История, что не случилась на Воттовааре

Глава 1

Самое опасное в стране Древних вулканов — вовсе не вулканы. Туман. Туман глотает валуны, леса, болота, путает не только тропы, но и мысли. Вулканы скалились в древности, сейчас же самый опасный зверь — туман.

Пять утра, рассвет опаздывает часа на полтора. Туман спрятал лагерь с палатками, костровище, деревья-ориентиры, валуны и сейды. Кажется, ты в карманной вселенной. Всё, что видишь вокруг — вот и весь мир.

Знаете, как говорят в таких случаях, — идея пойти и прогуляться — была плохой идей? Идею – идеям, а мне – действие. Мне – на разведку тропы для дневного выхода.

Идти в таких случаях надо не головой, а ногами. Вступать на тропинку по слепкам чужих следов. Седлать линии, оставленные теми, кто шёл здесь раньше. Две-три минуты, и я на поле, если можно назвать полем открытое пространство с сухими деревьями, десятком валунов и парой сейдов. Сейдов, надо сказать, живых. Мох растёт, значит в камне есть ещё дух. Интересно, как выглядит дух этого сейда? В тумане камень похож на дракона, огромного и ползучего дракона.

Усаживаюсь, допиваю остатки чая из термоса, засматриваюсь на мох, камни, взгляд переходит на левую руку, браслет... И тут камни. У них есть имена и названия, но для меня — они истории. Каждая бусина — история. А весь браслет — моя персональная Башня Одина, полное собрание произведений Талиесина, читательский билет в Александрийскую библиотеку. Алтай, Байкал, Гималаи, гора Кармель, Финистерра, теперь вот — Карелия с финно-угорскими легендами. Все мифы, сказки, байки у костра, личные или общеизвестные, — одна большая история без конца и начала. Для историй нет пространства и времени, они — мешочек руны Перт, из которого я не могу вынуть руку.

Сейд, рядом с которым сижу, сам напоминает сборник историй, выставка в туманном музее. Рядом стоит дерево с десятком ленточек, ловец снов на ветке, на камне – монетки, яблоки, пшено, статуэтка бодхисаттвы и белка.

Белка? Да, и вправду белка. Большая белка, надо сказать. Зубы, как маленькие буравы, глаза осмысленные, движения плавные...

— Дорогая, ты потерялась или чего?...

— Не дорогая, а дорогой. Не потерялся, у меня тут... Можно сказать загородный дом, прямо вот в этом камне.

Кажется, я всё-таки уснул в лагере. Надеюсь, костёр успел потухнуть, и прямо сейчас не догорают остатки еды и полог палатки.

— Уснул, не уснул, какая разница? Когда ещё сможешь поговорить с белкой?

— Ну, знаешь, говорят, есть пара рецептов...

— Шутка никакая, ты лучше посмотри в лицо погоде, надо что-то делать с туманом.

— Туман подождёт. Как там... Не каждый день можно поговорить с белкой. Твой загородный дом — этот сейд? Но он вроде дракон, а не белка.

— Так и я не всегда белка. Меня по разным мирам носило, там и тела другие. Туман, тебя сейчас должен волновать только туман.

— Знавал я одну белку, она по древу Миров бегала туда-сюда, почта древнего Асгарда, так сказать…

Белка вздрогнула, прищурилась, встряхнула головой.

— Не ври, я тебя в первый раз вижу.

— Приехали. Сижу на камне, смотрю на камни, говорю с камнем. Пропустим. Рассказывай, что там с туманом?

Белка на секунду задумалась, казалось, она к чему-то прислушивается. Привстала, перебежала на другой конец камня, взяла яблоко, надкусила, пожевала, сплюнула.

— Тьфу, сами свои яблоки бы попробовали. К делу. Если сейчас ты будешь внимательно слушать воздух, ты услышишь смех.

Слушаю. Где-то из тумана звучат колокольчики, что тут развесили туристы. В остальном — тишина… Так, стоп. Не тишина. Смех. Знаете, бывает такой детский ехидный смех. Не приятный, радостный, а именно ехидный.

— Да, он самый.

— Кто это?

— Обычно здесь поют камни, но сейчас они не поют. А вот такого смеха здесь не было уже тысячу лет. Точнее тысячу лет без одного дня. Но не суть. Это уырки.

— Ты прямо сейчас это слово придумал?

Белка стрельнула взглядом. Я понял, что это не шутка. Смех не становился громче или тише, теперь он звучал фоном. Как у скучноживущих людей на кухне всегда работает телевизор, только вместо ток-шоу там — бесконечный фильм ужасов про клоунов.

— Его придумали они сами ещё до того, как появилось время. Усёк?

Я кивнул и устроился удобнее.

— Ты меня убедил, я действительно готов слушать.

— Я и подобные мне убеждаем не метафорами, не стихами, не доводами, мы убеждаем тем, что существуем.

— К делу, белка, давай к делу. Ты хотел что-то про туман рассказать.

— Видел большой камень на краю кратера на вершине горы?

— Ага, Голова Укко рядом с Амфитеатром.

— Ну и название придумали. Да, оно.

— Тысячу лет назад Укко спас мир от уырков. Но тем самым запечатал себя в этот камень.

— А что случилось-то?

Когда сей мир сотворил себя сам из себя самого, у него остался небольшой запас силы творения. Как при строительстве дома — всегда остаётся немного кирпичей, досок, труб и прочего. Мир не мог просто растворить эту силу. Он спрятал её внутри себя. И случилось так, что тайник решено было сделать прямо здесь, на «Горе с берлогой, покрытой лесом». Любил мир такие странные названия.

Спрятал мир силу в цветок и назвал его — ферда. Он распускается раз в тысячу лет здесь, на горе. И только в этот момент сила, что спрятана в нём, доступна любому, кто сорвёт цветок.

Мир развивался, рос, кушал кашу по утрам, менялись эпохи и культуры, одни боги приходили, садились рядом с другими, кто-то уходил. Древние знали, что нельзя убивать богов. Дурное это дело.

— Это почему это?

— Пожалуйста, не убивайте богов, на смену одному мёртвому придут два. И не ясно, живыми они будут, или ещё более мёртвыми. Не перебивай.

В те времена, которые нас интересуют, здесь жили прекрасные кекли. Всё прекрасное, что было в них – жило внутри, и сами кекли жили внутри горы. Сильные духом, люди называют их гномами. По соседству с кекли жили саамы, это уже почти наши времена, как раз тысячу лет назад.

Саамам и кеклям не было особого дела до цветка. Они ценили свои заслуги и мир вокруг, постигали, изучали, трудились. И плевать хотели на вечную жизнь или умение стрелять молниями из глаз. Им нравилась жизнь, а жизни нравились они.

Про цветок пронюхали уырки. Откуда они здесь взялись — никто не знает, даже они сами. Взялись и всё. Для баланса, ибо жить тут было уж больно хорошо. Они узнали про цветок и задумали похитить его, чтобы бесконечно хотеть и исполнять свои хотелки. А в этом процессе сложно остановиться на вкусной еде, красивой одежде и месте на парковке. Постепенно зазвучат запросы о чужой жене или доме, соседе, что косо посмотрел, или Солнце, что именно сегодня светит слишком ярко. Когда начал хотеть, остановиться очень трудно. Особенно, если взамен ты сам ничего не отдаёшь.

Кекли ковали металл по ночам, так им было комфортнее. Для качественной работы — комфорт — первое дело. Днём спали в своём подземном городе, а по ночам выходили и ковали на всю округу. А раз в тысячу лет охраняли цветок. Раз в тысячу лет — непыльная работёнка.

Уырки разобрались, что здесь и как. Поймали одного местного саамского шамана, наобещали ему всего и побольше, уговорили его провернуть хитрую схему.

Настала та самая ночь. Шаман собрал вокруг себя уырков, сказал им закрыть глаза, пошептал, три раза плюнул, выхватил что-то изнутри душ уырков и швырнул в небо. Всё осветилось, озарилось и вообще — стало светло, как днём. Кекли посмотрели на небо, там вроде Солнце, можно идти спать, ночь закончилась. И ушли. А цветок распустился.

И вот со всех сторон горы начали подниматься уырки. Глаза горят, руки тянутся вперёд, туда, к цветку. С неба увидел всё это Укко, спохватился. Он мудрым был, знал, что уырки боятся только одного — своей собственной тени. Со злом это – классическая схема.

Укко воплотился в каменного великана, ибо не мог проявиться тут в своём истинном теле – такие уж законы физики. Каменный великан хоть и был каменным, качества и силы Укко были при нём. Бог-громовержец, он и на каменных ногах — бог-громовержец. Укко понял, что простой молнии будет недостаточно. Нужна самая яркая вспышка из всех, что он может. И не на секунду, а на несколько минут, чтобы каждый из уырков успел увидеть свою тень.

Дальше началось что-то невообразимо прекрасное. Молнии бьют одна за другой, гора гудит от грома, тёмная ночь превратилась в отель на краю взрывающейся звезды. Было действительно очень красиво. Как в древних легендах.

Уырки хоть и деятельные, но не очень умные. Сначала испугались, посмотрели вверх, а потом под ноги. И всё. Вот тебе несколько сотен мёртвых сейдов по всей горе. Цветок остался на месте, отцвёл свою ночь и уснул на тысячу лет.

— А Укко?

— Вот тут и проблема. Он потратил слишком много сил. Каменный великан начал распадаться, в конце осталась только голова. По ней и сейчас видно, чья она, лицо хорошо отпечаталось. Только вот дух Укко так и не смог уйти из камня и вернуться в свои владения. С тех пор он тут на горе и стоит. К нему разные личности ходят, силой питаются, время учатся замедлять, с огнём дружить, ну, сам видел остатки пожара.

— История прекрасная, а делать-то чего?

— Туман, говорю же, туман. Уырки поняли, что пока Укко в плену, а гномы выходят только по ночам — необязательно приходить прямо в темноте. Можно напустить утреннего тумана, теней не будет, цветок можно спокойно сорвать.

— Куда бежать, кого позвать?

— Никого, на двоих будем разбираться. Для начала вот этого молодого человека на восток развернём...

Белка перебежала к статуэтке бодхисаттвы, буддийский монашек теперь стал смотреть лицом на восток.

— Вдруг поможет, подсмотрел у местных мистиков, чтоб их. Теперь к тебе. Знаешь, когда спасают мир, об этом потом рассказывают истории?

— Да...

— Так вот, на деле — наоборот. Сначала рассказывают истории, а потом спасают мир. Истории появились до времени. Вспоминай все самые яркие, живые сказки, что ты знаешь.

Я посмотрел на браслет, секунда, другая... И память прорвало. Меня понесло по мирам и эпохам, снам и легендам. Они напоминали яркие вспышки в центре головы. История — вспышка, легенда — яркая вспышка, костёр на краю земли — большая вспышка, поход через перевал Чёрного сердца — небольшая сверхновая по центру черепной коробки...

— Достаточно, теперь устройся удобно. Пусть голова и шея, правая рука и левая рука твоя остаются неподвижными, твоя правая и твоя левая нога, твой ум и прочие члены твои пребывают в покое. Пусть танцует твоё сердце. Стань прозрачным стеклом в цветном витраже, будь спокойной водой при полной луне.

И я только хотел спросить, не про ноги-руки, а про сердце, как это сделать, что за лунные витражи и прочее. . Но мой личный четырехклапанный мотор сам всё отлично понял. Там, где есть сердце — ум может отдохнуть.

В какой-то момент из глаз потекли слёзы. Внутри грудной клетки было жарко. Знаете, было ощущение, что если к этому огню внутри поднести воду — она сразу начнёт превращаться в пепел.

— Белка, мне кажется, от такого жара камни будут трескаться.

— Этого нам и надо. Пойдём. Кажется, Укко пора просыпаться.

На вершине Амфитеатра мы уселись прямо за камнем, камнем, что называют Шаманским.

— Закрывай глаза.

Вспышки, свет, радужные всполохи. Тишина.

Говорят, что печаль — сестра любви и матерь музыки. Но для меня, в тот самый момент, печаль была спасением. Из тихой пустоты или из пустой тишины, как посмотреть, вытянула именно печаль. И музыка. Шаман-камень пел, то была мелодия ветра или неба. Её можно услышать на рассвете, если ты один в лесу или на горе. Тихая, чуть печальная, но до тоски в сердце красивая.

Вспомнил, как вчера сидел вечером у костра, допивал чай, думал, что с утра надо будет проверить тропинки для старта маршрута. Но было ощущение, даже понимание, что это вчера было много месяцев назад.

Ноги затекли, голова была ясная, пустая. Чуть потянулся, встал, решил пойти к лагерю. По привычке обнял Голову Укко, или, как его чаще называют, Шаман-камень, удивился, что за прошедший год камень треснул и раскололся на две части. Хотя до этого простоял сотни лет. Части камня ещё не разъехались в стороны, но уже пропало ощущение цельности, скованности этой громадины. Я прошептал что-то благодарственное, с просьбой о ясных тропах, отвернулся и пошёл к лагерю. Надо проверить тропинку для маршрута, раз уж сегодня такой ясный солнечный день — самое то для пеших прогулок.