на столе, качнулось, словно от порыва ветра. В затхлом воздухе комнаты повеяло свежестью. Алана обернулась. Еще одна темная фигура возникла за ее спиной.

Глава 6

Это странно, почти невероятно, но страха Алана не чувствовала. Как не чувствовала ничего иного. Казалось, радость, ужас, волнение, грусть разом покинули ее тело, оставив его замершим, словно в параличе, в центре могучего урагана двух потоков воздуха – живого и мертвого, - двух воль – светлой и темной. Подобное, наверное, переживает и пчела, свалившаяся с края блюдечка в яблочное варенье: бессильная, со склеенными лапками и крылышками, она слабо подергивается, утопая в лакомом вареве, не в силах отыскать путь к спасению.

Тот, кто стоял в дверях, сделал шаг вперед и скинул капюшон. В неровном пламени светильника Алана увидела его лицо. Это был герцог.

Тот, кто стоял за спиной девочки, вышел на середину комнаты и встал перед Аланой, защищая ее. Лица его она не видела, но чувствовала запах моря и водорослей, ощущала смертельный холод, исходящий от защитника.

- Я вернусь, если почую, что тебе грозит беда, - то ли услышала, то ли припомнила Алана.

И наконец, - почти с облегчением, - испугалась.

Беда пришла, явилась в облике статного, гордого господина с седой бородой, что стоял перед ней. Сейчас, глядя в холодные глаза герцога, видя его кривую (словно у врага рода человеческого) усмешку, Алана поняла – не разумом, но сердцем, душой, - что правы были слуги, не любившие герцога, права была нянюшка, звавшая его разбойником.

Герцог сделал еще шаг вперед, протянул руку, но наткнулся на невидимую преграду, всмотрелся в сумрак, повыше подняв лампу.

Только сейчас, казалось, он заметил, что в комнате их было трое. И выражение лица его стало меняться: дрогнули уголки губ, исчезла усмешка, тень сомнения мелькнула в очах.

- Ты – лишь тень, призрак, неупокоенная душа! – крикнул герцог. – Ты не сможешь помешать мне исполнить задуманное!

- Ты прав, - прозвучал голос, глухой, словно доносился он из тьмы могилы. – Сам – не смогу. Но я явился сюда по Божьей воле, защитить ту, что при жизни была мне дороже всего на свете. И Господь поможет мне.

Призрак поднял руки к груди, сложил их, как на молитве, а затем резко развел в стороны.

Огромная волна вырвалась из ладоней, словно в час прилива, хлынула вперед, ударила герцога в грудь, вышвырнула за дверь, которая с треском захлопнулась.

Только тогда моряк обернулся к Алане.

- Папочка! – рыдая, девочка бросилась к отцу, желая обнять, укрыться на груди от пережитого ужаса.

- Не касайся меня, милая, не смотри на меня, - отстранился тот. – Непригляден облик умершего, холодны его члены. Не хочу остаться в твоей памяти полуразложившимся трупом… Просто выслушай то, что я должен сказать тебе, ибо время мое и силы иссякают… Сядь и слушай же.

Алана покорно опустилась на стул.

- И твои слуги, и император, и госпожа Агнесса знали, каков нрав герцога. Многих он разорил, оставил сиротами, искалечил, лишил самой жизни, полагая, что всё дозволено тому, кто облечен властью и владеет богатством. Долгие годы он мечтал о том, чтобы госпожа Агнесса стала его супругой – не из любви, но из ненасытного честолюбия и жадности. Теперь же, когда госпожа Агнесса мертва, а ты осталась одна – без всякой защиты, - он задумал получить тебя, хоть ты еще и дитя. Он намеревался проникнуть в твою спальню, уговорами или силой заставить обручиться с ним.

- Так, значит, император предупреждал меня о герцоге, когда просил быть осмотрительной?

- Не только, милая. Герцог – первый, но не последний из тех, кого привлечет твое положение и богатство. Но теперь ты знаешь, к чему может привести излишнее любопытство. Не найди ты потайную дверь, не спустись в эту комнату, герцог и не подумал бы об этом пути в замок. Но ты, открыв давно запертые засовы, сама подсказала ему дорогу.

- Откуда же взялся у него ключ?

- Когда-то госпожа Агнесса была близка с ним. Они часто встречались здесь, не ставя о том никого в известность. Не мне, похитившему дочь у матери, осуждать прекрасную женщину за то, что, оставшись вдовой, она желала получить немного запретной любви. Но госпожа Агнесса была мудра, она быстро догадалась, что алчность, а не искренне чувство влечет к ней герцога, потому и прекратила встречи. Прошу тебя, дитя мое, накрепко запри эту комнату и больше не спускайся сюда. На сегодняшнюю ночь ты в безопасности, но кто знает, что случится завтра. Обещай мне.

- Обещаю, папочка, - всхлипнула Алана.

Призрак поднял руку, прощаясь с дочерью, и истаял в воздухе.

Алана подняла оброненный герцогом ключ, заперла дверь на замок, задвинула засов и, плача, покинула комнату.

Алана проплакала остаток ночи и уснула уже под утро, но выспаться ей не удалось. Спустя час или два в комнату вбежала растрепанная нянюшка и принялась будить девочку.

- Вставай, госпожа, вставай! Беда приключилась!

Алана села на кровати, сонно хлопая глазами, пробормотала:

- Какая еще беда, няня? – и только потом заметила толпящихся возле дверей слуг: управляющего, домоправительницу, дворецкого, лакеев и горничных. Все были так напуганы, что не сразу догадались отойти, пока няня торопливо одевала и причесывала Алану, рассказывая, что стряслось.

- Священник, он же у нас в деревне живет, шел от дома к церкви: заутреню служить, моя госпожа, как полагается, раненько-раненько, еще солнышко не взошло. А идти-то ему через лес надо было. По самому краешку, где разбойники не водются. Он там многажды ходил, каждый день, почитай, и ничегошеньки не видел, только если что обычное – дровосека там или детишек с корзинками ягод. А тут дивное и страшное увидел. Возле большого дуба, ну того, который самый старый, ровно господин барон, да сохранит его Господь на долгие годы…Так возле дуба господин герцог стоял, ровно пришпиленный али распятый, да извинит меня Господь за такие кощунные слова, потому как герцог – не тот разбойник, что возле Христа на кресте висел, а самый что ни на есть настоящий! И стоял он, руки раскинув, мокрый весь, будто реку вброд переходил да путь потерял. И мертвый, совсем мертвый был. А в глазах – ужас ужасный, ровно он с перепугу помер. Видать, муки адские открылись ему на последнем издыхании, или сам дьявол за его черной душой явился. А еще священник наш видел, как вокруг дуба ходил призрак безголовый, голову-то в руках держал и махал ею, ровно кадилом над покойником. И из той головы дым шел черный-пречерный. Вот такие страсти бедный наш святой отец узрел, закричал громким криком и бросился, пути не разбирая, скорее к храму. Там прихожане уже собрались, беспокоились, почто служба не начинается, а тут он-то и прибежал – волоса растрепаны, одежа в беспорядке. Насилу успокоили, водой отпоили. Рассказу же его сразу поверили, потому как наш священник нрава кроткого, ни в каком пьянстве или иных безобразиях не замечен и зря такое сочинять не будет… Нет, госпожа, сама я того ужаса не видела. Туда чиновники императорские поспешили, и оба лекаря – и нашенский, и повелителя. А управляющий послал мужиков тело в храм отнести и весточку в герцогский замок передать. Только, чую я, даже в нашем храме герцогских грехов не отмолишь. Гореть ему в самом большом котле в аду за все дела его ужасные, потому как при жизни он был разбойником, да и после смерти им и…

Алана, не дослушав, высвободилась из рук нянюшки, и выскочила из комнаты.

Так, с недоплетенной косой, в не до конца зашнурованном платье, с непокрытой головой, она и вбежала в храм, где собралось уже немало народа.

Священник, казалось, постаревший на многие годы от увиденного ужаса, стоял возле уложенного на катафалк тела и, трясясь как в лихорадке, читал молитвы. Прихожане – крестьяне из ближайшей деревни да парочка проезжих купцов – сбились в левом приделе. Там же юная госпожа увидела и слуг: управляющий и домоправительница перешептывались и крестились. Возле дверей целитель о чем-то совещался с имперскими чиновниками и лекарем.

Увидев Алану, целитель подошел к ней, накинул плащ на полуголые плечи госпожи и, взяв ее за локоть, отвел подальше от катафалка.

- Госпожа, вам лучше вернуться в замок.

- Почему? – удивилась Алана. – Я… Герцог… Он умер и, говорят, недоброй смертью. Я хочу помолиться о спасении его души.

- Ваш лекарь прав, госпожа, - заметил один из чиновников – полный мужчина с круглым, похожим на луну последнего дня лицом.

Алана смутилась, вспомнив, как прыскала потихоньку над смешным гостем, несущим свою лысину, выдающийся живот и курносый нос как знаки императорского достоинства. Сейчас на добром, совсем не чиновничьем лице явственно читались беспокойство и озабоченность.

- Мы не знаем, что послужило причиной смерти герцога. Скорее всего, чье-то насилие или колдовство. А смерть случилась на вашей земле, госпожа. Вот-вот прибудут слуги и вассалы герцога. Горестное известие может лишить их душевного спокойствия, сподвигнуть на слова и действия, оскорбительные для вас и ваших приближенных. Поэтому вернитесь в замок и помолитесь о душе герцога, коли вам так угодно, в домовой часовне. Также будет хорошо, если вы заберете с собой священника – ведь это он нашел покойника.

- А остальные? Деревенские, слуги? С ними все будет хорошо?

- Всем причастным к утреннему происшествию – тем, кто что-то видел или слышал, лучше укрыться за стенами замка. Так же, как и слугам.

- А вы?

- Вассалы герцога дерзки и своевольны, - улыбнулся чиновник. – Но они не рискнут идти против лиц, облеченных властью по воле императора. Мы останемся здесь и будем следить, чтобы порядок и приличия не нарушались, и никому не было причинено никакого вреда. Ваш управляющий – разумный человек. Он уже послал за воинской командой в город… Идите домой, госпожа, идите, дитя мое.

Алана, поддерживаемая под руку лекарем, вышла из храма. Следом за ней потянулись прихожане и слуги, потом вышел священник. Девочка шла, вслушивалась в перешептывания за спиной (все были едины в том, что чертова герцога черт в Ад утащил, и там – в Аду - ему самое и место) и думала, что в кои-то веки невежественные крестьяне и простые конюхи да горничные правы. Не черт, нет, но сила превыше человеческой оборвала жизнь герцога в тот миг, когда он готовился свершить еще одно злодейство.

Наверное, вассалы и старшие слуги герцога потребуют от имперских чиновников провести расследование смерти. Но они ничего не найдут, если только Алана не откроет им правду.

Но вправе ли она делить с другими людьми тем, что случилось в ночь? Ведь тогда надо поведать и о потайном ходе, и о грехе, свершенном бабушкой в давние годы. Да и кто поверит неразумной девчонке, начни она говорить о явлении отца, о могучей волне?

Нет, Алана сохранит свою тайну в глубине сердца, никому ничего не скажет. Даже лекарю, хоть он и заслуживает доверия.

Девочка покосилась на целителя, шедшего рядом и погруженного в печальные думы.

Теперь у Аланы появился свой собственный секрет – возможно, куда более страшный, чем все тайны лекаря. Он наверное знал о греховной любви своей госпожи, мог догадаться и о том, что задумал герцог, - потому-то и защищал Алану вместе с прочими слугами.

Но с императором он говорил о другом – девочка была уверена в этом. То, что открылось ей ночью, не было тайной ни для окружающих ее взрослых, ни для повелителя. Тогда о чем же целитель поведал императору?

Какая же она глупая! Пообещала отцу, что больше не спустится по потайной лестнице. А сама так и не узнала, что хранится в той, оставленной на столе шкатулке. Надо было взять ее с собой, вместе с ключом, перепрятать в другое надежное место.

Внезапно Алана открыла рот и остановилась посреди дороги. Герб! Герб на платке, в который был завернут ключ. И такой же – на крышке шкатулки. И сегодня в церкви – она видела его, он был вышит на плаще, которым накрыли тело герцога.

В шкатулке хранятся не секреты бабушки, нет! Там спрятано что-то, касающееся герцога. Может быть, истории его злодейств, имена погибших от его руки или по его повелению.

Она должна, должна вернуться в тайную комнату! Надо только придумать, как сделать это, не нарушая данного слова.

Целитель, уже несколько раз окликавший задумавшуюся госпожу, вдруг снова схватил ее под руку и повлек к замку, уговаривая не медлить. На ходу Алана вывернула голову и посмотрела на дорогу: из леса выезжал отряд верников герцога. По другой дороге – от города – приближался конный отряд. За ним поспешали пешие лучники.

Глава 7

Невзирая на опасения чиновников, ничего страшного не случилось: ни в тот ужасный день, ни на похоронах герцога.

Алана прибыла туда, как взрослая, - в карете, в сопровождении немалой свиты, которой, впрочем, пришлось дожидаться окончания церемонии во дворе.

Домовая церковь, хоть и была куда больше скромного храма возле замка юной госпожи, не вместила в себя и верников как самого герцога, так и его детей – трех сыновей и двух дочерей с супругами. Все они были высокими, статными, похожими на отца. И глаза их были так же холодны, как морские воды после бури. Все пятеро бросали яростные взоры на императорских чиновников и юную госпожу, но вынуждены были сдерживать гнев, памятуя, что находятся в святом месте.

Лучники и конники из города тоже были тут: якобы для отдания последних почестей отважному воителю, но Алана, учившаяся понимать то, что скрывалось за словами взрослых, догадалась, что императорские посланцы опасаются за жизнь тех, кто приехал отдать последний долг умершему.

Но всё было спокойно: и в церкви, и на кладбище, и после – на торжественном обеде, где говорили о герцоге: старые боевые товарищи вспоминали его отвагу в бою, сыновья и дочери – мудрые слова отца, вассалы – разумное правление. Наученная наставниками, Алана, после прочих речей, также подняла кубок в честь усопшего и сказала несколько добрых слов о герцоге, не оставившим её – сироту, волею Господа ставшую правительницей в самом юном возрасте, - советами и помощью, припомнила и письма старшим слугам, и хлопоты перед приездом императора.

Казалось, сейчас в последний путь проводили достойного повелителя, так искренни были речи собравшихся. Но Алана, помнившая холодный блеск глаз, усмешку, превратившую лицо герцога в дьявольскую харю, уже не могла верить ничему. Потому и не была удивлена, когда в конце обеда старший сын герцога почтительно попросил императорских чиновников расследовать гибель отца, ибо все родные и близкие были убеждены, что причиной смерти послужили не естественные причины, но злое колдовство, возможно, то же самое, что прервало жизнь и госпожи Агнессы.

При этом головы всех присутствующих в зале повернулись к Алане. Девочка ничего не поняла, но сердцем ощутила угрозу, сокрытую в словах нового герцога.

Однако ничего не случилось: ни после обеда, ни на обратном пути в замок, ни на следующий день, ни через день.

На третью ночь после похорон над замком, близлежащими деревнями и лесом пронесся ураган. Страшный ветер срывал двери и ставни с петель, ломал крыши, разрушил мельничную запруду; ледяной дождь безжалостно сёк людей, пытавшихся спастись и спасти жалкое имущество от кары Господней; молнии били в дома и хлева, поджигали деревья в лесу. Наутро ураган прекратился, как по мановению Божьей длани, а двор замка наполнился ранеными, искалеченными, оставшимися без крова.

Управляющий и домоправительница сбились с ног, по приказу госпожи расселяя бедняков в комнатах прислуги и дворовых постройках, оба лекаря без устали перевязывали раны, мазали целебными мазями ожоги и обморожения, кухонная прислуга варила и жарила еду, дабы накормить прибывших. Самые здоровые и крепкие слуги и стражники отправились разбирать завалы, искать выживших и погибших.

Алана ходила по двору, утешала оставшихся без крова, вытирала слезы сирот, распорядилась открыть кладовые и выдать одежду и одеяла обездоленным.

Послали за священником – помочь госпоже, - но святого отца не смогли найти ни в деревне, ни в церкви. Крестьяне говорили, что видели его ночью, тушившим пожар в трактире, потому все и опасались страшного – отыскать тело служителя Господня под обрушившимися перекрытиями, но то, что случилось на самом деле, оказалось куда ужаснее.

Посланные в деревню помощники нашли священника возле старого дуба, искалеченного молнией и превратившегося в обгорелое подобье человека, стоящего с воздетыми кверху руками. Святой отец был распят на дереве, подобно герцогу, только руки и ноги его были прибиты гвоздями к обожженной древесине, а горло перерезано.

Вокруг дуба бродил безголовый призрак, рыдая и бормоча молитвы, размахивал головой, ровно кадилом. Из головы поднималась струйка белого дыма.

Когда Алана прибежала в церковь, куда отнесли священника, и храм, и двор были забиты народом. Крестьяне, слуги, стражники шептали молитвы и оспаривали друг у друга право бдеть возле гроба. Служителя Господа любили при жизни, и сейчас, после страшной смерти, - оплакивали искренне, из глубины сердца.

Юная госпожа приказала поднять покров и, встав на колени, долго молилась за усопшего.

Императорские чиновники хотели было прикрыть изуродованное тело, но Алана не позволила.

- Ураган, пронесшийся над нашей долиной, был наказанием Божьим, хоть и не ведаю я, за какие грехи, но священник пал от руки человеческой, не дьявольской. Пусть же все видят его язвы и раны, пусть знают, на какие ужасные дела способны неведомые злодеи.

- Вы становитесь взрослой, госпожа, - тихо промолвил стоящий рядом целитель. – Слова ваши полны мудрости, какая была и у госпожи Агнессы. Сердце мое в печали, что мудрость пришла к вам раньше времени и при столь печальных обстоятельствах.

- Так было суждено Всевышним, - ответила Алана, и, закрыв лицо покрывалом, чтобы никто не видел ее слез, вышла из церкви.

Девочке уже не нужно было вслушиваться в шепот прихожан, чтобы узнать – так ясно, словно это было написано диамантовыми буквами на черной мраморной доске, - кто убил служителя Господня. Да, Алана знала, но ничего не могла поделать. Никто не видел разбойников, под покровом тьмы, за завесой дождя, при неверных вспышках молний и далеком зареве пожаров, прокравшихся в деревню, похитивших священника и жестоко умертвивших его.

Никто не видел, значит, этого словно и не случалось.

Алане казалось, такого длинного, бесконечного, тоскливого дня в ее жизни еще не бывало. Стоны раненых, доносившиеся из залы, превращенной в лазарет, плач женщин, лишившихся крова и всего нажитого, слуги, тоже с трудом сдерживающие слезы, страшная смерть бедного священника – всё это казалось кошмарным сном, от которого не получалось проснуться. Когда же под вечер в ворота замка въехали телеги с извлеченными из-под завалов погибшими и новыми ранеными, сопровождаемые усталыми, грязными слугами и стражниками, юная госпожа не выдержала, убежала в свою спальню, рухнула на кровать и зарыдала в голос.

Перепуганная нянюшка никак не могла успокоить Алану и позвала лекаря. Тот явился такой же усталый, как и все прочие в замке, - в нечистом костюме, с кровью на руках и платье, - посмотрел на госпожу, приказал подать стакан воды и накапал туда успокаивающей настойки.

Не имея сил спорить со взрослыми, измученная Алана выпила лекарство, позволила нянюшке раздеть и уложить себя, и почти сразу провалилась в пустой, темный, бездонный сон без сновидений.

И так же, как уснула, Алана и проснулась – разом, махом, словно кто-то постучал в дверь или окликнул ее по имени.

Девочка села на кровати. В углу, завернувшись в одеяло, похрапывала нянюшка, не пожелавшая оставить госпожу, в окно заглядывал тонкий серпик луны. Было тихо-тихо, словно весь мир замер, затаил дыхание, и пресекся бег времени, остановилось движение планет.

И в этой ненастоящей, мертвенно-сонной тишине Алана услышала стук в потайную дверь. Стук становился все настойчивей, все громче, превратился в немыслимый, невозможный грохот – страшнее тишины, что была до него, тишины, которую он проглотил, как рыба-кит Иону, разорвал на куски, как старую тряпицу.

Алана не слышала ни своего дыхания, ни самого биения сердца, ни похрапывания нянюшки, ничего.

Вдруг сквозь грохот прорезался вой - так воет собака по покойнику, - сначала негромкий, он делался всё яснее и четче.

- Впусти, впусти меня! Отвори дверь!

И скрежет когтей по дереву, и удары – один, другой, третий. Что-то жуткое, непонятное – не человек и не зверь – билось по ту сторону зеркала, пыталось и не могло войти.

Алана хотел перекреститься, но не смогла поднять руки, хотела молиться – но губы не шевелились.

- Папа, папочка! – билась в голове последняя мысль. – Папочка, где же ты?! Приди, спаси меня! Па-па!!!

«Отвори дверь!» - невидимый палец вывел кровью на зеркале.

И тогда Алана, превозмогая смертный ужас, превративший ее в паралитика, закричала.

Нянюшка подскочила с пола, бросилась к девочке, схватила, прижала к себе, принялась крестить зеркало, комод, кровавые буквы. За дверями послышались голоса, кто-то бежал по коридору.

Раздался звон, зеркало покрылось паутиной трещин, через дыру просунулась рука – черная, когтистая, шевелящая похожими на могильных червей пальцами, на каждом – по перстню, все - знакомые Алане, многажды виденные.

В тот же миг тяжелая дверь подалась под напором ломившихся снаружи, в комнате замелькали факелы и свечи, забряцало оружие.

Темная тень, испустив последний вой, исчезла в прорехе зеркала, втянутая неведомой силой.

«Я вернусь за тобой!» - послышалось Алане в этом вое.

С первыми лучами рассвета в бессонный замок, полный напуганных, бестолково мечущихся людей, коих никакая власть не могла сейчас призвать к порядку, въехала вереница тяжело груженых повозок. Опекун юной госпожи, прослышав о несчастье, отправил потребные вещи, лекарства и слуг в помощь.

Сам же он прибыл в карете спустя час. Долгая дорога утомила старика, но он отказался от отдыха, а прошелся по замку, успокаивая, утешая, приказывая и советуя. Прибывший с ним священник отправился в домовую часовню молить Господа об избавлении от всяких бед.

Видя почтенного старца, опиравшегося на трость и волочившего за собой почти бездвижную ногу, задыхающегося, но преисполненного решимости дать отпор любому злу, слуги и крестьяне устыдились и принялись за неотложные дела, коих было немало.

Барон же прошел в комнату своей подопечной, с ночи пребывавшей в горячке и метавшейся в бреду. Два лекаря делали всё возможное, чтобы исцелить Алану: поили снимающими жар настойками, обтирали мазями, обертывали выдержанными на льду простынями, окуривали комнату.

Увидев, что за юной госпожой ухаживают как нельзя лучше, опекун посмотрел на разбитое зеркало и кровавую надпись и посоветовал перенести Алану в ее прежнюю спальню, эту же комнату окропить святой водой, развесить по углам и на зеркале ладанки со святыми мощами и накрепко запереть.

Потом старик призвал управляющего, домоправительницу и имперских чиновников и поведал ужасающее. Страшное существо – полуволка, получеловека, одетого в одежды герцога, в его плаще – видели в ту ночь и в лесу, возле сожженного дуба, и в разрушенных ураганом деревнях, и возле герцогского замка. Проезжая через владения покойного, барон слышал, о чем шептались, крестясь, крепостные, стража и слуги: пришедший к усыпальнице священник нашел каменные двери разломанными на куски, витражные окна – разбитыми. Гроб же, сброшенный на пол с постамента, был пуст.

Глава 8

Две седмицы Алана находилась меж жизнью и смертью, и все это время домочадцы неустанно молились о том, чтобы юная госпожа не покинула их. Наконец лекарства и молитвы возымели действие - девочка пришла в себя.

Открыв глаза, Алана поняла, что лежит на кровати в своей спальни, но не могла вспомнить, кто и когда перенес ее туда. Повернув голову, она увидела опекуна, нянюшку и лекаря.

Нянюшка плакала от радости, лица же мужчин были печальны и задумчивы.

- Какой сегодня день? – прошептала Алана. – Долго я… Сколько…

- Всё уже позади, милое дитя. Теперь ты поправишься, - барон ласково погладил девочку по голове и вытер пот с ее лица чистой тряпицей.

- Выпейте, госпожа, - целитель подал бокал с пахнущей травами настойкой. – Это придаст вам сил.

Алана выпила, откинулась на подушку и закрыла глаза. Говорить не хотелось, хотелось уснуть и, проснувшись, узнать, что все бывшие ужасы (сейчас Алана не сама не знала, случились они наяву или во сне) оказались просто ночным кошмаром.

Настойка, приготовленная лекарем, оказалась поистине чудесной. Уже через час юная госпожа смогла сесть в постели, выпила бульона, скушала свежеиспеченного хлеба и попросила опекуна рассказать обо всем, что произошло за время ее болезни.

Старик начал было возражать, но Алана взяла опекуна за руку и прошептала:

- Пожалуйста, очень вас прошу. В сердце моем не будет покоя, если вы из жалости оставите меня в неведении.

Барон вздохнул, переглянулся с лекарем и наконец решился.

Новостей было немало, как дурных, так и добрых. С них барон и начал.

Трудами крестьян, стражников и слуг удалось восстановить большую часть жилищ в разрушенных ураганом деревнях: не столь прекрасных, как многие были раньше, но вполне пристойных и надежных. Многие беженцы уже вернулись домой. Те раненые, кому удалось в страшную ночь добраться до замка или кто был принесет родными и соседями, почти все поправились. Некоторые – самые тяжелые - еще оставались к зале, превращенной в лазарет, под присмотром императорского лекаря и добровольных сиделок. К несчастью, пятеро все же скончались от ран через день или два после урагана.

На том добрые новости кончились, и барон сделал еще одну попытку уговорить Алану погодить с дурными. Но девочка так плакала, так умоляла, что старик сдался, испугавшись, что страхи и опасения повредят слабому здоровью подопечной.

Императорские чиновники отыскали причину смерти госпожи Агнессы. Увы, подозрения лекаря подтвердились: правительница была отравлена неведомым ядом, растворенным в вине. Дюжину бутылок госпожа Агнесса получила в подарок незадолго до смерти, причем ядовитой оказалась только одна, остальные же были наполнены прекрасным молодым вином.

- Кто же даритель? – спросила Алана, боясь услышать подтверждение сомнениям, которые жили в ее сердце.

- Герцог, да упокоится наконец душа его с миром, - печально кивнул барон.

- Неужто он так и не обрел покоя до сего дня?

- Нет, дитя мое. Страшное существо, подобно видом то волку, то демону, то огромной собаке, то полуразложившемуся трупу, по-прежнему наводит ужас на окрестные деревни, бродит по лесу и возле твоего замка. Не помогают ни молебны, ни богатые дары, отправленные наследниками герцога в ближайшие монастыри. Только крепкие засовы спасают людей от страшной гибели. Путников же, застигнутых в пути ночью, ждет ужасная, жесткая смерть: чудовище разрывает их на части и пожирает еще дымящиеся внутренности. Сыновья герцога требовали от имперских чиновников взять под стражу твоего целителя и тебя, как укрывательницу колдуна, но те отказали.

- Почему?

Барон снова переглянулся с лекарем и с трудом, преодолевая смущение, произнес:

- Ты говорила в бреду, дитя мое. Так не только мы, но и присланный императором лекарь (а он тоже был здесь, стремясь облегчить твои страдания) узнали, как погиб герцог. Он был наказан за грехи свои – и уже свершенные, и те, что намеревался свершить… Да смилуется Господь над его душой и вернет мир и покой в наши края.

- И наследники господина герцога знают, что случилось? – Алана перепугалась не на шутку: ведь теперь ее саму могли счесть ведьмой, поднимающей мертвецов из могил.

- Нет, дитя мое. Они знают только, что в ночь своей гибели герцог пытался проникнуть в твою опочивальню с недостойными намерениями, но слуги сумели прогнать его. Что случилось дальше и как настигла смерть герцога – неведомо. И теперь никто уже не рискнет обвинить тебя – доказанную жертву негодяя, спасшуюся чудом. К тому же императорские чиновники не оставляют мыслей завершить расследование и выяснить, кто убил служителя Господня. Так что у сыновей и ближних герцога сейчас хватает иных забот.

Алана кивнула, но куда больше тревожило ее иное. О чем девочка и поспешила узнать:

- Но ведь вы знаете всё. И вы, мой почтенный опекун, и господа лекари, и господа чиновники… Знаете и про потайной ход, и про тайную комнату…

Алана разрыдалась от горя и стыда: она не сумела сохранить бабушкину тайну, и теперь…

- Не тревожьтесь, госпожа, - принялся утешать ее целитель. – Мы все на кресте поклялись сохранить услышанное в глубине души. Никто из нас не проговорится, уж поверьте. Да и не всё, вами сказанное, секретно. Об оссарии и подземном ходе давно знали и местные священники, и кладбищенские служители. Что же касается тайной комнаты, для меня и она – не тайна.

- Да, конечно, ведь вы были приближены к бабушке долгие годы.

- Таково служение лекаря, дитя мое, - сказал барон. – Он знает все наши слабости и немощи, не только телесные, но и душевные. И хранит их так, как не всякий священник хранит тайну исповеди.

- И что теперь?

Алана чувствовала себя, как приговоренный к казни, коему отказали в помиловании: без надежды, без будущего, ждет он первого рассветного луча, который станет для него последним.

- Потайной ход со стороны спальни госпожи Агнессы замурован, тайная комната также. Ходы же оставлены открытыми для священника и кладбищенских служителей, - барон поднял руку, остановив вопрос, уже рвавшийся с уст Аланы. – Не тревожься: все памятные вещи, принадлежавшие госпоже Агнессы, были унесены из комнаты и теперь хранятся в сундуке. Он стоит в гардеробной, и ты можешь взять оттуда всё, что захочешь, в память о бабушке. Что же касается шкатулки…

Старик прервался: из-за одышки или колеблясь, нужно ли говорить об этом с больной. Алана затаила дыхание.

- …она пока у меня. Императорские чиновники хотели узнать, что за бумаги хранятся внутри. Они так же, как ты, думали, что там лежат документы, подтверждающие злодейства герцога. Я, на правах твоего опекуна… прости, дитя мое, но лучше я, чем другой… прочитал эти бумаги и поклялся на Библии, что они касаются лишь жизни госпожи Агнессы. К тому же целитель поведал, что именно о сокрытой в шкатулке тайне он и говори с императором.

- Но что же там?! – воскликнула Алана, закашлялась и в изнеможении откинулась на подушки.

- Дитя мое, лекарь и император порешили сохранить это в тайне до твоего совершеннолетия. Я согласен с их волей. Думаю, и госпожа Агнесса не имела мыслей открывать тебе всё, пока ты не подрастешь. Но шкатулку я верну тебе, как только ты поправишься. Без ключа, - тут барон лукаво улыбнулся. – Да, да, милая, я очень стар, но я тоже был дитятей и знаю, как сильно искушение узнать то, что тебе запрещают узнавать. Ключ будет для тебя соблазном. А ведь ты дала слово отцу. Потерпи, не бери на душу такой грех… А сейчас отдыхай, ты еще слаба.

И старик, поцеловав Алану в лоб, вышел.

Девочка выпила лекарство, данное целителем, закрыла глаза, надеясь в тишине и покое подумать обо всем рассказанном, но не заметила, как уснула.

Поправившись, Алана, невзирая на уговоры барона и целителя, пожелала посетить восстановленные деревни: бедняги, лишившиеся крова и родных по злой воле урагана, должны были знать, что госпожа помнит о них и печется об их благополучии.

Видя бледную, похудевшую юную госпожу, об руку с лекарем выходившую из кареты, многие не смогли сдержать слез, но крепились, не желая огорчать девочку. Алане показали нововыстроенные дома, управляющих отчитался ей – как взрослой – о том, сколько денег, полезных вещей и скота передано крестьянам.

В замок Алана вернулась совершенно измученной, но, прежде чем лечь в постель (как упрашивали ее старшие слуги и опекун), решила навестить могилу бедного священника, схороненного невдалеке от церкви, а затем – гробы двух неизвестных умерших в оссарии, по настоянию барона взяв с собой целителя.

Они впервые молились тут вдвоем, но, шепча знакомые с детства слова, Алана думала про себя, что лекарь наверняка бывал здесь и с госпожой Агнессой, и один. Слишком печальным было его лицо, чтобы девочка поверила, будто эти двое – чужие ему.

- Вы знаете, кто похоронен здесь? –спросила Алана, когда они уже собирались выйти.

- Нет, моя госпожа, - ответил целитель. – Знаю только, что госпожа Агнесса часто приходила сюда, плакала и молилась. Мыслю, она любила усопших, потому и схоронила их здесь, а не на кладбище.

Лекарь произнес эти слова с обычным почтением, но что-то в тоне его, в движении глаз обеспокоило Алану. Она поняла то, о чем не догадалась бы еще полгода назад: целитель солгал. Солгал ей, своей госпоже!

Он знал, чьи тела были схоронены в темноте оссария. И не намерен был открывать это Алане.

Глава 9

Дни шли за днями, перетекали в седмицы и декады. В положенный Господом час пришло лето - с ясными днями, ярким солнышком и теплыми дождями. Жизнь в старом замке была схожа с этим летом – теплая, спокойная, тихая.

Только одна непроходящая гроза омрачала ее: жуткое чудовище продолжало бродить по окрестностям, жестоко убивая всех, кого встречало на своем пути – одиноких путников и паломников по святым местам, караваны торговцев, отряды стражников из поместья герцога. Даже посланную из города воинскую команду нашли утром растерзанной на куски, так что невозможно было отличить одного человека от другого, соединить разбросанные по лесу руки с ногами, туловами и головами, и пришлось схоронить всех в общей могиле.

Прибывший из столицы епископ служил мессы в деревенских церквях, прошел по лесу с великой реликвией (платом, коим утирался Господь на крестном пути), освятил деревья и тропы святой водой, окурил кадилом. Дело было под вечер, епископа сопровождали местные священнослужители, монахи, напуганные прихожане и стражники из замка. Никто не встретился им на пути, но наутро возле замкового рва нашли два изуродованных тела и двух мертвых коней: вестник императора с письмом к юной госпоже и бывший с ним глашатай не успели добраться засветло до замка.

Алана со стены видела, как слуги прибирали тела, уже не пугаясь бродившего возле них безголового священника, что размахивал дымящейся головой как кадилом. Всё заслонил новый страх – страх перед почившим герцогом.

Управляющий принес девочке письмо императора, взятое с мертвого тела. Оно было кратким. Обеспокоенный повелитель давал дозволение открыть шкатулку, ибо мыслил, что содержимое ее может помочь справиться с умертвием.

«Спрячь в глубине сердца то, что узнаешь, дитя мое, - так заканчивалось послание. – Когда же минует нужда в этом знании, постарайся забыть его, как позабыл на долгие годы твой целитель, вспомнивший о доверенном лишь тогда, когда понял, что иного выхода нет.

Да сохранит тебя и ближних твоих Господь. Да вернется мир в твои земли».

Узнав о дозволении, данном императором, барон сам принес ключ от шкатулки в комнату юной госпожи.

- Я побуду здесь, дитя мое, - сказал старик, покойно устраиваясь в кресле. – Тебя ждет печальная весть, и я хочу быть рядом, чтобы поддержать и утешить тебя, когда ты узнаешь всё.

Алана кивнула (на слова благодарности у нее не было сил), вставила ключ в замок и повернула его. Крышка, щелкнув, отскочила.

Внутри было письмо, писанное, как сразу увидела девочка, рукой госпожи Агнессы.

«Милое мое дитя! К тебе обращены эти строки. Даст Бог, ты прочитаешь их нескоро и простишь ту, что вырастила тебя, не открывая правды», - таковы были первые строки.

Алана читала: листки дрожали в ее руке, строки расплывались от застящих глаза слез, буквы прыгали с места на место, как птички по ветвям дерева.

Ужасная правда открывалась юной госпоже.

Те, кого она всю жизнь привыкла любить и почитать, как отца и мать, не были таковыми. Алана была плодом греховной связи госпожи Агнессы и герцога. Об этой тайне знал лишь целитель. Он приехал в город, в скромный дом моряка, вместе с госпожой, узнавшей, что жизнь ее дочери в опасности. Несмотря на старания лекаря и повивальной бабки, молодая женщина умерла родами.

Когда все было кончено и повивальная бабка ушла, госпожа Агнесса, рыдая, бросилась к телу дочери, так и не услышавшей от матери слов прощения. От потрясения у нее самой начались схватки, хотя до положенного срока оставалось еще четыре декады. Дитя – девочка – явилась на свет слабой, шея ее была обмотана запутавшейся пуповиной. Пока целитель хлопотал над роженицей и спасал новорожденную, второе дитя – уже спеленатое и уложенное повивальной бабкой в колыбельку, - задохнулось.

Алана, словно наяву, увидела страшную картину: лежащую на кровати покойницу, окровавленную роженицу на полу, двух малышей и бедного целителя, пытавшегося спасти троих выживших в одиночку, - увидела и разрыдалась.

Барон поднялся с кресла, подошел к девочке, обнял ее и погладил по голове.

- За тобой нет греха, дитя мое! Ты ни в чем не виновата – ни перед людьми, ни перед Господом.

- Император знал, да? – всхлипнула Алана. – Поэтому и издал нарочный указ, что теперь я госпожа?

- Да, милая. Перед смертью госпожа Агнесса написала ему письмо, кое доверила целителю: с просьбой признать тебя законной наследницей…

- А папа… Господин капитан… Он тоже знал?

- Нет, милая, он не знал. Госпожа Агнесса не поведала ему правды. Признав тебя внучкой, она смогла забрать тебя в замок и дать подобающее воспитание. У нее не было иного выхода – других наследников не осталось.

- А герцог?

- Он тоже ничего не узнал. До самой смерти.

Алана подняла глаза на опекуна – лицо его было печально, в глазах стояли слезы, - прижалась к нему, затряслась от страха.

- Значит… значит… сейчас он знает? И хочет убить меня? Свою дочь?!

- Дитя мое, мертвым ведомо всё, и то, чего не знают живые, и провидение Господне. Мыслю, что герцог был наказан за свои грехи по заслугам. Но существо, кое наводит ужас на наши земли, не осознает того, что творит. Если в этом чудовищном теле и жива душа, то не человеческая, а звериная. Она не помнит, как была человеком, лишь слышит невнятый зов из мира живых и следует ему, сама не зная, зачем… Ты говорила в бреду, звала отца… Ты часто вспоминаешь о нем, верно?

- Да… - Алана снова расплакалась. – Я так любила его, так скучала… А он…

- Он тоже любил тебя, милая. Потому и явился после смерти, чтобы защитить. Но он не твой отец, потому-то на твои призывы, мысли, сны и является другой, истинный.

- Но как же мне быть теперь, скажите, мой господин! Вы так мудры, так много знаете. Помогите же мне. Я могу не вспоминать папу… того, кого всегда считала папой, наяву, но я не властна над своими снами!

- Я стар, дитя мое, но, увы, не так мудр, как ты полагаешь. Я не знаю, как помочь. У меня нет верного совета для тебя. Думаю, никто не поможет. Ты должна найти ответ в своем сердце.

- Я постараюсь, - тихо сказала Алана. – Но сначала я должна кое-то сделать. Очень важное. В память о моих названных маме и папе и их погибшем ребенке.

В тот же вечер по просьбе Аланы священник отслужил заупокойную мессу по почившим - моряке, дочери госпожи Агнессы и «младенце, чье имя неизвестно». Уважая волю матери, девочка даже служителю Господню не открыла, кем было это несчастное, умершее без крещения дитя.

Гробы из оссария перенесли в родовую усыпальницу и захоронили в одном саркофаге. Рядом же, по приказу юной госпожи, установили кенотаф в память погибшего в дальних морях капитана.

Печальный обряд завершился, когда уже стемнело. Алана велела слугам и крестьянам возвращаться в деревню, а сама осталась в храме.

То, что следовало сделать, она должна была сделать сама. Одна.

Юная госпожа прошла по церкви, зажигая свечи. Скоро в невеликом храме стало светло, как днем.

Девочка опустилась на колени перед статуей Богоматери с Младенцем и погрузилась в молитвенную медитацию. Алана просила Господа, Сына Его и Деву Марию дать ей сил ее, помочь победить зло – во имя тех невинных, кто уже погиб страшной смертью и еще мог погибнуть. Наконец, обретя крепость духа, девочка поднялась с колен и сняла со стены золотое, украшенное драгоценными камнями распятие, и вдруг услышала чьи-то шаги. Удивленная, Алана обернулась.

Из бокового придела вышел лекарь.

- Простите меня, госпожа, что нарушил ваш запрет и не вернулся с остальными в замок, как вы велели.

- Зачем вы здесь, господин целитель?

- Госпожа Агнесса наказала мне оберегать и охранять вас. Господин барон также был обеспокоен вашим решением остаться здесь в одиночестве. Он попросил меня присмотреть за вами.

- Но вы же знаете… Я сама… Потому что…

- Вы еще дитя, моя госпожа. У вас может не достать сил. Я приду на помощь, только если в этом будет нужда. Не приказывайте мне уйти – я не уйду.

Алана открыла рот, хотела возразить, но не успела.

Дверь храма содрогнулась, словно от ураганного ветра. Потом послышались удары – один, другой, третий. Раздался дикий, леденящий душу вой.

Девочка покрепче сжала распятие, подошла к двери. Целитель встал рядом.

Юная госпожа толкнула тяжелые створки: они распахнулись, разорвались на куски, словно были сделаны из бумаги.

Снаружи было ночь – темнейшая из знаемых Аланой. Не виднелось огней в долинной деревушке, не горели звезды на небе, не сияла луна.

Тяжелый трупный смрад заполнил церковь, загасил все огни. Высокая темная тень перестала быть там – на опушке леса, и стала здесь – на пороге храма. Холодным белым пламенем полыхали ее очи, черные волосатые пальцы с длинными когтями шевелились, как могильные черви, скальп с остатками волос сполз на плечи, обнажив кости черепа, на теле болтались рваные грязные тряпицы – остатки когда-то великолепного наряда.

Существо подняло голову и завыло. Раздался звон лопающихся витражей, сами собой полыхнули и вновь погасли свечи. Целитель, не в силах выносить этого ужаса, пал на колени, зажимая уши ладонями.

«Ты звала меня! Я здесь!» - услышала девочка.

Преодолевая ужас от вида того, кто когда-то был человеком, зная, что поступает правильно и в то же время свершает страшный грех, Алана развернула распятие и со всей силы вонзила его в грудь монстра. Сияющий оконечник креста вошел в гнилую плоть менее, чем на дюйм, но чудовище, казалось, ощутило невыносимую боль. Махнув когтистой лапой (удар пришелся по лицу Аланы и был такой силы, что девочка рухнула на пол, лишившись чувств), существо схватилось за крест, пытаясь вырвать его из груди. Но там, где распятие касалось кожи и шерсти, являлись проплешины, трещины, рваные раны. Истекая дурно пахнущей ядовито-желтой жидкостью, чудовище выло, продолжая дергать крест, разбрасывая по церкви клоки шерсти, ломающиеся кости, куски мяса.

Дикий, превосходящий человеческое разумение вой привел Алану в чувство. Очнувшись, она попыталась встать, но сил не хватило. Их достало только на то, чтобы увидеть, как целитель бросился к монстру, схватился обеими руками за распятие и напрягшись, вогнал его в мертвое тело по самую крестовину.

Монстр схватил лекаря за шею, поднял в воздух, ударом когтей распорол от грудины от паха, швырнул на пол, взвыл в последний раз и рухнул навзничь.

Алана на четвереньках поползла к целителю, боясь поверить в неизбежное, в то что еще одного дорогого человека нет в живых.

Накрыв – как сумела – искалеченное тело плащом, девочка села рядом и тихо-тихо, боясь потревожить последний сон лекаря, запела колыбельную, которую в далеком детстве пела ей мать.

Так их и нашел священник, пришедший на утреннюю службу.

Алана отдала тело герцога, снова обретшего человеческий облик, его сыновьям, схоронила целителя, а когда зажили страшные раны, оставленные на лице девочки когтями монстра, отписала все свои немалые владенья младшему сыну старого барона, покинула замок и вернулась в монастырь, откуда не выходила до самой смерти.