История Люн

1.

В городе Бероне жили добрые, законопослушные люди, и у местного палача почти не случалось работы. Раз в год отколотить палкой подмастерье, больше других погорячившегося в ярмарочной драке, или высечь бессовестную торговку с рынка – вот и всё. Горожане забыли, когда у них в последний раз была смертная казнь, а пыточный подвал Беронского замка так долго стоял без дела, что городской судья стал хранить в нём картошку. Соседние города – Мьён и Гарифур – были такими же мирными и палачи в них благоденствовали. Они не переставали благодарить Бога за то, что ни разу в жизни никого не казнили и не пытали, и зарабатывали на хлеб как умели: миёнский палач держал сосисочную, а гарифурский – аптеку.

На беду, палач Гюг из Берона уродился человеком жестоким, любил свое ремесло и умел радоваться только страданиям и смерти. Он вырос в далеком большом городе, где его отец – тоже палач – и четверо старших братьев трудились, не покладая рук. В двенадцать лет Гюга взяли в ученики, а в двадцать два года посвятили в мастера, приняли на королевскую службу и назначили в Берон.

На новое место Гюг привез целую телегу разных приспособлений для пыток и казней. Он аккуратно разложил их в сарае и стал с нетерпением ждать времени пустить в ход. Но шли годы, страшные инструменты пылились и ржавели без дела, а палач становился все мрачнее и мрачнее. Он не желал заниматься никаким другим ремеслом, жил в одиноком домике в овраге за городской стеной, ходил в кроваво-красной рубахе и черном плаще (которые другие палачи одевали только на казнь), презирал всех жителей Берона и не с кем не дружил.

У Гюга была жена, но она умерла, оставив палачу двухлетнюю дочку по имени Люн. Гюг не женился больше и воспитывал девочку сам. Горожане жалели маленькую Люн. Гюг был беден: двух серебряных монет, которые он получал раз в год, когда пускал в дело плеть или палку, не хватало даже на хлеб. За домом палача прятались огород и кособокий курятник. Гюг возился там с утра до вечера и кормился тем, что давали грядки, да растрепанные пёстрые курицы.

Люн росла худенькой, стройной и одинокой. Она ходила босиком и носила обноски, которые Гюг сам перешивал, когда дочь подрастала. На тринадцатый день рожденья отец подарил девочке первые башмаки – крепкие и теплые, но самые дешевые, какие нашлись у сапожника. Люн так радовалась, так гордилась обновой, что боялась её носить и одевала только по праздникам, когда шла в церковь. Из-за мрачного нрава отца у Люн не было подруг. Она играла одна и подолгу бродила в лесу, что начинался сразу за оврагом, в котором прятался дом палача.

Гюг любил дочь, хотя, конечно, по-своему. Люн почти не знала ласки, но отец, как мог, заботился о ней, никогда не принуждал к работе, ни разу в жизни не ударил и не сказал ни слова упрёка. Добросердечный палач из Мьёна, встретив однажды на улице Гюга с его босоногой дочкой, расчувствовался и предложил взять Люн на воспитание в своё большое, дружное семейство. Гюг велел, чтобы дочь выбирала сама. Девочка промолчала, робко улыбнулась и крепко прижалась к руке отца. Палач из Мьёна всё понял и ласково погладил Люн по голове.

- Как хочешь, Люн, - сказал он. – Но если когда-нибудь передумаешь – помни: двери моего дома всегда открыты и мы примем тебя с радостью.

Хотя Гюг никогда не просил дочь об этом и поначалу даже недовольно ворчал, Люн с десяти лет стала помогать ему: сначала в курятнике, а потом и в доме, и в огороде. Под быстрыми руками девочки огород и курятник ожили и скоро стали давать больше, чем могли съесть палач и его дочка. Тогда Люн впервые наполнила корзинку овощами и яйцами, снесла их в Берон и продала на рынке. А через год она ходила на рынок уже каждую неделю, возвращалась с пятью, а то и семью медными монетками и бедность немного отступила от дома палача.

***

Однажды в середине лета, вскоре после того, как Люн исполнилось четырнадцать лет, девочка как обычно поднялась до рассвета, взяла корзину с огурцами, горохом и салатом и отправилась в город. Стояло чудесное утро, солнце медленно поднималось над полями, и легкие ноги Люн быстро несли ее по дороге. Вдруг девочка оступилась, вскрикнула и едва не упала. В дорожной пыли коварно затаился выпавший из какой-то телеги гвоздь, и теперь он глубоко воткнулся в босую ступню Люн.

Девочка выдернула гвоздь и заплакала от боли. Потом, сильно хромая, добрела до протекавшего неподалеку ручья и долго омывала ногу в ледяной воде. Наконец, боль немного утихла. Люн приложила к ране целебные листья мать-и-мачехи, прикрутила их полосками свежей ивовой коры, подняла корзинку и, хромая, побрела в город. Ведь был ярмарочный день, и она не могла упустить случай выручить за свои овощи несколько медяков.

Из-за раны Люн опоздала. Рыночная площадь Берона была запружена народом. Девочка долго пробиралась сквозь оживленную толпу, никак не могла найти свободного места в торговых рядах и, наконец, оказалась в самом центре площади у ворот замка. И в этот миг раздалось звонкое пение труб.

Рыночная площадь смолкла. Люди принялись оглядываться с любопытством и даже тревогой. Труб в Бероне не слышали с незапамятных времён, ведь трубить в них полагалось когда показывались враги или приезжал король, а ни того, ни другого не случалось множество лет. Трубы затрубили вновь, и на площадь вступила целая процессия. Горожане расступились, давая ей дорогу, и Люн случайно оказалась в первом ряду.

Впереди на белых конях ехали трубачи. За ними – сотня солдат в шлемах, стальных панцирях и с копьями в руках. Следом молодой сержант с холодными голубыми глазами вез белое знамя, на котором была изображена красная рука в латной рукавице, удушающая пучок черных змей. За знаменем ехали оруженосцы, а за ними – двенадцать рыцарей. Люн никогда не видела таких могучих коней, таких высоких, статных и сильных людей, как эти рыцари. Она залюбовалась, но потом разглядела лица – рыцари ехали без шлемов – и, смутившись, отвела взгляд. Это были странные лица: горделивые, жесткие, словно выточенные из камня. Казалось, что улыбка никогда не оживляет их и смех им неизвестен. На такие лица нельзя было смотреть долго.

За рыцарями шли строем полсотни пеших воинов в черно-желтых одеждах, с большими луками и длинными тонкими мечами. Потом везли еще одно знамя – золотое, на нем горел в черном пламени снежно-белый череп. За знаменем на мохнатых длинноухих лошадках ехали шесть человек в желтых балахонах и черных плащах, из-под которых высовывались голые ноги в грубых сандалиях. Лица этих людей скрывали низко надвинутые капюшоны, и только предпоследний – высокий, тощий, лысый старик с горящим иступленным взором, ехал с непокрытой головой. Позади странных людей в плащах шагала еще сотня воинов в черно-желтом, а за ними… Люн увидела, и у нее перехватило дыхание.

В самом конце процессии четверка простых крестьянских лошадей тащила высокую телегу с помостом. На помосте возвышалась клетка, а в клетке, прикованная за руки и за ноги, стояла девочка едва ли старше самой Люн. Ее, когда-то прекрасное и богатое платье, было разодрано, от атласных туфель остались жалкие обрывки. Израненные цепями руки были черны от грязи и чуть ни по локоть покрыты запекшейся кровью. Узница обвисла на цепях и безвольно уронила голову, так что густые спутанные волосы закрыли ее лицо.

Клетку окружала толпа солдат. Они хохотали и издевались над пленницей. Как раз когда повозка проезжала мимо Люн, один солдат просунул свое копьё между прутьями клетки и с криком:

- Что, ведьма, стыдно показать лицо честным людям? А мы тебя заставим! – ткнул девочку в спину.

По телу несчастной прошла судорога боли, узница резко выпрямилась, длинные волосы спали с лица. Солдаты засмеялись, а толпа сдавленно охнула. Да, это была всего лишь девочка, но такой дивной, такой небывалой красоты, какой никогда не видывали в добром городе Бероне. Ни грязь, ни следы жестоких побоев не могли затмить юной и свежей прелести пленницы. Наоборот. Искаженное горем ее лицо казалось еще прекраснее.

У Люн сжалось сердце от жалости. Кто эта девочка? Почему над ней так издеваются? И в этот миг ее взгляд встретился со взглядом узницы. Что произошло – Люн не поняла, ей показалось, что ее безжалостно ударили в лицо. Такая смертная тоска горела в темных, глубоких глазах незнакомой девочки, такое отчаяние и одиночество, что Люн пошатнулась, едва не упала, перестала видеть и слышать и горько заплакала.

Пленницу увезли, процессия давно скрылась за воротами замка, а Люн все стояла и плакала. И только когда разошлась толпа, когда вновь ожил и зашумел рынок, девочка опомнилась, вытерла слезы и поспешила к свободному месту в овощном ряду. На сердце у нее было так тяжело, что Люн даже не заметила, что рана на ноге больше не болит: она залечилась, исчезла в тот миг, когда дочь палача встретилась взглядом с девочкой в клетке…

2.

Люн нескоро продала свои овощи и пока дошла до дома, наступило и миновало время обеда. Девочка проголодалась, но не боялась опоздать: Гюг никогда не садился за стол без дочери. Палач отлично готовил, и у Люн сладко замирало в животе, когда она думала о реповом супе и горячей картошке с луком, что ждут ее дома.

Но обеда не оказалось. Дом был пуст. Гюг куда-то ушел. Люн не знала, что подумать. Отец терпеть не мог ярмарок и в такие дни не показывался со двора.

Девочка затопила печь, приготовила обед, накрыла на стол – Гюг не приходил. И только когда сгустились первые вечерние тени, Люн услышала знакомый скрип калитки. Девочка выбежала навстречу отцу… и в изумлении замерла на пороге.

Гюг широко шагал к дому и улыбался. Не той хмурой улыбкой, которую Люн иногда доводилось видеть прежде, а широко, во весь рот, радостно и счастливо.

- Люн! Люн! – громко закричал палач, бросился к дочери, подхватил ее на руки и закрутил, как малышку. – Свершилось, дочка! Я дождался!

Удивленная и тронутая неожиданной лаской, Люн тоже улыбнулась и спросила.

- Чего дождался, отец?

- Я дождался своего часа! – с сияющими глазами ответил Гюг. – Знаешь, что сегодня случилось в городе?

- Я… я видела рыцарей.., - пробормотала Люн и запнулась.

- Ну, да! – горячо подхватил Гюг. – А знаешь, что это за рыцари? Впрочем, откуда тебе знать!.. Эти благородные рыцари принадлежат к великому ордену Вершителей и Стражей. Они борются с колдовством!

- С колдовством? – шепнула Люн.

- Да, с колдовством, - кивнул Гюг. – Ты даже не представляешь, дочка, сколько на свете разных мерзких отродий: волшебников, чародеев, ведьм, колдунов, волхвов, чернокнижников… Весь мир давно попал бы под их власть, если бы не доблестные Вершители и Стражи. Ты, я, все эти людишки, - палач кивнул в сторону города, - все мы живем мирно и счастливо только потому, что день и ночь, год за годом Вершители и Стражи преследуют колдунов и разрушают их проклятые козни. Это тяжкий труд, дочка! Ради него Вершители и Стражи отказываются от радостей жизни, не имеют ни семьи, ни дома и почти никто из них не доживает до старости. Но зато мир не знает ужасов мрака, грязные отродья колдовской тьмы в страхе таятся в глуши и не смеют выступить открыто. За это все, в ком есть хоть крупица разума, чтят Вершителей и Стражей. Даже короли склоняют перед ними головы! А сегодня Вершители явились в наш город, потребовали помощи у Берона… и у меня!

- Как у тебя? – не поняла Люн.

- Клянусь виселицей, дочка! – воскликнул палач. – Да они же поймали колдунью. И теперь ее казнят!

- Казнят?.. – в ужасе выговорила Люн. Мир потускнел, поплыл перед ее глазами. Та девочка в клетке – колдунья… Она видела колдунью… Колдунью казнят…

- Да, казнят! – мечтательно протянул Гюг. – Живьем сожгут на костре. Но казнят, конечно, не сразу. Сперва ее надо долго и искусно пытать.

У Люн побелели губы, и она едва слышно прошептала только одно слово:

- Пытать…

- Конечно, пытать! – улыбнулся Гюг. – Надо выведать все ее секреты. А ни одна ведьма на свете еще ни разу не соглашалась рассказать их по доброй воле. Поначалу колдунья будет лгать и запираться. Зато потом, под пыткой – о, дочка, я умею пытать! я заставлю выть от боли каждую частицу ее нечестивого тела! – под пыткой она расскажет все! Признается в злодеяниях. Выдаст всех знакомых ей колдунов и ведьм. Объяснит, как можно их поймать и как разрушить их чары. Назовет места тайных собраний чародеев, укажет, где они хранят свои клады и держат пленников. А вот потом, когда Вершители выведают все, что нужно – пусть катится на костер и получает по заслугам.

Люн едва слышала, что говорил палач. Она лишь смотрела на Гюга и видела его словно впервые. Отец, ее отец, которого она любила всем сердцем, впервые в жизни сиял от счастья и сиял потому, что ему предстояло мучить и убить девочку… такую же девочку, как она сама… Но Гюг не понял, что творится на душе у дочери. Он лишь снова радостно рассмеялся и потрепал ее по плечу.

- Ага, дочка! – палач подмигнул. – Ты тоже уже отчаялась ждать, что твоему отцу выпадет случай показать свое искусство? Я ждал этого дня двадцать лет. Двадцать лет, Люн! И, все-таки, дождался. Как только Вершители приехали в замок, они сразу послали за мной. Какая там поднялась суматоха! Начальника стражи застали за кружкой пива. Тюремщик потерял ключи от темницы. Городской голова… но я не могу сказать тебе, где коротал время этот старый распутник… когда его привели, так перепугался, что двух слов связать не мог. Один я не посрамил чести Берона. Мы основательно побеседовали с начальником наших гостей – Вершителем Урбаном. Он остался доволен и сумел меня оценить. Положил мне руку на плечо и сказал: «Хорошо, что в этом городе хотя бы палач знает свое дело». Слышишь, Люн? Какая честь для твоего отца! Вершитель Урбан прислал повозку, чтобы отвезти в замок мои инструменты. Как только пустоголовый тюфяк, что зовется нашим городским судьей, уберет из пыточного подвала свою проклятую картошку, я обустрою там все как полагается и уже завтра… Да, завтра мы сможем начать пытать колдунью! – Гюг зажмурился от удовольствия, но тут же опомнился и заспешил. – Ох, дочка, мы заболтались! Скорее запри кур и сбегай к соседям, пусть присмотрят за ними, пока нас не будет. А потом собирайся…

- Собираться? – удивилась Люн. – Куда собираться?

- Как куда? – не понял палач. – Мы едем вместе!

***

Два часа спустя, Люн, сжимая в руках узелок со своими пожитками, потеряно стояла в углу двора городского замка. Она едва помнила, как загоняла кур, бегала к соседям, как вместе с отцом ехала в повозке, и палач терпеливо объяснял, что ей придется делать.

- Понимаешь, дочка, для пытки преступника надо раздеть. А потом, после пытки, надо залечить его раны, не то он заболеет и умрет раньше времени. Надо его одевать, умывать, кормить, причесывать. Будь то мужчина, я сделал бы всё сам. Но колдунья – женщина, вернее – девчонка, вроде тебя. И пусть она трижды ведьма, мы не какие-нибудь греховодники: нам должно охранять ее стыдливость. Нельзя, чтобы мужчины раздевали ее, притрагивались к ее нагому телу. Пока она обнажена, никто кроме меня не посмеет подойти к ней ближе, чем на три шага. И даже я буду прикасаться к ее телу лишь кнутом, огнем и железом. Вот поэтому-то нам и не обойтись без твоей помощи. По обычаю раздевать преступницу и заботится о ней между пытками должна жена палача. Но твоя бедная матушка давно скончалась. Зато у меня есть ты, Люн, и на наше счастье тебе уже исполнилось четырнадцать. Ты заменишь свою матушку, и Вершители останутся нами довольны.

Теперь в замке Гюг забыл про дочь. Он командовал солдатами, присланными разгружать повозку, а затем вместе с ними исчез за дверью, ведущей в подземелье. Люн стояла одна – перепуганная, несчастная. Мимо проходили солдаты, стражники, замковые служители – никто не обращал на девочку внимания. В какой-то миг Люн подумала: а вдруг о ней забыли совсем? Может быть, так никто и не придет? Сердца девочки забилось учащенно. Как было бы хорошо! Тихонько выскользнуть за ворота замка, убежать далеко-далеко, спрятаться, пока все не кончится… Что будет потом? Люн вздрогнула, но тут же поняла: что бы ни было, это лучше, чем то, что ей предстоит. Пусть потом отец на нее кричит, пусть бьет, пусть выгонит из дома. Это не так страшно… не так плохо…

И только Люн решилась тихонько оглянуться, отыскивая путь к воротам, как к ней подошел человек в черно-желтом облачении.

- Дочь палача! – раздался из-под капюшона звонкий молодой голос. – Я – Вершитель Оген. Доколе ты пребываешь в этом замке, ты будешь выполнять мои приказания. Следуй за мной!

3.

Вершитель Оген отвел Люн в один из дальних покоев замка. Он шагал стремительно и, казалось, не замечал едва поспевающую за ним девочку, но когда Люн оступилась на одной из темных лестниц, больно ушибла пальцы босой ноги и чуть не упала, Вершитель Оген мгновенно обернулся и крепкой, надежной рукой поддержал девочку.

В покое, куда они пришли, не было окон, не было ничего, кроме каменной ванны, полной кристально-чистой воды, и светильника с одной-единственной свечой. Вершитель Оген плотно закрыл дверь, повернулся к Люн и откинул капюшон. Он был молод и красив. Чистое лицо, короткие шелковистые волосы, глубокие голубые глаза. Тонкие губы чуть шевельнулись в легкой, но дружеской и понимающей улыбке.

- Тебя зовут Люн? – спросил Вершитель.

Люн торопливо кивнула.

- Я наблюдал за тобой, Люн, - сказал Вершитель. – И видел, что ты хотела сбежать.

Люн в страхе отшатнулась.

- Не бойся! – снова улыбнулся Оген. – Я не виню тебя. Мне жаль, что тебе выпал такой жребий.

- П…правда? – робко спросила Люн.

- Правда! – кивнул Вершитель. – Но никому из нас не дано выбирать, кем родится, и каждому нужно исполнять свой долг на своем месте. Крепись, а я постараюсь тебе помочь.

Люн хотела как-нибудь ответить, но смогла лишь благодарно вздохнуть.

- Я всегда буду рядом, - сказал Вершитель Оген. – И ты в любую минуту можешь обратиться ко мне, когда понадобится помощь, или в сердце закрадуться сомнения.

Тебе будет одиноко в этом замке. Общаться ты сможешь только со мной и со своим отцом. Солдаты грубый народ, лучше держаться от них подальше. А рыцари и вершители слишком обременены заботами – не держи обиды, если они не станут обращать на тебя внимания. Надеюсь, что то, зачем мы здесь, не продлится долго – одиночество слишком тяжелый груз для девичьего сердца…

- Я… я привыкла быть одна, - шепнула Люн.

Вершитель Оген проницательно посмотрел на нее.

- Что же, это хорошо… для нашего дела. Но не слишком хорошо для тебя. У тебя нет друзей?

- Нет, - ответила Люн.

- Тогда попробуй считать меня своим другом, - сказал Оген и положил руку на плечо девочки. – Конечно, дружба не рождается вдруг, но если ты согласна, давай попытаемся подружиться. Ведь я не так уж много старше тебя. Попробуем?

Люн кивнула, случайно коснувшись щекой сильных пальцев Вершителя.

- Вот и хорошо! – сказал Оген, убирая руку. – Но, увы, иногда мне придется быть не только другом, но и наставником. Прости, если мои приказания будут иногда неприятны, а, может быть, и жестоки. Дело, что привело нас сюда, ужасно, оно влечет за собой страх и отвращение. Постарайся преодолеть их и помни, всё, что я делаю, я делаю для твоего блага. Поняла?

- Да, господин, - тихо ответила Люн.

- Не зови меня «господин», - улыбнулся Вершитель. – Зови меня по имени, как называла мать и друзья моего невозвратного детства. Ты запомнила моё имя?

- Да, господин… Оген.., - кивнула Люн.

- Вот и хорошо! – одобрил Вершитель. – А теперь мне, увы, придется приказывать. Ты знаешь, кто заточен в темнице под этим замком?

- К…колдунья, - с запинкой произнесла Люн.

- Да, колдунья, - твердо ответил Вершитель. – И одна из самых могущественных колдуний, которых я встречал на своём веку. Тебе придётся провести с ней много времени, прикасаться к ней, оставаться с ней с глазу на глаз. Хотя здесь, во власти нашего Ордена, у нее не должно остаться колдовских сил, всего могущества этой ведьмы не знает никто. Возможно, какие-то тайные способности ещё не покинули её, и она изберет тебя, чтобы околдовать. Поэтому мы должны сделать тебя неподвластной никакому волшебству. Для этого надо наложить на тебя Честнóе Слово. Слушай внимательно и запоминай всё, что я скажу!

Сейчас ты разденешься до гола… ох, да не сию же минуту! – Вершитель Оген с улыбкой остановил руку Люн, уже потянувшуюся к завязкам платья. – Подожди пока я выйду! Раздевшись, сложи свои вещи вот в этот мешок. Потом их тебе вернут, но сейчас ты не должна оставить себе ни единой, самой ничтожной мелочи. Поняла?

Люн кивнула.

- Потом ты должна омыться вот в этой Чаше, - Вершитель Оген показал на каменную ванну. – Вода очень холодная, но ты должна провести в ней так много времени, сколько только сможешь вытерпеть и не меньше трёх раз окунуться с головой. Потом ты оденешь вот эту рубашку, - Вершитель Оген показал на снежно-белое одеяние, аккуратно сложенное на краю ванны. – Не вытирайся, не стряхивай с себя воду и не расчёсывай волос. Это очень важно, Люн. Ты всё запомнила точно?

- Да, - ответила девочка.

- Потом, - продолжал Вершитель Оген, - трижды стукни в дверь, встань на колени вот здесь, - он показал место возле светильника, - и жди. Вот и всё. Остальное мы сделаем сами. Тебе всё понятно?

- Да.., Оген.., - с запинкой выговорила Люн.

- Тогда не будем откладывать и сделаем то, что должны сделать!

Вершитель Оген вышел и закрыл за собой дверь.

Вода в Чаше оказалась холодна как лёд. Когда Люн выбралась из ванны, она так дрожала, что едва смогла натянуть рубашку. Сшитая из тончайшего льна, короткая, без рукавов, рубашка сразу промокла и Люн почувствовала жгучий стыд – в этой рубашке она была почти всё равно, что нагой. На негнущихся ногах девочка подошла к двери, стукнула три раза и встала на колени посреди комнаты.

Не прошло и нескольких мгновений, как дверь распахнулась. Вошли трое Вершителей: Оген, ещё один незнакомый в капюшоне и тот высокий лысый старик, которого Люн заметила в процессии. Незнакомец и старик встали по сторонам от девочки. Каждый положил левую руку на её голое плечо, а правую – на голову. Люн вздрогнула, такими жесткими, сухими и горячими оказались эти руки. Вершитель Оген встал позади и возложил обе руки на голову девочки, поверх рук своих собратьев.

- Вершитель Брём, отец наш! – начал незнакомец в капюшоне. – Отвори Врата Правды и помоги брату Огену овладеть Честным Словом ради этой девицы!

- Да отворятся же Врата! – воскликнул старик сухим, страстным голосом.

Люн ждала заклинаний, священнодейства… Но больше ничего не происходило. Вершители стояли неподвижно и молчали. Люн не видела их лиц, не слышала их дыхания – только чувствовала тяжесть их рук. Молчание длилось и длилось, казалось, ему не будет конца. У Люн заболели колени, холод пробрал её до костей. Девочка чувствовала, что больше уже не может, не выдержит… И когда первая слеза навернулась и покатилась по её щеке, тишину разбил хриплый голос Вершителя Брёма:

- Свершилось!

И два других голоса глухо ответили:

- Да не отвратится!

Вершители убрали руки. Оген и незнакомец отступили. Лысый старик схватил Люн за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

- Девица! – властно, резко, отрубая слова, заговорил он. – Ты мягка сердцем. Ты сострадательна. Помни: что хорошо в добрый час, гибельно в час битвы! Отринь своё сердце! Ожесточись! Зло беспощадно и лишь беспощадным дано побеждать его. Ожесточись!!! Или погибнешь, и вся мощь нашего Ордена не сможет защитить тебя.

Вершитель Брём отпустил Люн и стремительно ушёл, сопровождаемый незнакомцем в капюшоне.

- Дело сделано, - произнёс за спиной Люн усталый голос. – Пойдём.

Люн поднялась с колен и вздрогнула, увидев, как неузнаваемо изменился Вершитель Оген. Его лицо посерело от усталости, глаза поблекли, губы запеклись. Казалось, что в одно мгновение он составился на тридцать лет.

- Прости! – вымучено улыбнулся Вершитель. – Наложить Честнóе Слово – нелёгкий труд.

Он закрыл глаза и в изнеможении прикоснулся рукой ко лбу.

- Однако, - Вершитель Оген усилием воли выпрямился, - нам пора идти. Не стыдись, - он коротко кивнул на рубашку Люн. – Путь недалёк и мы никого не встретим.

Вслед за Вершителем, Люн поднялась по нескольким лестницам в южную башню замка.

- Вот моя комната, - сказал Оген, показав по пути на низенькую дверцу. – А здесь, - Вершитель широко распахнул светлые дубовые двери, - здесь будешь жить ты. Вот твоя одежда. Оденься, только ни в коем случае до самого конца не снимай и не меняй рубашку, в которой на тебя накладывали Честнóе Слово. Теперь я тебя оставлю. Дела не терпят, а мне ещё надо восстановить силы. Тебя позовут, когда придёт время. Прощай!

Вершитель тихо затворил двери и ушёл. Люн растеряно стояла в круглой просторной комнате, залитой закатным светом из высоких стрельчатых окон. Она посмотрела на уютную дубовую кровать с периной, на стол, где прикрытый белыми салфетками ее ждал ужин, на резные шкафы, на стулья, на которых была аккуратно сложена её новая одежда… Посмотрела, без сил опустилась на пол и горько заплакала…

4.

Утром Люн разбудил стук в дверь. Несколько мгновений девочка не могла понять, где она и почему на ней этот жуткий наряд – угольно-черное платье, багровый передник и тяжелые кожаные башмаки – отвратительный наряд женщины-палача. Но страшная правда вспомнилась быстро: процессия, колдунья, переезд в замок, Честнóе Слово и эта новая одежда, над которой, не в силах заставить себя вырядиться палачом, Люн проплакала до глубокой ночи. Потом девочка всё-таки оделась, долго сидела на стуле, а когда глаза стали безжалостно слипаться – не раздеваясь, прилегла на кровать и тут же заснула. Люн боялась раздеться, боялась спать, потому что Вершитель Оген велел ей ждать, а сколько – не сказал…

Сейчас в окно светило яркое солнце, а за дверью ждал солдат в чёрно-жёлтом.

- Дочь палача, - приказал он, - следуй за мной!

Люн привели в малый зал суда. Мрачный подземный чертог освещало пламя жаровен. На возвышении стоял огромный резной стол чёрного дерева. Прямо перед ним, под возвышением, два простых сосновых столика с трёхногими табуретками. Зал был пуст, только в самом дальнем углу неловко переминался с ноги на ногу городской тюремщик. Он попытался улыбнуться Люн, но смог лишь состроить жалкую гримасу.

Солдат ушёл и на смену ему тут же явился Вершитель Оген. Сегодня он был суров и заговорил с Люн и тюремщиком властно.

- Сейчас состоится обличение колдуньи перед судом, - начал Вершитель. – Вы должны присутствовать и будете сидеть здесь, - Оген указал скамью в стороне от возвышения со столом. – Колдунье объявят, почему она схвачена и предложат сознаться в преступлениях. Когда она откажется, мы проведём ее осмотр. Для этого ты, дочь палача, по моему знаку снимешь с колдуньи одежду и поможешь нам, если понадобится. После ведьму объявят узницей и подсудимой. Тогда ты, Люн, облачишь её в тюремное платье, - Вершитель кивнул на валявшийся в углу балахон из грубой дерюги, - а ты, тюремщик, наложишь цепи, - тюремщик пугливо кивнул. – Потом, - продолжал Оген, - колдунью отведут в темницу. Вы оба пойдёте вместе с ней. В темнице ты, дочь палача, снова разденешь колдунью, вымоешь её, потом оденешь, накормишь и напоишь. А ты, тюремщик, проследишь, чтобы когда она, - Вершитель кивнул на Люн, - сделает своё дело, ведьма была надёжно скована и заперта. Ключи от цепей принесёшь мне. А теперь – садитесь и ждите!

Вершитель повернулся и ушёл. Люн с тюремщиком молча сели на указанную им скамью. У Люн дрожали руки. Тюремщик горько вздыхал. Он в жизни никого не сажал в тюрьму, а городских смутьянов и жуликов держал в чулане у себя дома, где его добросердечная жена кормила узников тем же обедом, что и мужа, а сами заключенные помогали тюремщику трудиться в прачечной, которую он содержал, чтобы прокормиться. Вчера тюремщик полдня искал, да так и не нашёл ключи от темницы. Пришлось потом вместе с кузнецом и слесарем до ночи возиться с дверями тюрьмы, которые так заржавели, что не желали открываться.

Раздались шаги. В зал суда вошли шестеро солдат, палач и два Вершителя в капюшонах. Вершители сели за маленькие столы, разложили свитки, перья и чернильницы. Гюг, не взглянув на дочь, ушел в противоположный конец зала, а солдаты встали вокруг возвышения. Снова заскрипела дверь, и в неё потоком потекли люди.

Первыми шли четыре Вершителя, за ними – пять рыцарей, городской судья Берона, оруженосцы, сержант в полных доспехах, шлеме и при мече. Следом появилась целая толпа безоружных солдат, среди которых Люн с трудом разглядела несколько знакомых лиц: городского голову Берона, членов городского Совета, несколько уважаемых торговцев и мастеров.

Трое старших Вершителей поднялись на возвышение и уселись за большой стол. Позади них поместились рыцари, а слева, на самом краю, городской судья. Он выглядел расстроенным и напуганным. Оруженосцы и солдаты столпились вдоль боковых стен зала. За их широкими спинами едва виднелись подавленные беронцы. Последний Вершитель – это был Оген – тоже поднялся на возвышение, но не сел за большой стол, а встал перед ним, правее мест старших Вершителей.

Когда все заняли свои места, сидевший в середине старший Вершитель – могучий, утробистый и бородатый старик с широким лицом – посмотрев по сторонам, кивнул Огену. Тот низко поклонился, обернулся к залу и громко приказал:

- Введите!

Все рыцари, вершители, оруженосцы и солдаты накинули капюшоны. Городской судья, у которого капюшона не было, завозился на стуле, а потом торопливо зажмурился и прикрыл глаза рукой. У Люн тоже не было капюшона. Она посмотрела тюремщика – тот ответил растерянным взглядом, посмотрела на Вершителя Огена – но тот скрылся под капюшоном, и, наконец, бросила отчаянный взгляд на отца. Палач стоял, спокойно опираясь на стену, и не прятал лица. Он чуть заметно улыбнулся, кивнул дочери, и Люн поняла, что может не закрывать глаз.

Сержант – последний, кто тоже остался с открытым лицом, клацая шпорами, прошёл в дальней стене зала и распахнул низкую железную дверь. Первыми в неё вошли двое солдат. Люн показалось, что они тащат какой-то тяжёлый и неудобный предмет, может быть, сундук, но в следующий миг она разглядела колдунью и застыла от удивления. Узницу вводили в зал спиной вперед. Руки у неё были связаны, на голову одет мешок. Солдаты заставляли девочку пятиться и направляли её неверные шаги.

Все Вершители что-то тихо забормотали. Узницу вывели на середину зала. Сержант подошёл, положил руку на плечо девочки и холодным голосом объявил:

- Она здесь!

Бормотание смолкло. Все откинули капюшоны и посмотрели на пленницу. Городского судью, который всё ещё жмурился, толкнул в бок один из рыцарей. Утробистый старик-вершитель сделал знак сержанту. Тот повернул узницу лицом к большому столу, толкнул её так, что она упала на колени, и грубо сдернул мешок с головы.

- Девица! – нарушил тишину гулкий голос бородатого вершителя. – Подними глаза и слушай! – и, кивнув Вершителю Огену, старик добавил: - Начнём!

- Во имя Света и Справедливости! – звонко провозгласил Вершитель Оген. – Сего дня, здесь, в королевском городе Бероне, мы, Вершители Правды, в присутствии благочестивых рыцарей и достойных свидетелей, призываем к ответу сию девицу, подозреваемую в колдовстве и многих преступлениях, совершённых с его помощью. Перед лицом честнóго Вершителя Брёма, - Оген поклонился лысому старику, - честнóго Вершителя Сейта, - Оген поклонился черноволосому Вершителю слева, - и отца нашего Ордена Верховного Вершителя Урбана, - он поклонился могучему бородачу, - перед благородными рыцарями, перед свидетелями и передо мной, отвечай, девица, и назови своё имя!

Узница стояла на коленях, не шевелилась и не отвечала. Сержант крепко взял её за волосы и заставил поднять лицо. Со вчерашнего дня, когда Люн видела её в клетке, девочка ещё больше осунулась и побледнела. Её губы запеклись и растрескались, под глазами залегли тени, а сами глаза замутились. Но даже сейчас, когда к смертной тоске и отчаянию на ее лица прибавилась безмерная усталость, она оставалась трогательно красива. Сержант крепче скрутил волосы, губы узницы дрогнули, но она по-прежнему не произнесла ни слова.

- Итак, - объявил Вершитель Оген, - допрашиваемая не желает называть своего имени, являя тем непокорность и презрение всем собравшимся здесь.

Вершители, сидевшие за маленькими столиками, старательно заскребли перьями.

- Девица, - снова обратился к узнице Вершитель Оген. – Твои милосердные судьи дают тебе возможность одуматься. Мы имеем немало улик, подтверждающих твои преступления, преступления же эти воистину омерзительны. Станешь ли ты идти по пути погибели, запираясь и упорствуя в своих проступках, или вступишь на путь добродетели и станешь отвечать на наши вопросы? Помни, девица, признание и сердечное раскаяние облегчат твою участь, упорство же и непреклонность – отягчат её. Помни и отвечай мне: известно ли тебе, зачем ты приведена сюда и поставлена перед нами?

Нависла грозная тишина. Узница смотрела в пол и молчала. Сержант грубо встряхнул её, но Вершитель Убран поднял руку.

- Оставь её, - велел он. – Отойди.

Сержант отступил. Теперь девочка стояла на коленях одна перед столом судей. Она устало повела головой, но не подняла взгляда.

- Девица, - тихо сказал Вершитель Оген. – Ответь мне. Пока мы не услышим ответа, никто не покинет этот зал.

Узница подняла голову, в упор посмотрела на Огена и Люн почувствовала, как молодой Вершитель вздрогнул. Но узница уже отвела взгляд. Её губы зашевелились – медленно, неловко. Казалось, речь не повинуется ей. Но она твердо посмотрела на Вершителя Урбана и хриплым, срывающимся голосом проговорила:

- Вы убили мою мать. Вы убили мою сестру. Ей было всего восемь лет, и она плакала перед вами, но вы убили её. Делайте со мной, что хотите, но я ничего не скажу вам. Моё слово вы не сможете превратить ещё в чью-нибудь смерть.

- Опомнись, девица! – воскликнул Вершитель Оген, но лысый старик прервал его громким криком:

- Довольно!!!

Он вскочил на ноги, судорожно вцепившись руками в край стола. Черные глаза сверкали такою лютой ненависть. что Люн стало страшно. Голос Вершителя Брёма сорвался на иступлённый визг:

- Ведьма! Ведьма!!! Будь ты проклята!!!

- Остановись, брат! – пророкотал Вершитель Урбан, и всё смолкло. – Девица! – Урбан посмотрел на пленницу, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость. – Ты в плену своей ненависти и черного ведовства, которое окружало тебя с детства. Сколько света увидела бы ты, сколько счастья узнала бы, если бы смогла сбросить эти путы! Ведь у тебя есть сердце, и душа твоя не очерствела. Ты думаешь, что показала сейчас верность тёмным силам и укорила нас жестокими речами? Нет! Хотя устами твоими водила ненависть, слова твои вышли из доброго сердца. Ты хотела запереться во лжи, а сделала шаг по пути правды. Помнишь ли первый вопрос, тебе заданный? Мы просили тебя назвать твоё имя, но ты промолчала. И что же ты сделала сейчас? Ты ответила на этот вопрос! Есть лишь одна девица в мире, которой я, против воли и с болью в сердце, принес столько горя, как тебе, Мириан из Эльма. Твоя мать погибла от руки рыцаря нашего ордена, сэра Голанда, заплатившего за это жизнью. А твою несчастную сестру мы принуждены были сжечь, ибо в её теле обитал могущественный демон, от власти которого освободить девочку могло только очистительное пламя.

Видишь, Мириан, я откровенен с тобой. Пусть сейчас ты возненавидела меня больше прежнего, но позднее ты поймешь: как бы ужасна ни была правда, только она ведет к спасению. Я благодарен тебе и радуюсь за тебя. Сейчас, против воли и убеждения, ты сделала первый шажок по пути правды. А значит, ты ещё не погибла безвозвратно! В тебе есть свет, который может спасти тебя и сделать счастливой. Открыть путь этому свету будет нелегко, но если пробился первый луч, то за ним должно взойти солнце. А потому, Мириан из Эльма, я объявляю тебе перед многими свидетелями и клянусь знаменем нашего ордена и спасением мира, которому мы служим: если рано или поздно ты перестанешь упорствовать, если найдешь в себе силы поведать нам правду, то когда бы и как бы это ни произошло, тебе будет сохранена жизнь. Клянусь, Мириан, твоя жизнь стоит того, чтобы её спасти!

Однако, - и голос Вершителя Урбана зазвучал по иному, - пока ты упорствуешь, и служение правде налагает на нас обязанность совершить то, что положено совершать в таких случаях. Итак, продолжим! – и старик кивнул Вершителю Огену.

Пока говорил Урбан, молодой вершитель, как и все в зале, стоял, словно заворожённый, но теперь он встрепенулся и его голос зазвучал по-прежнему: звонко, твёрдо и холодно.

- Мириан из Эльма! – объявил Вершитель Оген. – Мы имеем довольно показаний, обличающих тебя, закреплённых на письме с приложением многих печатей и рук надёжных свидетелей. – Он взял у одного из сидевших за маленькими столиками Вершителей толстый свиток и показал его собравшимся. – Но прежде, чем мы огласим улики, подобает совершить акт следствия, предписанный законом, а именно – обыскать тебя и осмотреть твоё тело, на котором демоны и иные отродья тьмы оставили печати, если ты действительно сообщалась с ними. Раздеть её!

Вершитель Оген повернулся к Люн и повелительно взмахнул рукой.

С той минуты, как в зал ввели узницу, Люн ни разу не пошевелилась. Страх, жалость, сомнения накатывали на неё словно волны. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, что она спит и видит сон, страшный, тяжкий сон, но такой, когда твердо знаешь: это не с тобой, тебя здесь нет. В вдруг всё разрушилось. Люн проснулась и явь оказалась ещё ужаснее сна. Когда Вершитель Оген взмахнул рукой, Люн показалось, что никакая сила не сможет оторвать её от скамьи. А в следующий миг поняла, что она уде встала и идёт. И что пути назад у неё больше нет.

Сержант грубым рывком заставил узницу встать с колен и одним движением распутал веревку, связывавшую за спиной её руки. Потом смерил ледяным взглядом подошедшую Люн и отступил в сторону. Взгляд сержанта словно хлестнул девочку по лицу. Она отвернулась, увидела шнуровку лифа платья пленницы и торопливо, негнущимися, непослушными пальцами принялась ее распутывать. Шнуры поддались и вдруг разом, словно сами собой, распутались и выскользнули из петель. Люн робко спустила лямки лифа с плеч узницы и обернулась, не зная что делать дальше. Вершитель Оген поймал её взгляд и указал на досчатый стол неподалёку. Люн торопливо принялась складывать туда одежду пленницы. Несчастная не сопротивлялась, даже помогала Люн, и когда на ней не осталось ничего, кроме нижней рубашки, покорно подняла руки.

Все мужчины стояли не ближе чем в трёх шагах, никто не произносил ни звука, но когда рубашка поползла вверх, обнажая тело девочки, воздух в зале словно сгустился и зазвенел. Люн почувствовала, как судорожно напряглась пленница, как учащается её дыхание и отчаянно колотится сердце. Сердце самой Люн билось так, словно хотело выскочить из груди. Ей казалось, что это не она снимает одежду с несчастной Мириан из Эльма, а её, Люн, раздевают перед полусотней мужчин…

Неловко сжимая в руках рубашку, Люн отступила, оставив узницу совершенно нагой. По толпе оруженосцев словно прошелестел легкий ветерок, глаза караульных солдат заблестели, городской судья покраснел, даже один рыцарь сдавленно вздохнул и поспешно забрал в кулак свою бороду. Но ни один из Вершителей не шевельнулся, и когда Урбан заговорил, его голос звучал как прежде – гулко и спокойно.

- Брат Брём, брат Адуй, сэр Лейтон, обыщите одежду узницы, - приказал Верховный Вершитель. – Оруженосцы Орт, Райкер, Бармен и Вангут будут вашими свидетелями. Брат Оген, брат Дей, сэр Юммель, осмотрите тело девицы. Солдаты конвоя засвидетельствуют вам.

Рыцарь и два Вершителя подошли на три шага и уставились на тело узницы. Девочка опустила голову. Её густые длинные волосы упали на грудь и плечи.

- Эй, ты! – тут же обратился рыцарь к Люн. – Подними ей волосы и держи!

Люн взглянула на Вершителя Огена, тот кивком подтвердил приказание, и Люн пришлось подчиниться.

- Подними ей руку! – скомандовал Вершитель Оген. Люн прикоснулась к локтю девочки, но та сама подняла обе руки.

- Так! – удовлетворённо вздохнул рыцарь. Вершитель Оген кивнул ему в ответ и начал диктовать чётко и размеренно, чтобы другой Вершитель успевал записывать.

- Под мышками кожа Мириан из Эльма светлая и имеет цвет белый, в то время как на всём остальном теле – цвет тусклого золота, каковой случается, ежели обнажённое тело подставляется солнцу на долгое время. При сём лицо, шея и руки – то есть те части тела, которые бывают обнажены и доступны солнцу при обыкновенном женском наряде, цветом своим не отличны от иных мест, обыкновенно прикрытых одеждой, и даже от таковых мест, каковые никогда не могут обнажаться добродетельною девицей, из чего неоспоримо следует, что Мириан из Эльма имела долго находиться под солнцем или у иного источника света и тепла нагою, то есть совершенно не имея на себе никакой одежды.

Вершитель Брём, оторвавшись от обыска, злобно плюнул. Вершитель Урбан кивнул.

- На левом локте Мириан из Эльма, - продолжал диктовать Оген, - имеет быть явно видимый шрам белого цвета, подобный формою неровному пятну с отходящими от него пятью изломанными лучами.

Несколько оруженосцев сдавленно охнули, другие зашептались.

- На левом колене шрам белый же, подобный морской звезде, а ниже него, на голени, другой шрам, подобный треугольнику. На левом же боку ещё три шрама, уходящие под левую грудь, тонкие и длинные, словно бы процарапанные когтями…

- Чего ж ещё?!! – раздался крик Вершителя Брёма. Он забыл про обыск одежды и стоял, глядя на голую девочку с перекошенным ненавистью лицом. – Чего ж ещё?!! Какие ещё нужны доказательства? Эта тварь плясала раздетой перед кострами демонов, пока ее кожа не прокоптилась их дымом. Сам сатана испятнал её с ног до головы и даже оставил след своей мерзостной лапы на ее боку! Неужели нам нужно что-то ещё?!!

- Умерь свой порыв, брат Брём, - строго сказал Вершитель Урбан. – Страсть нетерпима в зале суда, где поступками нашими должны руководить чистая совесть и холодный разум. В одном, однако, ты прав: мы видели довольно. Оставьте её!

Все разошлись по своим местам. Младший вершитель, обыскивавший одежду, положил на стол перед Урбаном маленький кожаный кошелёк и шепнул:

- Это было зашито в пояс её юбки.

Вершитель Урбан вытряхнул из кошелька два локона волос: угольно-черный и светло-золотистый, как незрелая пшеница. Голубые глаза старика недобро блеснули, когда он показал соседям эти локоны.

- Девица! – обратился к узнице Вершитель Оген. – Хочешь ли ты сказать что-нибудь теперь, когда обыск и осмотр совершены, и к уликам против тебя прибавлены новые? Объяснишь ли ты цвет своей кожи и пятна на ней? Скажешь ли, ради чего прятала в поясе своей юбки эти волшебные талисманы?

Все взгляды вновь обратились к узнице. Она стояла совсем одна, обнажённая и беззащитная перед десятками глаз. Но она не дрогнула. Стройная и прекрасная, не смотря на грязь, раны и безмерную усталость, она стояла, гордо выпрямившись, в упор смотрела на Вершителей и молчала. Вершитель Оген повернулся к Вершителю Урбану и поклонился.

- Обвиняемая отказывается отвечать и не приводит оправданий, - сказал он. – Время пришло, отец мой!

- Я рад за тебя, Мириан из Эльма, - удовлетворённо сказал Вершитель Урбан. – Твоё упорное молчание говори против тебя, но ты не лгала нам, не запиралась и не оправдывалась, а стало быть – не лгала нам. Молчание плохо, но ложь стократ хуже и я верю, что если ты устояла против соблазна лжи, то скоро отринешь и иные соблазны и спасёшься! И в этой надежде я исполняю свой долг!

Мириан из Эльма! От имени Ордена Вершителей и Стражей, от имени всех собравшихся здесь, от имени Света и Справедливости я обвиняю тебя в колдовстве! Объявляю тебя узницей сего ззамка и узницею его ты пробудешь до тех пор, пока не состоится суд и с тобой не будет поступлено согласно его приговору. Во имя Света и Справедливости, да будет так!

Вершитель Урбан ударил по столу молотком и все Вершители, рыцари и оруженосцы в один голос воскликнули:

- Да будет так!

А Вершитель Оген, сделав знак Люн, тюремщику и солдатам, приказал:

- Сковать её!

Люн пришлось одеть девочку – не в прежнюю её одежду, а в грубый балахон узницы. Тюремшик наложил цепи. Солдаты окружили пленницу и повели её в темницу.

Люн не поняла, зачем нужно было накладывать цепи. Путь по лестницам и переходам замка был недолог. Окружённая стражей, обессиленная колдунья никуда не смогла бы бежать. Когда узницу ввели в камеру – крошечную квадратную сплошь каменную комнату глубоко под землёй, тюремщик снял кандалы и приковал девочку к стене за ногу на длинной тяжёлой цепи. Кругом было много народу, кто-то что-то носил, отец шептал на ухо Люн наставления… Потом скрипнула дверь, щёлкнул замок и Люн вдруг поняла, что они осталась вдвоём: она и колдунья. Прикованная узница сидела в дальнем углу, уронив голову на колени. Люн огляделась. У двери стояли вёдра с водой, лежала сумка палача и что-то накрытое серой тряпицей. В голове Люн всплыли приказания: «Раздеть, вымыть, накормить…» Она робко сделала шаг к колдунье... Потом еще один… Открыла рот, но не могла заговорить. Перевела дух, сделала ещё шаг и, чуть коснувшись плеча девочки рукой, с неимоверным усилием выдавила:

- Я… М-мне…

Колдунья медленно подняла голову. Силы, которые позволяли ей держаться перед судьями, иссякли, она едва могла шевелиться. Мутные глаза скользнули по лицу Люн, словно пытаясь разглядеть его сквозь туман. Растрескавшиеся губы шевельнулись раз, другой и, наконец, Люн разобрала сдавленный хрип:

- Умоляю… Пить…

Люн встрепенулась. Столько горя, столько страдания было в этом хрипе, что она стрелой бросилась к дверям, отыскала кружку, зачерпнула воды и поднесла к иссохшим губам узницы. Едва первая капля попала в рот, девочка содрогнулась, словно от боли, а потом судорожно вцепилась в кружку обоими руками и жадно, захлёбываясь и разливая воду, принялась пить. Она поперхнулась, закашлялась, цепко сжимала уже пустую кружку и, сквозь кашель, молила:

- Ещё!..

Люн вновь наполнила кружку. Узница выпила до дна и тут же, задыхаясь выдавила:

- Ещё! Пожалуйста!…

- Сколько же ты не пила? – невольно спросила Люн, поднося ей третью кружку.

- Три.., - узница жадно глотала воду, - три дня…

- Три дня?! – ужаснулась Люн. – Тогда тебе больше нельзя… Отдай! – она потянулась к кружке. – Я скоро дам тебе ещё, но сразу нельзя!

Но узница уже допила последние капли.

- Спасибо, - прошептала она, возвращая Люн кружку.

- Да.., - неловко ответила Люн и замялась. – Э-э-э… Мириан, мне…

- Не зови меня Мириан! – вдруг перебила узница. – Мое имя Айрен.

- Айрен? – растерялась Люн. – А… а Мириан?

Айрен грустно улыбнулась.

- Это имя они будут кричать, когда поведут меня на костёр. Это их имя. А Айрен… так называла меня мама…

Люн опять смутилась и почувствовала острую жалость.

- А..айрен, мне, - Люн быстро вздохнула. – Я.., ну, должна вымыть тебя и…

- Сейчас.., - шепнула Айрен. – Сейчас я попробую встать…

5.

Люн так и не спала в ту ночь, а на следующее утро не смогла притронуться к завтраку. Ей принесли свежую ветчину, горячие булки и душистые яблоки, а она видела лишь угольно-черный хлеб и бурое месиво из муки с салом, которыми кормила Айрен. Узнице три дня не давали есть, пить и спать и вчера вечером вымытая и накормленная Айрен заснула раньше, чем на нее успели надеть цепи. Люн снова и снова вспоминала эти страшные тяжелые цепи, которыми пленницу сковали так, что узница не могла пошевелиться – лишь лежать на каменном полу. Люн помнила слова Вершител Брёма: будь тверда и жестока, иначе погибнешь. Но она не понимала, как может погубить ее, Люн, эта несчастная девочка, обессилено спящая сейчас в темной камере глубоко под землёй. Девочка, которая сама неминуемо погибнет, ведь против нее все они: Вершители, рыцари, воины, солдаты и… палач. Люн было жалко Айрен. И елё ей было страшно…

Громкий стук в дверь заставил девочку вздрогнуть.

- Дочь палача! – позвал воин в черно-желтом. – Тебя ждет отец.

Гюгу предложили такую же уютную комнату, как и Люн, но он поселился под землёй в каморке рядом с пыточным подвалом. В этот ранний утренний час палач, обнажённый по пояс и наряженный в кожаный фартук мастерового, сидел у ярко пылающего очага и старательно протирал маслом разложенные на столе части какого-то механизма.

- А-а.., - хмуро приветствовал он дочь. – Входи…

Люн закрыла дверь и, повинуясь кивку отца, села на стул.

- Ну? – не отрываясь от работы, спросил Гюг. – Видала, какова эта колдунья?

Радостное оживление, владевшее палачом накануне, прошло. Он снова был мрачен и деловит, как всегда, сколько Люн его помнила.

- Крепкая девка! – угрюмо хмыкнул Гюг. – С ней придётся изрядно повозиться… Для тебя есть работа!

Люн вздрогнула.

- Ей, - Гюг скривился, разумея колдунью, - решили дать выспаться. Суд будет после полудня. А пока вот что. Эти дурни – солдаты тыкали ее копьями, пока везли сюда, и одна рана – под правой лопаткой, заметила? – мне что-то не нравится. Я захватил кое-какие лекарства, но они годятся бабам помясистее, а эта девка тоненькая, совсем как ты у меня. Сходи к аптекарю, купи пузырек настойки черного корня, да смотри, чтобы настойка была самая густая, какая найдётся. Ещё купи полфунта оленьих ягод. Отвар из них я сделаю сам, а то этот коновал-аптекарь такого наготовит, что им в гроб вгонять, а не жар лечить. Потом заверни на рынок и купи отрез белого холста – тонкого и крепкого, самого лучшего, какой только найдётся. Когда вернёшься, сошьёшь из него юбку. Юбка необычная, иди сюда, покажу.

Люн встала.

- Сидеть должна очень низко, вот здесь, поняла?

Люн кивнула.

- Короткая, только до колен. Мерить можешь по себе, ведь вы почти одинаковые. Пояс вшей крепкий, не тесёмки, а хорошую верёвку. Ясно?

Люн снова кивнула.

- Нитки, иголки, всё, что нужно, тоже купишь. Деньги возьми в кошельке, вон там.

На крюке у двери висел туго набитый кошелёк.

- Странный народ эти Вершители, - сказал Гюг, с улыбкой глядя на Люн, никогда не видевшую столько денег. – Я сказал, что я честный палач и знаю обычаи. Вот отпытаем ведьму, казним – составлю счет, и потребую сколько следует. А они сунули мне кошель и говорят: это, мол, на расходы. Трать сколько захочешь, не хватит – добавим еще, останется лишку – твоё счастье, плату за работу всё равно получишь сполна. Понимают дело!

Палач покачал головой.

- А ведьм всё равно бояться! Видала, как они вчера морды прятали? Говорят, когда ведьму первый раз на суд приводят, нельзя, чтобы она первая на кого-нибудь посмотрела. А то, мол, околдует, жалеть себя заставит. Ерунда какая-то! Мой отец никогда от ведьм не прятался и ни одной не пожалел. Было бы кого жалеть-то!

Пальцы Люн дрогнули. Кошелёк упал, и монеты со звоном раскатились по полу.

- Что с тобой, дочка? – удивился Гюг.

- Я с-случайно.., - прошептала Люн, торопливо собирая монеты.

- Ты у меня всегда ловкая такая, а тут.., - задумчиво сказал Гюг. – Устала что ли?

- Нет, - поспешно ответила Люн.

- Погоди ещё! – хмыкнул палач. – Вот начнём её пытать – тогда узнаем, что такое нелёгкая жизнь! Полдня – пытка, полдня – лечить, полдня – пытка, полдня – лечить… Глаз сомкнуть некогда! Папаша мой, помню, так навострился, что прямо на допросах спал. Вздёрнет кого, скажем, за ребро – тот висит, его расспрашивают, а батя присядет в уголку и похрапывает. А что делать? Наша работа не из лёгких!

Люн уже собрала деньги и стояла спиной к отцу.

- Ладно! – Гюг снова взялся за свой механизм. – Заболтались мы, а время не ждёт. Иди… Нет, погоди!

Люн медленно отпустила ручку двери.

- Чуть ни забыл! – ухмыльнулся палач. – Этот парень, Вершитель Оген, велел тебе сказать. Ты с ведьмой вчера разговаривала?

Люн насторожилась. После того, как Айрен назвала ей своё имя, девочки почти не говорили. У узницы едва хватило сил поесть и помыться.

- Она.., - Люн не знала что отвечать. – Она…

- Ну, разговаривала, и хорошо! – кивнул Гюг. – Вершитель Оген сказал, чтоб ты побольше с ней разговаривала. Можешь даже в камере у неё задерживаться. Им это зачем-то нужно… А теперь – беги!

- А… а можно мне переодеться? – робко спросила Люн.

- Зачем? – удивился Гюг. – В кои веки раз у тебя новое платье, да еще настоящее, наше! Нет уж, давай так. Беги, беги, а то опоздаешь к суду!

Люн любила делать покупки, тем более что ей очень редко выпадало это удовольствие. А уж ходить по городу с целыми пятью серебряными монетами в кармане, покупать сразу и у аптекаря, и у ткача, и у москательщика Люн вообще никогда в жизни ещё не приходилось. Будь это простой день, он стал бы одним из самых весёлых в её жизни. Но сегодняшний день не принес никакой радости.

Прохожие в страхе оглядывались на палаческий наряд Люн. Зеленщицы в овощном ряду, вместе с которыми она так часто стояла со своей корзинкой, зашептались у неё за спиной. Трактирщик, покупавший у неё яйца, не поздоровался с дочерью палача. И даже отставной капрал городской стражи, что прежде дарил Люн кукол, которых мастерил от нечего делать стоя в карауле у ворот Берона, сегодня не улыбнулся девочке.

Аптекарь, увидав Люн, перепугался, продал всё необходимое за полцены и торопливо выставил Люн вон. Ткач наоборот – подобострастно засуетился, принялся разворачивать бесконечные рулоны материй и никак не хотел верить, что Люн нужно всего три локтя холста. А когда девочка с покупками нехотя возвращалась в замок, она услышала пронзительные мальчишеские голоса, кричавшие вслед:

- Смотри! Смотри! Палачёвка! Она колдунью жечь будет!

Слёзы брызнули из глаз Люн и она бегом пустилась к замку, спеша укрыться за его мрачными стенами. Город Берон, такой добрый и приветливый к прежней босоногой Люн, стал чужим теперь, когда девочку заставили одеть наряд палача.

***

До полудня Люн сидела у себя в башне, плакала и шила юбку. Потом её позвали к колдунье. В присутствии сержанта и солдат, Люн дала узнице напиться, причесала её. Айрен молчал. Она посвежела после сна. В глазах, кроме одиночества и отчаяния, светилась теперь суровая решимость. Она словно собиралась с силами для чего-то, и когда один из солдат, заставляя встать, грубо схватил её за шею, колдунья наградила его таким взглядом, что солдат отшатнулся и упал, загремев доспехами о камни.

Никто не сказал Люн, что делать дальше. Она пошла за солдатами, сопровождавшими Айрен в зал суда, и тихонько проскользнула на своё место.

Всё было как вчера: Вершители, рыцари и беронский судья за столом, секретари за маленькими столиками, оруженосцы и едва видные за ними отцы города вдоль стен. Айрен поставили на колени. Вершитель Оген вышел вперёд, и, повинуясь знаку Вершителя Урбана, начал:

- Во имя Света и Справедливости! Открываем заседание суда и призываем к нему сию девицу, Мириан из Эльма, обвиняемую в колдовстве и чародействе. Да восторжествует же истина!

Один из секретарей подал Вершителю Огену свиток.

- Досточтимые Вершители и рыцари! – произнёс Оген. - Вы, отцы города Берона, и вы, свидетели. Да будет ведомо, что подозрение в колдовстве впервые пало на эту девицу пять лет назад, когда мать её, Хезр из Эльма, была уличена как колдунья и убита посланным для её поимки рыцарем нашего Ордена сэром Галантом, вместе с пятнадцатью своими спутниками жизнью заплатившего за этот подвиг.

Рыцари и Вершители на мгновение смолкли и склонили головы в память товарища.

- Сия девица и сестра её, Дилин из Эльма, в то время укрылись и Орден не смог провести следствия над ними. Однако мы занялись поисками, и, хотя долго не могли отыскать девиц, отыскали немало доказательств того, что обе они, как и их мать, занимаются колдовством. Доказательства сии, записанные надлежащим образом при надёжных свидетелях, будут сегодня оглашены перед вами!

Вершитель Оген высоко поднял толстый свиток и показал его собравшимся.

- Три года назад, - сказал Вершитель Оген, - сестра сей девицы, Дилин из Эльма, была, наконец, поймана сержантом отряда копьеносцев нашего Ордена.

Множество глаз обратилось на сержанта, но тот даже не шевельнулся и как прежде стоял с холодным, беспощадным лицом.

- Дилин их Эльма, - продолжал Вершитель Оген, - была привлечена к Допросу Вершителей, где дала показания, подтверждающие вину сей девицы и уличающую её в преступлениях даже много более страшных, чем мы могли ожидать. По сожжении Дилин из Эльма, сестра её Мириан из Эльма, сейчас здесь предаваемая суду, была объявлена Врагом Света и все силы нашего Ордена употреблены к её отысканию и поимке.

Неделю назад, Мириан из Эльма попалась в ловушку, но сила ее колдовства оказалась так велика, что она несколько дней и ночей уходила от погони, которую вели шесть рыцарей с оруженосцами и четырьмя сворами собак. Лишь когда два рыцаря – сэр Юрдер и сэр Кат – решились на риск больший, чем смертельная опасность (в чём он заключался по разумению отцов нашего ордена лучше сохранить в тайне), сия девица была схвачена. Немедленно затем Вершитель Сейт, наложив Честное Слово, лишил её возможности колдовать. На следующий день – то есть вчера – Мириан из Эльма была доставлена в сей город, помещена в замок и, на состоявшемся акте обличения, объявлена узницей, подсудимой и обвиняемой в колдовстве.

Вершитель Оген перевёл дух и развернул свиток.

- Теперь, о достойные Отцы, рыцари, горожане и свидетели, мы огласим свидетельства против сей девицы, после чего суду предоставлено будет решить, виновна ли Мириан из Эльма и какой кары она заслуживает.

Вершитель Оген повернулся к Айрен.

- Девица! Тебе даётся право отвечать на каждый пункт обвинения и приводить оправдания, если ты не признаешь себя виноватой. Говори только правду, ибо во лжи ты будешь уличена и опровергнута. Итак, отвечай! Истинно ли ты именуешься Мириан и родилась пятнадцать лет назад в окрестностях города Эльма от колдуньи Хезр и неизвестного отца?

Айрен молчала и не шевелилась.

- Обвиняемая не отрицает, и, следовательно, признает, что она действительно Мириан из Эльма пятнадцати лет! – объявил Вершитель Оген, и секретари аккуратно записали его слова.

- Мириан из Эльма! – снова заговорил Вершитель Оген. – Свидетельствами многих добрых горожан города Эльма, как то: советника Валька, молочника Питетона, скотника Альбра и прочих, равно же показаниями сестры твоей, Дилин, взятыми под пыткой в Допросе Вершителей, явлено, что с первых лет юности мать твоя, нечестивая Хезр, обучала тебя колдовству. Правда ли, что ты обучалась у матери и преуспела в учении?

Айрен молчала.

- Обвиняемая не отрицает обвинение, и, следовательно, признает его справедливым! – заявил Вершитель Оген. Секретари записали его слова. Один из рыцарей удовлетворённо кивнул.

- Показанием ведьм Зерды из Брока, Унилл из Нилькартена и Тагинан из Омса, а также показаниями колдуна Хука из Хука, взятыми под пыткой в Допросе Вершителей, явлено, что семи лет от роду ты была впервые введена в собрание колдунов. Правда ли, что ты прилетела на это собрание сидя на метле за спиной матери и была там торжественно посвящена Силам Тьмы, в знак чего голой проведена через костёр, горевший чёрным пламенем?

Айрен молчала.

- Обвиняемая не отрицает обвинение, и, следовательно, признает его справедливым! – снова объявил Вершитель Оген и продолжал всё таким же ровным, звонким голосом. – Показаниями благородного рыцаря сэра Расмана явлено, что восьми лет от роду в ночь Солнцестояния ты плясала в одном уборе из цветов на перекрёстке дорог возле города Дола. Правда ли, что птицы слетались по твоему зову и пели, хотя была ночь, что листья начинали светиться по мановению твоей руки, и что ты сомкнула глаза сэра Распана неодолимым сном, едва он попытался приблизиться?… Обвиняемая не отрицает обвинение, и, следовательно, признает его справедливым!.. Показаниями торговки Ирмы из Эльма…

Медленно тянулись минуты. Вершитель Оген перечислял обвинения. Лица остальных Вершителей становились всё мрачнее, оруженосцы испуганно перешёптывались, а Люн никак не могла понять, что ужасного совершила эта худая, такая красивая девочка, молча стоящая на коленях с тяжёлыми цепями на руках и ногах. Что-то из того, о чём рассказывал Вершитель Оген было необычным, что-то странным, но Люн не раз становилась свидетельницей подобных поступков и за них не отдавали под суд, не грозили пытками, за них не казнили. Почему же об этой девочке все – и её отец, и Вершители – говорили как о заранее обречённой на страшную казнь?

- … от чего у упомянутой Ирмы, - звенел голос Вершителя Огена, - выскочил небывалый прыщ на пятке, не позволявший ходить две недели, а тако же и другой прыщ на месте, не подлежащем именованию в приличном собрании, не дававший оной Ирме сидеть и даже лежать в пристойном положении в течении того же срока?

Короткая тишина, знакомые уже слова: «- Обвиняемая не отрицает обвинение, и, следовательно, признает его справедливым!» и Вершитель Оген снова читал из толстого свитка:

- Показаниями чернокнижника Зеда…

Люн вспомнила, как однажды зелёнщицы подсыпали порошка из сушеных поганок и красного перца в шляпу смотрителя рынка, которого все терпеть не могли за глупость и чванливый нрав. Что там прыщ! Вся лысина смотрителя покрылась волдырями, он чесался как одержимый и побежал жаловаться городскому голове. А голова высмеял его и прогнал с должности.

- … что проявила невиданные успехи и спустя полгода научилась читать даже те книги, которые не мог прочесть сам учитель твой, чернокнижник Зед?

Все дела городского правления в Бероне целых полвека вёл один и тот же писарь. Когда он умер, дела остановились, так как оказалось, что у старика был ужасный почерк и никто не мог понять его каракули. Два года мучались беронцы, но однажды писанина покойного попалась на глаза старшему сыну мастера ювелиров. Тот прищурился… и прочел бумагу как ни в чём ни бывало.

- … Отрицаешь ли ты, что излечила оного Поля из Ми, заставив его в полночь лечь между тыквенными грядками, в то время как сама пела заклинания, стоя обнаженной на коленях у него в головах, чем ввела помянутого Поля в неслыханный соблазн, а жену его, нечаянно вас обнаружившую, в искушение обвинить супруга в измене?

Хотя Люн было горько и страшно, где-то в глубине ее души шевельнулся смех, когда она представила, что устроила незадачливому мужу ревнивая крестьянка.

Минуты складывались в час, второй. Монотонный голос Вершителя Огена навевал… не сонливость, нет, но какое-то тоскливое отупение. Люн казалось, что голова её опустела и превратилась в медный котелок, что слова обвинения звучат, этом отдаваясь от стенок этого котла, но она больше не понимает их смысла, не может сложить в предложения… И лишь когда Вершитель Оген внезапно свернул свиток и переменил тон, Люн встрепенулась и снова смогла слушать.

- Мириан из Эльма! – произнесь Вершитель Оген. – Мы огласили тебе обвинение, состоявшее в семидесяти восьми пунктах. Ты не отрицала ни одного пункта, а значит признала свою вину по всем до единого. Это говорит в твою пользу, хотя то, что ты не призналась гласно и не раскаялась, не позволит суду явить всю меру снисходительности.

Прежде, чем приступить к следующему акту процесса, - тут Вершитель Оген обвёл весь зал пристальным взглядом, - я обращаюсь к судьям, свидетелям и всем здесь находящимся. Считает ли кто-нибудь хотя бы один из названных пунктов обвинения несостоятельным, а приведенные свидетельства – недостаточными для доказательства?

Повисла гробовая тишина, лишь беронский городской судья горько вздохнул.

- Обвиняемая! – обратился Вершитель Оген к колдунье. – Преступления твои обличены явно и доказательства их не вызывают сомнений. Быть может, однако, не все из совершённых тобой преступных деяний известны суду и есть иные, о которых ты хочешь поведать добровольно?

Айнар молчала.

- Обвиняемая отказывается от добровольных признаний! – объявил Вершитель Оген. Вершитель Брём в ярости заскрипел зубами, а городской судья печально покачал головой.

- В таком случае, - сказал Вершитель Оген, - участь сей Мириан из Эльма придается решению суда. Имеют ли досточтимые судьи о чём спросить подсудимую?

Все промолчали.

- Обличение и обвинение сей Мириан из Эльма окончено! – провозгласил Вершитель Оген. – Достопочтенные судьи, огласите ваш приговор.

Вершитель Урбан посмотрел на Вершителя Брёма – того передёрнуло, - на Вершителя Сейта – тот согласно кивнул, и, подавшись чуть вперед, на беронского городского судью – несчастный задрожал, захлопал глазами и промямлил что-то бессвязное. Тогда Вершитель Урбан ухмыльнулся в бороду, выпрямился и взял в руки молоток.

- Мириан из Эльма! – зарокотал его голос и звучал он теперь много громче, чем Люн доводилось слышать раньше. – Суд признаёт тебя виновной по всем семидесяти восьми пунктам и объявляет: достоверно установлено, что ты – колдунья и в полной мере заслуживаешь наказания, которое закон налагает за колдовство.

Дрожь прокатилась по рядам собравшихся и только Айнар не дрогнула. Она лишь подняла голову и твёрдо посмотрела в лицо Вершителю Урбану. Старый Вершитель выдержал этот взгляд, продолжая говорить громко, ровно и торжественно:

- Да будет же ведомо тебе, Мириан из Эльма, что закон повелевает придать тебя смертной казни, а именно: поместить в огонь и держать в нем, доколе ты не умрёшь, а тело твоё – испепелится. Ты признала себя виновной, чем заслужила снисхождение. Однако, ты не явила раскаяния, и потому допускаемая законом мера снисхождения невелика: мы лишь можем приказать палачу задушить тебя верёвочной петлёй прежде, чем будет зажжен костёр. Таким образом, муки сократятся, но ты всё равно умрёшь и тело твоё испепелится.

Устав нашего Ордена и долг судей требуют бороться за каждую жизнь до последней возможности. Это заставляет меня обратиться к вам, досточтимые судьи и отцы города Берона. Вы можете требовать немедленно вынести приговор и нынче же придать колдунью сожжению. Однако преступнице известны многие сведения, каковые, буде они откроются нам, помогут изловить, обличить и казнить многих других ведьм, колдунов, чернокнижников и иных отродий тьмы. Потому от имени нашего Ордена я обращаюсь к суду с просьбой отложить вынесение приговора колдунье и разрешить нам вызвать её на допрос Вершителей. По окончании допроса колдунья вновь предстанет перед судом, который окончательно решит её участь. Быть может, на допросе преступница поведет себя так, что мы с душевной радостью сможем сохранить ей жизнь, а то и свободу. Итак, судьи и отцы Берона, дадите ли вы колдунье возможность облегчить свою участь и позволите ли нам призвать её к допросу?

Вершители дружно кивнули, замешкавшийся, было, городской судья, на которого обратил взоры весь зал, поспешно затряс головой и пробормотал:

- Да-да.., конечно…

- Мириан из Эльма! – объявил Вершитель Урбан. – Ты вызываешься на допрос Вершителей, до завершения которого вынесение приговора тебе откладывается. Однако, поскольку ныне ты была признана виновной и уличена как колдунья, мы обязаны известить об этом добрых жителей города Берона и для этого сейчас ты будешь подвергнута выводу. Таково решение суда, и если есть здесь несогласный с ним, пусть скажет сейчас или замолчит навеки!

Мгновение звенящей тишины и молоток Вершителя Урбана с грохотом ударил о стол.

- Суд завершён!

6.

Айрен увели, Вершители и рыцари чинно покинули зал. Солдаты и оруженосцы, утомлённые длинным молчаливым стоянием, оживлённо заговорили и потянулись к выходу. Люн тихо сидела в углу и ждала, когда рассосётся толпа у дверей, чтобы незаметно проскользнуть к себе в комнату. Она вздрогнула, когда перед ней словно из ниоткуда возник Вершитель Оген.

- Люн, где же ты пропадаешь! – укоризненно воскликнул он. – Сейчас же к колдунье! Её надо приготовить к выводу.

Люн не знала что такое вывод и как к нему готовить. Но Гюг знал прекрасно: он уже хлопотливо отдавал приказания. Под его руководством Люн снова раздела Айрен и натянула на неё сшитую накануне белую юбку. С узницы сняли цепи, зато связали руки длинным мягким ремнём. Конец этого ремня палач передал сержанту и сказал:

- Готово!

По команде сержанта солдаты, окружив Айрен, повели её во двор. Хрупкая, тоненькая, полунагая среди закованных в железо солдат пленница казалась ещё прекраснее, чем раньше.

- Слушай, дочка! - сказал Гюг. - Если хочешь поглазеть – идём со мной. Но лучше пойди отдохни. Вывод – дело долгое, а ночью сегодня тебе спать не придётся.

Палач поправил на плече связку длинных плетей и поспешил вдогонку за солдатами.

Айрен привязали за руки к телеге, на которую взгромоздился Гюг. В сопровождении трубачей, знаменосцев, рыцарей и вершителей узницу до самого вечера водили по городу. На каждом перекрёстке шествие останавливалось, глашатай читал приговор суда, а палач хлестал девочку плетьми. И только когда закатилось солнце, Айрен вернули в темницу. Туда привели и Люн.

Довольный Гюг ждал дочь у дверей камеры.

- Ну, дочка, - не замечая отвращения на лице девочки, весело начал он, - я отделал колдунью как следует! Всё прошло хорошо – ни одной новой ранки, ни капельки крови, только синяки, зато какие! За недельку они бы и сами прошли, но со дня на день могут начаться пытки и надо, чтобы к этому дню колдунья у нас с тобой была как огурчик! Поэтому ступай и позаботься о ней. Не отходи от неё до утра. Не жалей мази! Пусть спит только на животе, не давай переворачиваться. И не давай одеваться – рубцы должны дышать, чтобы заживали скорее. Каждые два часа заставляй выпивать полчашки тёплого отвара из оленьих ягод. А воды не давай до самого рассвета. Если начнётся жар – дай побольше отвара и капни туда четыре капли настойки чёрного корня. Если девка замёрзнет – прикажи принести жаровню. А если что-то будет не так или кто-нибудь тебя не послушает – зови меня и я всем устрою весёлую жизнь!

И снова Люн оказалась за запертой железной дверью наедине с колдуньей. Исхлестанная плетьми Айрен всё ещё в белой – теперь уже серой от пыли и пота – юбке, лежала на груди на полу, прикованная за руки и за ноги. Люн было удобно обрабатывать спину узницы, но зато сама Айрен не могла даже пошевелиться.

Как и вчера вечером Люн растерялась. Но хотя и измученная, сегодня Айрен не была лишена всех сил. Когда Люн робко промямлила:

- А… айрен!.. – узница сразу повернулась и сквозь спутанные волосы сверкнул гордый, непреклонный взгляд.

- А, это ты.., - узнав Люн выговорила Айрен и её взгляд потух. – Дай мне, пожалуйста, попить.

Люн поднесла узнице чашку с отваром.

- Что это? – спросила Айрен, вдохнув пряный аромат.

- Оленьи ягоды, - торопливо ответила Люн. – Отвар из оленьих ягод. Выпей, пожалуйста! Тогда у тебя не будет жара.

Айрен горько усмехнулась.

- А-а… Тебя прислали меня лечить…

Люн растерялась, чуть ни выронила стакан, попятилась и вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

- Тебе очень больно?

Плечи Айрен дёрнулись, но она ответила:

- Нет… не очень. Это ещё не пытка.

Люн с ужасом посмотрела на длинные тёмно-синие рубцы, сплошь покрывавшие спину, бока и плечи узницы.

- Не очень? – недоверчиво переспросила она.

- Это только плети, - тихо сказала Айрен. – Просто чтобы напугать меня и повеселить горожан. Это ещё не боль… Прошу тебя, дай мне воды!

Люн вздрогнула.

- Ой, я… Тебе нельзя сейчас пить воду…

- Почему? – спросила Айрен.

- Отец говорил, что если после этого, - Люн неловко кивнула на рубцы, - дать воды, то человек может умереть.

Взгляд Айрен обжёг Люн – столько в нём было отчаяния и тоски.

- Меня всё равно убьют, - тихо сказала пленница. – А если б я умерла сейчас, то избавилась бы от долгих страданий… И от костра!..

Плечи Айрен снова вздрогнули.

- Ты видела, как умирают на костре? – спросила она. Люн в страхе затрясла головой. – Это страшная смерть, - глухо произнесла Айрен. – Если палач разожжёт медленный огонь, то можно мучаться много часов. А в большом огне умирают быстро… но знаешь… Я никогда не могла понять… Те, кого выводят на костёр… ведь они прошли через пытки. Страшные пытки! Им пришлось вынести боль, сильнее которой не бывает, после неё уже никакая другая боль не может быть им страшна, а смерть должна казаться желанной избавительницей. Но… но они кричат в огне. О, как они кричат!.. Наверное, это запредельная мука... ужаснее, чем смерть...

Онемевшая от страха Люн замерла. Но Айрен вдруг словно спохватилась, посмотрела на дочь палача и сказала так тепло и мягко, как только умела:

- Прости! Прости меня, пожалуйста! Что я говорю! Если ты сейчас опоишь меня до смерти, завтра тебя обвинят в пособничестве колдунье и бросят на моё место. Мне уже не спастись, но ты не должна страдать из-за этого. Дай мне твой отвар и делай всё, что нужно. Только, пожалуйста, прикрой меня чем-нибудь. Здесь так холодно…

Люн не могла прикрыть Айрен, но она заставила солдат принести целых две жаровни с горячими углями, а ещё – большую охапку соломы и старое вытертое одеяло. Из них получилась постель – пусть грубая, но всё-таки не голые камни. Потом Люн старательно наложила на рубцы от плетей целебную мазь (её секрет Гюг держал в строгом секрете), высушила раны, из которых сочилась кровь, мягкой смесью паутины, белого мха и травы-долголетки и дала узнице выпить ещё полчашки отвара. Айрен постепенно расслабилась и, наконец, облегчённо вздохнула.

- Что случилось?! – испугалась Люн.

- Ничего, нет.., - улыбнулась узница. – Просто… просто хорошо, когда больше не больно.

Она вновь улыбнулась, и Люн опять замерла от удивления: сейчас улыбка Айрен была такой трогательно-наивной, такой детской, что Люн впервые не разумом, а сердцем поняла, что Айрен – ребёнок, такой же, как она сама, и что, случись всё иначе, они могли бы стать подругами.

- Спасибо тебе, - тихо сказала Айрен. – Ты лекарка?

- Нет, - ответила Люн. – Я.., - и она осеклась, не в силах выговорить «дочь палача».

- Как тебя зовут? – спросила Айрен.

- Люн.

- Спасибо тебе, Люн, - ещё тише сказала Айрен и замолчала. Люн показалось, что узница всё поняла без слов. И на душе девочки вдруг стало так темно, как не бывало ещё никогда в жизни. Люн потупилась и отодвинулась.

- Ты уходишь? – спросила Айрен, и в голосе ее прозвучал страх.

- Нет-нет! – сердце у Люн снова забилось: узница не отвергла её, не возненавидела за то, чья она дочь! – Я останусь здесь до утра. А ты попробуй уснуть.

- Не хочу спать, - в голосе Айрен вдруг опять послышалась затаённая несгибаемая сила. – Завтра опять поведут на допрос и будут весь день мучить вопросами. Когда хочешь спать это легче вынести: от усталости перестаешь слышать и понимать, что с тобой делают.

- Откуда ты знаешь? – удивилась Люн.

- Я не первая, кто попал в их лапы, - тихо ответила Айрен.

- Но.., - Люгн чувствовала странную смесь страха, неловкости и любопытства. – Но как… Ты знала тех, которые…

- Да, - твердо сказала Айрен. – Почти все, кого они ловят, погибают на костре. Но несколько очень могучих волшебников смогли вырваться. Один из них рассказал мне.

- А ты, - щеки Люн вспыхнули, но она не могла удержаться. – Ты правда колдунья?

Айрен посмотрела на неё без улыбки.

- Ты когда-нибудь хотела надеть это платье? – спросила она, взглядом указывая на палаческий наряд Люн.

- Нет! – затрясла головой Люн.

- Но тебе не пришлось выбирать, - сказала Айрен. – Твой отец палач и настало время когда тебе пришлось тоже стать.., - Айрен осеклась, - пришлось делать всё это… А моя мать была колдуньей…

- А как это? – запинаясь, спросила Люн. – Как это – быть колдуньей?

Айрен лишь грустно улыбнулась.

- Ну, то есть, - понимая нелепость первого вопроса, сбивчиво поправилась Люн, - ты можешь колдовать?.. Можешь сделать всё, что угодно?

- Нет, - ответила Айрен. – Конечно, нет. Я могу то же, что могут и другие люди. Только я делаю это по-другому. Могу лечить многие болезни. Могу заставить некоторых птиц и зверей слушаться меня. Могу отвести дорогу во тьме и затмить путь при свете. Могу найти потерянную вешь. Могу навредничать: наслать несчастье, поссорить друзей… Ну, еще могу летать, если есть метла и зелье…

- Но летать-то другие не могут! – сказала Люн.

- Нет, - улыбнулась Айрен. – Хотя я слышала рассказы о чудаках, которые делали себе крылья.

- Как птицы? – удивилась Люн.

- Не знаю, - ответила Айрен. – Ведь это только рассказы…

Люн помедлила, но была не в силах сдержаться. Она впервые разговаривала со сверстницей, разговаривала о том, чего не знала сама, что было для неё необычным и невероятным. И впервые в жизни её терзало неукротимое девичье любопытство.

- Но почему же тогда ты здесь? – спросила Люн. – Почему не… спряталась? Не улетела?

- Я пряталась пять лет, - чуть-чуть жестко ответила Айрен. – Пряталась, убегала, улетала, сбивала с пути. Но разорвать цепи, отворить ворота, перебить рыцарей, вершителей, всех их солдат.., - Айрен вдруг ожесточённо оскалилась. – Я хотела бы! – страстно бросила она. – Я пыталась научиться!! Но я не смогла.., - ожесточение исчезло и в глазах пленницы остались лишь прежние тоска и отчаяние.

- Ты хотела научиться? – с замирающим сердцем переспросила Люн.

- Да, - глухо ответила Айрен. – Ты не знаешь, кто они, не знаешь, что они делают. Отсюда и до южных гор, от восточных степей до океана на западе они хватают, мучают, пытают и жгут, жгут, жгут… Ваш король не любит их, но есть страны где не проходит недели, чтобы кого-нибудь не сожгли. Есть деревни, даже города, где они истребили всех женщин и половину мужчин.

- Но почему? – в ужасе воскликнула Люн. – Почему?

- Потому что они трусы! – с ненавистью ответила Айрен. – Жалкие, подлые трусы! Они не понимают колдовства, ничего не знают о нём и потому боятся, боятся даже больше, чем смерти.

- А.., - Люн смутилась, не зная как подыскать слова. – А колдовство это плохо?

- Когда полумёртвого от холода и усталости человека приводят к костру, - медленно начала Айрен, - огонь согревает его и возвращает жизнь. Меня тоже полумёртвую … от пыток … приведут к костру. И огонь убьет меня. Так что же огонь? Он хороший, потому что спасает, или он плохой, потому что убивает? Нет… Всё что есть в мире может быть и добрым, и злым – таким, каким его сделают люди. Так и колдовство. Колдовством можно спасать жизни, а можно и убивать. Но не колдовство в этом виновато.

- Значит, - спросила Люн. – Колдуны они… не злые?

- Они люди, - ответила Айрен. – Есть среди них мерзавцы, есть и злодеи. А есть добрые и чистые сердцем. Но великие колдуны… О, Люн! На свете есть колдуны, о могуществе которых даже не подозревают все эти вершители! Этим колдунам подвластны силы Творения и Созидания, они одним словом могут уничтожить целый народ или создать целую страну…

- И?.. – вздохнула Люн.

- И народы не гибнут, а страны не создаются, - ответила Айрен. – Тот, кто достигает истинного могущества, познаёт и иные, высшие истины. Такие колдуны умеют ценить мир и любить всё сущее в нём так, как это больше никому не подвластно.

- А ты? – спросила Люн.

- Я лежу в темнице, голая, исхлёстанная плетьми и ты лечишь мои раны, - горько сказала Айрен. – А скоро меня превратят в окровавленную тушу, лишившуюся разума от боли, вытащат на площадь и спалят на костре. Какие же высшие силы мне подвластны?

Мелодично звякнул колокольчик песочных часов, напоминая что пришло время выпить новую порцию отвара. Люн не заметила звона, но Айрен чуть шевельнула головой и скосила глаза на часы.

- Они зовут тебя! – напомнила узница Люн. – Сделай то, что нужно, и, пожалуй, давай, всё-таки, попробуем немного поспать.

7.

Следующие три дня прошли в тоске и одиночестве. С утра Айрен уводили на допрос, вечером возвращали в камеру. Допросы теперь вели одни Вершители, не пуская никого посторонних. Вершитель Сейт увещевал, Вершитель Брём, брызгал слюной от ярости и грозил невероятными муками, Вершитель Оген был сух и холоден, Вершитель Урбан – мудр и рассудителен. Но Айрен молчала. Вечерами, отупевшую от усталости и бесконечного стояния на коленях, её отдавали в руки Люн. Дочь палача кормила узницу и присматривала за быстро заживающими ранами. Но девочки больше не разговаривали: Люн не разрешали оставаться на ночь и рядом всегда был кто-то из солдат охраны.

Вечером третьего дня в камеру явился Гюг. Он осмотрел Айрен, довольно хмыкнул и потрепал дочь по плечу. Но, выходя, заметил приготовленный для колдуньи ужин.

- Возьми это и неси за мной! – приказал палач Люн.

- Вот, болваны! – воскликнул Гюг, когда за ним и дочерью закрылась дверь камеры. – На что она будет похожа, если кормить ее такими помоями! Пойди и сейчас же вышвырни это в ров! А я пока вправлю мозги, кому следует. Её надо хорошенько кормить, не то не выйдет толковой пытки!

Гюг ушел, а Люн отправилась выполнять приказание. Ко рву можно было пройти через двор, но в этот час двор бывал полон солдат, выходивших после ужина побалагурить и пропустить стаканчик перед сном. Люн были неприятны их сальные шутки, наглые взгляды и грубые шлепки, которыми они пытались наградить любую проходящую мимо женщину или девицу. Поэтому она решила подняться на стену, где не было никого, кроме часовых. И на одной из лестниц лицом к лицу столкнулась с Вершителем Огеном.

- Люн? – удивился молодой Вершитель. – Что ты здесь делаешь?

- Я.., - Люн запнулась. – Отец велел выбросить это в ров.

- Выбросить? – Вершитель приподнял тряпицу, взглянул на засохший хлеб и бурую похлёбку. – Это, наверное, еда для колдуньи?

- Да, - кивнула Люн.

- Ну, что же, - улыбнулся Вершитель Оген. – Не годится ведьме, зато пригодится мне! Нехорошо выбрасывать пищу, а я, кстати, ещё не ужинал. Будь добра, отнеси это в мою комнату.

Люн недоверчиво посмотрела на Вершителя.

- Вы будете это есть?

- А чем плох хлеб, даже если он сухой и грубый? – спросил Вершитель. – И в этот хлеб вложен труд человеческих рук. А если когда-нибудь тебе придётся испытать настоящий голод, то, поверь мне, не важно, чем тебе придётся утолить его – ты равно обрадуешься и изысканной дичи, шпигованной трюфелями, и такой вот похлёбке. Пойдём!

Они миновали несколько переходов, и Оген распахнул перед девочкой дверь своего жилища.

- Ох! – невольно вырвалось у Люн.

- Что такое? – не понял Вершитель. – А!.. Ты ожидала покоев поуютнее?

Люн кивнула, потому что это была правда. Девочка не задумывалась как живут Вершители, но она никогда бы даже не предположила, что они живут так. Каменная коморка Вершителя Огена была не больше тюремной камеры. Крошечное, едва пропускавшее свет, оконце закрывала решётка. На голом полу расстелен плащ, служивший постелью, в головах стояло седло – вместо подушки. Плотно набитый заплечный мешок в одном углу, табуретка с глиняными тазом и кувшином для умывания в другом. И больше ничего.

Вершитель Оген снял с табурета таз и кувшин, забрал у Люн поднос и предложил:

- Садись! Поговорим немного, пока у нас есть время.

Люн робко села, всё ещё недоверчиво оглядывая комнату. Вершитель Оген уселся прямо на пол, пристроил поднос на коленях и с аппетитом принялся за еду.

- Не удивляйся, - сказал он Люн. – Все члены нашего братства, даже верховные отцы ордена, не имеют ничего и живут, как подобает нищим.

- Почему? – спросила Люн.

- Потому что человеку свойственно любить то, чем он владеет, - ответил Вершитель Оген. – От любви к вещам рождается любовь к жизни, а нам нельзя любить жизнь.

- Почему? – вновь спросила Люн, теперь уже с испугом.

- Потому что иначе мы не сможем исполнить свой долг, - ответил Вершитель Оген. – Если человек что-то любит, то он боится это потерять. А все мы обречены. Каждый Вершитель знает, что рано или поздно, но неизбежно он погибнет. Поэтому тот, кто любит жизнь, не может быть в наших рядах. У него не хватит сил отдать борьбе всего себя без остатка. И когда придёт час выбирать – спастись самому или погибнуть ради спасения многих – он не решится потерять то, что любит – свою жизнь, - и, значит, вместо него погибнут невинные. Ничего не иметь, ничего не любить, никогда не ждать награды – таков наш удел.

- Как грустно! – невольно вздохнула Люн.

- Грустно? – улыбнулся Вершитель Оген. – Возможно. Но в мире много радости и мы служим тому, чтобы её ничто не омрачало. Пусть нам знакома грусть – но ты и многие тысячи таких как ты живут в радости, а ради этого мы готовы претерпеть и стократ большие печали.

Вершитель доел похлёбку, аккуратно отставил поднос и сделал несколько глотков воды из кувшина для умывания.

- Вот и хорошо! – удовлетворённо вздохнул он. – Прости, что не предложил разделить трапезу. Думаю, что эта пища для тебя грубовата.

Люн смущённо улыбнулась.

- Что-то я устал, - сказал Оген. – Тебя не смутит, если я.., - он слегка передвинулся и полуприлёг, опёршись локтем о седло. – Вот так! – Оген потянулся и взглянул на Люн чуть по-новому: пристально и оценивающе.

- Скажи Люн, - спросил Вершитель. – У тебя тяжело на сердце?

Люн вздрогнула. Но лицо Огена было молодым и открытым, и она, потупясь, кивнула:

- Да…

- Тебе жаль колдунью? – спросил Оген.

Теперь Люн непритворно испугалась, но Вершитель заговорил, не дожидаясь ответа.

- Ну, конечно жаль! Разве может быть иначе? Ты видишь красивую, одинокую девочку, которую заточили и мучают, которую впереди ждут ещё более страшные муки и, может быть, смерть. Разве можно не пожалеть её?

Люн молчала, но Вершитель прочёл ответ по её глазам.

- Это хорошо, Люн, - сказал он. – Очень хорошо, что у тебя доброе сердце!

- Но, - дрогнувшими губами произнесла Люн, вспоминая Вершителя Брёма, - но мне велели…

- Ожесточиться? – закончил Оген. – Быть беспощадной? «Зло беспощадно и лишь беспощадному дано противостоять ему»? Что же, это любимая заповедь Отца Брёма. Не суди его строго. Он видел столько зла, столько раз смотрел в лицо смерти, что его сердце окаменело. Он воин, Люн, а даже самому великому воину свойственно горячиться и забывать свой разум в пылу битвы. Именно поэтому Отец Урбан всегда рядом. Сила и отвага Отца Брёма неизмеримы, они – истинный стержень нашего ордена, залог наших побед. А если страсть застит Отцу Брёму глаза, то Отец Урбан умеет отрезвить его своей добротой и мудростью.

Не всякая заповедь Отца Брёма годится обычному человеку. Сострадательное сердце – редкое сокровище и это большое счастье, что ты, Люн, носишь такое сердце в своей груди.

Сбитая с толку, но и как-то непонятно согретая словами Вершителя Огена, Люн посмотрела ему в глаза.

- Мне тоже жаль колдунью, - тихо сказал Вершитель Оген. – И поэтому я хочу спросить тебя, Люн. Ты хочешь помочь мне спасти её от смерти?

Люн не поверила своим ушам.

- Спасти?

- Да, - твёрдо ответил Оген. – Спасти. Это единственное, чего я хочу сейчас. Ради этого я готов пожертвовать всем, что только мне подвластно. И ради этого я прошу – помоги мне.

- Я… конечно… Но как?! – сбивчиво пробормотала Люн.

- Ты проводишь немало времени наедине с колдуньей, - сказал Вершитель Оген. – И я знаю, что вы беседовали. Я не ошибся?

- Нет, - ответила Люн.

- Очень хорошо! – кивнул Вершитель Оген. – А о чём вы говорили?

Люн растерялась, не зная как передать свой разговор с Айрен.

- Вот что, Люн! – Вершитель Оген поднялся, сел прямо против девочки и взял её за руки. – Я хочу попросить тебя, попросить всей силой, с которой только может просить человек. Разговаривай с ней! Разговаривай так долго, как только сможешь! Разговаривай обо всём, о чём получится говорить. Я отдам приказ, и с этой минуты тебя будут пускать в камеру колдуньи в любое время дня и ночи, не задавая вопросов. Этим правом доселе пользовался только я, теперь оно будет принадлежать нам вместе. Разговаривай с пленницей! А если она о чём-нибудь попросит – выполни её просьбу. Любую! Если понадобится для этого выйти из замка – стража пропустит тебя беспрекословно. Разговаривай с ней, Люн, ибо сердце вещает мне: в таких разговорах единственная надежда на её спасение.

Люн смотрела на Вершителя Огена, широко открыв глаза.

- Но, почему?

- Ты помнишь клятву отца Урбана? – спросил Вершитель. – Если колдунья хотя бы одним словом поможет нашему делу, Отец Урбан не отдаст её на смерть. Но колдунья молчит и я начинаю опасаться, что мы вряд ли сможем сломить её молчание. Она удивительная девочка, Люн! В ней столько гордости, красоты, силы… Мы просто обязаны спасти это сокровище, потому что она может украсить мир так, как дано немногим.

Но спасти её может только слово. А ты – единственная, с кем она говорит в этом замке. Поэтому я и прошу тебя, Люн: разговаривай с ней, исполняй её просьбы. И если она назовёт какое-нибудь имя, расскажет о каком-нибудь месте или событии, попросит что-нибудь сделать – немедленно, Люн, умоляю тебя, немедленно, пока еще свежа память – сообщи мне. Ты понимаешь зачем это нужно?

Люн неопределённо пожала плечами.

- В разговоре с тобой она может сказать то, чего мы не добьёмся от нее ни добром, ни пыткой, - твёрдо сказал Вершитель Оген. – А эти слова могут помочь Ордену одержать ещё одну победу над колдовством. Если так случиться – то получится, что Орден получил помощь колдуньи, а значит клятва Отца Урбана совершится: Мириан из Эльма заслужит избавление от смерти. Люн, ты – единственная, кто может её спасти!

8.

Разговор с Вершителем Огенем смутил сердце Люн. Она может спасти Айрен… О, Люн хотела этого! Теперь ясно и без сомнений она знала, что только этого и хочет. Но что-то непонятное, невысказанное не давало покоя её душе. Она прежде никогда не имела подруги, ничего не знала о секретах, которыми в вечерней тиши делятся только с единственным близким человеком. Но чуткое, трепетное сердце Люн смутно догадывалось об этом и ещё сама того не понимая, девочка оказалась во власти векового закона дружбы, учащего людей что то, что сказано наедине, не должно стать известно третьему.

Вся во власти этой тревоги Люн не смогла заговорить с Айрей на следующее утро. Да и сама Айрен по утрам бывала молчалива и сосредоточена, собираясь с силами, чтобы вынести ещё один день мучений.

Этот допрос был особенно тягостным. Сменяя друг друга, Вершители терзали её вопросами с восхода солнца до глубокой ночи. Солдаты, стоя рядом с узницей, то и дело встряхивали её, не давая впасть в полуобморочное оцепенение, помогавшее ей переносить допросы раньше. Только глубоко заполночь допрос кончился и лишившуюся последних сил Айрен привели в камеру. Люн давно дожидалась здесь и даже задремала, сидя на скамеечке у двери.

Айрен по-прежнему заковывали в цепи так, что она едва могла пошевелиться, и Люн приходилось кормить её, как беспомощного ребёнка.

- Ты голодна? – робко спросила Люн, когда девочки остались одни. – Поешь…

Приказание Гюга выполнили: для колдуньи на этот раз принесли хорошую еду. Айрен покорно потянулась к рукам Люн, откусила кусок свежего хлеба со свининой; медленно, словно через силу принялась жевать. И тут Люн увидела, что по щекам узницы текут слёзы. Айрен пыталась сдерживаться, но не могла. Нелепо, неловко, с непрожёванным куском за щекой она пыталась стереть слёзы о прикованные к стене над головой руки и горько, беззвучно плакала.

- Что ты… Что ты?.. – прошептала Люн, невольно делая шаг к узнице. – Что ты?.. – и дрогнувшей рукой она коснулась плеча Айрен.

Все тело несчастной пленницы отозвалось на это легкое прикосновение. Айрен снизу вверх посмотрела на Люн и попыталась улыбнуться, но губы дрожали и не слушались.

- Значит скоро.., - еле выдавила колдунья.

- Что? – не поняла Люн.

- К..кормят.., - всхлипнула Айрен, судорожно пытаясь проглотить застрявший в горле кусок. – Кормят… чтобы у меня были силы… Для пытки… О, Люн, я боюсь!!.

И, прижавшись к руке Люн Айрен разрыдалась. Люн не поняла, как это случилось, но в следующий миг она стояла на коленях, обнимала Айрен, а та безутешно плакала у нее на груди.

Тусклый масляный светильник почти прогорел, за дверями дважды сменилась стража, когда Айрен наконец успокоилась.

- Прости, - тихо сказала она. – Прости меня…

Люн не знала что ответить. В руках у неё случайно оказалась прядь волос Айрен, и Люн трепетно перебирала эти густые шелковистые волосы. Айрен порывисто вздохнула и попыталась стереть слёзы.

- Я больше не буду, - чуть твёрже сказала она. – А если… не смогу, то ты… ты лучше не будь со мной.

- Почему? – удивилась Люн, роняя волосы пленницы.

- Слёзы колдуньи, - горько вздохнула Айрен. – Если они узнают, то решат, что я околдовала тебя. Они верят, что у наших слёз есть волшебная сила и бояться их… даже слёз…

- Боятся слёз? – не поверила Люн.

- Когда они схватили мою сестру, - тихо сказала Айрен, - ей было всего восемь лет. Она плакала… всё время плакала: на допросах, на пытках… Она ничего не могла рассказать, кроме того, что мама учила меня колдовству. Она не умела колдовать сама, в ней не было Силы!.. И знаешь, что они решили? Они решили, что она ничего не говорит потому, что слёзы защищают ее от боли пыток. И тогда Вершитель Брём приказал выжечь ей глаза.

Люн задохнулась от ужаса.

- Калёным железом, - безжалостно продолжала Айрен. – Так её и казнили – слепую. Она не могла идти. Палач принес её на руках и так втащил на костёр.

- Не надо! – взмолилась Люн. Её трясло. Она сама плакала, не замечая этого. – Пожалуйста, не надо больше!

- Но я видела это, - тихо и твердо сказала Айрен. – Я видела…

Она поникла, замолчала и больше не произнесла ни слова. Потрясённая до глубины души Люн тоже не могла говорить. Но, возвращаясь в темноте по переходам замка в свою комнату, она вдруг поняла: что бы ни рассказала её Айрен, Вершитель Оген не узнает ни слова…

***

А на следующий день начался ужас. Люн не слышала, как Вершители допрашивали Айрен, как ровно в полдень они собрались все вместе, и Вершитель Оген объявил:

- Мириан из Эльма! Мы сделали всё, что в человеческих силах, чтобы добром склонить тебя к спасению. Ты не вняла нам. Остается последнее средство. Мириан из Эльма, сейчас тебя будут пытать!

Люн не видела, как Айрен торжественно веди из зала суда в пыточный подвал. Но она с утра была в этом подвале – её позвал отец.

Вид подвала раздавил Люн, лишил её речи. Здесь не осталось и следа от картошки. Подвал был безукоризненно вычищен, ярко освещён и жарко натоплен. У стены пылал большой очаг. Напротив стоял длинный стол для Вершителей. И всюду были в образцовом порядке расставлены, разложены, развешены орудия пыток, один вид которых внушал нестерпимый, животный страх.

Необычно оживлённый, улыбающийся Гюг был в подвале с самого рассвета. Он не находил себе места, то и дело принимался что-то поправлять, перекладывать.

- А-а, дочка! – приветствовал он Люн. – Помнишь эту штуку? – Он показал маленький, безобидный на вид бур. – Это изобрёл мой прадед! Я как-то тебе показывал, да ты, верно, забыла. Им сверлят колени. Вот отсюда, сбоку, - Гюг согнул ногу, обтянутую новыми чёрными штанами, и показал место справа под коленной чашечкой. – О, дочка, это великолепная вещь! Колено начинает трещать уже с первого оборота. Поворачивать можно шесть раз, только очень осторожно, медленно-медленно, чтобы сухожилья не рвались, а накручивались вот здесь. А если этого не хватило, тогда – раз! – ты делаешь седьмой оборот. Вот так, резко, одним движением! Коленная чашечка отлетает, словно ее отбили молотком. Весь сустав разрушается, словно он был глиняный, а боль.., - Гюг покачал головой. – Ох, дочка, если б ты знала, какая это боль! Помню, пытали мы капитана пиратского корабля. Это был каменный человек Люн, каменный! Он выдержал всё и смеялся нам в лицо. Но когда папаша крутанул бур в седьмой раз.., - Гюг мечтательно зажмурился. – Как он заорал!.. Люн, я в жизни не слышал такого визга. Он рассказал всё, до самой последней сокровенной тайны. Его приговорили к четвертованию, а он благодарил судей и до самой последней минуты молил лишь об одном – чтобы ему не сверлили второе колено. Да, это великолепная вещь! – Гюг бережно уложил бур в ряд с другими инструментами. – А эта!.. Ты помнишь её? Я же столько раз рассказывал тебе, как мы пытали неверную жену герцога Тульёнского!.. Она годится только для женщин. Смотри…

Гюг не мог молчать и бесконечно сыпал рассказами о пытках, казнях, истязаниях. Люн тупо слушала, чувствуя лишь страх и отвращение. Так тянулись часы. Около полудня палач отложил в сторону щипцы, часто зазубренные длинными, тонкими, слегка искривлёнными зубцами, и недовольно посмотрел на дверь.

- Что-то они тянут, - Гюг сморщился. – Ох, дочка! Твой старый отец одурел, как мальчишка. И ведь – вот досада! – сегодня всё равно ещё не начнём пытать – только попугаем. Но это тоже приятно! – Гюг любовно погладил свисавший с потолка остро отточенный крюк.

Откуда-то из глубин замка донёсся рокот барабана.

- О! – встрепенулся Гюг. – Идут!

Его лицо, словно по мановению волшебной палочки, изменилось: без следа исчезли суетливость и весёлое оживление, на смену которым пришло мрачное, устрашающее выражение. Палач поправил закатанный рукав красной рубахи, одёрнул кожаный фартук и взглянул на Люн.

- Ты чего побледнела? – спросил он. – Взбодрись! Сейчас надо будет пугнуть колдунью как следует. Гляди сурово, а когда велят раздевать – не церемонься. Грубо с неё одежду срывай, сурово. Ясно?

Люн торопливо кивнула, но ничего не могла с собой поделать. Тем, что уже произошло, и что ещё должно было произойти, она сама была испугана до глубины души, и этот страх не смогли бы вытравить из неё ни наставления, ни угрозы.

В подвал вошли шестеро Вершителей и расселись за длинным столом. Вершитель Урбан вопросительно посмотрел на палача. Гюг чуть наклонил голову и едва заметно повёл рукой, словно предлагая Вершителям своими глазами убедиться, что всё готово. Вершитель Урбан удовлетворённо кивнул. Люн не заметила, подал ли он ещё какой-то знак, но в тот же миг открылась дверь и солдаты ввели Айрен.

Переступая порог, узница окинула пыточный подвал быстрым взглядом из-под спутанных волос и чуть вздрогнула. Но уже в следующий миг она справилась и твердо прошла на указанное ей место.

- Приготовьте преступницу к пытке! – приказал Вершитель Оген.

Из-за широких спин солдат появился тюремщик, торопливо снявший с Айрен цепи. А когда, неловко прижав кандалы к груди, тюремщик исчез за дверью, Гюг подтолкнул вперёд Люн. Айрен не смотрела на дочь палача, но покорно подняла руки, помогая стащить с себя балахон. Напряжённая как струна, нагая, беззащитная, окруженная безжалостными людьми и жуткими орудиями, которые с минуты на минуту должны были начать терзать её тело невыносимой болью, Айрен стояла так твёрдо, что сердце Люн сжалось от горя и восхищения гордой силой пленницы.

- Покинь нас, дитя, - негромко сказал Вершитель Урбан. – Тебе не нужно этого видеть.

Комкая балахон Айрен, Люн пошла к дверям, а за её спиной громко раздался голос Вершителя Огена:

- Ну, палач… Делай своё дело!

Что-то оборвалось, рухнуло и разбилось внутри Люн. И едва за ней закрылась дверь пыточного подвала, девочка без сил опустилась на пол пустого подземного коридора, прижала к лицу одежду колдуньи, но не смогла заплакать, не смогла даже закрыть безумно расширенных глаз.

По обычаю, преступника первый раз приведённого в пыточный подвал не полагалось пытать. Его раздевали, отдавали в руки палача, тот деловито связывал несчастного, прилаживал к нему какой-нибудь из своих инструментов, но тут приказывали остановиться, а преступнику в последний раз предлагали отвечать по-хорошему. И многие, даже крепкие мужчины и сильные женщины, не выдержав страха предстоящих мучений, начинали говорить в эту минуту. Но Айрен молчала, молчала три часа подряд, хотя Гюг грозил ей такими мучениями, одна мысль о которых леденила кровь. И, видя её непреклонную решимость, Вершители отступили от обычая. Палачу приказали начать пытку.

Была уже полночь, когда в подвал позвали Люн. Замирая от страха перед тем, что ей предстоит увидеть, девочка переступила порог. Но в подвале ничего не изменилось: нагая Айрен стояла перед столом Вершителей, лишь её руки, безвольно упавшие вдоль тела, лежали как-то чуть неестественно.

Люн одела Айрен, тюремщик сковал её, солдаты увели в темницу. Люн шагнула следом, но Гюг удержал её. Поворачиваясь к отцу, Люн не заметила, как встававшие из-за стола Вершители Брём и Урбан смерили её пристальными взглядами, а потом понимающе переглянулись.

- Присмотри за её пальцами! – велел палач дочери. – Тебе дадут лёд … негодяй молочник содрал целую серебряную монету за ведро!.. Но не думай об этом, бери сколько потребуется. Наколи лёд помельче и сунь в него её руки. На час, не больше. Потом дай полчашки отвара, накорми и будет с неё. Не нужно, чтобы пальцы совсем прошли, понимаешь? Пусть ноют всю ночь, не дают ей покоя. Всё поняла? Ну, беги!

В камере Айрен, как всегда скованная так, что невозможно пошевелиться, лежала на спине. Девочке оставили одних.

- Больно? – присаживаясь возле узницы робко спросила Люн.

Айрен сухо всхлипнула, поморщилась и чуть тряхнула головой.

- Ещё не очень, - ответила она, но когда Люн осторожно опустила в чашку с мелко наколотым льдом пальцы её правой руки, не смогла удержаться от короткого сдавленного вскрика.

- Что?! Я?!. – воскликнула перепуганная Люн, роняя чашку.

- Ничего, ничего.., - прошептала Айрен. – Это только в первый миг больно. Потом станет легче. Спасибо тебе…

Люн подняла чашку, собрала рассыпавшийся лёд и вновь погрузила в него руки Айрен. Палач вкладывал тонкие пальцы девочки в специальные тиски и несколько часов подряд медленно закручивал винты всё туже и туже. Гюг действительно знал своё дело. Ни один палец не был сломан, но они превратились в сплошные чёрно-синие синяки и тупая, ноющая боль разливалась по рукам Айрен до самых локтей. Люн трясло, когда она смотрела на эти пальцы. Её сердце замирало от мысли, что лёд увиливает боль. Но Айрен оказалась права. Лёд помог, боль стала утихать. Узница глубоко вздохнула и чуть расслабилась.

- Хочешь попить? – спросила Люн.

Айрен встрепенулась, словно очнувшись ото сна, и отрицательно повела головой.

- Потом.., - она посмотрела на Люн несчастным, полным горя и отчаяния взглядом, как в ту ночь, когда плакала. Она боролась с собой, не хотела спрашивать, но не сдержалась, и, запинаясь, произнесла:

- Люн, а… а твой отец… он очень жесток?

Сердце Люн оборвалось, девочке стало нечем дышать.

- Не знаю, - язык не повиновался Люн, едва ворочаясь во внезапно пересохшем рту. – Он никогда не ударил меня… И никого не пытал двадцать лет…

- О, мама! – в ужасе выдохнула Айрен. – Мамочка, помоги мне!.. – она отвернулась, изо всех сил стараясь сдержать слёзы. – Значит все эти двадцать лет он выместит на мне…

Люн ничего не могла ответить. Её сердце разрывалось от жалости, она отдала бы всё, даже, кажется, жизнь, чтобы утешить, хоть чуть-чуть обнадёжить Айрен… Но здесь, в этой холодной подземной темнице, этой беспросветной ночью, каждый прошедший час которой безжалостно приближал новую пытку, страдание и смерть, здесь не было ни утешения, ни надежды. Люн казалось, что она сама узница, что, хотя на ней и нет цепей, это её, Люн, терзают и мучают вместе с Айрен, и что её саму, также как и Айрен, ждёт страшный, неотвратимый конец. И, забыв всё на свете, лишённая последних сил, Люн легла на каменный пол, осторожно обняла Айрен, прижалась к ней и застыла.

А Айрен словно ожила от этого прикосновения, словно набралась сил от обессиленной и опустошённой Люн. Долго-долго девочки лежали неподвижно, но когда Айрен заговорила, голос её больше не дрожал и отчаяние в её глазах больше не было чёрным. И она, скованная и измученная, она утешала Люн. Люн и себя.

- Ничего, - тихо выговорила Айрен. – Ничего, Люн. Я вытерплю. Я привыкла к боли. Конечно, не такой, как будет… потом… но… Учение колдовству иногда бывает суровым. Мне уже бывало больно. Я вытерплю. Я вытерплю…

Люн приподнялась и в изумлении смотрела на лицо Айрен. В нём не было ни злобы, ни непреклонной силы. Оно было по-прежнему несчастным, по-прежнему горьким, но… и спокойным. И в этом спокойствии таилась сила сильнее решимости, сильнее непреклонности, сильнее злобы. Такая сила, которую нельзя сломить никогда. Айрен посмотрела Люн в глаза и чуть-чуть улыбнулась.

- Так делала моя мама, - сказала она. – Когда мне бывало больно, она вечером укладывала меня к себе в постель, обнимала и молчала, совсем как ты сейчас. Окна её комнаты смотрели на запад, а прямо перед окном была яблоня, старая-старая. Солнце садилось долго, листья яблони начинали светиться и на стенах маминой спальни плясали зайчики. Осенью ветки были усыпаны яблоками, а весной, когда яблоня цвела… Ах, Люн, как это было красиво!.. И, знаешь, мне даже иногда хотелось, чтобы мне стало больно, чтобы мама обняла меня и лежала рядом. Я даже иногда хитрила – мне не было больно, а я плакала. Мама, конечно, всё понимала, но делала вид, что мне удалось её обмануть, и пускала в спальню. Это была светлая спальня, Люн. Но никогда и нигде мне не спалось так сладко.

Айрен помолчала. А когда заговорила снова, голос ее нерешительно дрогнул.

- А иногда мама мне пела, - сказала она. – Тихо-тихо, так, что я даже не понимала: то ли это мамин голос, то ли я уже заснула и это сон. Ты… ты не могла бы спеть мне, Люн?

И Люн запела. Ей не пришло в голову отказаться, подумать, как странно и чуждо будет звучать песня в мрачной каменной темнице. Завороженная рассказом Айрен, она словно сама почувствовала щемящее тепло материнской ласки, которой никогда не знала, увидела трепетные белые цветы яблони, пронизанные розовыми лучами заходящего солнца… Она пела не слишком искусно. В прежней одинокой жизни Люн почти не случалось петь. Она знала лишь величественно-дивную музыку церкви, да иногда слышала на ярмарках простенькие песенки бродячих музыкантов или нестройные распевы хорошо подгулявших городских пьяниц. Люн не стала повторять их. Незатейливо, а порой и неверно, она тихо пела ту песню, которая звучала в её сердце в прежние счастливые дни, когда дочь палача одиноко бродила по согретому первым весенним солнцем и звенящим от птичьих голосов лесу.

***

Дни шли за днями и каждый следующий становился ужаснее прошедшего. Айрен пытали без пощады. С неумолимой методичностью, палач каждый день выбирал новой истязание, приносившее больше мук, чем накануне. Айрен зажимали в тиски пальцы рук и ног; загоняли под ногти и медленно вытаскивали деревянные иглы; растянув на скамье, хлестали плетьми, а когда на спине девочки уже не оставалось живого места – переворачивали и били по груди. Связав за спиной руки, подвешивали на дыбу и узница часами висела на вывернутых, охваченных огненной болью, суставах; спускали, выправляли вывихи и снова подвешивали, а когда этого показалось мало – палач взялся за кнут, каждый удар которого продирал тело до костей. В страшные раны, нанесённые кнутом, палач наливал уксус и сыпал соль. Айрен сдавливали голову ременной петлёй, впихивали в горло воронку и вливали гнилую воду, пока девочка не захлёбывалась. Её терли неоструганными досками, оставлявшими под кожей сотни заноз. Подвешивали вниз головой и снова били кнутом. Айрен не сдавалась, и тогда ей поджаривали пятки на медленном огне, прижигали тело калёным железом, поливали кипящим маслом, усаживали на утыканный зазубренными шипами железный стул и разводили под ним огонь…

Истерзанную, окровавленную, обожжённую поздно вечером Айрен притаскивали в камеру и отдавали в руки Люн. Гюг оказался мастером не только наносить, но и исцелять раны: следуя его приказаниям Люн удавалось быстро унимать боль и подлечивать Айрен.

Когда утихала боль, Айрен просила Люн не уходить, и Люн целые ночи проводила в камере. Айрен не хотела спать. Бесконечная, бессонная усталость доводила её до отупения, а так легче было выносить пытки. Но Гюг скоро заметил это, позвал Люн, вручил ей мешочек с кирпично-красным порошком и сказал:

- Это сонное зелье. Колдунья по ночам не спит, из-за этого костенеет на четвёртом часу пытки и уже ничего не чувствует. Так не годиться! Она должна хорошо высыпаться. Поэтому подсыпай ей в вечернее питьё понемногу этого порошка – ровно столько, сколько помещается на кончике твоего ногтя. Будь осторожна! Если дать человеку столько этого порошка, сколько помещается на целом ногте, то он заснёт на два дня и две ночи. А если ещё больше – то может и умереть. Да, запомни ещё! Порошок действует не сразу, а примерно через полчаса. Так что, как раз хорошо: дашь колдунье порошка и, пока она ещё не уснула, успеешь обработать все её раны. Зато потом порошок подействует в одно мгновение – колдунья уснёт мгновенно, так что не удивляйся, если она прервётся на полуслове или свалится неожиданно.

Люн взяла порошок, но не стала подмешивать его в воду узницы. Люн давно уже шла наперекор отцу, выполняя не все его указания. Палач велел унимать боль, но не до конца, требовал лечить раны, но не все и по-разному. Следовало исцелять лишь то, что могло воспалиться, нагноиться или ещё как-то подорвать здоровье пленницы. А легкие раны Гюг хотел оставлять открытыми, чтобы, разтравливая их во время новой пытки, причинять Айрен ещё большую боль. Люн не могла, да и не хотела смиряться с холодной жестокостью отца и лечила всё, что могла вылечить. Но, унимая терзающую Айрен боль, Люн не чувствовала светлой радости целителя, а только боль, стыд и страх. Её старания продлевали жизнь Айрен, но в этой жизни уже не оставалось ничего кроме мучений и предстоявшей за ними казни. Люн лечила – и тем продлевала мучения. Она была целительницей… но делала то же, что палач и ощущала себя палачом.

9.

В тот день пытка затянулась дольше чем когда-либо. Только в предрассветный час дверь пыточного подвала отворилась и Люн приказали войти. Девочка переступила порог, взглянула на Айрен… и мягкое предательское бессилие раскатилось от ног по всему телу, где-то в горле отчаянно забилось сердце и Люн без чувств опустилась на пол. Она уже видела кровь, раны, ожоги, но это… Айрен лежала в кровавой луже и на ней не было живого места. Недавно такое стройное, трепетно-красивое тело узницы превратилось в одну сплошную рану, в дикое кровавое месиво, каждый клочок которого болел нестерпимой болью. Даже железная воля юной колдуньи не могла противостоять этой боли. Айрен впервые лишилась сознания, но боль была сильнее бесчувствия – остекленевшие глаза девочки не могли закрыться, а из перекошенного открытого рта с каждым вздохом вырывался ужасающе монотонный хриплый стон.

Вершители равнодушно смотрели на истерзанную колдунью, но все они повернулись к упавшей Люн. Черные глаза Вершителя Брёма полыхнули яростью, но Вершитель Урбан остановил сержанта, сбиравшегося встряхнуть дочь палача.

- Пусть она очнётся сама, - негромко сказал Верховный Вершитель. – Людям не должно видеть подобное, тем более – девицам. Довольно, что она обессилила только сегодня, а не раньше. Это говорит, что у девицы сильное сердце и она справится, если дать ей время.

Сержант отступил, а Вершитель Урбан, поднявшись и запахнув плащ, объявил.

- Сержант! Ожидайте с караулом за дверью. Брат Брём, брат Сейт, брат Оген и ты, палач, подойдите ко мне. Все прочие пусть идут к себе и отдыхают до утра.

- Палач! – начал Вершитель Урбан, когда ушли посторонние. – При нашей первой встрече я назвал тебя мастером отчасти желая польстить. Теперь я убедился, что то была не лесть, а провидение. Бессчетны пытки, при которых мне приходилось присутствовать, но такого изощрённого искусства как ты показал сегодня, мне не случалось видеть. Воистину, ты Мастер своего дела и я благодарю тебя.

Гюг хмуро поклонился. Он не подал вида, но сердце его пело от радости.

- Теперь, о мастер, - продолжал Вершитель Урбан, - я должен спросить тебя. Полагаешь ли ты разумным продолжать применять лёгкие пытки? И не думаешь ли, что тяжелые, членовредительные истязания окажутся менее действенны, чем то, что ты сделал сегодня?

Гюг ответил не сразу. Он взялся за подбородок, оценивающе посмотрел на Айрен, подумал и только потом медленно заговорил.

- Эта девчонка сильна духом (Вершитель Брём вскинулся, но сумел промолчать), но не слишком сильна телом. Я могу сделать легкую пытку длиннее и страшнее, но думаю что она её не выдержит и умрёт или обезумеет. Легкие пытки требуют времени и выносливости, а она ещё слишком молода и хрупка. Пора переходить к членовредительству. Длятся членовредительные пытки меньше, но боль.., - Гюг едва заметно ухмыльнулся. – Клянусь виселицей, то, что было сегодня, не стоит и четверти самой простой из членовредительных пыток, которые я знаю.

Вершители переглянулись.

- Сколько времени проживёт колдунья после того, как ты начнёшь применять тяжёлые пытки? – спросил Вершитель Сейт.

Гюг высокомерно посмотрел на него.

- Ваш отец назвал меня Мастером, - гордо сказал он, - и он не ошибся! Я буду пытать до тех пор, пока вы не прикажете остановиться. И до тех пор, пока мне не прикажут умертвить её, девка будет жива и сохранит разум.

- Чушь! – вдруг горячо бросил Вершитель Брём. Все в удивлении обернулись, а Гюг сурово нахмурился. – Что бы он, Брём кивнул на палача, - ни делал, мы будем терять время напрасно!

- Твои слова туманны, брат, - пророкотал Вершитель Урбан. – Объяснись.

- Она ведьма! – страстно бросил Вершитель Брём. – Ведьма!! Никто не в силах вынести того, что он, - Брём кивнул на палача, - сделал сегодня! А она даже ни разу не закричала. Разве это не объяснение?

Гюг перестал хмурится, но смотрел на старика не понимая его.

- Честное Слово не лишило ее всей силы! – в ярости бросил Брём. – Колдовство! Колдовство защищает ее от боли! И что бы мы ни делали, она не станет говорить!

Гюг откровенно ухмыльнулся и даже Вершитель Оген позволил себе недоверчивый вздох. Но Вершитель Сейт спокойно проговорил:

- Брат Брём, я не согласен с твоим выводом, но я согласен с сутью твоих слов. Мы зря потратили целую неделю и как бы ни был искусен почтенный Мастер – ничего не добьемся впредь. Дух этой колдуньи слишком силён. Его не сломить.

- Клянусь виселицей! – Гюг выпрямился и сжал кулаки. – Клянусь виселицей, честью моего цеха и самой силой Света, что на земле нет человека, которого нельзя сломить пыткой! Сильные терпят неделями, могучие месяцами, великие – годами, но если у допросчика хватит терпения, а у палача – искусности, то даже величайший из великих, даже ты, Вершитель, не выдержит и сломится!

- Это правда, - спокойно подтвердил Вершитель Урбан. – Однако ждать годами мы не в силах. Неотложные дела зовут нас, и потому самое большее, что мы можем посвятить этой колдунье – ещё две недели. Скажи, Мастер, ты заставишь ее заговорить в этот срок?

Гюг пожал плечами.

- Только мясник может давать обещания в таком деле, - сказал он. – Но то, что я сделаю всё, на что способен, не подлежит сомнению. Клянусь, и будьте моими свидетелями все вы: если две недели спустя кто-нибудь сможет сказать, что я не сделал всего, что в силах палача и человека, то я зажгу костёр под колдуньей, а потом сам войду в пламя и сгорю вместе с ней!

Вершитель Урбан положил руку на плечо палача.

- Ты напрасно дал такую клятву, - Вершитель улыбнулся. – Мы знаем, что ты трудишься честно. Итак, братья, я полагаю, что нам надлежит поступить так. Ровно через две недели мы сожжём ведьму. Брат Оген, приступай к подготовке казни! – Вершитель Оген поспешно и как-то чуть-чуть странно кивнул, словно неуловимо вздрогнул. – Оставшееся же до казни время посвятим членовредительным пыткам – и самым тяжёлым из них, какие только знает наш почтенный Мастер. Завтра…

- Завтра? – перебил Гюг. – Ну, нет, не завтра! После сегодняшней пытки ей надо отдохнуть денька два, а то и три. Иначе она умрёт даже от хорошей сотни плетей, не говоря уж о членовредительстве.

- Ну, что же, - согласно кивнул Вершитель Урбан. – Пусть будет три дня.

- Нет! – крикнул Вершитель Брём. – Нет! Безумцы, почему вы ослепли? У ведьмы есть талисман и мы должны разрушить его силу!

- Ты полагаешь, брат.., - начал Вершитель Урбан, но Брём перебил его:

- Вóлос! У неё есть заколдованный вóлос, потому что ничего кроме волóс у неё не осталось. У неё есть заколдованный вóлос, который охраняет от боли. Надо лишить ведьму волóс!

Гюг откровенно расхохотался, но Вершители остались серьёзны.

- Почему ты смеёшься палач? – спросил Вершитель Урбан.

- Ох, прости меня, господин, но… Я знаю это поверье, но, право слово.., - Гюг широко улыбнулся. – Да никакой вóлос не защитит от выламывания суставов или раскалённых клиньев, загнанных в промежность! Байки про заколдованные волосы – просто суеверие.

- Ты ошибаешься, мастер, - спокойно сказал Вершитель Сейт. – Это встречается редко, даже очень редко. Но тем не менее, мы имеем достоверные сведения, что некоторые колдуны могут превратить один из своих волос в талисман, защищающий от боли.

- Ага! – ухмыльнулся Гюг. – Чтобы однажды, причёсываясь поутру, нечаянно вырвать его и остаться беззащитным, самому о том не зная?

Вершители удивлённо переглянулись.

- Ты умён, палач! – после краткой паузы сказал Вершитель Урбан. – Твоё место среди Вершителей, а не у дыбы.

- Ну, нет, почтенный господин! – сказал Гюг. – Я знаю своё место и другого мне не надо. Просто каждое ремесло учит своей науке. Я…

- Да как ты посмел.., - яростно перебил Вершитель Брём, сжав кулаки, но Вершитель Урбан прервал его властным окриком:

- Брат!

Вершитель Брём стремительно обернулся, но прежде чем он успел сказать ещё хоть слово, палач поднял руку и миролюбиво произнёс:

- Ну, ладно, ладно! – он снова улыбнулся. – Не стоит спорить! Эти длинные лохмы мешают и когда мы их уберём – мне станет сподручнее продолжать пытку. Так что – лишим её волос, раз вы этого хотите. На теле и так всё сгорело, когда я палил её смоляным факелом. Остались голова, ресницы, да брови. Сейчас я её обрею.

- Не нужно брить, - спокойно сказал Вершитель Урбан. – Брови и ресницы колдовству не подвластны. А голову довольно лишь коротко остричь. Заколдованные волос теряет свою силу, если нарушить его цельность. Пусть ведьму постригут как мужчину!

- И пострижёшь не ты! – горячо добавил Вершитель Брём. – А она!

Старик указал длинным тощим пальцем на Люн.

Люн давно очнулась и неподвижно сидела на полу у двери, не в силах отвести взгляд от истерзанной, по-прежнему бесчувственной Айрен. Она не слушала о чём говорят Вершители, не заметила даже, как Вершитель Брём указал на неё, и лишь когда отец в третий раз выкрикнул её имя, опомнилась, поднялась и, неверно ступая, подошла к судейскому столу. Старшие Вершители уже покинули зал. Остались лишь палач и Вершитель Оген.

- Люн! – заговорил молодой Вершитель. – Посмотри на меня!

Девочка медленно подняла остекленевшие глаза.

- Держись, сестрёнка! – ласково сказал Оген, касаясь её плеча. – То, что происходит здесь ужасно, но отступать нам некуда и нужно завершить начатое. Ты слышала, о чём мы говорили?

Люн медленно покачала головой.

- У колдуньи есть талисман – заколдованный волос, защищающий от боли, - объяснил Вершитель Оген. – Чтобы разрушить его силу, надо остричь ведьме волосы. Сделать это придётся тебе.

Люн не дрогнула. Внутри у неё было так холодно и пусто, что, казалось, уже ничто больше не могло испугать или удивить её. Девочка просто смотрела на Вершителя ничего не выражающим взглядом и молчала.

- Ты хорошо поняла, Люн? – чуть тревожно спросил Вершитель Оген.

- Да, господин, - монотонно ответила Люн. – Я поняла.

- Тогда за дело! Сначала помоги отнести ведьму в камеру, помоги обработать её раны, а потом постриги колдунью как мужчину и принеси мне её волосы.

На теле Айрен не было живого места и одевать её было нельзя. Солдаты принесли большой крепкий плащ. Люн, пачкаясь в крови, уложила на него истерзанную Айрен и солдаты унесли узницу на плаще, как на носилках.

В камере бесчувственную Айрен уложили на застеленную чистым белым холстом копну свежей соломы. Гюг аккуратно перевязал запястья и щиколотки пленницы и лишь после этого разрешил наложить поверх повязок цепи. Палач ещё долго не уходил, врачуя бесчисленные раны колдуньи так же старательно, как несколько часов назад наносил их. Наконец, Айрен очнулась, её раны перестали кровоточить и подсохли. Гюг удовлетворённо хмыкнул, выпрямился и устало потянулся.

- Что-то я устал, дочка! – сказал он Люн. – Посиди с ней часок, а я пойду прилягу – глаза слипаются. Острижем её попозже, когда немного опомнится. Гляди, чтобы жара не было и если что – сразу зови меня.

Палач ушёл и девочки остались одни.

Чтобы чем-то себя занять, Люн взяла чашку с отваром и села на пол возле Айрен. Она не могла заставить себя смотреть на узницу и уставилась невидящим взглядом в сырую каменную стену. Звенящая тишина повисла в камере. Лишь тихонько потрескивал фитиль светильника, да тяжело, порывисто дышала Айрен.

Люн не понимала, что с ней происходит. Ей было плохо, так плохо, как никогда в жизни. Но она не чувствовала больше ни страха, ни горя, ни стыда – вообще ничего. Словно какие-то неведомые струны, дрожавшие в напряжении много дней с того мгновения, как она увидела Айрен в клетке на городской площади, вдруг оборвались в её сердце и теперь там осталась лишь чёрная глухая пустота. Это был конец – чего? – Люн не знала. И что придёт за ним она не чувствовала, не могла чувствовать.

Она даже не почувствовала, как зашевелилась Айрен. И не сразу услышала, как колдунья тихо зовёт её по имени. А когда, наконец, услышала, не встрепенулась, как бывало раньше, а медленно, словно во сне, повернулась и посмотрела пустыми, неподвижными глазами.

- Люн.., - полным муки голосом шептала узница. – Пожалуйста… пить…

Руки Люн не дрогнули, когда она поила Айрен, но они были холодны как лёд.

У Айрен хватило сил лишь на несколько глотков. Она захлебнулась, закашлялась и уронила голову. Люн отставила чашку, помогла Айрен лечь поудобнее, поправила ей волосы. И сама не заметила, как заплакала. Это были странные слёзы. Они шли не из сердца, не из души – там по-прежнему было холодно и пусто. Они просто текли из глаз и падали на волосы узницы – такие густые, такие красивые… Последнее, что у неё осталось… И что у неё совсем скоро тоже должны были отнять.

Айрен всё поняла. Ей понадобилось время, но, собравшись, наконец, с силами, она тихо спросила:

- Меня остригут?

Люн молча кивнула. По телу Айрен пробежала судорога, но вырвавшийся у неё вздох показался даже облегчённым.

- Значит, уже не долго осталось, - прошептала узница. Люн не смогла ей ответить.

Девочки долго молчали. И лишь после того, как Люн ещё раз дала ей попить, Айрен снова заговорила.

- Люн, - спросила она. – Ты можешь выйти за ворота замка?

- Да.., - равнодушно ответила Люн.

- А ты… ты можешь выполнить мою просьбу?

- Просьбу? – бледная искорка жизни проблеснула в глазах Люн. – Да, конечно.

Айрен помолчала, не то снова собираясь с силами, не то не в силах решиться, и, наконец, произнесла:

- Люн, прошу тебя… Беги отсюда!

- Что? – Люн ждала чего угодно, только не этого.

- Беги! – повторила Айрен, и голос её немного окреп. – Беги прямо сегодня. Умоляю тебя!

- Но… зачем? – растерялась Люн.

- Ради меня, - прошептала Айрен. – Прошу тебя!

- Ради тебя? – не поняла Люн. – Как…

- Люн, - тихо, но настойчиво перебила Айрен. – здесь ты уже ничего не сможешь для меня сделать. Если меня решили остричь.., - Айрен вздрогнула, но тут же продолжила, - значит, они станут делать такое, что я больше ничего не буду чувствовать, кроме боли. Люн, я смогу это выдержать, но ты должна мне помочь! Я поклялась, что не скажу им ни слова, что из-за меня не погибнет ни один человек. Только эта клятва даёт мне силы. Но если клятва будет нарушена – то я не выдержу. Если из-за меня кто-то погибнет, я заговорю, назову имена… и тогда всех, кого я назову, тоже ждёт пытка и смерть. Этого нельзя допустить, Люн! Нельзя, чтобы кто-то погиб. Поэтому и прошу – беги! Потому что иначе они убьют тебя.

- Меня? – прошептала Люн.

- Да! – твёрдо ответила Айрен. – Ты не знаешь силы их ярости. А я знаю. Я чувствую каждый день, как она растёт. Моей смерти им уже мало, Люн. Они ищут новую жертву. И жертвой станешь ты!

- Почему я? – спросила Люн.

- Верь мне! – Айрен попыталась приподнять голову, но тут же со стоном уронила её. – Люн, они бессердечны! Они не знают жалости. Им всё равно, на кого выплеснуть свою ярость. Ты рядом, ты так долго была со мной, ты говорила со мной, ты видела… то, что нельзя видеть. Они погубят тебя, Люн. И потом…

- Что? – выдохнула Люн.

- Раз они решили остричь меня, - медленно проговорила Айрен, - значит, они ищут причину, из-за которой я не поддаюсь пыткам. Когда отрезанные волосы не помогут, они станут искать дальше, а я… я допустила ошибку, Люн.

- Какую?

- Я знала, что должна молчать, что не должна произносить ни слова! Но в тот, самый первый день, ты помнишь? Я не спала три ночи, мой разум помутился, и я произнесла мою клятву перед ними. Как я могла? Люн, они коварны, они умны! Они умеют обращать против тебя даже одно-единственное твоё слово, а я сказала им всю мою клятву. Они могут догадаться, что в этой клятве – вся моя сила. И убить тебя, чтобы сломить меня…

Далеко за дверью послышались шаги. Палач и стража шли, чтобы остричь узницу.

- Люн, - торопливо зашептала Айрен. – Люн, умоляю… Ты выполнишь мою просьбу?

Люн невидящими глазами посмотрела на дверь. Шаги приближались.

- Люн? – снова прошептала Айрен.

Люн повернулась, взглянула прямо в лицо подруге и медленно-медленно, словно слова замерзли во рту, произнесла:

- Нет.

Айрен встрепенулась, но Люн остановила её.

- Нет, - повторила она. – Я не уйду. Я останусь с тобой, и мы будем вместе до конца. До самого конца…

Девочка поднялась, выпрямилась и с такой силой сжала чашку узницы, что её пальцы побелели.

10.

В тот день и тот час, когда истерзанная узница умоляла бежать дочь палача, и опустошённая, почти мертвая душа Люн наполнялась новой силой, высоко над тюремным подвалом, по стене Беронского замка медленно прогуливались два человека в чёрно-жёлтых плащах с капюшонами. Вершитель Урбан, которого выдавали рост и могучее сложение, шел на полшага впереди, а за ним почтительно двигался стройный Вершитель Оген. Шел последний, предутренний час ночи. В чёрном небе сияли звезды, далеко внизу спокойно спал мирный Берон. Ни на стене, ни на башнях замка не было ни души и никто не мог слышать негромкого разговора двух Вершителей.

- Тебя томят сомнения, дорогой брат, - говорил Вершитель Урбан. – Будь добр, скажи, не ошибся ли я?

- Нет, отец мой, - ответил Вершитель Оген. – Вы, как всегда, правы.

- Некоторые считают, - спокойно сказал Вершитель Урбан, - что тяжесть сердца нужно вынести и пережить одному. Они ошибаются. Человек потому и человек, то он наделён величайшим даром речи, и ещё большим даром – доверия к близким. Поделись своим сомнением, и, быть может, мы вместе сможем разрешить его.

- Отец мой, - помедлив, и чуть нерешительно начал Вершитель Оген. – Убеждены ли вы, что мы не сможем сломить колдунью.., что она не заговорит?

- Скажи, брат мой, - вопросом на вопрос ответил Вершитель Урбан, - жесток ли я? Получаю ли я удовольствие от страданий других?

- Силы Света! – в ужасе воскликнул Вершитель Оген. – Конечно, нет! Ваше милосердие превыше…

- Ну, и славно, - мягко перебил Вершитель Урбан. – А если так, то ответь мне: стал бы я подвергать таким нечеловеческим мукам эту бедную девочку, если бы не надеялся добиться её признания?

- Нет!.. Конечно, нет! – пристыжено ответил Вершитель Оген. – Отец мой, простите… Мой разум помутился…

- Нет-нет, - добродушно произнёс Верховный Вершитель. – Не за что просить прощения и не в чем винить себя. Каждый из нас должен точно знать, что делает другой, и почему он так делает. Иначе мы не сможем доверять друг другу, а без доверия наш Орден не будет стоить истёртой медной монетки. Ты хорошо сделал, что спросил, и был бы виноват, если бы не задал вопроса. Но ты спросил не всё…

- Да, отец мой, - виновато кивнул Вершитель Оген.

- Итак?

- Отец мой, - Вершитель Оген снова чуть запнулся. – Вы велели мне готовить казнь…

- О, да! – подтвердил Вершитель Урбан.

- Но.., но если колдунья заговорит… Ведь вы дали клятву сохранить ей жизнь даже за одно слово.

- Ну, что же, - спокойно ответил Вершитель Урбан. – Я дал клятву, и я исполню её. Но ведьму мы, конечно, казним.

- Что? – переспросил изумлённый Вершитель Оген.

- Дорогой брат! – тепло улыбнулся Вершитель Урбан. – Как же ты юн, и как я завидую твоей юности! Но сегодня пришло время сделать ещё один шаг от юности к мужеству, и шаг этот – в новом знании, которым я должен с тобой поделиться. Ничто иное не отличает возрасты друг от друга, кроме груза знаний, который, становясь тяжелее с каждым годом, всё ниже и ниже сгибает наши спины… Знай же, о брат мой, и запомни: никогда, с тех давних времен, когда был основан наш орден, никогда и нигде ни одного колдуна, ни одну ведьму мы не оставили в живых. Помни, брат, хоть эта правда и горька, хоть от неё разрывается сердце: ведьмы неисправимы. Они могут дать показания, могут раскаяться, могут даже искренне отречься от колдовства. Но лишь на время. Искушение слишком велико. Рано или поздно, но всякий колдун, даже раскаявшийся вполне искренне, не выдержит и вновь обратится к волшебству. Поэтому для их же блага мы сжигаем их. Пусть лучше они умрут в час раскаяния, чем после снова соблазняться и тем совершат грех страшнее, чем просто колдовство.

- Отец мой! – воскликнул Вершитель Оген. – Но как же клятва?!

- О, клятвы должны исполняться, - снова улыбнулся Вершитель Урбан. – И я, конечно, всегда исполню их. Закон требует казнить преступника на следующий день после вынесения ему приговора. Но я имею власть над законом. Поэтому, когда приговор бывает вынесен, я накладываю на него своё вето и объявляю колдуну, что в исполнение моей клятвы ему сохраняется жизнь… на один день.

- Но не обман ли это? – спросил Вершитель Оген.

- О, нет! – спокойно ответил Вершитель Урбан. – Как бы я того ни желал, я никому не могу сохранить жизнь навечно. Всякий человек рано или поздно умрёт. Стало быть, освобождая кого-то от казни, я не освобождаю его от смерти, а лишь даю возможность пожить ещё некоторое время. И раз я дарую время, то, стало быть, я властен определять и продолжительность этого времени. Всякий день жизни ценен как вся жизнь, и то, что благодаря мне колдун отправится на костёр на день позже положенного – равносильно тому, что он прожил бы ещё сорок лет и скончался от старости. Я обещаю сохранить жизнь, но я не говорю насколько. Я даю день – целый день, брат мой! А день – это очень много. Не правда ли?

Вершитель Оген немного помолчал, но когда заговорил, лицо его озарилось светлой улыбкой.

- Благодарю вас, отец мой, - сказал он. – Вы разрешили мои сомнения, и теперь моё сердце свободно.

- Это великая радость, - серьёзно сказал Вершитель Урбан. – Но прежде, чем мы расстанемся, нам должно обсудить ещё одно дело.

- Я слушаю вас, отец мой, - поклонился Вершитель Оген.

Верховный Вершитель остановился и, повернувшись, внимательно посмотрел в лицо юноши.

- Что ты скажешь о дочери палача, брат мой?

Вершитель Оген не дрогнул и отвечал, не отводя взгляда:

- Она жалеет колдунью. Она много говорит с ней, но никому не открывает этих бесед. Она одинока и замкнута. Она не видит вины ведьмы. И она слишком юна для того, что ей приходится делать.

- Да, - вздохнул Вершитель Урбан, и, повернувшись, снова двинулся вдоль зубцов стены. – Это весьма прискорбно.

- Я полагаю также, - продолжал Вершитель Оген, следуя за Отцом Ордена, - что она не сочувствует нашему делу, и что она желала бы спасения ведьмы.

- Как любит повторять почтенный брат Сейт, - тонко усмехнулся Вершитель Урбан, - ты прав в выводе, но не прав в посыле.

- Простите, отец мой, - поклонился Вершитель Оген. – Я не понял вас.

- Дочь палача действительно желала бы спасения колдуньи, - размеренно проговорил Вершитель Урбан. – Но этим её желанием движет отнюдь не жалость.

- А что же? – спросил Вершитель Оген.

- Я полагаю, - ответил Вершитель Урбан, - что девица соблазнена колдуньей и скоро поддастся искушению овладеть её чарами.

- Отец мой! – испуганно воскликнул Вершитель Оген. – Но тогда нам должно поскорее удалить её от колдуньи и очистить!

- О, нет! – глубоко улыбнулся Вершитель Урбан. – Мы и так сделали всё возможное, защитив её Честным Словом и предупредив об опасности. Колдунья соблазняет её не чарами, но лишь словом. Такой соблазн способен преодолеть всякий, кто хотел бы его преодолеть. Но дочь палача по собственной воле, в твердой памяти, даёт сознательно соблазнять себя. И не жалость испытывает она к колдунье, но сочувствие! А это, о, брат мой, совсем разные чувства. Испытывая жалость, мы спешим помочь. Но сочувствуя, – то есть разделяя чувства другого, – мы уподобляемся тому, кому сочувствуем. Сочувствуя колдунье, дочь палача уподобляется колдунье, то есть становится колдуньей сама!

Это уже не беда её, где нам, подобно врачам, надлежало бы помочь и излечить, а преступление, которое мы, как хранители Света и Справедливости, обязаны обличить и наказать.

- Вы хотите сжечь дочь палача, отец мой? – спросил Вершитель Оген.

- Да, - кивнул Вершитель Урбан. – Непременно сжечь и сжечь в один день с колдуньей. Надо поставить их столбы друг против друга и велеть палачу разжечь самый медленный огонь. Это будет хорошим уроком для обленившихся жителей здешнего сытого городка.

- Я опасаюсь, отец мой, - сказал Вершитель Оген, - что тут могут появиться нежелательные настроения. Одно дело – колдунья из чужих краёв, другое – местная девочка, которую станет жечь её же отец. Не явится ли в толпе жалость и сомнения в справедливости приговора?

- Они не явятся, если возмездие будет правильно подано, - сказал Вершитель Урбан. – Мы должны будем подробно объяснить городу, в чём вина девочки, и как она глубока. Но важнее иное. Наше дело – не только истреблять колдунов, но и препятствовать их размножению. В этом городе давно забыли о колдовстве. Половина жителей не верит в него, другая считает безобидной забавой, вроде ярмарочных фокусов. Мы много лет надежно защищаем их земли, но что будет, если мы дрогнем? Что будет, если какой-нибудь служитель Тьмы придёт сюда? Он овладеет городом раньше, чем Берон успеет опомниться. Здесь никто не готов бороться с колдовством, не жалеет даже бдительно наблюдать, чтобы вовремя опознавать угрозу!

Мы должны пробудить Берон! Должны напомнить, что колдовство есть, что оно рядом. И должны показать, как оно опасно. Пусть сонные жители этого городка увидят, что добрая и порядочная девочка превратилась в исчадье мрака, лишь немного пообщавшись с колдуньей – даже не смотря на то, что колдунья была в цепях и под нашей охраной. Пусть они жалеют дочь палача и скорбят о ней – эта скорбь пробудит их, покажет силу опасности, заставит помнить, что может стать с каждым из них, если какой-нибудь волшебник заявится сюда не в цепях, а в силе и могуществе.

Девочка умрёт с чистой душой! Соблазнившись сама, она согрешила. Но своей смертью она отрезвит целый город, предупредит его об опасности и поможет спастись, если случится ужасное. Это искупит её грех вдесятеро! Скажу тебе, что мне редко случается сжигать колдунов с таким лёгким сердцем. Когда костёр спасает и преступника, и невинных – только тогда я чувствую, что живу и тружусь не зря.

- Итак, дочь палача обречена?

- Безусловно! Скажу больше: если бы она не соблазнилась, её стоило бы соблазнить.

- Когда мы скуём её?

- Не сейчас… Дождёмся пока она соблазниться окончательно и попробует овладеть чарами. А там – схватим с поличным и на костёр.

- Прикажете следить за дочерью палача и подслушивать разговоры в камере?

- Ещё нет, - Вершитель Урбан прищурился. – Подождём три дня, которые палач просил дать для отдыха колдунье. А потом приступим к членовредительным пыткам, причем начнём с самых жестоких. Скажи, местный палач умеет разрывать груди?

- Да, он весьма искусен.

- Прекрасно! Дадим дочери палача и колдунье провести три дня в покое. А потом возьмём ведьму в застенок, заставим присутствовать при пытке дочь палача и применим разрывание грудей… нет, одной груди, чтобы ведьма не умерла раньше времени. С этого момента установим слежку за дочерью палача. Когда она увидит разрывание груди, она не выдержит и в приступе сочувствия колдунье совершит что-нибудь ужасное. Женщины, почему-то, не выносят зрелища этой пытки.

- После разрывания груди узницы редко живут больше двух недель. Хватит ли этого для суда и следствия над дочерью палача?

- А никакого следствия не будет. Она ничего не знает, вина её очевидна. Если станет настаивать брат Брём – поднимем разок на дыбу, и сразу на костёр. Так что, даже если палач не сумеет залечить грудь ведьмы после разрывания, колдунья всё равно не успеет умереть прежде, чем мы сожжём её вместе с подружкой.

- Но палач… Отец мой, решится ли он пытать и казнить собственную дочь?

- Местный палач – отвратительное животное, которое не волнует ничего, кроме его ремесла. Узнав, что дочь поддалась ведьме, он проклянёт её как предательницу и будет мучить даже ожесточённее, чем сейчас терзает колдунью.

- Итак?

- Итак, брат мой, готовь церемонию казни, исходя из того, что мы казним сразу двух преступниц!

11.

В то время, как Вершители решали её судьбу, сама Люн стояла под запертой дверью комнаты Вершителя Огена со свертком волос Айрен в руках. Она долго ждала, и, наконец, не выдержав, села на пол и задремала, прислонившись к стене. Так её застал юный Вершитель.

Сердце Вершителя Огена не дрогнуло, когда он увидел беззащитную девочку, доверчиво спящую у его порога. В синих глазах не проблеснула даже искорка жалости и лицо не смягчилось. Он был настоящим Вершителем и действительно не умел любить, а значит не мог ни жалеть, ни сомневаться. Он свято верил отцам своего Ордена и теперь был неколебимо убеждён, что Люн необходимо сжечь для блага её собственного и всего города Берона. Но, будучи молод, он ещё не научился подобно старикам проницать до дна тайники человеческой души, на научился даже понимать, что такое искусство существует и что оно доступно лишь старым. Вершитель Урбан велел дать Люн ещё три дня свободы, но Вершителю Огену казалось, что Отец Ордена в своём несказанном милосердии ошибается и рискует упустить что-нибудь важное из разговоров или поступков преступницы. Вершитель Оген не смел ослушаться Отца Ордена и установить слежку за девочками. Но он решил постараться поближе привязать к себе Люн, сделать так, чтобы она находилась рядом, под его присмотром. Вершитель Оген и раньше пытался расположить к себе девочку. Но он допустил ошибку, уделяя Люн слишком мало времени. Теперь, в оставшиеся три дня, эту ошибку нужно было исправить. В дружеском разговоре дочь палача могла бы раскрыть больше, чем на допросе и даже под пыткой. Поэтому Вершитель Оген медлил, стоял посреди тёмного коридора, смотрен на спящую девочку и старательно прорабатывал в голове план своих действий.

Наконец, когда план был составлен, Вершитель Оген глубоко вздохнул и лицо его, словно по волшебству, изменилось. Исчезли жесткость, безнадежная сухость, холод и непреклонность. Черты стали мягче и добрее, глаза засветились ласково и чуть виновато. Даже походка, даже движения Вершителя изменились. Это был уже не безжалостный истребитель колдовства, а любящий старший брат, который пришёл разбудить у ткацкого стана сестру, чтобы помочь ей перебраться в постель.

Вершитель Оген коснулся плеча девочки и тихо позвал:

- Люн…

Люн проснулась не сразу. Тяжёлый сон без сновидений поглотил её как омут, и теперь не хотел отпускать обратно. Наконец, девочка поняла где находится, встала и протянула Вершителю Огену свёрток.

- Подожди минуту, - попросил Вершитель Оген. – Войдём…

Он отпер дверь и жестом пригласил Люн.

- Садись, - Вершитель забрал у девочки свёрток и показал на табурет. Люн села.

- Устала? – голос Вершителя был тёплым и располагающим, но Люн, прежде доверчиво откликавшаяся на каждое доброе слово, теперь едва слышала, о чём он говорит и мечтала лишь, чтобы всё это поскорее кончилось и она могла бы, вернувшись в темницу, заснуть рядом с Айрен, которую палач сегодня собственноручно напоил снотворным. Поэтому на вопрос Вершителя Огена Люн только чуть кивнула. Молодой Вершитель уже понял, что с девочкой что-то не так, но решил, что Люн просто очень устала (ночь уже кончилась, за окнами брезжил рассвет).

- Я тебя понимаю, - участливо проговорил Вершитель. – И даже утешить не могу: впереди у нас ещё много тяжёлых дней. Если позволишь, я хотел бы попросить тебя об одном одолжении.

Люн неопределённо повела головой.

- Солдат, который мне приносит еду, - сказал Вершитель Оген, - завтра на несколько дней уезжает с поручениями. Не могла бы ты заменить его? Конечно, это лишняя забота на твои плечи, но, надеюсь, она тебя не очень обременит. Я ем лишь на рассвете и вечером, перед сном. Ты согласна помочь мне?

Затуманенный, ничего не выражающий взгляд Люн коротко скользнул по лицу Вершителя. Девочка кивнула.

- Вот и славно! – поблагодарил Вершитель Оген. – А то уж и не знал, что делать. Ну, теперь ступай спать и не спеши вставать завтра утром: тебе надо хорошо отдохнуть!

12.

Прошло два дня. Гюг не давал Люн покоя, сам то и дело являлся в камеру узницы – и сотворил чудо. Айрен поправлялась на глазах.

- Ну, дочка, - сказал палач Люн утром третьего дня, - мы с тобой поработали на славу! Ещё денёк – и можно снова приниматься за дело. Пойду, скажу Вершителям, что завтра она будет готова к каким угодно пыткам. А ты не зевай и гляди в оба!

Гюг ушёл, но Люн не вернулась в камеру, как обычно. Многое изменилось за эти дни. Тело Айрен поправлялось, но дух, кажется, стал слабеть. Девочки, прежде шептавшиеся часами, теперь мадло разговаривали. А когда их взгляды встречались, Люн видела в глазах Айрен не гордую силу, как раньше, а мольбу. И Люн отворачивалась. Она не могла покинуть Айрен. Но и этот молящий взгляд она тоже не могла вынести. И потому Люн не пошла сейчас к узнице, а тихонько пробралась в башню и неподвижно сидела там у окна до тех пор, пока не сгустились вечерние тени.

Уже в сумерках Люн вошла на кухню, где готовился ужин для всех обитателей замка. С тех пор, как она стала носить еду Вершителю Огену, она бывала здесь частым гостем и даже стала иногда задерживаться. Поваром в замке Вершители заставили служить трактирщика с городской площади. Он скучал, томился и был рад случаю поболтать с девочкой.

- А-а, Люн! – приветливо воскликнул повар, когда дочь палача вошла в кухню. – Заходи-заходи! Не хочешь ли хлебнуть яблочного отвару? Он только-только поспел и удался на славу! А вот там, в корзине, свежие булочки…

Не переставая болтать, повар суетился вокруг котлов и жаровен – до ужина оставалась четверть часа, и он спешил с последними приготовлениями. Ожившая Люн ходила следом, спрашивала и счастливый повар не переставая сыпал объяснениями

- Это каша и жареная баранина для солдат. Ох, уж мне эти солдаты! Сколько ни приготовь – всё им мало. А вот тут похлёбка с чесноком и телятиной для караульных. Почему-то Вершители всегда требуют, чтобы для тех, кто ночью будет стоять в карауле, готовили отдельно и непременно с чесноком. Что? Сержант? Ох, уж мне этот сержант! Право слово, когда он уставится на меня своими голубыми глазами, мне становится страшно. И я не знаю, спит ли он когда-нибудь? Но есть-то, конечно, он ест и ещё как – всегда из того же котла, что и караульные. А это куропатки и тушёный горох со специями для рыцарей. Они-то любят полакомиться! И бочонок вина для них, только боюсь, как всегда, большая часть его достанется оруженосцам – сами рыцари никогда не пьют больше чем по одному кубку. А эти помои для Вершителей. Не пойму, зачем им нужно есть всякую дрянь?! Остатки и объедки от того, что недоедят солдаты, стража и рыцари… Ну, вот, кажется всё готово. Держи-ка, вот тут для твоего Огена: суп и вчерашний хлеб. Да, вот ещё вода – он ведь другого не пьёт. А ты не хочешь ли глоточек? У нас есть ещё несколько минут, и мы вполне можем попробовать, что за винцо привезли сегодня для рыцарей. Не хочешь? Ну, ладно. Ступай, малышка, ступай. Я знаю, что тебе надо спешить. Но, всё-таки, не забывай меня-старика и заглядывай почаще. Я, пожалуй, отцежу немного из этого бочонка и мы сможем скоротать вечерок за стаканчиком!

Люн улыбнулась беззаботной болтовне повара, взяла поднос и пошла к комнате Вершителя Огена.

Вершитель был у себя. Люн помедлила под дверью, словно собираясь с силами, глубоко вздохнула и постучала.

- Войди! – раздался голос Вершителя.

- Ваш ужин, господин, - сказала Люн, входя и ставя поднос на табурет.

- Спасибо! – поблагодарил Оген. Сейчас он был без плаща – в одном балахоне, оставлявшем открытыми сильные длинные руки. – Ну, как твои дела?

- Хорошо, - тихо сказала Люн и едва заметно улыбнулась. Вершитель Оген заметил эту улыбку.

- Кажется, тебе удалось немного отдохнуть? – спросил он.

- Да, - кивнула Люн. – Господин.., - она осеклась, поймав взгляд Вершителя и, снова чуть улыбнувшись, поправилась: - Оген, сейчас я должна отнести ужин колдунье, но.., - Люн замялась.

- Да?.. – участливо произнес Вершитель.

- Я должна сказать тебе кое-что, - запинаясь произнесла Люн. – О.., о колдунье. Ты дождёшься, пока я вернусь?

Ни на лице, ни в голосе Вершителя Огена ничего не отразилось, но внутренне он напрягся, как струна.

- Конечно, я дождусь тебя, - ответил он девочке. – Но, может быть, не стоит откладывать?

- Я.., - Люн с сомнением оглянулась. – Отец хочет осмотреть колдунью перед ужином, и он рассердится, если я опознаю.

Вершитель Оген широко улыбнулся.

- Ну, тогда, конечно, беги. Я буду ждать тебя сколько потребуется, хоть целый год!

- Я приду скорее, - ответила Люн и вышла из комнаты.

Гюг осматривал Айрен не больше четверти часа. Когда он ушёл, Люн торопливо одела узницу, дала ей напиться и, забыв о еде, шепнула:

- Что бы ни произошло сегодня – ничему не удивляйся, и делай как я тебе скажу!

- Что?.. – не поняла Айрен, но Люн приложила палец к её губам и поспешно вышла из камеры.

Ей пришлось задержаться. В коридоре темницы сменялась стража. Сытые и довольные после ужина солдаты сменяли товарищей, торопившихся к уставленному кушаньями длинному дощатому столу в караульной комнате. Уже стемнело и Люн пришлось попросить у сержанта лампу. Скоро она уже вновь стучалась в дверь Вершителя Огена.

- Итак? – спросил Вершитель, когда Люн вошла и села. – Что же ты хотела мне рассказать?

- Помнишь, - робко начала девочка, вновь запнувшись, когда назвала Вершителя на «ты», - помнишь, ты просил меня рассказывать тебе, если колдунья о чём-нибудь меня попросит?

- Конечно! – ответил Вершитель Оген.

- Ну, вот.., - Люн снова запнулась. – Она… Она меня и попросила.

- О чём? – Вершитель Оген говорил спокойно, но в глазах его уже горело нетерпение.

- Она.., - Люн глубоко вздохнула. – Правда, что завтра ее станут пытать ещё ужаснее, чем прежде: ломать кости, раздирать тело?

- Правда, - кивнул Вершитель Оген.

- Она боится, - тихо сказала Люн. – И она попросила меня привести к ней сегодня ночью кого-нибудь из Вершителей. Того кто… добрее других. Она хочет ему что-то рассказать…

Вершитель Оген не выдержал и порывисто вздохнул.

- Наконец-то!

Люн быстро взглянула на него.

- Она сказала, что когда вы все вместе, у неё нет сил говорить. Но я много рассказывала ей о тебе, как ты был добр ко мне, как ты хочешь ей помочь. И она попросила привести тебя.

Вершитель Оген одним движением поднялся и накинул плащ.

- Идём же! – горячо воскликнул он. – Идём скорее! Нам не простится во век, если мы упустим такой миг. Идём!

- Только.., - Люн тоже поднялась и в упор посмотрела на Вершителя, – ты сможешь быть к ней так же добр, как ко мне?

Вершитель улыбнулся девочке и положил ей руку на плечо.

- Люн, своим раскаянием она спасёт себя и множество других людей. Разве я могу не быть добр к тому, кто спасает невинных? Идём же!

И он ласково подтолкнул Люн к выходу из комнаты.

По бессчётным лестницам и переходам Люн и Вершитель Оген спустились в темницу. Из караульной комнаты к ним вышел сержант.

- Пропусти! – приказал Вершитель Оген. – И позови тюремщика.

По знаку сержанта, караул расступился. Сержант отпер дверь темницы, пропустил Вершителя Огена, Люн и подоспевшего тюремщика, вошёл сам, запер дверь и отвёл всех в дальний конец тюремного коридора, где у дверей камеры Айрен стоял второй караул. И эти караульные расступились, дав сержанту открыть дверь.

- Жди нас здесь! – приказал ему Вершитель Оген. – А ты, - он повернулся к тюремщику, - сними с колдуньи цепи и тоже отправляйся ждать за дверь.

Когда Вершитель Оген, Люн и тюремщик вошли в камеру, скованная по рукам и ногам Айрен, как всегда, неподвижно лежала на полу. Мгновение она смотрела на вошедших с испугом, а потом в её глазах вспыхнул гнев, но Люн, за спинами мужчин, послала узнице загадочный успокаивающий знак. Тюремщик освободил Айрен от цепей и вышел.

- Давай, я помогу тебе сесть, - сказала Люн. Прикоснувшись к Айрен, она чуть заметно пожала ей руку, словно уговаривая доверится и ничему не удивляться. Айрен покорно села.

- Вот, Мириан, - сказала Люн. – Это – Вершитель Оген. Он был добр ко мне и будет так же добр к тебе. Расскажи ему то, что ты хотела, и он сможет тебе помочь. Верь мне – ты спасёшься, если поговоришь с ним. А я… я буду ждать снаружи…

И прежде чем Айрен или Вершитель Оген успели что-нибудь ответить, Люн выскользнула из камеры и закрыла за собой тяжёлую железную дверь.

В тюремном коридоре на страже у камеры узницы всегда стояли четыре воина в чёрно-жёлтом облачении. Сейчас здесь был ещё сержант – он запер за Люн дверь, - а чуть в стороне сидел на низкой скамеечке городской тюремщик. Люн села рядом с ним. Текли минуты. Солдаты, и всегда-то неподвижные в карауле, сейчас из-за присутствия сержанта боялись даже дышать. Сам сержант застыл посреди коридора, одной рукой опираясь на меч, а в другой сжимая связку ключей. Тишину нарушали лишь треск горящих факелов, да горестные вздохи тюремщика.

Вдруг один солдат пошатнулся, неловко ступил шаг, другой… и тяжело осел на пол. Сержант гневно сверкнул глазами, резко повернулся, но потерял равновесие и зашатался. Трое других караульных мгновение непонимающе смотрели на упавшего товарища, а потом сами как попало повалились с ног и захрапели. На плечо Люн навалился сладко спящий тюремщик. Только сержант ещё сопротивлялся. Он упал на колени, но силой воли гнал одолевающий сон, попытался закричать, но выдавил лишь вялый хрип. Ненавидящие, безжалостные глаза скользнули по телам солдат и вдруг остановились на Люн.

- Ведьма! – выдохнул сержант. – Ты!.. – и в следующий миг с грохотом рухнул на пол.

Люн, в ужасе, что на шум прибегут стражи от дверей темницы, вскочила. Но там, в дальнем конце коридора, тоже происходило какое-то странное движение. Раздался тупой скрежет, словно солдат в железном панцире сполз по стене, тупой тяжёлый удар… и всё смолкло. Люн огляделась – стражники, сержант, тюремщик – все спали беспробудным сном. Девочка наклонилась к сержанту, с трудом вынула ключи из крепко стиснутого кулака и вошла в камеру. Посреди камеры, растянувшись во весь рост, спал Вершитель Оген. А у стены стояла перепуганная, растерянная Айрен.

- Что с ним.., - сбивчиво пролепетала она. – Как… Кто?..

- Тише! – проговорила Люн. – Это сделала я.

***

- Ты?.. Ты убила его? – заикаясь, спросила Айрен.

Люн тихо улыбнулась.

- Нет. Он спит. Он, и все, кто несёт стражу в замке сегодня ночью. Я была на кухне и подсыпала им в похлёбку сонное зелье, которое отец дал мне для тебя. Идём! Мы должны выбраться отсюда, пока никто не заметил, что караульные уснули.

- Ты хочешь помочь мне бежать? – не веря своим ушам произнесла Айрен.

- Я обещала быть с тобой до конца, - ответила Люн. – Мы бежим вместе. Давай, я помогу тебе раздеться.

- Зачем? – не поняла Айрен.

- Спит не весь замок, а только караульные. Нас могут увидеть. Меня все знают и везде пропустят. Но тебе придётся переодеться. Один из караульных небольшого роста, возьмёшь его одежду и оружие. В темноте тебя примут за солдата, решат, что я с воином иду куда-то по поручению отца. Ну же, скорее!

Айрен ещё секунду медлила, но в следующий миг одним движением сняла через голову балахон и вслед за Люн выскочила из камеры.

Девочкам пришлось потрудиться, чтобы раздеть низкорослого солдата. Хотя и невысокий, он был тяжёл и крепок, что-то бормотал во сне, и подруги замирали от страха, каждую минуту ожидая, что воин проснётся. Но снотворное палача было действительно сильным – солдат не проснулся. Вскоре Айрен нарядилась в чёрные штаны, высокие сапоги, жёлтую куртку и чёрно-жёлтый плащ с капюшоном. На широком кожаном поясе на боку девочки висел длинный узкий меч, в руку пришлось взять толстое копьё.

Одежда оказалась очень велика, на худой, стройной Айрен она болталась мешком и если бы не длинный плащ с капюшоном, то переодеванием никого обмануть не удалось бы. Но Люн, взглянув на Айрен, шепнула:

- Ничего, сейчас темно, может быть, и не заметят. Старайся всё время держаться в тени!

Стражники у дверей темницы спали. Люн отперла двери, и девочки побежали по тёмным переходам замка.

Беглянки добрались до выхода во двор, и тут Люн смутилась. Она забыла о солдатах, что собирались там вечером пить и балагурить. Час был поздний, многие уже разошлись спать, но в неверных отблесках костра ещё двигались чьи-то тени, ещё слышались громкие разговоры и взрывы смеха. Люн знала, что как раз те, кто засиживается заполночь, отличаются особой зоркостью, если поблизости покажется девичья юбка. За себя Люн не беспокоилась – она уже привыкла к грубым солдатским шуткам, но Айрен в платье с чужого плеча была слишком непохожа на мужчину, и солдаты могли заподозрить неладное. Не зная, что делать дальше, Люн остановилась у выхода во двор и вдруг почувствовала, как её плеча успокаивающе коснулась рука Айрен.

- Не тревожься! – тихо, как дыхание шепнула колдунья. – Они нам не страшны. Идём!

Люн недоверчиво оглянулась. То ли неверный свет костра был тому виной, то ли Айрен освоилась со своим нарядом, но Люн вздрогнула. Ей показалось, что рядом с ней стоит не истощённая узница в одежде с чужого плеча, а низкорослый, но крепкий и уверенный солдат в плаще и капюшоне, точно подогнанных по его плотной фигуре.

- Идём же! – шепнула Айрен и Люн, отбросив сомнения, ступила во двор.

И ничего не случилось. Солдаты в дальнем конце двора просто не заметили девочек. Люн и Айрен пересекли двор и скрылись в проходе, ведущем к воротам.

Здесь было темно. Едва теплился один единственный факел, а под ним сладко храпели караульные. Тяжёлые ворота были заперты засовами и замками, но калитка в правом створе ворот закрывалась лишь на железный крюк. Люн, молясь, чтобы скрип никого не разбудил, откинула крюк и, навалившись плечом, распахнула калитку. Девочки выскользнули за ворота. Айрен закрыла калитку и какое-то мгновение помедлила возле неё. Люн показалось, что что-то звякнуло, как будто крюк с той стороны ворот сам собой запер калитку за девочками. Но она тут же забыла об этом – теперь, когда дело было сделано, её била дрожь, голова опустела и Люн едва сдерживалась, чтобы не побежать, куда глаза глядят.

Подъёмный мост был опущен. В мирном Бероне даже Вершители считали вполне достаточным полагаться на стражу и ворота. Девочки перешли ров и растворились в темноте узких улиц спящего города.

- Куда теперь? – спросила Айрен, когда Люн, наконец, остановилась в каком-то переулке.

- Не знаю, - улыбаясь, ответила Люн и вдруг счастливо рассмеялась. – Айрен, Айрен! Всё получилось! Ты свободна!

- Свободна? – переспросила Айрен. – Нет, об этом пока говорить рано.

- Что? – оборвав смех, растерялась Люн.

- Сколько действует снотворное? – спросила колдунья.

- Не знаю, - ответила Люн. – Отец говорил, что горстки на кончике ногтя довольно, чтобы проспать всю ночь. Вершителю Огену я дала больше, а в котёл стражников высыпала почти весь мешочек.

- Как только обнаружат побег, - сказала Айрен, - за нами вышлют погоню. Если мы прежде не успеем выбраться из города – то погибнем. Они будут обыскивать каждый дом, пока не найдут нас.

- Тогда бежим! – воскликнула Люн.

- Но как? Разве в Бероне не запирают ворота на ночь?

- Запирают, - кивнула Люн. – Но дом отца за городом. Если мы пойдём через южные ворота и скажем страже что отец послал меня домой за… за чем-нибудь, нам откроют. Вот только…

- Что? – спросила Айрен.

- У ворот жгут костры, а ты не очень похожа на воина.

И тут Люн впервые услышала смех Айрен – тихий, журчащий, словно ручеек по камням.

- Я, всё-таки, колдунья! – прошептала Айрен. – Не тревожься! Пока солнце не взойдёт на небо, ни один человек не усомниться в том, что я маленький, но очень крепкий солдат!

С трудом отыскивая дорогу во тьме, девочки выбрались к южным городским воротам. Здесь несли караул не орденские воины, а обычные городские стражники. Двое спали в привратной коморке, один дремал у костра, завернувшись в плащ, и лишь пожилой седоусый караульщик, всю жизнь проведший возле этих ворот, не спал, задумчиво глядя в огонь.

- Ох, Люн! – вздрогнул он, когда девочку вступили в круг отбрасываемого костром света. – Ты меня напугала! Что это тебе не спиться среди ночи?

- Отец велел до рассвета принести из дому лекарство для колдуньи, - ответила Люн.

- Лекарство? – вставая, переспросил стражник. – Вот уж не знал, что палачу может понадобиться лекарство. Зачем лекарство колдунье? Разве она заболела?

Люн покраснела, не зная, что отвечать, но тут у неё за спиной раздался хриплый мужской голос:

- Не твоё дело, страж! Открывай ворота, да пошевеливайся!

Люн в страхе обернулась. Да, теперь не могло быть сомнений: Айрен преобразилась. Скрытого капюшоном лица было не видно, но её фигура, походка и голос казались точь-в-точь, как у мужчины.

Караульный с неприязнью посмотрел на Айрен, но не посмел ослушаться и отпер ворота.

- Эй, Люн, погоди-ка! – буркнул он, когда девочки тронулись с места. – Может быть они, - стражник кивнул на солдата-Айрен, - и умеют видеть в темноте, как кошки, но ты точно не умеешь. Возьми! – он протянул Люн пылающий факел. – Мрак-то вон какой!

- Спасибо, - шепнула Люн, принимая факел.

- Не за что! – пробормотал стражник и, поднатужившись, потянул на себя створку. Ворота Берона с грохотом закрылись и девочки остались одни в кромешной тьме.

13.

- Куда теперь? – спросила Люн. Она вдруг поняла, что совершенно не представляет, как им быть дальше. Но Айрен не растерялась.

- Теперь в лес! – объявила она. – И чем скорее мы туда попадём, тем вернее спасёмся. В полях и на дорогах нас настигнут, но в лесу я запутаю любые следы. Как тут быстрее добраться до леса?

- Пойдём по дороге до нашего дома, - предложила Люн. – Дом в овраге, а сразу за оврагом начинается лес.

- По дороге.., - задумалась Айрен. – Да! Пожалуй, так будет даже лучше. Дай мне руку!

Люн протянула руку и вздрогнула – так сильно, хватко сжала Айрен её ладонь.

- Бежим! – воскликнула колдунья. Она безудержно расхохоталась, сверкнула во тьме глазами и девочки, прямо с места, понеслись, словно сухие листья, подхваченные вихрем.

Люн была неутомима и довольно сильна, но прежде ей даже не приходило в голову, что весь долгий путь от города до её дома можно пробежать бегом. Но теперь, об руку с Айрен, она неслась, едва касаясь ногами земли, не чувствуя усталости, не задыхаясь. Не прошло и четверти часа, как девочки одолели путь, обычно занимавший у Люн добрых два часа.

Люн свернула на знакомую тропинку, петлями уводившую в овраг, но тут Айрен остановилась.

- Мы идём к тебе домой? – спросила она. – Зачем?

- Я.., - Люн смутилась. – Я хотела переодеться. И взять с собой…

- Переодеться? – расхохоталась Айрен. – Что ж, пожалуй. Идём!

И она вновь схватила Люн за руку.

Пустой, темный дом встретил девочек гробовой тишиной. Люн вздрогнула, таким чужим он ей вдруг показался. Хотя прошло совсем немного времени с тех пор, как они с отцом переселились в замок, но дом уже запустел и казался давным-давно брошенным. Перед воротами поднялся бурьян, в комнатах пахло затхлостью.

Люн торопливо сбросила ненавистный наряд палача и облегчённо вздохнула, привычно ступив на землю босой ногой. Потом торопливо натянула своё старое, чистое и аккуратно выглаженное платье, быстро увязала в узелок нехитрые пожитки, вышла во двор… и замерла.

Двор был залит удивительным неярким зелёным светом. Непонятно откуда он исходил – казалось, это светится сам воздух. И в этом сияющем воздухе звенела небывалая музыка – негромкая, но пьянящая и прекрасная, как сама жизнь. На жердях дворовой ограды, на откосах крыш, на ветвях смородиновых кустов – всюду сидели певчие птицы и заливались дивными трелями. Они пели совсем не так, как поют птицы днём, когда каждая щебечет на свой лад и не слушает других. Сейчас соловьи, жаворонки, черные дрозды и другие птицы, чьих имён Люн не знала, пели совсем тихо, но стройно: их голоса сплетались, как голоса людей в хоре, уверенно вели общую мелодию, и над мрачным двором палача разливалась музыка, которой не слыхивали даже в королевских дворцах.

А посреди двора, в самом сердце музыки и света, танцевала Айрен. Она сбросила одежды воина, осталась голой, но казалась прекраснее, чем в самом роскошном платье. Короткие, как у мальчишки, волосы озорно растрепались, лицо сияло счастьем, на теле не осталось ни следа от страшных ран после пыток. Ай рен пела – тихо, но звонко, и её голосу подчинялись птицы: они тянули мелодию вслед за колдуньей, украшая её своим трелями.

Люн остолбенела, позабыв всё на свете. Никогда в жизни она не видела и не слышала ничего прекраснее, не могла даже представить себе, что такая красота возможна на свете. Но Айрен рассмеялась, протянула руки и Люн закружилась в танце вместе с подругой.

- Спасены! Спасены! Теперь мы спасены! – пела Айрен. А в следующий миг, ещё крепче сжав руки Люн, громко воскликнула: - Бежим! – и девочки, не прекращая танца, с невероятной скоростью понеслись в лес. Дивный зелёный свет следовал за ними, а птицы вились над их головами, ни на миг не прекращая петь. Люн летела и не чувствовала земли под ногами, не видела деревьев вокруг, летела и всем сердцем чувствовала только одно – счастье. Счастье, какого она никогда не испытывала, выше которого нет, не будет, да и не нужно, потому что в этом танце она была готова кружиться бесконечно: день за днём, год за годом, всю жизнь…

Люн очнулась на залитой солнцем лесной поляне. Она спала на траве, положив голову на мягкую моховую кочку. Люн сразу вспомнила, как спасла Айрен из замка, как кружилась в волшебном танце и неслась через лес. Она только не помнил, когда закончился этот танец, и как она оказалась спящей. Девочке даже показалось, что танец был сном, но лишь на миг. В пределах четырёх часов ходьбы от родного дома Люн знала каждое деревце, но эта поляна была ей незнакома. Девочка села и огляделась.

Вокруг поляны сплетали ветви низкие раскидистые дубы. А совсем рядом стояла на коленях Айрен – по-прежнему нагая, но не счастливая и весёлая, как вчера ночью, а напряжённая, словно струна, сосредоточенная и даже недобрая. Прежде чем Люн успела что-то сказать, Айрен резким знаком приказала ей молчать и продолжала вслушиваться и всматриваться в лес. Её чёрные глаза сузились и горели ярким, отталкивающим огнём. Казалось, колдунья видит и слышит что-то, что происходит за много миль от девочек. Люн покорно молчала, не шевелилась, и вдруг почувствовала, что ей становится страшно. Но в тут Айрен расслабилась, поднялась, протянула ей руку и улыбнулась.

- Вставай! – весело сказала она. – Уже полдень и нам надо спешить.

- Почему? – удивилась Люн.

Айрен снова улыбнулась, но уже по-другому, как-то сразу и с горечью, и со злобой.

- Погоня! – ответила она. – Ещё далеко, очень далеко. Но след наш они пока не потеряли.

- Погоня? – испугалась Люн, но Айрен перебила её, положив руки на плечи подруги.

- Не бойся! – сказала она. – Один раз они сумели меня поймать, но во второй раз я им этого не позволю. Мы не сразу от них избавимся, но, клянусь тебе, нас никогда не поймают. А теперь – идём!

Несколько часов они шли не останавливаясь и молчали. Люн привыкла молчать. И потом в этой новой свободной Айрен было что-то незнакомое: сильное и опасное. Люн ещё не поняла, как теперь разговаривать с подругой. Айрен же по-прежнему оставалась сосредоточенной и напряжённой. И лишь когда девочки достигли опушки леса, колдунья вспомнила о спутнице.

- Ты голодна? – спросила Айрен.

Люн ничего не ела со вчерашнего полудня. Она забыла о пище, но теперь, едва подруга напомнила, ощутила волчий голод и торопливо кивнула.

- Я тоже, - сказала Айрен. – Давай поедим.

- Давай, - согласилась Люн. – Только что?

В суматохе бегства она забыла захватить еды из дома. Но Айрен лишь усмехнулась.

- Еду раздобыть не трудно. Смотри!

Она чуть раздвинула ветви и показала куда-то в простиравшиеся за опушкой леса поля. Там паслось большое стадо коз, а под одиноким деревом ближе к лесу сидели пастухи – крепкий старик и два мальчика – и что-то ели.

- О! – обрадовалась Люн. Она часто встречала пастухов, во время своих одиноких прогулок, и знала, что те обычно берут с собой изрядный запас съестного. – Я пойду к ним и попрошу хлеба!

- Хлеба? – усмехнулась Айрен. – Ну, нет! Нам нужны силы, а значит – и еда посытнее.

- Но у пастухов обычно ничего нет, кроме хлеба, - сказала Люн. – Разве что кусок сыру или чеснок…

- Мы не у кого ничего не станем просить, - твёрдо сказала Айрен. – И добудем еду получше, чем чеснок. Смотри!

Она чуть заметно повела рукой и легко дунула в сторону пастухов. Те немедленно принялись зевать, и не прошло минуты, как все трое крепко заснули.

- Твоё сонное зелье было отличным, - сказала Айрен. – Но усыпить иногда можно и без зелья. А теперь позовём Гворга. Гворг!..

Люн вскрикнула. Из леса выскочил громадный чёрный волк, в несколько прыжков настиг стадо, одним неуловимым движением убил молодую козочку и, сжимая её в зубах, тут же умчался обратно в лес.

- Вот и наш обед, - весело сказала Айрен. – Идём!

- Куда? – удивилась Люн.

- Гворг не обычный волк, - принялась терпеливо объяснять Айрен. – Он вообще не волк. Он демон, дух – у него нет обличья. Но я умею управлять им. Когда мне нужна помощь, я вызываю его, и он приходит в том облике, в каком лучше всего может мне помочь. А как только дело сделано – Гворг исчезает: уходит в свой мир.

- Какой мир? – спросила Люн.

- Об этом я знаю мало, - неохотно ответила Айрен. – Расскажу в другой раз, когда не будет светить солнце. Ага! Я же говорила, что Гворг обо всём позаботится!

Девочки вышли на поляну. Негромко журчал ручей, а не берегу, на плоском низком камне лежала задушенная волком-демоном коза.

- Отлично! – улыбнулась Айрен. – Собери-ка нам ягод. А я приготовлю мясо.

Поляну сплошь покрывали заросли лесной земляники, усыпанные спелыми красными ягодами. Люн проворно сплела лукошко из травы и принялась собирать землянику. Она не понимала, как Айрен, у которой не было ни огня, ни ножа, ни посуды собирается готовить мясо, но привыкла с детства делать что говорят и не спрашивать лишнего. И всё-таки, Люн даже вскрикнула от удивления, когда каких-то четверть часа спустя обернулась и увидела, что на камне жарко пылает костёр, а над ним в двух больших сковородах, установленных на добротном железном таганке, шкворчит жаркое.

- Не просыпь ягоды! – весело крикнула ей Айрен.

- Ничего сложного! – объясняла она ещё полчаса спустя, когда девочки принялись за еду. Перед каждой из них стояла целая сковорода жареного мяса и большая оловянная кружка молока. Откуда-то появились ножи и вилки. А собранную Люн землянику Айрен высыпала в большую деревянную чашку с мёдом. – Ничего сложного! – повторила волшебница. – Самое простое колдовство. Если я знаю где находится какая-нибудь нужная мне вещь, я могу вызвать её колдовством. Она мгновенно окажется у меня, а когда станет не нужна – я верну её на место. Видишь, как удобно? Можно путешествовать и не нужно ничего носить с собой. Нам понадобилась посуда – и я вызвала её из своего дома. Поедим – верну обратно…

- А огонь? – Люн было так интересно, что она почти забыла есть. – Как он горит на голом камне, без дров?

- Он горит не здесь! – улыбнулась Айрен. – Он горит в печи у одной хозяйки в соседней деревне. Так есть дрова. А я просто взяла у неё часть пламени. Если старуха погасит огонь в печи – наш костерок тоже погаснет. Но она не погасит! Наоборот, только дрова подкидывает, да ещё ворчит, что это сегодня у неё пламя не жаркое!

Девочки захихикали.

- А молоко? – спросила Люн, поднимая кружку.

- Тоже самое, - кивнула Айрен. – Если где-то есть корова, я могу подоить её не сходя с места. Та деревенская хозяйка будет сегодня удивляться весь день: и огонь не грет, и молока у коров окажется меньше обычного.

- И в ульях у её пчёл найдётся сегодня меньше мёду, - в тот Айрен проговорила Люн, протягивая ложку к чашке с дессертом. А ответ Айрен лишь рассмеялась.

Люн не привыкла к мясу. В бедном доме палача оно появлялось лишь два или три раза в год. Поэтому трапеза на лесной поляне показалась ей самой вкусной в жизни. Она наслаждалась каждым кусочком и почувствовала себя сытой не одолев и четверти своей порции жаркого. Айрен ела по-другому: быстро, жадно, даже как-то хищно. Было странно, как такая стройная тоненькая девочка может столько проглотить, но Айрен опустошила свою сковороду, а потом доела всё, что осталось у подруги. После сытной трапезы Люн отяжелела, но Айрен наоборот ожила, расправилась и упруго вскочила на ноги, полная сил.

- В путь! – решительно скомандовала колдунья, и Люн покорно стала на ноги.

- А далеко нам сегодня идти? – спросила она.

- Идти?! – рассмеялась Айрен. – Нет! Никуда мы не пойдём!

- Что? – не поняла Люн.

В ответ Айрен оглушительно расхохоталась, схватила подругу за руку, и девочки … взлетели.

14.

Глубокой ночью Люн безмятежно спала в зарослях камыша на берегу реки и на губах у неё играла счастливая улыбка. Весь день и половину ночи девочки провели в полёте. Они летели над городами и деревнями, полями и пустошами, лесами и лугами, холмами и долинами; летели в жаркий полдень, летели в мягких сумерках вечера, летели ночью, при свете звёзд. В первый миг, когда Айрен сжала её руку, когда земля ушла из-под ног и, поднявшись выше деревьев леса девочки понеслись навстречу ветру – в эти первые минуты Люн испугалась. Но страх прошёл почти сразу. Лететь оказалось так прекрасно, что в душе девочки просто не осталось места страху. Там царили восторг и новое, незнакомое ещё Люн чувство – торжество. И преисполненная этими чувствами Люн безмятежно заснула, едва девочки опустились на землю.

Но Айрен не спала. Простодушная Люн даже не задумалась, почему полёт прервался так резко: подруги почти упали на землю. А Айрен знала – здесь, над рекой, кто-то воздвиг могучий и широкий барьер, непреодолимый ни для какого колдовства. Айрен знала, как невероятно тяжело создать такой барьер, и теперь ей любой ценой необходимо было понять: кто воздвиг его и как широко он простирается. В зарослях тростника у берега реки летней ночью должно было водиться немало комаров. Айрен заколдовала спящую Люн так, что ни один комар не мог к ней приблизится, но сама вышла за границу заколдованного круга, широко раскинула руки и чуть слышно прошептала:

- Идите ко мне! Я отдам вам мою кровь в обмен на ваши познания.

Тучи комаров – несметное, невиданное множество, куда больше, чем обычно – появились в воздухе. Нагое тело Айрен скрылось под сплошной деловито копошащейся серой массой насекомых. Тысячи, десятки, а может быть, и сотни тысяч комаров откликнулись на её зов. И каждый, суетливо протолкавшись сквозь толпу товарищей, спешил проткнуть кожу девочки своим хоботком и жадно высосать крошечную капельку крови. Насосавшиеся комары лениво расправляли крылья, с трудом поднимались в воздух и медленно летели прочь. Но прежде чем улететь, каждый из них подлетал к узу Айрен и тихонько пропевал колдунье свою короткую писклявую песню.

Айрен слушала долго и когда, наконец, узнала всё, что хотела, отступила в непроницаемый для комаров круг. Всякий другой человек давно умер бы от несчётных тысяч укусов, которые пришлось вытерпеть колдунье, но Айрен знала спасительное волшебство – на её теле не осталось ни единого следа от укусов. Она лишь устало вздохнула, легла рядом с Люн и уснула.

Люн вновь проснулась позже подруги. Айрен раздобыла рыбы (Люн догадывалась, что подруга поймала её в реке колдовством), вызвала огонь, сковородку и теперь готовила сытный завтрак. Когда Люн подошла к ней, Айрен как раз заканчивала петь какую-то диковинную песню, с последней нотой которой из пустоты на земле перед колдуньей появилась дюжина крупных яиц. Люн ахнула.

- Проще простого, - улыбнулась Айрен. – Я…

- Вызвала эти яйца из дома, где, как ты знала, они находились, - перебила Люн.

- Почти верно, - Айрен взглянула на Люн пристальнее, чем обычно, даже слегла прищурившись. – Но не совсем верно. Я вызвала яйца, но не из дома, а из птичьих гнёзд. Хоть сейчас уже не июнь, но на берегах рек всё лето хватает гнёзд. И, кстати, яйца диких птиц куда вкуснее и сытнее куриных. Вот, попробуй!

За разговором Айрен ловко разбила все двенадцать яиц в сковородку с рыбой и теперь поставила перед Люн великолепную огромную яичницу. Люн была очень голодна и съела куда больше, чем обычно. Но, как и вчера, когда девочки подкреплялись козлятиной, Люн одолела лишь малую часть приготовленного. Однако на сковороде не осталось ни крошки – Айрен съела столько, сколько хватило бы трём-четырём молодым мужчинам, чтобы утолить самый лютый голод. «Не может быть, - думала Люн, глядя на стройную фигуру подруги. – Одному человеку не съесть столько!» Айрен тем временем, как ни в чём не бывало, заставила исчезнуть костёр и посуду, подошла к самому берегу, скрестив ноги, уселась наполовину на суше, на половину в воде и поманила Люн к себе.

- Полетим дальше? – обрадовалась Люн.

- Нет, - покачала головой Айрен. – Не полетим…

- Тогда, может быть, поплывём? – Люн уже так уверовала в волшебную силу подруги, что не сомневалась: если Айрен захочет, то девочки смогут уплыть по реке как рыбы. Но Айрен опять покачала головой.

- Нет, и не поплывём…

- Тогда что же? – радостно улыбаясь спросила Люн.

- Мы вернёмся, - негромко сказала Айрен. – И сразимся с погоней.

- Что?!! – в одно мгновение на лице Люн не осталось ни следа улыбки.

- Видишь это реку? – спросила Айрен. Люн кивнула. – На неё наложены чары громадной силы. Ни я, ни ты не сможем переправится на другой берег. И никаким волшебством этот барьер преодолеть нельзя…. пока жив тот, кто его поставил.

- А кто его поставил?

- Вершитель Брём.

- Ах! – при одном упоминании имени неистового старика Люн затошнило от страха. Всё, что она видела в замке в жуткие дни своей службы было страшным, но безудержная ярость Вершителя Брёма, его иступлённая ненависть казались Люн средоточием страха, тем, чего уже не бывает страшнее.

- Нечего боятся! – жестко сказала Айрен. – Нечего!

- Я.., я.., - Люн не знала, что ответить, и смущенно замолчала.

- Ты спасла меня из цепей, из которых почти никто не вырывается, - тихо произнесла Айрен. – А я поклялась тебе, что нас не поймают вновь. Я всегда выполняю клятвы. Но помни – теперь мы неразделимы. Пока не кончится погоня, мы должны быть вместе… и сражаться вместе! Помнишь, ведь ты сама сказала, что будешь со мной до самого конца? Люн, выбор сделан и другого пути нет. Неужели ты отступишь теперь, когда до победы осталось совсем недалеко.

- Недалеко? – Люн спросила по-прежнему робко, но сердце её билось уже увереннее.

- Ну, не так уж, чтобы совсем близко, - улыбнулась Айрен. – Но даже этот Брём всего лишь человек, а значит мы сможем с ним справится.

- Но как? – спросила Люн.

- Пока не знаю, - покачала головой Айрен. – Мы слишком далеко от него. Надо подойти ближе, а там… там увидим.

- А как мы подойдём ближе? – с каждой минутой в душе Люн крепла уверенность.

- Так, как ходят обычные люди, - улыбнулась Айрен. – Пешком.

Люн всю жизнь ходила пешком, но за два дня с Айрен так привыкла перемещаться с помощью волшебства, что теперь даже удивилась:

- Пешком?

- Да, - кивнула Айрен. – Теперь придётся колдовать очень осторожно. Они умеют чувствовать волшебство и идут на него, как собаки на запах.

Люн опять вздрогнула, но это была уже другая дрожь: не безропотный и беспомощный страх, а неуверенная тревога воина, выходящего в свой первый бой. Айрен почувствовала это, и в глазах у неё промелькнуло едва заметное удовольствие.

- Навстречу врагу лучше идти не торопясь, - успокаивающе сказала колдунья. – Тогда больше времени обдумать свой следующий шаг и меньше опасность столкнуться с неожиданностью. Итак, идём!

- Идём! – кивнула Люн, вставая. – Но куда?

- Всякую реку где-нибудь пересекает хоть одна дорога, - Айрен одним лёгким движением поднялась на ноги. – Пойдём туда, - она показала вниз по течению. – Рано или поздно найдём мост или брод. И, кстати, мне бы надо раздобыть какую-нибудь одежду…

Люн улыбнулась в ответ, и девочки зашагали вдоль берега.

***

Был уже полдень, когда подруги наткнулись на хорошо нахоженную тропинку, пересекавшую их путь.

- Ага! – сказала Айрен, останавливаясь и пристально оглядываясь по сторонам. – Кажется, то, что нужно.

- Дорога? – почему-то шёпотом спросила Люн.

- Нет, - покачала головой Айрен. – Смотри! – Она указала в сторону от реки и, вглядевшись, Люн увидела за чащобой прибрежных кустарников далёкие крыши одинокой фермы.

- Там ферма, тут тропинка к реке, а значит.., - многозначительно улыбнулась Айрен.

- Что значит? – не поняла Люн.

- Значит, по этой тропинке ходят либо за водой, либо купаться. А и то и другое у крестьян делают кто?

- Не знаю, - растерялась Люн.

- Девушки! – беззвучно рассмеялась Айрен. – Идём!

Колдунья стремительно и совершенно бесшумно зашагала по тропинке в сторону реки. Тропинка почти сразу нырнула в небольшое болотце, покружила между кочек щетинистой травы и вывела к низине, где из земли бил родник. Кто-то заботливо обложил его камнями, подсыпал с одной стороны песка, чтобы удобнее было набирать воду. На песке у родника стоял большой пустой кувшин.

- Вот, повезло! – шепнула Айрен и подтолкнула Люн в густые заросли тальника. – Спрячемся. И ни звука!

Девочки забрались в чащу кустов, присели и затихли.

- А чего мы ждём? – еле слышно спросила Люн, но Айрен резким жестом оборвала её. Тропинка не кончалась у источника, а вела дальше, к берегу реки. И оттуда показалась стройная девушка, постарше Люн и Айрен. Мокрые волосы говорили о том, что она только что искупалась.

Подойдя к роднику, девушка подняла кувшин и наклонилась набрать воды. В тот же миг Айрен сделала неуловимое движение. Девушка тихо охнула и без чувств осела на землю. Не медля ни секунды, Айрен выскочила из засады, подбежала к девушке и принялась её раздевать. Поражённая Люн сперва застыла, а потом несмело подошла к подруге.

- Помоги мне! – негромко сказала Айрен, запутавшаяся в завязках юбки. Люн робко присела рядом.

- Что ты с ней сделала?

- Оглушила, - коротко ответила Айрен. – Она скоро очнётся. Ну, помоги же мне!

Люн принялась помогать. Пальцы у нее слегка дрожали.

- А…айрен, - прошептала она. – А… ведь это нехорошо…

Айрен, наконец, справившись с завязками, рывками стаскивала с девушки юбку.

- Она вот-вот очнётся. Скорее, или мне придётся оглушать её ещё раз!

В голосе Айрен было столько решимости, что Люн подчинилась и заторопилась. В несколько мгновений подруги раздели девушку, оставив ей лишь одну нижнюю юбку.

- Держи! – шепнула Айрен, комом пихая одежду в руки Люн. – Беги туда! – она указала на темневшие вдалеке ивы. – Я сейчас догоню.

Люн побежала и почти сразу услышала за спиной легкие шлепки босых подошв Айрен. Отбежав довольно далеко от источника, девочки нырнули под сень особенно раскидистой старой ивы. Тяжело дыша, Люн присела на корень и опёрлась спиной на ствол дерева. Айрен тоже запыхалась, но как-то необычно глубоко вздохнув, сразу успокоила дыхание.

- Кажется, получилось! – улыбнулась колдунья и протянула руку к Люн. – Что там у нас?

Люн отдала ей похищенную одежду – и вскрикнула. Она только сейчас заметила, что вместо коротких, как у мальчишки, волос на голове Айрен вновь были пышные, длинные волосы почти до пояса.

- Что? – не поняла Айрен, но тут же сообразила и усмехнулась. – Пришлось взять у неё ещё и волосы. Не люблю длинных волос! Но ничего не поделаешь – мы теперь с тобой добрые крестьянские девушки, а они никогда не стригутся.

- Но… но как же.., - робко начала Люн. – Но как же та девушка?

- А что «та девушка»? – спросила Айрен, одеваясь.

- Но… мы ведь ограбили её…

Айрен бросила на Люн короткий взгляд, но увидев лицо подруги, перестала одеваться, села против неё и посмотрела прямо в глаза.

- Мы уже не первый раз забираем у человека одежду, - медленно и серьёзно произнесла колдунья. – Помнишь солдата в темнице? Разве сейчас мы сделали не то же самое?

- Он был враг, - смущённо сказала Люн. – А сейчас…

- Люн, мы не сделали ничего плохого! – всё так же медленно сказала Айрен.

- Но… девушка…

- Девушке надо всего лишь дойти до дома по безлюдной тропинке, где её никто не увидит. Сейчас лето, она даже не простудится. А дома у неё полным-полно платьев.

- Но что она скажет… без одежды… без волос…

- Ничего страшного! – тряхнула чужими кудрями Айрен. – Она всё равно ничего не помнит. Решит, что на неё напал водяной или дух источника. Крестьяне обожают такие истории – она станет героиней пересудов на целый год.

- Всё равно.., - уже совсем робко выдавила Люн. – Эти вещи… чужие…

- Ладно! – улыбнулась Айрен. – Если ты так расстроена, то обещаю, что верну этой девушке и платье, и волосы, как только они перестанут быть нам нужны. А ещё поколдую, и её ферма будет пять лет приносить урожаи, каких в этих краях ни у кого не бывает.

На лице Люн появилась нерешительная улыбка.

- Правда?

- Я ведь обещала! – тепло ответила Айрен. – А теперь, идём скорее. Нам надо еще много успеть сегодня.

- Я готова, - кивнула успокоенная Люн, поднимаясь на ноги. Айрен быстро закончила одеваться, и девочки вновь зашагали вдоль реки.

15.

- Послушай, Айрен, - спросила Люн, когда некоторое время спустя девочки разыскали проезжую дорогу и пошли по ней на запад. – А зачем нам нужно было забирать одежду у той девушки? Разве ты не могла вызвать её откуда-нибудь, как вызывала сковородки и всё остальное?

- Ты не помнишь, что я сказала? – суховато ответила Айрен. С тех пор, как подруги вышли на дорогу, колдунья была молчалива и насторожена. – Колдовать нельзя!

- Но.., - не поняла Люн. – Но ведь ты всё равно колдовала. Когда готовила завтрак… И потом – оглушила её… и волосы…

Айрен чуть усмехнулась.

- Волосы… Знаешь, что удивительно в колдовстве? Пустяковые чары, их даже и волшебством назвать стыдно, кажутся людям чудом. А великого, настоящего колдовства многие даже и совсем не замечают. Взять у другого волосы… Тебя это так беспокоит. А ведь это пустяк, его может всякий. Если захочешь, то и ты можешь.

- Я? – удивилась Люн.

- Да, - как ни в чём не бывало, ответила Айрен. – Это такое пустяковое волшебство, которое по силам любому человеку, и которое никто не заметит.

- А когда ты оглушила?

- Это другое дело, - кивнула Айрен, и взгляд ее на мгновение стал хищным. – Это довольно сильное волшебство.

- И его заметят? – спросила Люн чуть тише обычного.

- Да, его заметят, - жёстко ответила Айрен. – Но нас по нему не найдут.

- Почему? – не поняла Люн.

- Колдовство бывает разным, - принялась объяснять Айрен. – Когда оглушаешь человека – колдовство сильное, но оно длиться одно короткое мгновение. Если ты, как Вершители, умеешь чувствовать колдовство, то ты заметишь его, но всего на мгновение, такое короткое, что не сможешь определить, где именно колдовали. Это как молния – её видно на многие десятки миль вокруг, но попробуй понять сразу после вспышки, куда она ударила? Бывает колдовство совсем слабое, вроде того, которое нужно, чтобы забрать волосы. Оно почти не оставляет следов – вроде, как призрачный отблеск светлячка на рассвете: мелькнёт, и ты даже не сможешь понять, действительно его видела, или тебе только показалось. А вот обыкновенные чары, которыми чаще всего пользуются – вроде вызывания предметов или полётов – похожи на негасимый ночной огонёк: он хоть и неярок, но виден далеко-далеко, и отыскать его совсем нетрудно. Именно поэтому Вершители и ловят самых слабых. Обыкновенные чары они чувствуют отлично. И посылают на костёр тех, кто утащил немного молока у чужой коровы или, торопясь в гости, пролетел немного на метле, вместо того, чтобы два часа топать по дороге.

При упоминании о Вершителях Люн снова невольно сжалась.

- Красть молоко, - медленно сказала Айрен, - может быть и нехорошо. Но на кострах не жгут воров, которые украдут целую корову или даже стадо коров. Почему же того, кто украл всего одну кружку – но с помощью колдовства – нужно пытать и убивать жуткой смертью?

Люн не нашла, что ответить. И чтобы стряхнуть с души камень, навалившийся после горьких слов подруги, спросила:

- А как же они поймали тебя? Ведь ты.., - Люн замялась, - ты не слабая…

- Да, - повернувшись к подруге, и глядя ей прямо в лицо, ответила Айрен. – Я не слабая. Я сильная колдунья. И даже очень сильная. А поймали меня потому, что я слишком была уверена в своей силе.

- Как это? – удивилась Люн.

- Никогда нельзя верить, что ты непобедима, - тихо сказала Айрен. – Самый слабый, самый скромный и незаметный из врагов может нанести тебе смертельный удар. А сильный и могущественный, когда столкнёшься с ним лицом к лицу, может оказаться куда сильнее, чем ты думала прежде.

Айрен замолчала, вспоминая что-то мрачное. А когда повернулась к Люн, лицо её было таким серьёзным, какого Люн ещё никогда не видела.

- Люн, - медленно сказала колдунья, - нас ждёт очень тяжёлый бой. И мы не победим, если в решающий миг промедлим. Скажи, ты умеешь держать слово?

- Да, - чуть смутившись, ответила Люн.

- Тогда обещай мне вот что: с этой минуты, что бы я ни делала, что бы ни говорила, что бы ни попросила или даже приказала – всё это ты будешь слушать и исполнять сразу и точно так, как я скажу.

- Хорошо, - сказала Люн, но Айрен одёрнула её.

- Подожди! Ты ещё не поняла, что я прошу. Мы слишком много времени тратим на разговоры, а скоро у нас не будет этого времени.

- Я понимаю, - кивнула Люн.

- Но ты не понимаешь, что я могу приказать! – почти воскликнула Айрен.

- А что ты можешь приказать? – спросила Люн.

- Всё что угодно! Даже.., - голос Айрен дрогнул. – Даже убить.

- Ах-х.., - Люн задохнулась и невольно отшатнулась. Айрен не стала её успокаивать и помедлила прежде чем сказать:

- Вряд ли это случится, Люн. Вряд ли я прикажу тебе убивать. Но вот приказать тебе сделать что-нибудь, что будет противно твоему доброму сердцу я могу и даже, скорее всего, наверняка прикажу. Потом я всё объясню и если окажется, что это было зло, мы вместе его исправим. Но в минуту опасности медлить и раздумывать нельзя. Так ты даёшь мне обещание?

- Да, - просто ответила Люн. – Я не умею бороться и я буду тебя слушаться. Только… только, Айрен… Убийство нельзя исправить…

- Не только убийство, - хмуро ответила Айрен. – Так помни! Ты обещала, и твоё обещание в силе, пока не прекратиться погоня или пока одна из нас не погибнет.

Люн ахнула.

- Не бойся, - тихо сказала Айрен. – Мы не погибнем. А теперь смелее. Борьба началась!..

***

Впереди у дороги показалась купа раскидистых деревьев. В их густой тени был выкопан пруд – водопой для лошадей, наполнявшийся прозрачным ручейком. Рядом была вытоптана удобная площадка для отдыха путников. Сейчас над этой площадкой поднимался тонкий дымок – значит, какой-то путник устроился готовить себе ужин. Айрен острыми глазами ведьмы разглядела, что делается под деревьями, и хищно улыбнулась.

- Те, кто нам нужен! – сказала она Люн. – Нам везёт! Скорее!

Девочки прибавили шагу. Скоро уже и Люн увидела, что под деревьями жуют свой корм четыре холёных осла, в самой густой тени на каких-то мешках отдыхает причудливо одетый старик с жидкой седой бородой, а у костра, на котором что-то готовится в двух котлах, сидит на корточках голый, дочерна загорелый мальчишка.

- Торговец с дальнего юга, - пояснила Айрен. – Сейчас разузнаем все новости. Постарайся быть мила и очаровательна, как только умеешь.

Люн не знала, как это «уметь быть милой и очаровательной», но не успела сказать подруге. Айрен вдруг как-то устало понурившись, от чего она показалась трогательнее обычного, свернула с дороги и направилась прямо к старику.

- Да продлятся без счета твои годы, о добрый господин! Она поклонилась она старику. – Не позволишь ли двум путницам разделить с тобой отдых?

Цепкий ледяной взгляд старика обшарил девочек с головы до ног, Люн даже стало неловко. Но старик, видно, остался доволен. Маленькие бесцветные глаза его потухли, и он ответил высоким, неприятным голосом:

- Да расцветет твоя красота на долгие годы, о, добрая девица! Откуда тебе известен обычай приветствий страны моих предков?

- Мой отец был купцом и водил караваны на юг. Я выросла под его рассказы.

Брови старика поползли вверх, к пышному фиолетовому тюрбану.

- Ты дочь торговца? Каково же имя твоего родителя?

- Я дочь Лейанара из Эльма, - просто ответила Айрен.

- О-о! – рот старика округлился, а брови поднялись ещё выше. – На что же… Ах, девица, зачем же ты всё стоишь? Садись, и пусть сядет твоя прекрасная спутница. Эй, ты! – эти слова были обращены к мальчику. – Расстели девицам кошму и подай напиться!

Мальчишка живо повиновался. Он был, всё-таки, не совсем голый – бедра прикрывала грубая холщовая повязка. Но, кажется, кроме этой жалкой тряпицы он от рождения не знал одежды. Люн и Айрен уселись на расстеленные для них коврики. Мальчишка подал им две медные чашки с блюдцами и наполнил их горячим духовитым отваром каких-то неведомых южных трав.

- Итак, дочь почтенного Лейанара, - заговорил старик, когда Айрен сделала первый глоток. – Разреши моё недоумение. Что делает дитя столь достойного человека так далеко от отчего дома и.., - старик выразительно кивнул на бедное платье и босые ноги Айрен.

Айрен опустила чашку на землю и так горько вздохнула, что Люн даже оглянулась на неё.

- Моего отца давно нет в живых, - в голосе Айрен зазвенели слёзы. – Всё его состояние отобрали, мать умерла от горя и с тех пор я скитаюсь.

- Так почтенный Лейанар умер! – воскликнул старик. – Ай-яй-яй! То-то я не слышал о нём уже добрых пять лет. Но что же с ним случилось? Ведь он был молод… ну, не то чтобы совсем молод, но уж куда моложе меня – хе-хе! – и, сколько я припоминаю, никогда не жаловался на здоровье?

- Отца схватили Вершители и Стражи, - горько сказала Айрен. – Они сожгли его за колдовство пять лет назад.

К удивлению Люн, Айрен непритворно заплакала. Торговец, однако, едва ли заметил её слёзы. При упоминании Вершителей и Стражей он нервно дёрнулся на своих тюках и невольно оглянулся по сторонам.

- Ихти и’д юка, и’д юсса! – торопливо пробормотал он на непонятном языке и принялся качать головой. – Ай-яй-яй! Какое горе… Ай-яй-яй! Но ведь это неправда! В наших краях, где колдовство в почёте, было прекрасно известно, что почтенный Лейанар не знал даже самых простеньких чар!

- Ты прав, - тяжко вздохнула Айрен. – Но Вершители и Стражи не разбирают…

- Да-да-да, - забормотал старик. – Вершители… вот уж истое проклятье вашей земли!.. – он вдруг спохватился и косо глянул на Люн, но та выглядела так простодушно, что торговец отогнал проснувшуюся, было, тревогу. – А скажи-ка, девица, - спросил он, - куда ты держишь путь теперь?

- К моей тётке, - ответила Айрен. – Она слишком бедна, чтобы поселить меня у себя. Но когда приходится совсем тяжело, всегда даёт мне хлеб и кров.

- Так-так-так, - закивал старик и вдруг спохватился. – Хлеб! О, позор на мою седую голову! Ведь ты, девица, и твоя спутница, наверное, голодны.

Айрен скромно кивнула.

- Эй ты, сын греха! – закричал старик мальчишке. – Долго еще мы будем томиться ожиданием?! Подавай скорее ужин, да положи побольше нашим юным гостьям.

Мальчишка испуганно подскочил и засуетился. Скоро Люн и Айрен получили по глубокой медленной тарелке, полной великолепного риса, приготовленного с бараньим салом, чесноком и изюмом. К удивлению Люн, ни вилок, ни ложек у старика не нашлось и ей пришлось есть прямо руками. Это было непривычно и неудобно, но кушанье оказалось таким вкусным, что Люн не заметила, как опустошила свою тарелку. Однако Айрен, которая обычно ела так много и жадно, теперь лишь едва притронулась к еде. Старик тоже ел медленно, закидывая в рот всего по несколько зёрнышек риса и подолгу разжёвывая их, неприятно встряхивая бородой.

- И что же, моя бедная девица, - вновь принялся расспрашивать он, - где живёт твоя добрая тётушка?

- В Бероне, - запросто ответила Айрен.

- Ах-ххх! – воскликнул старик, едва не опрокинув свою тарелку. – Не ходи туда! Заклинаю тебя памятью твоего несчастного отца, не ходи туда ни в коем случае!

- Почему? – удивилась Айрен.

Старик оглянулся по сторонам и подался вперёд.

- Вершители и Стражи – будь проклято их имя! – весь их нечестивый Орден собрался в Бероне, а теперь и того хуже: обозлённые, как рой растревоженных ос, они наводнили все пути к этому городу!

Айрен так ловко изобразила испуг и смятение, что Люн едва подавила улыбку.

- Но… почему? – еле выговорила колдунья.

- Говорят, - увлечённо принялся рассказывать торговец, - что дочь беронского палача оказалась могущественной колдуньей.

Люн от изумления едва ни вскрикнула, но Айрен, незаметно для старика, послала ей предупреждающий взгляд.

- Вершители и Стражи явились в город, изобличили бедную девушку, схватили и заточили в замке. Но она оказалась сильнее всех их магов и рыцарей! Она бежала из замка среди бела дня! Городской палач на рыночной площади отрёкся от неё, вступил в Орден и поклялся служить ему, чтобы своей жизнью искупить предательство дочери.

Теперь уже Люн не смогла удержаться и горестно вздохнула.

- Да, красавица! – живо откликнулся старик. – О таком и подумать страшно. Впрочем, беронский палач – изувер подстать худшим из вершителей. Говорят, он сам пытал свою дочь, а то, что на городской площади он клялся сжечь её собственными руками, своими ушами слышал тот человек, от которого я слышал эту историю.

Люнг почувствовала, что из глаз у неё текут невольные слёзы.

- Да, мои звёзды, да! История эта достойна рыданий! – пропищал старик, и сам на несколько мгновений приложил руку к глазам. Люн увидела, что Айрен тоже плачет. Но, как только торговец прикрыл глаза, колдунья тут же кивнула подруге.

- Итак, сокровища моего сердца, - продолжал старик, небывало довольный тем, что его рассказ тронул девочек до слёз, - когда палач принёс свою клятву, тут же и Орден горячо поклялся преследовать бежавшую колдунью сколько хватит сил. Говорят, что один из верховных Вершителей, сам, между нами, самый обыкновенный колдун, решился пожертвовать собой и произнёс заклинание неодолимой преграды.

- Ох! – не выдержала на этот раз Айрен.

- Ты знаешь, что это за заклинание? – удивился старик.

- Нет, - растеряно ответила Айрен. – Но.., но я слышала, это заклинание отнимает так много сил, что наложивший его может умереть…

- Умереть нельзя, - наставительно произнёс старик, - иначе и заклятье не установится. Но сил оно и правда отнимает много. Говорят, что этот Вершитель, поставив чары, упал замертво и до сиих пор лежит в обмороке.

Люн и Айрен быстро переглянулись.

- Он… этот Вершитель… в Бероне? – осторожно спросила Айрен.

- Нет, - ответил старик. – Когда обнаружился побег, солдаты Ордена бросились искать беглянку в городе. Они вламывались в дома, не спрашиваясь хозяев, обыскивали каждый уголок. Беронцам это не понравилось. Была драка и, даже, говорят, что одному-другому солдату свернули-таки шею! – в глаза старика мелькнуло жестокое удовольствие. Люн не заметила, но и во взгляде Айрен на мгновение загорелся такой же огонь.

- И что дальше? – спросила колдунья.

- Городской голова набрался смелости и потребовал, чтобы Вершители убирались из города. И те ушли. Они наговорили, что и так ушли бы, потому что все до одного должны участвовать в погоне. Обещали, что ещё покажут Берону и что нажалуются самому королю! Но я думаю, они просто струсили. Не привыкли, чтобы хоть кто-то осмелился поднять против них голос.

- И где же они теперь? – спросила Айрен.

- Везде! – внушительно ответил старик. – Неподалёку отсюда большая развилка дорог. Я пришёл с юга и уже вчера вечером видел солдат Ордена. На развилке я хотел повернуть в Берон, но повстречал старого знакомого, который как раз ехал из этого города и рассказал мне всю случившуюся там историю. Я решил не ездить в Берон. Вокруг него кишат солдаты и рыцари. Говорят, орденский сержант зарубил в какой-то деревне старуху только за то, что она плюнула ему вслед. Я слышал об этом сержанте! Он жесток, как сама жестокость. И я совсем не хочу попадаться ему на пути. Жители моей страны всегда подозрительны Вершителям и Стражам. Я поехал по северной дороге – и в середине дня настиг отряд орденских пехотинцев. К счастью, они не обратили на меня внимания. Я сделал вид, что у меня дела в ближайшей деревне, тут же повернул назад, вернулся на развилку и вот – еду на восток так быстро, как могут выдержать ноги ослов и вот этого отродья, - старик кивнул на мальчишку, который сидел в стороне на голой земле и жадно доедал остатки ужина.

- Так на этой дороге погоня ещё не появлялась? – спросила Айрен.

- Нет, звезда моя! – сладко глядя на девочку, ответил старик. – Но завтра уже обязательно появится. Так что не ходи в Берон! Дочери того, кто погиб от рук Вершителей и Стражей опасно встречаться с ними, когда они так озлоблены.

- Что же делать? – растеряно спросила Айрен.

- Останьтесь здесь и переночуйте у моего костра, - предложил старик. – А завтра поутру мы вместе двинемся на восток.

Люн в нерешительности взглянула на Айрен. Старик многое рассказал, вкусно накормил, но Люн он не нравился. Что-то гадкое и немного страшное было в его голосе, остреньком личике, тощей бородёнке, в иссохших руках, нервно перебиравших край кошмы. Люн не хотелось оставаться рядом с ним ночью. Но Айрен послала подруге такой уверенный и чуть насмешливый взгляд, что Люн поняла – так надо. И она низко и благодарно поклонилась, когда Айрен смущённо сказала:

- Ты так добр, о, почтенный! Мы и правда устали до смерти и были бы рады разделить с тобой ночлег.

- Вот и хорошо, и хорошо! – засуетился старик. – Я вижу, подруга твоя уже совсем засыпает. Сейчас мой раб устроит ей постель, мягкую, как постель в доме родной матери. А ты, звезда моя, садись-ка ко мне поближе. Вечер свеж, ты мёрзнешь. Садись же ко мне, здесь так сладко греет костёр. Я налью тебе ещё отвара, и мы немного потолкуем.

Не понимая, почему это сварливый старик стал вдруг так заботлив, Люн снова посмотрела на Айрен. И не поверила своим глазам – Айрен беззвучно смеялась. «Ложись, спи и ни о чём не тревожься», - яснее всяких слов сказал взгляд колдуньи. И Люн, вдруг почувствовав, что действительно очень устала, легла на приготовленную ей мальчишкой кошму и тут же уснула.

16.

- Люн! Люн! Вставай! – кто-то шептал и настойчиво тряс её за плечо. Люн с трудом выбралась из объятий сна и увидела низко склонённое к ней лицо Айрен.

- Вставай скорее! – зашептала колдунья. – Нам надо идти. И тихо!

Было ещё темно. Лишь чуть-чуть просветлел край неба на востоке.

- Так рано?.. – прошептала Люн.

- Скорее! – горячо откликнулась Айрен. – Скорее, или будет уже поздно!

Люн вылезла из-под тёплых одеял. Влажный утренний холод тут же забрался за шиворот, под юбку, в рукава… Но Люн не успела замёрзнуть. Айрен схватила её за руку и потащила на дорогу.

- Идём же! Ну, скорей!

Люн, наконец, окончательно проснулась и прибавила шагу. Айрен пошла ещё быстрее, а когда купа деревьев со спящим под грудой одеял стариком, ослами и скорчившимся у погасшего костра мальчиком-рабом осталась далеко позади, колдунья побежала, и Люн ничего не оставалось, как бежать за ней следом.

Светлая полоска у горизонта превратилась в утреннюю зорю, когда запыхавшиеся девочки остановились.

- Слушай, Люн, - быстро заговорила Айрен, не дожидаясь пока утихнет дыхание. – Мы не можем дальше идти в таком виде – нас схватят. – Люн кивнула. – Поэтому, - продолжала Айрен, - я взяла обличия у этого старика и его раба. – Увидев, как округляются глаза Люн, Айрен предостерегающе подняла руку. – Ты обещала мне подчиняться, помнишь? – Люн кивнула. – Тогда не удивляйся, - сказала Айрен. – Сейчас ты станешь мальчишкой, а я – стариком. Мы пойдём по дороге, и будем вести себя как положено хозяину и рабу. Гвоврить буду только я, а ты – молчать и выполнять мои приказы. Помни, тот мальчишка – чужеземец и почти не знает нашего языка.

- Я поняла, - кивнула Люн.

- Тогда раздевайся, - приказала Айрен, сама торопливо стягивая платье.

- Зачем?! – вспыхнула Люн.

- Преображаются только тела, но не одежда. Ты станешь мальчишкой и ходить придётся одетым как он… Прости, это не слишком приятно, но мне-то придётся носить этот дурацкий тюрбан!

Айрен сбросила последнюю юбку и голой присела над узелком – Люн и не заметила, что у подруги были с собой какие-то вещи. Айрен вытащила кусок холста, годный для набедренной повязки, протянула его Люн – и только тут заметила, что та всё ещё стоит одетой.

- Люн! – серьёзно сказала колдунья. – Когда ты станешь мальчишкой, переодеться всё равно придётся. А будет неудобно. Не теряй времени!

Люн, наконец, решилась и, сгорая от стыда, принялась раздеваться. Как раз когда она стянула через голову нижнюю рубашку, над землёй показался краешек восходящего солнца. Люн только хотела спросить у Айрен, долго ли ждать превращения – но Айрен перед ней не оказалось! Вместо подруги перед Люн сидел на корточках голый старик-торговец и с кряхтением рылся в куче одежды. Люн инстинктивно отпрянула и прикрылась, но правая рука не нашла груди, а левая наткнулась на такое… Люн не удержалась и вскрикнула. Она стала мальчишкой!

- Да, в первый раз это впечатляет, - прогнусил своим противным высоким голосом старик. – Ах-х!.. – он хотел выпрямиться, но тут же согнулся ещё больше и схватился рукой за поясницу. – Ты представляешь, у этого старого дурака, оказывается, радикулит!

- Ты что, и болезнь его получила? – вне себя от удивления спросила Люн.

- Ну, да! – старик осторожно, то и дело морщась, выпрямился. – Когда забираешь облик, то забираешь и все свойства тела. Тебе-то хорошо! А вот я раньше и не представляла, как противно быть старой.

Люн и правда чувствовала в теле непривычную легкость, даже какую-то неугомонность.

- Оденься, наконец! – проквакал старик-Айрен. Люн поспешно накрутила набедренную повязку. – И вообще-то с этой минуты забудь, что ты – Люн, а я – Айрен. Ты раб, и у тебя даже имени нет…

- Как? – в удивлении перебила Люн.

- Так. Старик называл мальчишку только «эй, ты». А тот, если к нему обращался, говорил «хозяин». Поняла?

- Да, хозяин!

- Ну, раз так… Эй, ты! Живо собери эти девичьи тряпки, свяжи в узелок и – в путь!

Не дожидаясь, пока Люн справится, Айрен сделала первый шаг и тут же болезненно сморщилась.

- Да что ж такое! Представляешь, у него ещё и мозоли!..

***

Люн пришлось сбегать к ближайшей роще и выломать для старика-Айрен хорошую палку-посох. В своём обычном теле Люн была сильна, гибка и неутомима, но это новое тело, хотя и более слабое, чем её собственное, оказалось таким легким и пружинистым, что ей даже начало нравится в нём находится.

Опираясь на палку, старик-Айрен смогла идти довольно быстро. Люн с узелком, в котором теперь лежали их женские одежды, пришлось идти впереди. «Старик не выносил, если раб был у него не перед глазами, - объяснила Айрен. – Боялся, что мальчишка сбежит или как-нибудь напакостит.» Солнце только-только поднялось над горизонтом, а девочки уже достигли развилки, о которой рассказывал старик, и повернули на дорогу в Берон. А ещё около часа спустя старик-Айрен вдруг окликнула Люн:

- Эй, ты! У тебя уши моложе, ну-ка, послушай как следует. Что ты слышишь?

Мальчишка-Люн замер и прислушался.

- Кажется, топот… ой! – старик-Айрен вдруг огрел мальчишку посохом по голой спине – это было не больно, но звон раздался, будто ударили в маленький барабан.

- Сын греха! – злобно закричал старик. – С каких это пор ты смеешь обращаться ко мне, не прибавляя «хозяин»? Попробуй сделать это ещё раз, и я переломаю тебе все кости!

Обидевшаяся в первую минуту Люн, теперь всё поняла, униженно склонилась перед стариком и пролепетала:

- Прости, хозяин…

- То-то, - каркнул старик и толкнул мальчишку посохом. – Пошёл вперёд!

«Брань» старика отвлекла Люн, и всё-таки у неё оборвалось сердце, когда из-за поворота показался отряд солдат в чёрно-жёлтых одеждах. Плотно сомкнувшись в строю, спрятав лица под капюшонами, они шли какой-то странной, словно волчьей походкой – шли так быстро, что за ними угнался бы не всякий конный. Люн почувствовала предательскую слабость в коленях – все ужасы пережитого приближались к ней в сомкнутом строю. Но старик-Айрен замахал своей палкой и засеменил навстречу солдатам, подталкивая перед собой раба:

- Защиты и справедливости! – задыхаясь, закричал старик. – Защиты и справедливости!

Отряд разом остановился, хотя никто не подавал команды. Один из воинов сделал шаг вперёд и, не снимая капюшона, спросил:

- Кто ты, старик, и от кого просишь защиты?

- Я несчастный торговец! – заныл старик. – Но нет же, нет! О, что я говорю! Я был торговцем, и моё имя произносили с потением на всех ярмарках на два месяца пути вокруг. Но теперь я больше не торговец, я нищий, еще более нищий, чем даже вот этот раб! – старик грубо толкнул мальчишку. – Меня ограбили, ограбили дочиста. И виной тому, о, воины, вы!

- Опомнись, старик! – сурово сказал воин. – Ни один служитель нашего Ордена не поднимет руки на твоё добро.

- А разве я сказал, что меня ограбили люди вашего Ордена? – спросил старик. – Я сказал, что по вашей милости превращён в нищего, и я готов повторять это на всех рынках и площадях королевства!

- Ты безумен, старик, - холодно сказал воин и повернулся, чтобы занять место в строю.

- Но меня ограбили колдуньи! – завопил торговец. – А это дело вашего Ордена – защищать честных людей от волшебной пакости!

Воин резко обернулся.

- Что ты сказал? – спросил он. – Тебя ограбили колдуньи?

- Да-да! – затряс бородой старик. – Две неистовые ведьмы в обличии девчонок, юных, как рассвет, и прекрасных, как полуночные звёзды!

- Как это случилось? – спросил воин. – Где? Когда?

Старик хитро прищурился.

- Так-так, вы, стало быть, собираетесь за ними в погоню? Ну, уж нет – так сразу я не стану вам помогать. Прежде я подам петицию о моих убытках! – торговец принялся загибать пальцы. – Сто сорок золотых монет, двести двадцать семь серебряных, маленький мешочек меди, четыре осла – отличных осла! – и вьюки с товаром, ценой, самое меньшее, в тысячу сто золотых…

- Старик! – грубо одёрнул солдат. – Да будет тебе известно, что все силы нашего ордена устремлены сегодня к одной цели – изловить этих колдуний, одна из которых – Мириам из Эльма, бежавшая из-под пыток. Вот уже двести лет, как мир не знал колдуньи могущественнее. Если ты не скажешь, где встречался с ней – ты будешь повинен в укрывательстве ведьмы. Я схвачу тебя и предам отцам Ордена для допроса.

- Ты грозишь мне пыткой? – опешил старик. И вдруг закричал так яростно и пронзительно, что воин даже попятился. – Так, пытай меня! Пытай, пусть твоя рука разит плоть того, кто годен тебе в отцы! Пытай же, мне не страшны теперь ни огонь, ни железо! Нечестивые колдуньи бежали из ваших рук и лишили меня всего, что я имел в жизни. Зачем мне теперь эта жизнь? Ну, что же ты стоишь? Хватай меня! – и старик воинственно выставил вперёд бороду.

Воин помедлил.

- Старик, - уже по-другому заговорил он. – Я простой солдат и делаю то, что прикажут. Я не могу принять твою петицию – на это имеют право лишь рыцари и отцы-вершители…

- Где же я найду рыцаря или Вершителя? – горестно возопил старик.

- Нет ничего проще. В дне пути за нами следует обоз Ордена. В обозе везут Отца-Вершиеля Брёма, который вверг в себя в ч ёрное беспамятство, чтобы поймать ведьму…

- Что мне толку от Вершителя не в своём уме? – перебил торговец.

- При нём состоит Вершитель Оген, - объяснил солдат, – хранитель казны и запасов Ордена. Он и примет твою петицию.

- Это другое дело! – обрадовался старик.

- Итак, не теряй времени, - сказал солдат. – Если мы догоним колдуний, то, может быть, и вернём твоих ослов.

- Да сбудутся твои слова, добрый человек! – закивал старик. – Я помогу тебе! Я встретил колдуний на восточной дороге вчера утром. Они завели со мной приветливую беседу, а когда я простодушно назвал своё имя и рассказал куда еду – они оглушили меня и ограбили. Очнулся я лишь под вечер и не нашёл ничего – ни денег, ни ослов, ни товаров. Ничего, кроме вот этого моего раба, да одежд проклятых дев, брошенных прямо на дороге. Эй, ты! – старик толкнул мальчишку. – Покажи честным воинам…

Мальчишка-Люн принялся дрожащими руками развязывать узелок.

- Покажешь это Вершителям! – остановил его воин. – Так где ты встретил колдуний?

- На дороге, что ведет к востоку от развилки.

- Вчера утром.., - задумчиво сказал воин. – Значит, они уже достигли стены и возвращаются, либо ищут в ней прохода… А раз они бросили свою одежду, то, наверное, приняли ваше обличие. Если ив поспешим, то сможем настичь их сегодня. Спасибо, старик! Непременно отыщи Вершителя Огена, он воздаст тебе по заслугам! 0 воин вернулся на своё место в строю. В тот же миг строй, словно единое тело, разом тронулся с места и пошёл своим странным – стремительным, стелящимся шагом.

***

- Ну, вот! – удовлетворенно сказала старик-Айрен, когда солдаты скрылись вдали. - Вершитель Брём близко… и без сил! – Люн случалось видеть, как в глазах Айрен сверкает иногда что-то хищное. Но раньше это случалось на такие краткие мгновения, что Люн не смогла бы поручиться – видела она это на самом деле, или ей только показалось. Но теперь сомнений быть не могло – глаза старика-Айрен стали хищными и Люн непритворно вздрогнула, когда Айрен посмотрела на неё в упор.

- Нечего думать о старике! – жестко сказала Айрен, хотя Люн совсем забыла о торговце. – Он уже ушёл за стену – ведь его-то она не держит, он не колдун – и солдаты его не догонят. А если догонят – ничего страшного. За день-другой поймут, как я их всех обманула. А старик получил от меня достаточно, чтобы заплатить за это кое-какими неудобствами.

Вот что, Люн! Теперь смотри и слушай в оба! Из-за этого дряхлого тела я плохо вижу и слышу. Вершители умеют общаться на расстоянии, и то, что узнал этот отряд, уже знают все. Теперь они помчатся на восток со всех сторон. Солдат я не боюсь, но плохо нам придется, если мы неожиданно встретимся с рыцарем. Так что сразу дай мне знать, если заслышишь топот копыт или увидишь пыль.

- Хорошо, хозяин, - привычно кивнула Люн.

- Молодец! – улыбнулась Айрен. Ни на миг не забывай, кто мы. Ну, эй ты.., пошёл!

Люн слабо улыбнулась и зашагала по дороге.

17.

День только-только начал склоняться к вечеру, когда старик-Айрен окликнул:

- Эй.., Люн!

Мальчишка-Люн обернулся. Старик, понурясь, тяжело опирался на посох.

- Люн, - через силу улыбаясь сказал он. – А быть старым, оказывается, и правда тяжело… Я больше не могу идти…

- Может быть ты на время вернёшься в свой обычный облик? – предложила Люн, но Айрен отрицательно покачала головой.

- Нет, это невозможно.

- Но вокруг никого нет, а как только покажутся, ты…

- Люн! – перебила Айрен. – Дело не в этом. Чары, которые я наложила – особенные. Их нельзя ни повторить, ни разрушить.

- Как это? – не поняла Люн.

- Понимаешь, мы с тобой действительно стали стариком и мальчиком. Это не иллюзия, не временное перевоплощение. Мы по-настоящему живём в этих телах. Чтобы вернуться в наш настоящий вид понадобиться очень сильное колдовство и обратного пути уже не будет.

Айрен помолчала, задумчиво глядя вокруг.

- Люн, - медленно выговорила она. – Если я погибну, ты навсегда останешься в том облике, который имеешь сейчас.

Мальчишка-Люн охнул.

- Здесь, - старик-Айрен похлопал себя под мышкой, - припрятан кошелёк. В нем немного монет – серебро, медь и всего два золотых. Если я погибну, забери этот кошелёк. Серебро и медь трать как тебе вздумается, но во что бы то ни стало сохрани золотые. Тогда у тебя будет возможность снова стать собой. Правда придётся отыскать сильного колдуна, а это трудно. Но зато тебя никто не сможет обмануть: покажи колдуну оба золотых и спроси: какой из них мой? Настоящий ответит – оба, но каждый лишь на половину. Тот, кто так скажет, сможет вернуть тебе твоё тело.

- А иначе я останусь… мужчиной? – спросила Люн.

- Да, - кивнула Айрен. – Если я погибну, тебе так легче будет скрыться.

- Ты не должна погибать! – воскликнула Люн.

- Я и не хочу, - старик-Айрен улыбнулась. – Но надо быть готовым ко всему. Особенно, - Айрен болезненно потянулась, - в моём теперешнем возрасте.

Люн чуть-чуть улыбнулась.

- Как бы там ни было, дальше мне сегодня не пройти, - сказал старик-Айрен. – Видишь ту деревню? Там должен быть постоялый двор. На нем и заночуем. Ох, только бы хватило сил до него дотащиться!

Постоялый двор оказался построен у самого въезда в деревню, и у старика-Айрен вырвался облегчённый вздох, когда, опираясь на плечо своего раба, он переступил порог. Общий зал трактира был пуст. Из боковой двери появился сонный трактирщик и удивлённо поднял брови.

- Почтенный Эйя, ты! И пешком? Но…

- Ох, не спрашивай несчастного о его несчастье! – тяжко оседая на первую же скамью у двери простонал старик. – Убирайся на конюшню! – велел он рабу, и, повернувшись к трактирщику добавил: - Вели, чтобы его хорошенько накормили. Хоть я и мучаюсь с ним, с тех пор как купил, но сегодня без его помощи не добрался бы сюда…

- Ступай на кухню! – велел трактирщик рабу. – Тебя накормят. Так что же случилось?

Люн отправилась на кухню. Жена трактирщика дала ей полную миску всяких остатков и большую кружку подогретой воды с вином. Люн почувствовала, что действительно страшно голодна, по привычке направилась к столу, и тут же получила по плечам мокрой тряпкой.

- Куда?! – сварливо закричала трактирщица. – Вон твоё место!

Ах да! Она же мальчишка, раб. Люн покорно уселась на пол у порога. Еда, однако, оказалась вкусной и обильной, а вода с вином взбодрила и придала сил. Между делом Люн удивилась, как много на съела и почувствовала, что хотя вполне сыта, могла бы съесть и ещё. Кто бы мог подумать, что в таком тощем теле прятался такой прожорливый желудок?

- Эй, ты! – крикнул появившийся на кухне трактирщик. – Твой хозяин велел подняться к нему в комнату, как поешь.

Люн как раз покончила с едой и побежала на второй этаж. Старик-Айрен полулежал на кравати. Перед ним на столике стояли блюда с мясом, хлебом, сухофруктами и кувшинчик вина.

- Закрой дверь! – сварливо крикнул старик. Как только Люн повиновалась, он махнул рукой, приглашая сесть ближе, наклонился к самому уху и зашептал.

- Люн, дело плохо! Я чувствую, что кто-то близко – то ли рыцарь, то ли Вершитель. Но это тело ни на что не годится! Я так устала, что даже есть не хочу. Тебя, кстати, хорошо накормили?

Люн кивнула, но невольно бросила взгляд на баранину, дымившуюся под густым слоем орехового соуса. Айрен всё поняла.

- Бери, ешь! – шепнула она. – Мальчишки ненасытны, я знаю! Только вина не пей – помни, ты ещё ребёнок и запросто опьянеешь.

Люн, к её собственному удивлению, жадно набросилась на мясо.

- Люн, тебе и правда придётся ночевать на конюшне, не обижайся, пожалуйста, - говорила между тем Айрен. – Постарайся не спать как можно дольше. Бродить по деревне тебе нельзя – раб не должен ходить где ему вздумается. Но от ворот конюшни дорога хороша видна в обе стороны. Смотри в оба! И если появится погоня – дай мне знать. Я действительно смертельно устала. Проклятье! – Айрен в ярости ударила кулаком по одеялу. – Одно простенькое заклинание, и я стала бы сильнее самого могучего мужчины! Но нельзя.., - она вздохнула, и устало провела рукой по глазам. – Так что все надежда только на тебя, Люн.

Люн кивнула и взяла ещё кусок мяса.

- Знаешь, пожалуй хватит! – сказала Айрен, отодвигая остатки баранины. – Не то ты сейчас заснёшь. А спать нам обоим сразу нельзя. Иди, устраивайся у ворот конюшни и смотри в оба. Да, и ещё! Рабам нельзя запросто заходить на этажи для постояльцев. Если что-то заметишь, кинь камушек в моё окно. Оно всего одно на этой стороне дома. Поняла?

- Да, - Люн с сожалением посмотрела на остатки мяса.

- Ну, ступай, - сказала Айрен.

Люн спустилась по лестнице, выглянула из ворот трактира – единственная улица деревни была пуста – и направилась в конюшню. Не смотря на предостережения Айрен, после сытного обеда Люн, почему-то, не верилось, что опасность близка. Такое незнакомое, такое странное мальчишеское тело хотело не то завалиться спать, не то попрыгать через что-нибудь повыше, а самой Люн хотелось только одного – хоть на час забыть все свои тревоги.

Просторная конюшня постоялого двора была почти пуста. Лишь в крайних стойлах у дверей стояли две холёные, толстоногие и крутобокие лошади. Одну из них старательно чистил мальчишка – двумя-тремя годами старше Люн, светлокожий, крепкий, босой и голый до пояса.

- Здравствуй! – приветливо сказала Люн. Мальчишка обернулся через плечо и его лицо вдруг перекосилось.

- Чего? – сквозь зубы спросил он.

- Здравствуй! – ответила Люн и улыбнулась.

Мальчишка сморщился. Потом аккуратно положил скребницу, вышел из стойла и… изо всех сил ударил Люн в лицо. От неожиданности Люн оступилась и упала.

- Рабское отродье! – завопил мальчишка. – Да как ты смеешь, тварь! Как ты смеешь заговаривать со свободным!!!

Он сорвал со столба длинную конскую плеть.

- А ну, становись не четвереньки!

Не понимая, что происходит, Люн не шевелилась.

- Становись на четвереньки!!! – заорал мальчишка, потрясая плетью.

Люн вдруг почувствовала, как в ней закипает странное, незнакомое чувство. Этот мальчишка, младше неё настоящей, кричит, командует, да как он смеет… Люн стала медленно подниматься.

- Становись, вонючий раб! – кричал мальчишка. – Я племянник хозяина трактира и свободный человек. Я тебе покажу, как заговаривать с честными людьми!!!

Чья-то тень промелькнула в воротах конюшни. Люн и мальчишка с плетью разом оглянулись. На пороге стоял ещё один парень – ниже, но толще и старше того, что размахивал плетью. Люн уже видела его и узнала сына хозяина трактира.

- Ты чего? – спросил толстый у полуголого.

- Этот черномазый посмел со мной поздороваться! – крикнул конюх.

По лицу толстого расползлась гадкая улыбка.

- Ты уже наказал его?

- Сейчас! – сказал полуголый, потрясая плеткой. – Ну, ты! Кому сказано? На четвереньки!

Внутри Люн всё пылало. Но она вспомнила – она раб, безмолвный прислужник старика. Айрен предупреждала её – молчи! Теперь она сама виновата и должна подчиниться… должна! Медленно, через силу сгибая каждый, вдруг ставший таким непослушным, сустав, Люн заставила себя встать на четвереньки. Полуголый сделал стремительное движение, свистнула плеть и… Люн задохнувшись рухнула на пол. А в следующий миг из глаз хлынули слёзы и она завыло – тонко, незнакомо и жалостно завыла от нестерпимой боли.

- Ага! – исступлённо закричал конюх. – Будешь знать! Становись!!!

Люн попробовала подняться, но руки и ноги не слушались.

- Дай ему так, - посоветовал толстый. – Так даже лучше.

И конюх ударил ещё раз. А потом ещё.

- Жалко, что чужого раба можно ударить только три раза, - сказал он, вешая плеть обратно. – Но, погоди! Я нажалуюсь дяде, а он – твоему хозяину. Тогда мы подвести тебя на этот столб и всю шкуру спустим!

Оба мальчишки захохотали.

- Подожди! – сказал толстый. – Чужого раба можно ударить трижды. Ты ударил, а я-то нет.

Конюх чуть смутился.

- Но ведь он оскорбил меня, а не тебя.

- А мы скажем, что я зашёл проведать тебя, тут явился этот задохлик и принялся с нами здороваться.

По лицу конюха расползлась гадкая улыбка.

- Ловко же ты придумываешь! – с уважением сказал он, протягивая плеть толстяку.

- Погоди ещё, - сказал тот. – Я уговорю отца, чтобы пороть этого, - он кивнул на Люн, - поручили мне и тебе. Вот тогда мы и позабавимся!

Он взвесил плеть в руке.

- Эй, ты! А ну, поднимайся!

Что произошло в следующее мгновение, Люн так никогда и не поняла. Но при последних словах толстого её захлестнула такая волна яростного гнева, какой она не могла себе даже представить. Она забыла всё на свете – ненависть к этим двум негодяям переполнила её, она вскочила на ноги, готовая бросится на мальчишек и драться с ними, драться до конца, до смерти! Но в то же самое мгновение раздалось громогласное ржание. Оба могучих коня, стоявшие в стойлах, оборвали привязи и вздыбились. Тот, что стоял ближе к воротам, отчаянно взбрыкнул. Огромное, подбитое железной подковой копыто, со страшной силой ударило конюха в грудь. Было слышно, как отвратительно хрустнули ломающиеся рёбра – мальчишка подлетел в воздух и, рухнув во двор, покатился по земле. Толстый сын трактирщика с неожиданной ловкостью увернулся от брыкающегося коня, но другой, вырвавшийся тем временем из стойла сшиб его грудью. Говорят, что лошади обладают удивительной способностью не наступать на людей, оказавшихся у них под ногами. Но, видно, эта способность изменила взбесившемуся коню – он всей тяжестью наступил на колено толстяка. Мальчишка заорал так, что у Люн заложило уши. Но его крик тут же потонул в новом громогласном ржании. Кони выскочили во двор, снесли ворота и, сломя голову, понеслись по деревенской улице.

Опешившая Люн без движения стояла посреди конюшни. Тихо и страшно хрипел во дворе переломанный конюх, толстяк лишился чувств: под его расплющенным коленом медленно расползалась кровавая лужа. И вдруг голос – знакомый и любимый голос – разрушил тишину. Голос Айрен. Не Айрен-старика, а настоящей, истинной Айрен. Он воскликнул рядом. Совсем рядом:

- Что ты наделала!!!

Туман перед глазами Люн медленно растаял. На пороге конюшни стояла Айрен – настоящая Айрен в своем прекрасном обличии. А на ее стройном теле безобразно болтались причудливые одежды старика-торговца.

18.

Айрен взмахнула рукой, и Люн почувствовала, как набедренная повязка вдруг лопнула на её расширившихся бёдрах. Ещё не успев понять, что она снова стала собой, Люн увидела, как Айрен, одним ловким движением освободилась от одежд и взвилась в невероятно высоком прыжке. Появившиеся во дворе трактирщик и двое каких-то крестьян ошалело уставились на ведьму, а Айрен, ещё не опустившись на землю, взмахнула руками, словно покрывая всю деревню, и закричала так страшно, что земля содрогнулась, словно от грома:

- Повинуйтесь! Повинуйтесь, повелеваю вам силой Тьмы и Разрушенья!

Страшный пыльный вихрь поднялся из-под ног приземлившейся колдуньи и в одно мгновение накрыл всю деревню. Айрен стремительно присела и ударила ладонями о землю. Пыль, ветер, грохот – всё исчезло. Над деревней повисла звенящая тишина.

Айрен повернулась к Люн. Она улыбалась.

- Не знала, что в тебе есть Сила, сестра! – хрипло сказала она. – Но ты – нашего рода, а раз так – хватит прятаться, пришло время сразиться открыто!

Потрясённая и растерянная Люн даже забыла, что стоит голая.

- Что случилось? – еле слышно промолвила она.

- Ты колдовала, Люн! – воскликнула Айрен. – Колдовала по-настоящему! Кони подчинились тебе и сделали то, что ты хотела. Ты – колдунья!

- Я – колдунья?

- Ты можешь ей стать, если захочешь, - поправилась Айрен. – Но сейчас некогда думать об этом. Твоё колдовство просигналило Вершителям так, что яснее не бывает. Сейчас они будут здесь!

От страха и неожиданного потрясения колени Люн подогнулись, она неловко села прямо на пол.

- Вставай, сестра, – ласково сказала Айрен. – Нас ждёт битва!

Люн поднялась, опираясь на её руку, сделала шаг – и вдруг сообразила, что обнажена.

- Ох.., сейчас, - взгляд Люн зашарил вокруг в поисках узелка с одеждой.

- Оставь! – улыбнулась Айрен. – Тебе больше не нужны эти оковы.

- Нет, - испуганно сжалась Люн. – Я не могу… Я сейчас!

Она бросилась к узелку и торопливо оделась.

- Они близко! – крикнула Айрен. – Бежим!

И она стремительно помчались на северную окраину деревни. Люн побежала следом, удивляясь, отчего её и Айрен босые ноги так громко топают. И тут же, случайно оглянувшись, чуть не упала. Со всех сторон к ним с Айрен сбегалось всё население деревни: мужчины, женщины, дети, старики, все до одного, вооружённые кто чем мог – топорами, ножами, вилами, косами, дубинами. Люн подумала, что это погоня, но крестьяне пристраивались за ней и бежали следом, не обгоняя.

Айрен остановилась у западного въезда в деревню. На дороге – уже совсем недалеко – виделось облако пыли.

- Спрячьтесь! – приказала колдунья и, раскинув в стороны руки властно прибавила: - Быстро!!!

На дороге тут же не осталось ни одного крестьянина. Айрен отступила за угол какой-то ограды, потянув за собой Люн. Облако пыли приближалось. Уже стал виден величавый всадник на громадном коне, в белой хламиде, поверх доспехов и в шлеме, который венчала удушающая пучок змей красная рука.

- Рыцарь! – шепнула Айрен. – Так я и знала!

Следом за рыцарем скакали четыре или пять оруженосцев – тоже в доспехах, но без гербов и забрал на шлемах. Приближаясь к деревне, всадники придержали коней, перебросили из-за спин щиты и обнажили мечи. На улицу они въехали рысью.

- Ну.., - прошептала Айрен и топнула ногой. В тот же миг из канав, из-за заборов, с крыш выскочило больше сотни крестьян и набросилось на рыцаря с оруженосцами. Ничуть не растерявшись, рыцарь ударом меча плашмя по голове оглушил первого, кто встал у него на пути и громко крикнул:

- Они околдованы! Не смейте разить их! Прорывайтесь!

Но прорваться было нелегко. Крестьяне наседали со всех сторон. Конь одного из оруженосцев споткнулся и рухнул вместе со всадником, преградив дорогу остальным. Сам рыцарь проскакал ещё несколько шагов, но тут на уздцах его коня повисла какая-то костлявая старуха. Конь вздыбился, затряс головой, но старуха вцепилась намертво, а рыцарь боялся ударить её, потому что такую древнюю развалину мог убить даже удар мечом плашмя. Рыцарь помедлил – и это мгновение оказалось решающим. В следующую секунду на него градом посыпались удары топоров и дубин, десятки рук вцепились в щит, доспехи, одежду…

- Всё, эти нам больше не страшны! – расхохоталась Люн. – Бежим!

И она понеслась на другой конец деревни. Оказывается, не всё население вышло на бой с рыцарем. Дюжины три – на этот раз никаких женщин и детей, только крепкие, здоровенные мужчины с хорошим оружием – ждали у восточной окраины. Эти люди глядели сурово, казалось, что они и не околдованы.

- За мной! – приказала Айрен, и мужчины пустились за ней серой, ощетинившейся оружием стеной.

Они поспели как раз вовремя. С востока к деревне подъезжал отряд в два с лишним десятка солдат в железных шлемах и панцирях, а впереди… Нет, этого всадника Люн бы никогда ни с кем не спутала! Впередит, прямой, как клинок меча, со сверкающим холодной ненавистью взглядом, скакал сержант. Увидев его, Айрен издала хищный вопль.

Сержант взмахнул рукой. Солдаты развернулись в боевой строй, склонили копья и понеслись вскачь.

- Мерзавец! – воскликнула Айерн. – Он приказал убивать… Ну, что же! Вперёд!!!

Крестьяне бегом обогнали девочек и построились перед ними плечом к плечу. Всадники неслись стремительно, жала их копий кроваво сверкали в лучах заходящего солнца, но крестьяне стояли неподвижно, без тени страха на лицах. И тогда страх стал закрадываться в сердца солдат и их коней. Вот, под одним всадником забилась, заиграла лошадь. Вот, у другого, закусив удила, вздыбилась и заплясала на месте. В этот миг Айрен издала яростный вопль. Оглушительно загрохотал гром, из чистого неба обрушились молнии и ударили в землю прямо между крестьянами и солдатами. Взметнулась навстречу коням непроглядная туча пыли.

Смертельный ужас обуял солдат. Они закричали, роняя копья, а их кони взбесились, перестали слушаться всадников и понесли. Строй рассыпался в одно мгновение. Кто-то выпал из седла и, сломя голову, бежал прочь, других унесли взбесившиеся кони.

И лишь один сержант не устрашился. Он вообще не знал страха. За спинами мужиков он разглядел Айрен и вся сила его железного сердца подчинилась одному стремлению: настигнуть и сразить колдунью во что бы то ни стало. Остановить его могла только смерть.

На пути сержанта стоял вооруженный молотом деревенский кузнец – детина чуть ли ни саженного роста с короткой бородой и громадными, чёрными от копоти руками. Сержант направил ему в грудь копьё, но тут строй крестьян ожил. Кузнец с неожиданной ловкостью увернулся от копья и взмахнул молотом, целясь в голову вражеского коня. Сержант вздыбил скакуна – молот пролетел мимо, зато копье, направленное сильной рукой воина, с тупым звуком вонзилось в толстое бедро кузнеца. Мужик рухнул как подкошенный. Сержант не смог удержать завязшего в крепких костях кузнеца копья и выпустил его. В следующий миг он одним движением уклонился от удара дубины, поднырнул под чей-то кистень и обнажил меч.

- Проклятье! – воскликнула Айрен за спинами наседавших на сержанта крестьян. – Ко мне! Ко мне! Ко мне!!!

На зов колдуньи откликнулись тотчас же. Люн не поняла, откуда они взялись, но на поле боя вдруг появились те два огромных коня, которых она сама недавно освободила из трактирной конюшни. Сержант как раз обрушил меч на ближайшего крестьянина. Тот, отскакивая назад, поскользнулся и повалился навзничь, так что меч достал его лишь самым кончиком, оставив длинный и страшный с виду, но неопасный порез на груди. Слева сержанта ударили булавой. Панцирь выдержал удар, и опытный воин тут же направил меч в лицо обидчику. Но не успел ударить. Появившиеся из ниоткуда лошади с разбега врезались в сержанта и повалили его вместе с конём. Раздались и оборвались отчаянные крики, ржание, поднялось облако пыли…

А когда пыль рассеялось, когда ускакали заколдованные лошади, а конь сержанта поднялся и виновато отошёл в сторону, Люн увидела неподвижно лежащее тело в стальных доспехах. Благодаря ли колдовству Айрен, случайно ли, или по воле провидения, но падая сержант напоролся на собственный меч, пронзивший ему незащищённое панцирем горло. Кровь хлестала фонтаном из страшной раны, но в ледяных глазах воина еще теплилась жизнь, когда Айрен подошла и взглянула ему в лицо. Последним усилием сержант послал её полный ненависти взгляд и попытался вытащить из-за пояса кинжал. Но Айрен рассмеялась, сержант вздрогнул, и глаза его погасли.

- Пусть и там, куда теперь ушла твоя душа, она не найдёт ни радости, ни покоя! – злобно произнесла Айрен и плюнула на мёртвое тело. Потом, повернувшись к крестьянам, скомандовала:

- Идите домой и опомнитесь!

Мужчины безмолвно разошлись.

- Подойди! – приказала Айрен и конь сержанта покорно подошёл к ней. – Служи мне и я послужу тебе! – сказала ему Айрен. Конь покорно склонил голову. – Я дам тебе нового всадника и ты будешь верен ему. Вот твой всадник!

И Айрен подвела коня Люн.

Люн, совершенно поражённая всем, что увидела, попятилась.

- Садись! – велела Айрен.

- Но… я… не умею ездить верхом, - выдавила Люн.

- Теперь умеешь, - отрезала Айрен. – Садись!

И Люн вдруг взлетела в седло так ловко, словно с рождения ездила на лошадях.

- А ты? – спросила она.

- Мне нужен другой конь, - ответила Айрен. – Вот этот!

По деревенской улице к ним приближался конь такой благородной стати и мощи, каких Люн не доводилось видеть нигде, кроме как под рыцарями Ордена Вершителей и Стражей.

- А что с рыцарем? – тихо спросила Люн.

- Сейчас поедем и посмотрим, - ответила Айрен, выступая навстречу коню. Двумя руками она взяла его за нежную морду и ласково поцеловала в нос. Конь озорно прянул ушами и тихонько заржал.

- Освободись! – приказала Айрен, и с коня с грохотом свалились железная броня, попона, узда и тяжёлое рыцарское седло.

- Теперь ты мой! – сказала Айрен коню. – Я твой всадник, а ты мой брат. Забудь всё, что было прежде!

Конь радостно заржал. В тот же миг Айрен вскочила ему на спину и легко поскакала по деревенской улице. Люн, сама не зная как, послала своего коня следом.

На другом конце деревни в уличной пыли лежали рыцарь и четверо его оруженосцев – все бесчувственные, тяжко избитые, но живые. Свирепо оскалившись, Айрен занесла руку над головой рыцаря, но в тот же миг Люн, даже не подумав об этом, отчаянно вскрикнула:

- Не надо!..

Айрен резко обернулась.

- Что?.. Ты хочешь сохранить ему жизнь?

Люн молчала.

- Знаешь, сколько крови он пролил? Сколько жизней отнял?

Люн потупилась, не умея ответить. Но Айрен уже опустила руку и задумалась.

- Он убил очень многих, - тихо сказала она. – Но, это правда, он никогда не убивал ни безоружных, ни беззащитных… Что ж… Пусть живёт. Но даже ты не сможешь сказать, что несправедливо сделать так, чтобы он больше никого никогда не убил.

Люн едва заметно кивнула.

- Пусть же так и будет, - сказала Айрен. – Едем! – и она тронула коня. Люн посмотрела на рыцаря, но ничего не заметила.

- Я забрала у него большой и указательный палец с каждой руки, - не дожидаясь вопроса, сказала Айрен. – У него, и у всех оруженосцев. Ни один из них не сможет теперь держать ни меч, ни щит, ни копье, ни поводья. А так – пусть живут! – и Айерн с места понеслась стремительным галопом. Конь Люн послушно скакал следом.

19.

Быстро темнело, и быстрым лёгким галопом два благородных коня несли вперёд двух девочек. Чуть отставшей Люн становилось страшнее и страшнее, но не потому, что они приближались к встрече с Вершителями, а от того, как преображалась Айрен. Чем темнее становилась ночь – тем прекраснее и ужаснее становилась колдунья. Её нагое белое тело начало светиться странным холодным светом: дивным, как звёздное сияние, и безжизненным, как блеск льда. Её короткие черные волосы стали чернее ночной тьмы и источали нечто странное, что Люн никогда не видела прежде – какой-то невероятный чёрный свет. Никогда потом Люн не смогла описать, что такое чёрный свет, как свет может быть чёрным… Но сейчас она видела его перед собой. Глаза Айрен тоже горели – из них лились холодные бледно-зелёные лучи, и воздух искрился, когда эти лучи пронзали его.

- Скорее! – закричала Айрен. – Мы должны настигнуть Брёма прежде, чем явятся остальные рыцари и Вершители. А они все спешат сюда!

Люн оцепенела, услышав голос Айрен. Это больше не был человеческий голос. Это был истошный вопль тьмы. Всё живое содрогалось и бежало от него, но чёрный мрак ночи ликовал и оживал от его звуков, и сгущался вокруг, и летел следом, послушный своей хозяйке и готовый служить ей. А Айрен завыла, и кони понеслись как безумные.

***

Вершитель Оген, в наказание за побег Люн и Айрен назначенный заведовать обозом и казной своего Ордена, отыскал отличное место для ночлега. Посреди буйного луга, над чистой покойной речушкой поднимался невысокий, поросший раскидистыми соснами холм. Всё было под рукой: пастбище для лошадей, вода, дрова, душистая подстилка из сосновой хвои… Слуги из обоза привычно делали своё дело: распрягали повозки, готовили ужин, раскладывали на земле постели. Но с той минуты, как легли первые вечерние тени, над лагерем повисла какая-то странная тревога. Люди мрачнели на глазах, умолкали, раздражённо отвечали, если их спрашивали, и то и дело оглядывались через плечо.

Вершителю Огену тоже стало неспокойно. Как учили Отцы Ордена, он внимательно исследовал свои мысли, чувства, наблюдения и ощущения. Не найдя в них повода тревожится, Вершитель Оген собрал волю в кулак и, отрешившись от окружающего мира, вступил в ту таинственную, непонятную простым людям среду, в которой Вершители и рыцари ордена разговаривали друг с другом на расстоянии. Там молодой Вершитель не услышал ничего и совсем успокоился. Как раз в эти минуты к нему со всех сторон летели отчаянные призыва братьев по Ордену, но Айрен, отбросившая все маски и не скрывавшая больше своей силы, накрыла лагерь Вершителя Огена магическим покровом, непроницаемым для сообщений его друзей.

Когда от костров запахло кашей и жареным мясом, Вершитель Оген отправился проведать Вершителя Брёма. Бесчувственный старик был заботливо устроен в крытой повозке, обложен подушками и укутан одеялами. Против обыкновения, он беспокоился, метался и судорожно шевелил губами, словно пытаясь что-то сказать. Вершитель Оген низко склонился к старику и долго слушал, но кроме бессвязных хрипов с уст Вершителя Брёма срывались только два слова: «Она… она… идёт… идёт…» и Вершитель Оген не нашёл в них смысла.

Оставив Вершителя Брёма, Вершитель Оген решил ещё раз обойти лагерь. К его удивлению в лагере никто не спал. Люди хмуро теснились у костров, ужин остался почти нетронутым. Часовые на постах беспокойно расхаживали взад-вперёд, солдаты караульной смены в мрачном молчании сгрудились возле своего костра и нервно сжимали в руках копья.

Вершитель Оген вновь собрал волю в кулак. Такая тревога была ненормальна, о ней следовало сообщить отцам Ордена. Вершитель послал зов – и вздрогнул. Его послание, словно отразившись от невидимой стены, вернулось к нему и пронзило болью всё его существо.

Впервые в жизни Вершитель Оген испытал ужас. Ни один из отцов Ордена не рассказывал, что в мире существуют силы, способные помешать Вершителям общаться между собой. Впрочем, отцы Ордена могли и не знать об этом, потому что никогда ещё Вершителям и Стражам не приходилось сражаться с таким могуществом, которое обрела колдунья Айрен, подчинив себе чистое сердце несчастной Люн и соблазнив её жертвовать собой за себя.

Вершитель Оген закрыл глаза и призвал Силы Света на помощь. Он был настоящим Вершителем и разрешил ужасу владеть собой всего одно мгновение. Когда от открыл глаза, в его сердце уже не было ни страха, ни сомнения.

Но у слуг и солдат Ордена не было железной воли Вершителей. И Вершитель Оген увидел, что делает с людьми панический страх. Солдаты и слуги Ордена с воплями разбегались во все стороны, не думая, куда и зачем они бегут.

- Стойте! – закричал Вершитель Оген и его возглас вышел таким же громким и властным, как у Вершителя Урбана, но ни верховный отец Ордена, никто иной не могли бы остановить отчаянное бегство. К лагерю приближался ужас, и всё живое бежало перед ним.

Вершитель Оген изготовился к бою и вышел навстречу. По полю катился вал тьмы. Уже наступила ночь, было и так темно. Но приближающаяся тьма была темнее ночного мрака. Это была сама пустота, сама гибель, из которой нет возврата. Эта тьма была живой, воинственной, сильной и могущественной, как самое большое войско самого властительного из королей. Этот мрак не просто шёл на смену свету, как происходит в мире каждый вечер. Этот мрак шёл, чтобы сражаться со светом, чтобы победить, повергнуть, убить и навеки уничтожить свет. Это был мрак-воин, а перед ним, как и должно на войне, шествовала его предводительница.

Вершителю Огену на его не таком уж долгом веку пришлось повидать немало колдуний. Но он видел их поверженными, скованными и обессиленными, под допросами, пытками и казнями. Он видел их тогда, когда они почти (а часто и совсем) не отличались от самых обыкновенных женщин и девушек, которых Вершители, на самом деле, хватали, пытали, и казнили куда чаще, чем настоящих волшебников. И он не боялся колдуний, даже не жалел их – лишь презирал. Никогда ещё Вершитель Оген не видел настоящую великую колдунью в её мощи. Теперь такая колдунья предстала перед ним.

Впереди стены мрака вихрем скакали две всадницы. Вторую из них – это была Люн – Вершитель Оген не узнал, он лишь узнал коня, потому что все члены Ордена знали серого жеребца, служившего сержанту. Зато Оген прекрасно разглядел первую всадницу. Конь её тоже был знаком Вершителю и сердце Огена болезненно заныло: если враги оседлали этих коней, значит они уже повергли самого жестокого и самого благородного из слуг Ордена. А на спине чёрного рыцарского коня восседала она, Айрен, и её нельзя было не увидеть. Ибо она нестерпимо ярко сияла гибельным белым светом; её взгляд пронзал, как клинок, а её смех разрушал, как голос самой смерти.

Вершитель Оген остался один. Солдаты и прислуга Ордена, лошади и ослы, не устояв перед приближающимся ужасом, разбежались. Последнее сомнение посетило Вершителя, когда он подумал, что его призыв к братьям не был услышан потому, что ни одного из них уже не осталось в живых. Но Вершитель Оген гневно прогнал эту мысль. Он верил в дело своего Ордена и верил в его победу, каких бы жертв она не стоила. Он глубоко вздохнул, и, больше ни в чём не сомневаясь, вышел навстречу колдунье.

***

Приближаясь к лагерю Вершителей, Айрен замедлила бег своего коня. Одинокая фигура в черном плаще и жёлтом балахоне медленно спускалась с холма ей навстречу. Мощь Айрен в эту ночь возросла так, что она могла уничтожить Вершителя Огена одним движением мысли. Но колдунья лишь тихо рассмеялась и заставила коня идти шагом.

Когда между стеной тьмы, во главе которой следовала Айрен, и одинокой фигурой Вершителя Огена осталось всего несколько саженей, молодой вершитель поднял руку и звонким голосом произнёс:

- Остановись, проклятое отродье мрака! Остановись, обратись и обращайся во мрак, тебя породивший. Дальше тебе пути нет.

Айрен расхохоталась, и земля вздрогнула от ее пронзительного смеха.

- А почему же ты, мой дорогой допросчик, ничего не говоришь о цепях, темнице, пытках и костре? – холодно спросила она. – Или ты забыл, как ещё недавно я лежала у твоих ног, а ты брезгливо отступал, чтобы ненароком не выпачкать в моей крови свои сандалии?

- Никто и никогда не вырывался из власти Вершителей и Стражей, - тихо, но гордо сказал Вершитель Оген. – Рано или поздно, я или другой брат нашего Ордена отправит тебя на костёр. Знай это, мерзкая тварь, и лучше сейчас покорись, предайся мне и взойди на костёр в раскаянии, чем…

- Довольно! – сказала Айрен, и Вершитель Оген осёкся, словно у него перехватило горло. – Ты жесток и глуп, мне не о чём говорить с тобой, мальчишка! Я пришла, чтобы убить Вершителя Брёма, а ты – уйди с моей дороги.

Вершитель Оген силился что-то сказать, но не мог. Айрен криво усмехнулась.

- Ты хочешь сразиться со мной? Ну, что же… Мне не нужна твоя жизнь, но если ты сам желаешь расстаться с ней… Впрочем, я не стану разить тебя. Я просто пройду мимо, а ты – сдержи меня, если сможешь!

Всё время, пока шёл непонятный и жуткий разговор между Айрен и Вершителем Огеном, Люн неподвижно сидела на спине своего коня. Когда Айрен выкрикнула последние слова, Люн зажмурилась, ожидая битвы. Но ничего не произошло. Люн приоткрыла глаза и увидела, что Айрен медленно-медленно приближается к Вершителю. Айрен всё так же сияла и лицо ее было почти равнодушным. Но лицо Вершителя Огена менялось на глазах. Холодные, но красивые черты его, сначала стали резкими, потом как-то смазались. На лбу, на висках выступил пот. Щёки запали, глаза ввалились и обесцветились. Вершитель, ещё мгновение назад такой стройный и полный сил, сгорбился и поник, ноги его задрожали.

- Уйди с дороги, - уже без всякой ненависти сказала Айрен. – Ты не остановишь меня, даже если отдашь свою жизнь.

Вершитель Оген не отвечал. Последним неимоверным усилием он выпрямился и унял дрожь в коленях. Тогда Айрен тронула коня. Тяжкая судорога прошла по телу Вершителя Огена, кровь брызнула изо рта, ушей, ноздрей, он издал жуткий хрип, упал, вытянулся и замер. Он был мёртв.

Айрен не улыбнулась, лишь коротко взглянула на мёртвое тело – без злобы, но и без жалости.

- Не я тому виной, - сказала она. – Пусть там, где ты теперь, твои глаза не застит пелена… А вот это – другое дело!

Люн посмотрела туда, куда устремился пламенный взор колдуньи, и задрожала.

С холма навстречу девочкам спускался Вершитель Брём. Беспамятство оставило его. Вершитель был в своём уме и силах. Чёрные глаза горели иступлённой ненавистью, тощая старческая рука цепко сжимала меч.

- А вот тебя.., - жутко прошипела Айрен, - тебя я убью!!!

Одним движением она соскользнула с коня, подняла руку и в ней оказался такой же меч, как у старика-Вершителя.

Могучий и опытный воитель, Вершитель Брём понимал кто перед ним. Он не пытался сражаться с Айрен магически, как безрассудно поступил Вершитель Оген, не тратил сил на слова. Он лишь сбросил чёрный плащ и остался в жёлтом балахоне без рукавов.

Люн никогда не видела боя на мечах, и потому ей и в голову не пришло, как невероятно выглядит этот бой: высокий, лысый, тощий как скелет старик в балахоне против голой и прекрасной как ночная звезда девчонки. Люн никогда не слышала о рыцарских турнирах и поединках фехтовальщиков, а потому ей не показалось странным, что в битве Айрен с Вершителем Брёмом не было ни стремительных обменов ударами, ни невероятных прыжков… Айрен и Вершитель Брём, чуть нагнувшись вперёд и едва заметно покачиваясь, стояли друг против друга. Время от времени кто-то стремительно выбрасывал вперед свой меч, тогда другой так же стремительно уворачивался или отбивался. Это выглядело скучно… и безумно страшно, потому что и иступлённые глаза Вершителя Брёма, и огненный взгляд Айрен говорили одно: кто-то не выйдет живым их этого поединка.

Люн не заметила, как Айрен нанесла смертельный удар. Просто старик и девочка вдруг ещё раз сблизились, и Айрен тут же отпрыгнула, а Вершитель Брём – нет. Он неловко ступил куда-то в сторону, меч в его руке дрогнул.

- Вот и всё! – злобно и холодно произнесла Айрен. По жёлтому балахону Вершителя Брёма быстро расползалось кровавое пятно.

- Ты убит, старик! – сказала Айрен, опуская меч.

Вершитель Брём сделал движение, чтобы из последних сил нанести удар, но не смог, потерял равновесие и упал. Айрен оскалилась в жуткой улыбке. Тогда Вершитель Брём приподнялся, чтобы хоть на словах послать колдунье проклятье, но не успел и этого – Айрен метнулась вперёд и одним движением отсекла ему голову.

В тот же миг стена мрака сомкнулась над местом битвы, грянул гром и хлынул ливень. Но всё это буйство тьмы перекрыл нестерпимо, невероятно громкий торжествующий хохот и истошный вопль колдуньи:

- Свободна! Свободна! Свободна!!! А теперь – сюда! Все сюда!!!

Мрак, казалось, ожил, в нём стало тесно. Люн в ужасе сжалась, но её всё равно толкали: на зов Айрен слетались бессчётные толпы демонов. Чуть проглянула луна. В её свете Люн увидела, что к роковому холму со всех сторон скачут рыцари и Вершители.

- Опоздали!!! – дико захохотала Айрен, и, указывая на них бесам приказала: - Вперёд!

Отвратительные, как сама тьма, демоны ринулись на Вершителей и Стражей. Но Айрен не было дела до сражения. Сияющий взгляд колдуньи обратился к Люн.

- Мы свободны! – воскликнула Айрен. – Летим!

Кони девочек взмыли в небо и, оставляя позади кипящую битву, стремительно понеслись сквозь тьму и ветер.

***

Невероятная скачка в поднебесье длилась так долго, что Люн не могла потом сказать – прошли ли часы, дни, месяцы, годы или целая жизнь. Под вечер какого-то – кто знал, какого? – дня кони, наконец, опустились на землю. Это был совершенно незнакомый Люн край: склоны высокой горы, на вершине которой они оказались, покрывали оливковые рощи, а где-то далеко внизу раскинулось синее-синее море. Почему-то Люн не чувствовала усталости – только опустошение и горькую тоску, которая, казалось, уже никогда не пройдёт. Айрен спустилась с коня и Люн последовала за ней. Ей было всё равно – скакать дальше или нет.

- Ступайте и отдохните! – сказала Айрен коням. Те медленно побрели вниз по склону горы. А Айрен повернулась к Люн и улыбнулась. Люн никогда не видела на её лице такой улыбки. Не было больше ничего – ни мощи, ни хищного огня, ни напряжённой сосредоточенности. Взгляд Айрен стал простым взглядом обыкновенной девочки: спокойным и счастливым.

- Всё кончилось, Люн, - просто сказала Айрен. – Всё…

Айрен снова улыбнулась и вдруг легла на землю.

- До чего же я устала, - сказала она потягиваясь. – И до чего же мне хорошо!..

Люн неловко села рядом И так длилось долго – Айрен лежала, глядя в медленно темнеющее небо, а Люн сидела рядом, устремив невидящий взгляд в пустоту. Наконец, Айрен села и тронула Люн за плечо.

- Сестричка! – негромко позвала она. – Что с тобой? Очнись!

Люн посмотрела на Айрен своим мёртвым взглядом и безучастно повела рукой.

- Ты понимаешь, что произошло? – наклоняясь вперед, спросила Айрен. – Больше нет погони, нет опасности. Теперь мы по-настоящему свободны. И… ничем не связаны.

- Что? – слабо спросила Люн.

- До сиих пор мы должны были быть вместе, потому что дали друг другу клятвы. Теперь клятвы исполнены и мы можем расстаться, если хочешь.

- Хорошо, - безликим голосом сказала Люн.

- Что? – не поняла Айрен. – Ты хочешь уйти?

Люн молча пожала плечами.

- Но, Люн! Я не хочу с тобой расставаться. Мы могли бы теперь быть вместе… всегда!

- Да? – все также холодно и безучастно произнесла Люн.

- Да! – горячо подхватила Айрен. – В тебе есть волшебная сила. Мы посвятим тебя, а я обучу всему, что знаю. Ты станешь такой же сильной как я, а вместе мы будем непобедимы! Понимаешь, как это будет прекрасно? Мы будем жить сколько захотим и как захотим, и любые наши желания будут исполняться.

Люн грустно посмотрела на Айрен.

- Любые? – тихо спросила она.

- Любые! – страстно подтвердила Айрен.

- Я не знаю.., - Люн опустила голову. – Кажется, у меня нет больше желаний…

Айрен посмотрела на подругу внимательно и тревожно. И впервые не поняла, что происходит у той на душе. Ей показалось, что Люн просто смертельно устала.

- Это пройдёт, - обнимая Люн, улыбнулась Айрен. – Скоро ты сможешь отдыхать сколько угодно. Но сейчас я уже позвала сюда всех наших. Потерпи ещё немного и сегодня ты уснёшь, став настоящей колдуньей!

***

Подчиняясь Айрен, Люн оглянулась. К ним отовсюду приближались мужчины и женщины. Все они были молоды или даже юны. Почти все были обнажены, а если и носили одежду, то самую лёгкую и простую. Они приветливо смотрели на девочек и улыбались.

- Видишь? – спросила Айрен. – Все пришли. Ради тебя!

Она положила руку на плечо Люн, но та, прежде такая отзывчивая на ласку, даже не почувствовала прикосновения. Она вообще почти ничего не чувствовала и не усталость была тому виной.

Если бы Люн умела читать в собственной душе, она бы с удивлением поняла, что чувствует себя сейчас так же, как чувствовала в последние дни в замке, когда ещё была дочерью палача. То, что она любила, чему доверялась – оказывалось страшным и разрушительным. Айрен действительно была колдуньей, а колдовство – жутью. Айрен воровала и грабила, обманывала и развратничала, заставляла других сражаться за себя и сама убивала и радовалась смерти. Колдовство оказалось злом, безжалостным и бездушным. Оно оказалось таким же ужасным, как то, что делали Вершители и Стражи, и от этого в душе Люн творилось что-то такое горькое и отчаянное, что ей стало почти всё равно, что с ней будет дальше.

Колдуны и ведьмы обступили девочек.

- С возвращением! – сказал кто-то, и все приветливо улыбнулись Айрен.

- Здравствуй! – сказал кто-то другой, и все поклонились Люн. Люн смотрела в землю. Больше всего ей сейчас хотелось сесть на эту землю, сжаться в комочек, закрыть глаза и больше ничего не видеть.

- Он уже здесь, - негромко произнёс чей-то голос. Волшебники оглянулись, и Люн инстинктивно оглянулась вместе с ними. С западной стороны, оттуда, где далеко-далеко догорали в море последние блики заката, круг разомкнулся и в него входил обнажённый мужчина. Он был очень высок, очень молод, сказочно красив и невыразимо печален. От него невозможно было отвести взгляд. Его нельзя было не пожалеть. Увидев это лицо, Люн почувствовала, что всё её отчаяние, вся тоска – пусты и ничтожны, что только этот юноша знает, что такое настоящее горе.

Юноша вошел в круг и по-братски обнял Айрен. А потом повернулся к Люн. Его грустные ярко-зелёные глаза смотрели так просто, были так прекрасны, что Люн захотелось никогда не отводить от них взгляд, смотреть и смотреть в их дивную зелёную глубину.

- Ты можешь это сделать, - грустно и просто сказал юноша. – Ты можешь всегда смотреть мне в глаза.

Люн замерла. Ей вдруг показалось, что она снова сможет стать счастливой. Если смотреть в эти глаза, просто смотреть в глаза… Разве может быть что-нибудь прекраснее?.. Что-нибудь спокойнее?.. Что-нибудь счастливее?..

- Просто поклонись мне, - негромко сказал юноша. – И я стану твоим, а ты моей навеки… навсегда.

Юноша смолк. Он стоял и смотрел на Люн. А Люн смотрела на него. Последние отблески заката погасли, опустилась ночная тьма, лишь едва пронизанная звёздным светом…

Звёздным? Нет, не только звёздным! Здесь был ещё какой-то свет, чужой и непонятный. Люн отвела взгляд от зелёных глаз. Да, это был он! Тот самый невероятный чёрный свет, что исходил от волос Айрен, когда она мчалась в бой. Такой же чёрный свет исходил от юноши. Не от волос, а от всего его тела, от каждой его частицы, словно бы у него вообще не было тела, а лишь сгусток живого мрака, принявший прекрасное человеческое очертание.

- Люн, поклонись! – прошептала на ухо Айрен. – Поклонись, и ты посвящена! Ты ведь понимаешь, кто перед тобой?

Да, теперь Люн понимала. Перед ней был мрак и хозяин мрака. Перед ней стоял дьявол. И она должна была поклониться ему. Чтобы он стал её.., а она – его.., навсегда.., навеки… И внезапно Люн стало так страшно, как не было никогда в жизни. Она отступила назад и задрожала.

- Что ты делаешь! – воскликнула Айрен.

- Не бойся, сестра, - сказала стройная женщина из круга. – Если она не может сама, мы поможем ей…

Повисла тишина.

- Нет, друзья, - грустно сказал чёрный юноша. – Ваша магия тут бессильна. На этой девочке рубашка, защищающая от любых людских чар.

- Что?! – воскликнула Айрен, а Люн вспомнила, что на ней до сиих пор одета та нижняя сорочка, в которой она была, когда Вершители накладывали на неё Честное Слово. И ещё она вспомнила, что Айрен заколдовывала её саму всего лишь однажды – превращая в мальчишку, и что тогда Люн рубашку сняла…

- Люн, поклонись… пожалуйста! – зашептала Айрен и в её голосе впервые с тех пор, как Люн её знала, прозвучал испуг.

- Люн, - сказал юноша. Его лицо стало ещё печальнее, хотя это казалось невозможным. – В этом мире я могу почти всё. И есть только один закон, который даже я не могу преступить. Человек, который меня увидит, должен поклониться мне… или умереть. Пожалуйста, избавь меня от того, чтобы я оказался виновен в твоей смерти. Люн.., я не могу больше! Во всём горе, всём страдание, что есть в этом мире, повинен я… Я едва выношу эту муку. А теперь ещё я стану виной твоей смерти. Люн, я не могу больше… У меня нет сил! Помоги мне… умоляю!

Юноша опустился на колени и протянул к Люн руки.

- Умоляю!., - прошептал он, и никогда нигде на земле мольба не бывала такой глубокой отчаянной.

Всю жизнь Люн охотно отзывалась даже на мимоходом брошенную просьбу. А теперь её умолял князь тьмы. Умолял, стоя на коленях. Умолял пожалеть… и отдаться ему навсегда… навеки… Отдаться тьме…

Люн вдруг поняла, что никогда не видела столько тьмы, пока Вершители не пришли в Берон. Она всегда ложилась спать в сумерках и вставала с рассветом. А с тех пор, как палач Гюг сияя от счастья вошёл в ворота своего дома, она почти всё время жила во тьме: по ночам ухаживала за Айрен, ночью бежала с ней, ночью видела колдовство и сражения… И сейчас тоже была ночь. Тьма… И эта тьма обещала, что будет принадлежать ей вечно… Но Люн была счастлива, только когда жила в свете. И теперь ей нужно было выбирать вечный мрак или смерть… Но если вечный мрак – не смерть, то значит в смерти есть свет! А Люн хотела… теперь она уже точно знала, чего она хотела – она хотела света! И, глубоко вздохнув, она покачала головой.

По такому прекрасному, такому печальному лицу хозяина мрака потекли слёзы, делая его ещё прекраснее и печальнее.

- Убейте её медленно, - грустно сказал дьявол. – Быть может, мучения заставят её передумать. Люн, даже в самое последнее мгновение ты сможешь спастись… Только один поклон…

Судорога прошла по телу Люн. Но не потому, что ей предстояли долгие смертные мучения. А потому, что хозяин мрака сказал ей сейчас точно то же, что говорил Айрен Вершитель Урбан. Люн никогда не смогла бы встать рядом с Вершителями… И с тем, кому они служили!.. Она поникла и порывисто вздохнула. Ей было страшно, очень страшно. И ей хотелось лишь одного – чтобы всё скорее кончилось. Незнакомый колдун опустил руку ей на плечо и занёс нож…

20.

Посветлело. Люн подумала, что от страха она стала лучше видеть. Но боль не приходила, а света – неяркого, неровного, самого обычного тёплого жёлтого света, становилось всё больше.

- Ну, вот. Успел! – сказал позади Люн чей-то довольный голос. – Высоко вы в этот раз забрались, а я уж давно не мальчик.

Голос был так непохож на холодные голоса дьявола и колдунов, что Люн в удивлении открыла глаза. И увидела, лицо сатаны искаженное лютой ненавистью.

- Ты!.. – зашипел на кого-то дьявол. – Опять ты!!!

- Ну, зачем ты сердишься? – спокойно произнёс таинственный голос. – Ты же прекрасно знал, что я приду. Ты знаешь всё в этот мире.

- Да, я знаю всё, - повторил дьявол и вновь стал невыносимо печален. – Я знаю всё.., - прошептал он ещё раз совсем тихо, только для себя одного.

- Тогда, - сказал спокойный голос и Люн, наконец, обернувшись увидела самого обыкновенного немолодого мужчину в одежде горожанина и с масляным фонарём в руках. – Тогда, - повторил горожанин, - ты знаешь, что теперь должно произойти. Я уйду отсюда и уведу с собой эту девочку.

Дьявол горестно посмотрел на человека с лампой.

- Ты думал когда-нибудь, - холодно спросил он, - каким скучным стал мир из-за таких как ты? Эта девица спасла от казни одну из моих лучших служанок, стала вследствие этого виновницей гибели нескольких человек и сама нашла в себе колдовскую силу. Она моя и я волен поступать с нею как захочу.

Человек с фонарём улыбнулся.

- Сколько раз только за мою жизнь мы вели с тобой этот разговор, - сказал он. – Но ведь я живу мгновение, а ты – вечен. Неужели тебе не надоело всё время говорить одно и то же и вновь бывать побеждённым?

- Не тебе судить о вечности, - горько вздохнул дьявол. – И поверь, человек, если ты побеждал в спорах со мной, то это совсем не значит, что я чаще бываю побеждён, чем побеждаю сам.

- Ты никогда не побеждаешь, - почти скучающим тоном сказал человек с лампой. – И ты сам прекрасно это знаешь. Но раз уж хочешь спорить об

той девице, то отвечаю, что ни одному человеку она не пожелала смерти и ни одна смерть не обрадовала её; что колдовская сила хоть и есть в ней, однако не прельстила её; и, наконец, что она горько раскаялась во всём, чему была виною.

- Она видела моё лицо, - печально сказал дьявол. – И не поклонилась мне. Она должна умереть.

- Я много раз видел твоё лицо, - ответил человек с фонарём, - но однако, жив. Но ты прав. Когда человек впервые заглядывает в твои глаза смерть неизбежна.

- Итак? – безразлично спросил дьявол.

- Ты забыл, что неизбежна смерть. Но нигде и никем не предсказано чья.

- Я бессмертен, - печально сказал дьявол.

- Не совсем, - всё так же спокойно отвечал человек с фонарём. – Тебя в мире столько, сколько людей тебе служит. Если одним твоим слугой станет меньше, значит умрёт часть тебя самого.

И вновь лютой ненавистью запылало прекрасное и печальное лицо хозяина мрака.

- Так вот почему ты пришёл!!! – воскликнул он, и впервые в его голосе не звенела печаль. – Но кто же?! Кто?! Кто?!!

Слуги дьявола – колдуны и колдуньи, стоявшие в кругу – не дрогнули и бестрепетно встретили палящий взгляд дьявола. Все, кроме одной тоненькой нагой фигуры, испуганно сжавшейся, когда зелёные глаза обратились на неё.

- Ты.., - горько сказал дьявол и взгляд его потух. – Как ты могла…

Вся дрожа, Айрен, великая среди великих колдуний, попыталась поднять глаза. На её щеке серебрилась дорожка от одинокой слезы. Почти уже высохшая, но всё-таки – дорожка.

- Ты пожалела её, - тихо сказал дьявол. – Пожалела человека…

- Она.., - срывающимся, каким-то совсем детским голосом выдавила Айрен, - она отдала ради меня жизнь…

- И ты отдаешь теперь свою ради неё… Зачем?..

Дьявол безвольно махнул рукой, повернулся и медленно побрёл прочь. И так же тихо, незаметно исчезли его слуги – и мужчины, и женщины. На пустой вершине горы в тесном круге теплого света остались только трое: Айрен, Люн и человек с лампой.

***

Человек с лампой улыбнулся девочкам.

- Ух! Я, пожалуй, присяду, - он запросто уселся на землю и поставил перед собой свою лампу. – Все-таки, тяжеловато с ним торговаться, - он полной грудью вдохнул свежий ночной воздух. – Садитесь, что ли, и вы. Устали, наверное?

Люн и Айрен сели. Айрен зябко поёжилась.

- А-а! – с пониманием сказал человек. – На-ка! – он с кряхтением стащил куртку и протянул её Айрен. – Ничего не поделаешь, придётся тебе привыкать. – Он подмигнул девочке. – Сказать по правде, я бы и сам с удовольствием разгуливал нагишом. Но, боюсь, добрые люди не поймут этого ещё много-много поколений.

- Кто ты? – спросила Айрен, неумело кутаясь в куртку.

- Хм.., - улыбнулся человек с лампой. – А ты, Люн? Неужели совсем меня не узнаёшь?

Люн с самого начала казалось, что она где-то видела этого человека и сейчас она, наконец, вспомнила.

- Ты – палач из Гарифура.

- Кто?!! – Айрен вскочила на ноги.

- Не бойся, дочка, - миролюбиво улыбнулся человек с лампой. – Садись.

Айрен села, хотя и чуть отодвинувшись.

- Я и правда занимаю должность королевского палача в городе Гарифуре, - сказал человек с лампой. – Но, видишь ли, я ни разу в жизни никого не казнил и не пытал. Я даже палку никогда не брал в руки.

Айрен посмотрела на палача недоверчиво.

- В моём городе живут добрые люди, - пояснил палач. – А главное, мне самому противно даже думать о моём ремесле. Поэтому я… немного помогаю горожанам Гарифура жить в мире. Видишь ли… я – Страж.

- Кто? – в один голос воскликнули Люн и Айрен.

- Вот что, - улыбнулся палач и вытащил из-за пазухи вместительную флягу. – Глотните-ка, вам надо подкрепиться. Да глотните как следует!

Напиток обжёг Люн горло, она задохнулась. Но тут же странный аромат вишен и яблок смягчил рот, по телу расплылась приятная волна тепла, а на душе стало легко и спокойно. Айрен, в отличие от Люн, не задыхалась, сделала не отрываясь от горлышка фляги несколько больших глотков подряд и вытерла рот тыльной стороной руки.

- Знаешь, дочка, - добродушно сказал палач, - надо тебе от этого отвыкать. Уж эти ваши ведьмины аппетиты! Если ты будешь и дальше есть и пить как колдунья, то превратишься в жирную пьяницу…

- Как колдунья? – медленно переспросила Айрен. – Значит, я больше… не колдунья?

- Попробуй, поколдуй, - предложил палач.

Айрен сосредоточенно посмотрела на флягу, которую ещё держала в руках, и вдруг, впервые с тех пор, как Люн её знала, смутилась.

- Я.., - она запнулась. – Я не знаю как…

- Ну, и славно! – улыбнулся палач. – Твое колдовство наделало довольно бед. Теперь оно кончилось и тебе пришло время пожить по-человечески.

- Но.., - руки Айрен безвольно упали, - но как?.. Я не знаю как…

- Айрен, ты знаешь в чём между нами разница? – серьёзно спросил палач.

Айрен пожала плечами.

- Я родился в семье палача и должен был унаследовать ремесло отца. Но я понял, что дело отца – злое. И стал трудиться, чтобы мне никогда не пришлось делать того зла, которое совершал отец. И вот – я прожил неплохую жизнь, и людям вокруг меня стало немного светлее. Так и Люн, - он внезапно повернулся к ней. – Увидев, что значит быть палачом, она отказалась от отца и его ремесла и спасла тебя. А ты родилась в семье ведьмы и унаследовала ремесло матери. Просто ты до сиих пор не поняла, что это дурное ремесло. Поэтому ты им и занималась. Но теперь тебе пришло время подумать…

Айрен низко опустила голову.

- Айрен, - негромко сказал палач. – Колдовство – это плохо. Колдовство – это зло. И если ты всё ещё не веришь, то посмотри на нас, на Стражей.

- А кто такие Стражи? – спросила Айрен.

- С тех самых пор, - начал палач, - как люди узнали, что колдовство ведёт только к гибели, появились среди них те, кто стал пытаться защитить людей от дьявола и его слуг. Они назвали себя «Стражами» и из поколения в поколение передавали заветы своих отцов: побеждать зло только словом и добрым сердцем, не щадить себя, но как о собственных детях скорбеть о слугах нечистого.

Такая борьба была нелегка. Далеко не всегда мы побеждали.., а нынче победы достаются нам совсем редко. С одним лишь словом выходить против всего могущества волшебного мира.., - Страж покачал головой. – Это и тяжело, и опасно. Нас никогда не было много и всегда – много меньше, чем волшебников и чародеев.

Случилось, что однажды кто-то из Стражей не выдержал и, вооружившись вместо слов мечом, убил какого-то колдуна. И как же это оказалось просто! Один взмах полосой отточенной стали – и враг повержен. Не надо годами выслеживать волшебника, не надо проникать в сокровенные глубины его сердца, не надо ждать – иногда всю жизнь – пока настанет мгновение, когда он окажется близок к раскаянию и спешить к нему – иногда через полмира – именно в это мгновение, не надо прилагать всю силу своей души, чтобы он услышал твоё слово и отвернулся от зла… Те из нас, кому удаётся обратить к свету двух-трёх волшебников, считают, что прожили жизнь не напрасно. А тут – немного времени на поиск, сражение – и враг повержен, а в мире стало ещё одним слугой дьявола меньше. Оказалось, что с мечом в руках один единственный Страж не за жизнь, а за какой-нибудь год, способен сразить и полсотни колдунов, и даже сотню! А если несколько Стражей объединяли усилия…

Так древнее братство Стражей превратилось в Орден Вершителей и Стражей, члены которого служат дьяволу куда усерднее, чем самые свирепые из тех, за кем они охотятся.

- Что?!! – в смятении воскликнула Айрен. – Вершители и Стражи служат… ему?!

- А он никогда не говорил тебе об этом, - не спросил, а утвердительно произнес палач. – Он учил вас, что у него нет врагов хуже Вершителей и щедро награждал за победы над ними?

- Да… - едва слышно ответила Айрен.

- Айрен! – Страж посмотрел девочке прямо в глаза. – Ему служат все, кто совершает зло. Его называют князь тьмы, но помнишь ли ты его самое первое имя?

Айрен молчала.

- Отец лжи, - внятно произнёс Страж. – Отец лжи. Каждое слово, которое он произносит – неправда. Каждое!.. Он говорил тебе, что поклонившийся ему принадлежит ему навечно?

- Да…

- И ты кланялась ему?

- Да…

- И что? Кому ты принадлежишь теперь?

Айрен потрясённо уставилась на Стража. Тот улыбнулся и ласково коснулся её плеча.

- Айрен, любое слово дьявола – ложь. Он никогда и никому не говорит правды. Потому что он никогда никого не любил и не любит. Он ненавидит всех людей без исключения: и тех, кто преданно служит ему, и тех, кто думает, что всю жизнь борется с ним. Он стремиться лишь к одному – чтобы люди совершали зло, как можно больше зла. А ради чего это зло совершится, кто будет страдать от него – до всего этого ему нет никакого дела. Ты всё ещё не веришь? А почему, тогда, из лап Вершителей тебя спасла Люн, а не он сам, тот, кто называл тебя лучшей из своих слуг? Или ты думаешь, что он был не в силах одолеть десяток Вершителей и разрушить их темницы? Не в силах сделать то, что сделали вы, две девчонки?

Айрен смотрела на Стража и глаза её открывались всё шире и шире.

- Да, это непросто понять, если всю жизнь ты верила в иное, - улыбнулся Страж. – Ну, хорошо. Тогда скажи мне, от кого исходит колдовство?

Айрен едва заметно кивнула на запад.

- Правильно, - согласился Страж. – Колдовство исходит только от дьявола, только он может давать людям возможность пользоваться колдовством. Тогда кому же служат Вершители, если они владеют колдовством?

На этот раз охнули и Люн, и Айрен.

- То, что Вершители зовут «Честным Словом» и все остальные их приёмы – самое обыкновенное колдовство, - сказал Страж. – Он дал им это колдовство, но дал незаметно, так, что Вершители думают, будто черпают свои силы в свете, хотя на самом деле усердно служат тьме.

Девочки молчали. Страж дал им время осознать услышанное, а потом проговорил очень внятно, хотя и негромко.

- Те, кто убили твоих мать и сестру, Айрен, те, кто пытали тебя, принадлежат хозяину тьмы. Хочешь ли принадлежать ему тоже?

Айрен вздрогнула.

- Но ведь ты сказал, что я ему больше не принадлежу?

Страж улыбнулся.

- Нет, не принадлежишь, - ответил он. – Но ты, и ты тоже, Люн, и любой из нас ещё может оказаться в его власти. Он никогда не говорит правды – и то, что он ушёл сегодня, не значит, что он не вернётся. Он будет искушать нас всю жизнь – исподволь, потихоньку, ловко и хитро. И устоять перед его искушениями почти невозможно. Но теперь вы можете выбирать и устоите вы или нет – всё зависит только от вас. У тебя, Айрен, есть целая жизнь, чтобы решить: вернуться к нему или…

- Или что? – тихо спросила Айрен.

Страж перекрестился и просто ответил:

- Или спастись.

Айрен поёжилась и с невольной опаской взглянула на небо.

- Но я…

- Ты совершила много зла, - спокойно сказал Страж. – Но ты пожалела Люн, когда той грозила смерть и тем спасла её и себя. Это уже немало.

- Но то же дальше? – потеряно спросила Айрен.

- Просто живи, - ответил Страж. – Живи, учись жить, люби, жалей… И ещё: пусть у тебя с твоим мужем будет так много детей, чтобы вы сами иной раз сбивались со счёта.

Айрен порозовела и чуть улыбнулась.

- А я? – спросила Люн. – Что делать мне?

- То же самое, - сказал Страж. – И у тебя немало грехов. Но раскаянием, трудом и любовью можно искупить любое преступление.

Люн понурилась.

- Я бы рада, - тихо сказала она. – Но… но теперь мне, наверное, придётся стать бродягой. Я не могу вернуться в Берон. А больше мне идти некуда.

- В Берон ни ты, ни Айрен вернуться не можете, это верно, - кивнул Страж. – А вот в том, что «некуда идти» ты ошиблась. У тебя есть куда идти.

- Как? – удивилась Люн.

- Вспомни, - сказал Страж, - не встречалось ли на твоём пути человека, который сказал бы, что в его доме ты всегда сможешь найти приют?

Люн задумалась. Что-то знакомое было в этих словах. Знакомое и очень давнее… Ну, конечно!

- Палач из Мьёна! – воскликнула она.

- Как, опять палач?! – вскинулась Айрен.

- Ну, да, - спокойно ответил Страж. – Скажи-ка, много ли у тебя раньше было знакомых, кроме ведьм и колдунов? Боюсь, что ни одного. Каждый человек знакомится больше всего с людьми своего круга. Ведьмы – с ведьмами, а палачи – с палачами…

- Но он…

- Так же как и я, - опередил вопрос Страж. – Так же как и я терпеть не может своё ремесло. И никогда им не занимался.

- Он тоже Страж?

- Нет! Он просто добрый человек, и, кстати, отличный сосисочник! – Лицо Стража просветлело. – Да-а! – мечтательно протянул он. – Не отказался бы я сейчас от полдюжины его телячьих сосисок!

Люн и Айрен вдруг вспомнили, что давным-давно ничего не ели и сразу проголодались.

- Значит, мне надо идти в Мьён? – спросила Айрен.

Страж посмотрел на девочек очень серёзно.

- Сдаётся мне, - сказал он, - что прежде всего каждой из вас нужно отвыкнуть от слова «я». Вы связаны друг с другом так тесно, что, пожалуй, уже не разлучитесь никогда. Так что, если куда-то идти, то пойдёте вы вместе.

Люн и Айрен переглянулись.

- Но пойдёте вы не в Мьён, - продолжал страж. – Мьён слишком близок к Берону, там вас рано или поздно узнают. Вы пойдёте.., - страж хитро улыбнулся, - вы пойдёте на свободу!

- Куда?! – в один голос воскликнули девочки.

- У палача из Мьёна два старших сына, - сказал страж. – Одному двадцать один год, он ученик своего отца, великолепный повар и у него голова, которая годится на большее. Другому – девятнадцать лет, он мой воспитанник и ему суждено стать непревзойдённым целителем. Чтобы никто не вспоминал, что они сыновья палача, отец задумал отправить из в дальние края. Тем паче, что недавно наш король основал несколько новых городов на севере и туда отовсюду зовут поселенцев. Север – славная земля, молодые и смелые смогут устроить там очень счастливую жизнь. Сыновья мьёнского палача готовы отправиться в путь в любую минуту. И держит их только одно…

- Что? – спросили девочки.

- Им нужно жениться! - улыбнулся страж.

21. Эпилог

Далеко на севере, в краю вековых лесов, гранитных скал и чистых озёр на берегу моря стоит юный и прекрасный город Тар. Всего каких-то тридцать лет назад король заложил первый камень в фундамент будущего городского собора. А сегодня в Таре сорок храмов и по праздникам в них не хватает места всем богомольцам. Пятьсот кораблей каждое лето приходят в Тар за товарами и добрых двадцать пять тысяч человек собираются в город на большую зимнюю ярмарку. Может быть, Тар и не самый красивый город на свете (хотя каждое здание построено здесь со вкусом и на нужном месте), но мало на земле городов, в которых бы жилось так уютно и добротно.

Прямые улицы Тара вымощены камнем, обсажены деревьями и освещены фонарями. Церкви построены величаво, дома горожан – основательно, общественные здания – изящно. В Таре нет ни бедных, ни голодных, люди там не знают зачем запирать двери, а дети беззаботно до глубокой ночи бегают по улицам.

За своё благоденствие жители Тара не перестают благодарить, во-первых, милосердного Бога, благославлящего город процветанием, во-вторых, короля, предвидевшего, что основанный здесь город станет сердцем северных земель, и, в-третьих, бургомистра – господина Рудера, который трудится ради благополучия Тара и его обитателей уже двадцать лет с лишком. Жители Тара любят своего бургомистра, но ещё большей любовью пользуется жена господина Рудера – госпожа Люн. У неё – самое доброе сердце и самая отзывчивая душа на всём Севере. Всякий житель Тара в минуту горя, неудач, сомнений, поражений или просто скверного настроения – спешит к госпоже бругомистерше и она никому не отказывает ни в помощи, ни в утешении.

У господина Рудера и госпожи Люн семеро детей, которые могут похвастаться самыми голубыми глазами и самыми счастливыми улыбками во всём городе.

Зима в Таре холодная, осень – промозглая, а весна – коварная. Но горожане не боятся болезней. В большом доме на площади у городского собора живёт отец Хартер – врач и священник. Его чуткие руки способны исцелить любую болезнь тела, а добрая сила его молитв врачует души горожан. В больнице и у алтаря отцу Хантеру помогают его старшие сыновья. Всего же у отца Хантера и его жены – госпожи Айрен шестнадцать детей.

Госпожа Айрен – самая прекрасная и весёлая женщина Тара. Хотя она родила детей больше, чем любая другая горожанка, госпожа Айрен остаётся стройной и свежей, как юная девушка. Когда же в день городского праздника госпожа Айрен открывает танцы на главной площади, исполняя Большой весенний танец со своей лучшей подругой – госпожой Люн, – жители Тара замирают от восхищения.

Если вы когда-нибудь задумаете навестить Тар и за кружкой пива спросите какого-нибудь горожанина, какой город лучший на свете, тот непременно ответит:

- Ну, конечно, наш Тар!

Если же после этого вы спросите почему, то он, основательно подумав, скажет:

- Потому что только у нас живут такие прекрасные дамы, как госпожа Айрен и добрая госпожа Люн!

КОНЕЦ