История Брена и Инерад

1

В давние-давние времена, в далекой-далекой стране с честью и славой правил добрый король Бон. В юности он лишился жены и не женился более, отдав весь пыл сердца подданным и своему единственному сыну – принцу Брену. И вот, когда Брену было восемь лет, в королевство пришла беда. Соседние государи – король Мардук и король Шавшар – объявили войну королю Бону. Бон был мудрый полководец, войско его сражалось храбро, но королевство было слишком мало, чтобы выстоять перед двумя могучими врагами в одиночку. Королю Бону пришлось вступить в союз с третьим соседом – королем Туманом. Соединенная армия королей Бона и Тумана быстро разгромила врагов. И когда война кончилась, король Бон отправился в столицу короля Тумана, чтобы выполнить обещание, которое дал в день заключения союза.

У короля Тумана был сын и двенадцать дочерей. Одиннадцать дочерей он счастливо выдал замуж, но последняя дочь – черноволосая красавица Марина – никак не могла найти супруга. К ней сватались многие, но Марина или отвергала женихов, или соглашалась, но избранники загадочно погибали за несколько дней до свадьбы. Никто не знал, что Марина была колдуньей и коварными чарами губила своих женихов. С детских лет она любила сурового юношу, по имени Сартук. Этого Сартука мальчиком захватили в плен в чужой земле. Он вырос в казарме королевских гвардейцев и, когда возмужал, стал телохранителем принцессы Марины. Марина знала, что не сможет стать женой Сартука, потому что он беден, незнатен и иноземец. Она хранила в тайне свою любовь и избавлялась от женихов, не желая принадлежать никому, кроме возлюбленного.

Король Туман не ведал ни о колдовской силе, ни о тайной любви младшей дочери. Он любил ее и желал ей счастливого брака. А потому, заключая союз с королем Боном, король Туман взял с него слово, что тот женится на Марине, если война завершиться победой.

В ту войну Сартук оставил пост телохранителя Марины и пошел сражаться. Вскоре он прославился лучшим полководцем и самым могучим витязем обоих соединенных армий. Короли Бон и Туман осыпали его почестями, воины готовы были идти за ним на смерть, но сам Сартук оставался мрачен. Он один знал о любви Марины и сам любил принцессу, но сердце вещало ему, что их связь привлечет великие беды.

Сама же принцесса Марина ласково приняла короля Бона и согласилась стать его женой. Все ждали несчастья, но король Бон благополучно обвенчался с Мариной. Две недели длились свадебные торжества. Радовался старый король Туман, радовались люди в обоих королевствах, радовался король Бон и даже мрачный Сартук пировал и улыбался. А принцесса Марина, казалось, радовалась больше всех, но никто не знал, что в сердце она затаила черные замыслы.

Когда кончились праздники, король Бон отвез королеву Марину в свое королевство. Их сопровождала пышная свита, потому что король Туман подарил новобрачным несметные сокровища и велел многим лучшим витязям, мудрым мужам и добросердечным дамам поступить на службу к королю Бону. В свите Марины был и Сартук. Он один не хотел ехать, но король Туман приказал и Сартук повиновался.

Король Бон был честным малым, и раз уж ему пришлось, пусть и против воли, жениться, решил быть добрым супругом. Он окружил королеву любовью, заботой и почетом. Марина отвечала ему взаимностью и лишь одно печалило короля Бона – юная королева не смогла заменить мать принцу Брену. Марина не любила мальчика, и хотя никогда не обижала его и не мешала отцу заниматься сыном, на Брена веяло холодом, когда он оказывался рядом с королевой. Брен, конечно, тоже не полюбил Марину, но она не делала ему дурного, и принц беспечально пережил женитьбу отца. При дворе короля Бона царили мир и согласие, а когда по праздникам король появлялся перед народом держа сына за правую, а королеву за левую руку, люди ликовали и прославляли счастливую семью своих повелителей.

Прошло полгода, и вот, в один из холодных дней поздней осени, король Бон отправился на охоту. Королева Марина тоже была страстной охотницей, но она сказалась больной и осталась дома. На самом деле королева была здорова. Тот день она избрала для совершения своего замысла. Едва король с охотниками уехал, как Марина заперлась в покоях, велела никого не допускать, сбросила платье, распустила волосы, разожгла на каменном полу костер из горного вереска и принялась колдовать. Долго пела она чародейские песни и бормотала заклинания. Дым над костром склубился в тучу, обратился черным безумием и вдруг, словно подхваченный неведомым ветром, вылетев из окна, устремился вдогонку за королем.

Тем временем охотники отыскали в лесу оленя и бросились за ним в погоню. Быстрее ветра скакали всадники, а впереди всех – величавый король Бон. В эту минуту их настиг колдовской дым. Конь короля Бона вдохнул его и взбесился. Перестав слушаться всадника, он с небывалой скоростью понесся неведомо куда. Охотники не могли угнаться, отстали и потеряли короля из виду. И сам король Бон – лучший наездник королевства – не мог укротить коня: тот не слушался ни узды, ни шпор. Не разбирая дороги, скакун пронес короля через лес, взлетел на скалу и с размаха бросился в стремительную, глубокую реку.

Лишь один человек видел, как король Бон упал в ледяные волны. Это был Сартук. В воздаяние воинских заслуг, король назначил его верховным воеводой и в тот день Сартук возвращался по другому берегу реки из дальней поездки, в которой он проверял гарнизоны на западной границе. Увидев, как король Бон упал со скалы, Сартук тут же швырнул в воду наполненный воздухом кожаный походный мешок, который не тонул и мог помочь утопающему удержаться на поверхности. Потом Сартук соскочил с коня и стоял на берегу, зорко всматриваясь в яростно кружащиеся волны: он ждал, не вынырнет ли где-нибудь король, чтобы бросится в воду и плыть ему на помощь. Но все было напрасно. Ни король Бон, ни его конь не появились над стремительно несущимися водоворотами. Простояв долго, Сартук понял, что король погиб, сел на коня и повез горькую весть в столицу.

2

Великая печаль охватила королевство. От мала до велика, от знатного вельможи, до последнего бедняка – все скорбели о своем короле. Два месяца никто не хотел знать радости и бессчетное множество подданных приходило к реке, в которой погиб король Бон, плакало над ее ревущими волнами и бросало в воду цветы. Лишь одна королева Марина радовалась. На людях она искусно притворялась едва живой от горя, но ее сердце тайно пело от счастья. Потому что теперь, когда она избавилась от мужа, ничто больше не могло помешать ей жениться на своем возлюбленном.

Пришел час решать, кому быть новым королем. Мудрые и доблестные мужи королевства собрались на Великий Совет. И вот, когда Совет почтил память короля Бона, в зал вошла королева Марина и сказала такие слова:

- Досточтимые мужи! В горький час выпало мне говорить с вами и тяжело мне вести речь, но светлая память доброго мужа не позволяетмолчать. Долгим и счастливым должно было быть царствование короля Бона, многое ему еще предстояло совершить. И хотя многого не успел он закончить, главное и, быть может, лучшее из своих дел он выполнил, оставив нам наследника – принца Брена. И если мы чтим память короля Бона, если нам дорого хоть что-то из того, что он сделал для нашей страны, то у нас нет и не может быть другого нового государя, кроме короля Брена!

Со слезами и восторгом мужи и воители приветствовали слова королевы и хотели немедля провозгласить Брена королем, но Марина заговорила вновь.

- Досточтимые мужи! – сказала она. – Давно ли вы сами вышли из лучезарной поры детства? Помните ли вы, каково быть ребенком? Принц Брен еще совсем мал – ему восемь лет. Будем ли мы правы, если уже сейчас облечем его голову тяжестью короны и лишим детства, заставив отречься от всех радостей юности ради государственных дел? Каждый из вас, о, мужи, в детстве мечтал быть принцем, но найдется ли хоть один, кто желал бы тогда быть королем? Ноша короля слишком тяжела! Потому, если мы любим принца Брена и хотим, чтобы правление доставляло ему радость, то объявить его королем сейчас будет немилосердно. Да будет он нашим принцем, доколе не достигнет зрелости, а тогда, с честью и признательностью, мы возложим на него корону.

Умиленные мудростью королевы и ее заботой о Брене, мужи и воители немедля провозгласили быть по ее слову и назначили Марину правительницей королевства до совершеннолетия Брена. Один Сартук был против, но его голоса никто не услышал.

Так коварная Марина добилась того, чего желала – стала самовластной правительницей целой страны. Она приблизила Сартука и два года спустя вышла за него замуж. Накануне замужества, она вошла в Совет и сказала.

- Досточтимые отцы королевства! Любовь и надежда наша, принц Брен, мужает и недалек день, когда я смогу переложить на его плечи тяжкое бремя правления. С нетерпением ожидая того дня, прошу вас дозволить мне теперь вступить в брак с достойным и всем вам известным воителем Сартуком. Он не заменит мне покойного короля Бона, но в союзе с ним я смогу познать утешительные радости брака, коих так рано лишилась, и обрести потомство, заботам о котором посвящу себя после того, как освобожусь от обязанностей правительницы. Объявляю вам, что жених мой, Сартук, не желает ничего, кроме семейного счастья – здесь и при вас он отказывается от всех титулов и почестей и оба мы объявляем, что не хотим, чтобы потомство наше, если нам суждено счастье иметь его, пользовалось какими-либо правами на трон, единственно принадлежащий нашему будущему королю – принцу Брену.

Конечно, Совет согласился на брак королевы, ибо все любили заботливую правительницу и глубоко чтили доблестного Сартука. Сам Сартук хмурился, но не прекословил. Вскоре свершилась пышная свадьба, а спустя полгода Марина почувствовала, что скоро у нее будет ребенок. Сердце королевы запылало. Ведь она чтила принца Брена лишь на словах, на деле же ей была любезна власть и почести, она хотела править королевством до конца своих дней, а потом передать трон родным детям. И теперь, когда ее первый ребенок должен был вот-вот появиться на свет, Марина вновь принялась плести козни.

Суровый Сартук не знал о колдовской силе жены, но черный огонь, иногда сверкавший в ее прекрасных глазах, заставлял его подозревать неладное. Когда Марина поведала о скором рождении ребенка, Сартук нахмурился и сказал.

- Воистину, я рад, что стану отцом. Но сердце мое сжимает тревога за принца Брена. Я видел, как погиб государь наш король Бон. Не случайность привела его к кончине – конь бесился так, как может заставить лишь могущественное проклятье. Предчувствие говорит мне, что тень этого проклятья лежит на принце Брене и ему грозит опасность. Не будет мне покоя, если я не смогу сберечь наследника, как не уберег короля. Потому, дорогая супруга и королева, я прошу позволить мне взять на себя попечение и охрану принца. Завтра я ухожу в поход к южным пределам, но когда вернусь, да будет мне позволено состоять при принце, быть его наставником, защитником и не отлучаться от Его Высочества, пока он не достигнет совершеннолетия.

Королева смутилась, но не подала виду. Она охотно согласилась с Сартуком и на следующий день со слезами проводила его в поход. Но едва Сартук уехал, как Марина взялась за свое страшное дело – ей нужно было избавиться от принца Брена до возвращения мужа. По счастью, она ждала ребенка, а в это время волшебная сила оставляет самых могучих колдуний. Но хотя королева и не могла колдовать, злоба и коварство ее были велики и участь принца Брена была решена.

Не зная о том, Брен уединенно жил в далеком северном замке. После смерти отца принцу было одиноко. Королева не обижала его, подданные любили и поклонялись ему, но у принца не было друзей (Марина тайно не допускала к нему сверстников), а окружавшие его немногие наставники и слуги были людьми незамысловатыми и взрослыми. Королева позаботилась, чтобы Брен поменьше времени проводил в столице и чаще разъезжал по отдаленным краям королевства, говоря, что это полезно для воспитания. И в правду, Брен отменно учился, знал не по годам много и обладал многими умениями, необычными для принцев. Особенно любил Брен животных, более всего – лошадей, умел заботиться о них как настоящий конюх, и был на диво искусен во врачевании конских болезней. Характером Брен был тих и задумчив, одиночество укрепило его и лишь изредка во взгляде принца проблескивали твердая воля и упорная храбрость, унаследованные от отца.

В те дни Брен жил в лесном замке на севере. При нем было семеро слуг и трое наставников. Марина призвала к себе одного из слуг Брена. Это был гнусный человек, совершивший однажды преступление достойное смерти. Королева тайно спасла его от суда, велела за то состоять при Брене и, когда придет нужда, исполнить любую ее волю. Теперь королева встретилась с этим человеком и приказала немедля погубить Брена, но сделать это так, чтобы никто не знал что случилось с принцем и не нашел его тела.

Предатель вернулся к Брену и на следующий вечер вызвался сопровождать его во время верховой прогулки. Вместе они долго ехали лесом. Когда сгустились сумерки, Брен хотел возвращаться, но тут слуга, подкравшись сзади, ударом по голове оглушил его. Взвалив бесчувственное тело Брена на лошадь, предатель погнал коней вскачь, ехал всю ночь и под утро завез принца в дикие леса, где не ступала нога человека. Когда занялась заря, слуга остановил взмыленных коней, сбросил на землю Брена и обнажил кинжал, собираясь нанести смертельный удар. Но он был не только жесток, но и жаден. Ему стало жалко богатых одежд принца. Слуга раздел Брена донага, заботливо уложил его платье в дорожный мешок, а потом снова взялся за кинжал. Тут взошло солнце, его лучи пронизали лес и что-то странное шевельнулось в сердце предателя. Он не раскаялся и не пожалел Брена, но, глядя на обнаженного мальчика, подумал: «Зачем мне убивать его? На душе у меня много грехов, но я никогда никого не убивал. Стоит ли становиться убийцей? Королева хорошо заплатила мне, за одежду принца, двух королевских коней и седла я выручу еще много денег. Граница рядом, я уеду в чужие края, где никто меня не найдет и там заживу счастливо. А принц? Сможет выбраться из этих лесов – его счастье, погибнет – так тому и быть, но на моих руках не будет крови.» Предатель убрал кинжал, вскочил на коня и умчался прочь.

3

Брен остался лежать на поляне. Солнце поднялось высоко, когда он, наконец, очнулся. Долго принц не мог понять, что случилось, почему он голый и куда его занесло. Брен звал на помощь, но никто не откликнулся. Тогда он поднялся на ноги и побрел на юг.

Три дня Брен скитался по лесу. Была весна, даже ягоды еще не созрели, и мальчик совсем ослабел от голода. Исцарапанный, с разбитыми в кровь ногами, утром четвертого дня Брен выбрался на берег большой незнакомой реки. У берега он увидел ладью, а на самом берегу – костер и сидящих вокруг него людей. От радости Брен хотел закричать, но едва выдавил жалкий хрип и бросился к незнакомцам. Но не успел подойти на сотню шагов, как могучий удар свалил его на землю. Перед мальчиком возник дюжий бородач с кривой саблей на боку.

- Ты кто такой? – свирепо спросил бородач и взялся, было, за саблю. Но услышав хрип Брена, передумал, схватил мальчика за плечо, рывком поставил на ноги и сказал. – Ладно. Идем к атаману, уж он знает, что с тобой делать.

Вокруг костра сидело добрых три десятка молодцов, все как на подбор могучие, кряжистые, бородатые и с оружием. Они ели густую кашу с рыбой. Едва Брен почувствовал ее запах, как заскулил от голода. Принца поставили перед молодым, богато одетым мужчиной с золотыми перстнями на пальцах и саблей, усыпанной драгоценными камнями. Взглянув на мальчика, тот рассмеялся и велел дать ему поесть. Усевшись на землю, Брен жадно накинулся на хлеб и кашу.

- Ну, парень, - сказал атаман, когда Брен насытился, - теперь говори. Кто ты такой и откуда здесь взялся?

- Я принц Брен, сын короля Бона, - просто ответил Брен и разбойники – а эти люди были разбойниками – расхохотались.

- Что-то странно ты одет для принца! – отсмеявшись сказал атаман. – В жизни не видел принца, который разгуливает голым в местах, где добрые люди не живут. Где же твои слуги, а, принц?

Брен не понял насмешки и печально ответил.

- Я не знаю. Я выехал с одним слугой. Потом помню только удар по голове. Был вечер, а очнулся я лишь утром голый в лесу. И три дня брел не зная дороги.

Тут разбойники снова рассмеялись, а атаман сказал:

- Будешь врать дальше, получишь не такой удар, не один и не только по голове! Но ел ты так жадно, что я и впрямь готов поверить, будто ты три дня бродил по лесу. Ладно, парень! Тому, кто нас повстречает в здешних местах, участь одна – смерть. Но коли уж мы извели на тебя столько хлеба, жалко зарезать тебя просто так. Что дашь за свою жизнь?

- Если вы отведете меня ко двору моей мачехи, королевы Марины, она щедро наградит вас, - сказал Брен.

- Еще раз наврешь, что ты принц, и я, потехи ради, велю содрать с тебя кожу! – сверкнул глазами атаман. – А награды от всяких там королев нам известно какие – топор, да плаха, да палач в красной рубахе.

- Но больше у меня ничего нет, - повесил голову Брен. – Только я сам.

- Это я вижу! – снова рассмеялся атаман. – А коли так, то ты сам нам и сгодишься. Парень ты, вроде, крепкий, только врать горазд, да иной раз и враки весело послушать. Будешь нас потешать, пока до Заморья доберемся. А там за тебя добрых полсотни золотых монет дадут. А ну, кончай обед, все на борт!

Так Брен стал пленником разбойников и отправился в долгое путешествие. В ладье ему дали грубую рубаху и набили на ногу крепкую деревянную колодку. Она не мешала двигаться и работать в ладье, но если бы Брен вздумал бежать, то не смог бы ни плыть, ни быстро ходить. Разбойники медленно плыли на юг по великой реке. Они нападали на встречные купеческие корабли, грабили прибрежные поселения. Иной раз, спрятав ладью в камышистых заводях, на несколько дней уходили в поход по суше. Иной раз сутки на пролет гребли изо всех сил, спасаясь от погони. Порой они несли тяжелые потери, но никто не жалел о погибших и их место скоро занимали новые, такие же могучие и бородатые. Месяц шел за месяцем, ладья наполнялась добычей и пленниками. Вместе с Бреном теперь плыли в неведомые края двадцать шесть юношей и восемнадцать девушек. Пленников сытно кормили, но держали под строгим надзором.

Прошло пять месяцев. Лето кончилось, в родных краях Брена уже желтели листья, но разбойники заплыли так далеко на юг, что здесь не чувствовалось дыхания осени. Река становилась все шире и спокойнее. А потом берега расступились, исчезли в заоблачной дали – ладья вышла в море. Семь дней Брен не видел ничего, кроме воды, а на восьмой вдали показалась незнакомая гористая земля и огромный белый город с бесчисленными куполами и шпилями высоких башен. Путешествие кончилось – разбойники достигли Заморья.

В громадном порту, среди сотен и сотен кораблей и лодок, ладья едва нашла себе место. Закипела работа. Разбойники разбирали добычу и тащили ее на базар, чтобы превратить в золотые и серебряные монеты. Пленников раздели донага, вымыли, сковали длинной цепью и повели на невольничий рынок.

И вот Брен стоял выставленный на продажу среди тысяч других несчастных пленников, привезенных разбойниками, пиратами и торговцами со всех концов света. Под широкими полотняными навесами, защищавшими от жаркого солнца, тянулись бесконечные ряды голых мужчин, женщин и детей, а между ними неспешно прохаживались жители Заморья, рассматривали товар, приценивались и отчаянно торговались с продавцами. Брена купили уже на следующее утро. Какой-то важный заморец, сопровождаемый пятью стражниками, заплатил за него разбойникам сорок пять золотых. На Брена надели черную набедренную повязку и он присоединился к толпе рабов, которых важный заморец купил у других торговцев.

Сам того не зная, с этой минуты Брен стал рабом царя Заморья. Важный заморец оказался царским конюшим. Брена отвезли в лежащий неподалеку от столицы дивный край зеленых лугов, где паслись огромные табуны царских коней. Начальником над табунами был немолодой раб – высокий голубоглазый мужчина, давным-давно взятый в плен в родных краях Брена.

- Ну, парень, - сказал он Брену при первой встрече, - ты, ясное дело, будешь тосковать поначалу, но нечего вешать нос. Родной земли нам больше не видать и, со временем, ты с этим смиришься. Говорят, что хотя ты и мал, но уже знаешь толк в лошадях. Если это правда, то тебе здесь будет недурно. Лошади везде лошади. Они ни в чем не виноваты и нам должно о них заботится. Делай свое дело честно, а там – кто знает? – может быть, судьба и вознаградит тебя.

И Брен стал честно делать свое дело. Скоро он привык и даже почувствовал себя счастливым. Царским рабам-конюхам жилось неплохо. Все они любили лошадей, забота о великолепных царских конях доставляла им радость. Кормили конюхов сытно, жили они в просторных чистых домах, а если кони были бодры и здоровы, никто не вмешивался в жизнь рабов и не мешал их радостям. Многие конюхи имели семьи и детей, а самые опытные рабы пользовались уважением и почетом. Царский конюший говорил с ними как с равными, а некоторых знал даже сам царь, удостаивая порой словом или подарком. И только в одном конюхи оставались рабами и должны были подчиняться незыблемому порядку.

В Заморье существовали странные обычаи, предписывавшие кому и как надлежит одеваться. Все рабы – мужчины и женщины, взрослые, старики и дети – должны были ходить босиком и не носить ничего, кроме узких набедренных повязок. Если раб появлялся где-нибудь в обуви или какой-нибудь одежде, кроме повязки, его немедленно казнили смертью. Свободные бедняки носили туфли, юбки до колен и просторные рубашки без рукавов. Состоятельные крестьяне и горожане – пестрые штаны, туфли, рубахи с рукавами и голубые шапки. Купцы одевали широкие красные штаны и вышитые безрукавки. Священники – сандалии и длиннополые желтые одежды. Войны – красные рубахи и высокие мягкие сапоги. А вельможи, сановники и сам царь носили пышные, просторные одежды снежно-белого цвета.

Порядок этот был нерушим. Но в Заморье царило вечное лето, зимой там бывало не холоднее, чем на родине Брена в мае, а летом стояла удушающая жара. Брен быстро привык ходить босой в одной повязке. Он загорел до черноты и даже жалел тех, кому в летний зной приходилось одевать штаны, туфли и рубахи.

Шли годы. Брену исполнилось двенадцать, потом – тринадцать. Не смотря на юность, он стал одним из лучших конюхов, потому что любил лошадей и оказался их искусным врачевателем. Со временем он научился лечить и людские недуги. Впрочем, конюхи был народ здоровый, болели редко и единственно, с чем Брену частенько приходилось иметь дело – раны, ушибы, переломы и вывихи, потому что проводя дни и ночи на лошадях, рабы нередко падали и расшибались. Лекарское искусство Брена принесло ему почет. Сам царь узнал его имя и однажды одарил его милостью. А произошло это вот как.

Выше лугов, в горах, на берегу голубого, как небо, озера стоял Одинокий дворец, куда царь приезжал время от времени отдохнуть от шума столицы и поохотиться. У царя было много жен, но три самых любимых жили в Одиноком дворце и здесь росли их дети.

Однажды царь приехал во дворец, отправился в горы на охоту, неловко направил своего любимого коня и тот сломал ногу. От горя царь не находил себе места – он знал, что даже если коня вылечат, скакун все равно останется хромым. Царь плакал над конем, как над ребенком, и не желал уходить из конюшни.

Тогда начальник табунов привел к нему Брена. По обычаю, рабы встали на колена и коснулись лбами земли. Но поднявшись начальник табунов заговорил с царем без всякого подобострастия.

- Владыка! – сказал начальник. – Укрепи сердце! Конь твой ранен, быть может, неизлечимо, но вот этот мальчишка, что стоит перед тобой, искуснейший врачеватель, какого я знал за пятьдесят лет, что служу при твоих табунах. Доверь ему скакуна и, клянусь, если есть хоть малая возможность излечить его, Брен найдет ее и конь снова поднимет тебя на седло.

Так Брену был доверен царский скакун. Брен не отходил от лошади и два месяца спустя, когда царь снова приехал в Одинокий дворец, конь был здоров. На радостях царь приказал привести Брена, благодарил его, подарил золотую монету, а потом, выйдя с ним, конюшим и начальником табунов, в сад, сказал:

- Раб! Ты доставил мне величайшую радость, вернув друга, с которым я уже считал себя разлученным навеки. У тебя крепкие руки, верная душа и чуткое сердце, иначе ты не стал бы столь искусным лекарем. Потому я хочу наградить тебя большим, чем благодарность и деньги. Я награждаю тебя моим доверием и вот залог его.

Царь хлопнул в ладоши и из-за кустов на дорожку сада шагнула девочка. Она была младше Брена и ниже него ростом. Белые шелка скрывали ее стройную фигуру, но милое лицо было чистым и открытым, зеленые глаза горели задором, а пышные волосы непослушно выбивались из-под покрывала.

- Это Инерад, моя дочь, - сказал царь. – И я люблю ее больше многих других дочерей, как любил больше многих других жен ее покойную мать. Доверяю Инерад тебе. Обучи ее верховой езде, сопровождай на прогулках, будь рядом, когда она призовет тебя ради веселья, службы или беседы. Стань ей не просто рабом, но другом. Полюби ее, как любишь лошадей – и сделаешь ее радостной, а себя счастливым.

4

Так познакомились Брен и Инерад и желание царя сбылось – вскоре они подружились. Конечно, Инерад была царской дочерью, хоть и одной из многих, а Брен – рабом, хоть и из приближенных. Они не забывали кто есть кто и в их отношениях принцесса оставалась принцессой, а раб – рабом. Но по рождению и воспитанию Брен был принцем, и хотя с тех пор, как попал к разбойникам, он не говорил о своем прошлом, чуткое сердце Инерад проницало, что Брен не похож на простого невольника.

Инерад оказалась достойной ученицей и страстной наездницей. Скоро она крепко сидела в седле и через день требовала, чтобы Брен седлал лошадей и сопровождал ее в долгих прогулках. Царская дочь любила забавы, но не была ни капризна, ни своенравна. Если ей сообщали, что Брен сидит с больной лошадью, или обмывает новорожденных жеребят, или занят другим неотложным делом, Инерад покорно ждала. Ей самой было интересно, как врачуют лошадей и ухаживают за ними, но знать это царской дочери считалось неприличным.

Так прошло два года и вот настал день, когда жизнь снова переменилась – для Брена во второй, а для Инерад в первый раз. Инерад исполнялось тринадцать лет. Царь приехал в Одинокий дворец, поцеловал дочь и по обычаю объявил, что выполнит сегодня любое ее желание. Тут доложили, что охота готова, и царь со свитой и дочерью скорее сел на коня. Как обычно, Брен сопровождал Инерад и в день этой первой в ее жизни охоты скакал следом за царской дочерью. Два легких юных всадника – принцесса и ее раб – далеко опередили охоту. И вот, когда преследуемый зверь был уже близко, лошадь Инерал, запнувшись о камень, упала на всем скаку. Инерад с маху ударилась о камни, лошадь перекатилась через девочку, поднялась на ноги и виновато отошла в сторону.

В ужасе Брен соскочил с седла и бросился к царевне. Инерад была жива и в сознании. Но она не могла ни говорить, ни шевелиться. Кровь текла изо рта и из носа, тут и там проступала через белые одежды. Первым делом, Брен убедился, что голова девочки цела. Затем бережно уложил Инерад и поспешно снял с нее одежды. Все тело царевны было покрыто страшными ранами, рука и обе ноги вывихнуты. Кровь лилась так густо, что считанные минуты отделяли Инерад от смерти. Брен торопливо изорвал платье Инерад на полосы и принялся перевязывать раны. Когда, наконец, удалось остановить кровь, Брен занялся вывихами, мучавшими девочку самой острой болью, и только собрался вправить первый из них, как раздался топот копыт и страшный голос прогремел:

- Предатель!!! Будь ты проклят!

Несколько часов спустя, разгневанный и опечаленный царь вошел в покой Одинокого дворца, где лежала Инерад.

- Дочь! – не глядя на девочку начал царь. – Ты опозорила себя и своего отца несмываемым позором! Как последняя грязная рабыня ты позволила обнажить себе грудь среди бела дня вне стен своей спальни. Ни она женщина нашего народа не смеет опуститься до такой низости!.. – царь задохнулся от гнева.

- Но, отец.., - прошептала Инерад. – Я бы истекла кровью, если бы Брен…

- Не произноси имени этого пса! – взревел царь. – Его казнят самой изощренной казнью, его тело скормят свиньям, но этого мало, и я воистину жалею, что не могу воскресить его, чтобы казнить еще и еще раз!

- Но если бы не он, я бы умерла! – в ужасе воскликнула Инерад.

- Лучше бы ты умерла!!! – в исступлении загремел царь. – Лучше бы ты умерла и я сейчас безутешно рыдал над телом любимой дочери. Но теперь… Теперь моя дочь превратилась в грязную опоганенную девку! Смерть лучше такого позора!!!

Царь в отчаянии закрыл глаза рукой и несколько мгновений стоял неподвижно. Наконец он овладел собой и снова заговорил, на этот раз холодно и бесстрастно.

- Обычай велит заточить тебя в подземной темнице, где ты, не видя дневного света и человеческого лица, должна оставаться до конца твоих дней. Но ты, все-таки, моя дочь и я любил тебя. Я не хочу, чтобы ты сгнила заживо. Однако, оставить такой позор без наказания тоже невозможно и я должен заставить тебя искупить этот неслыханный грех. Ты отправишься на юг, в Керт. Там есть госпиталя, где лечат страшные южные болезни. Из каждых десяти больных, что туда попадают, выживают лишь двое или трое и сами лекари часто становятся жертвами смертельных недугов. Три года ты будешь служить в таком госпитале и ходить за самыми тяжелыми больными. Если ты выживешь – о, я день и ночь буду молить об этом судьбу! – если ты выживешь, то через три года вернешься и получишь мое прощение. Это слово царя! Дочь, что ты скажешь прежде, чем мы расстанемся, быть может – на веки?

- Слово царя нерушимо, - тихо проговорила Инерад. – Я повинуюсь. Но…

- Что? – жадно воскликнул царь.

- Сегодня царь дал еще одно слово – выполнить любую мою просьбу ради моего дня рожденья.

Лицо царя дрогнуло и смягчилось.

- Мое слово нерушимо, - сказал он. – Проси. Но не проси о невозможном – твой приговор и так небывало мягок.

- Об этом я и не попрошу, - прошептала Инерад. – Отец, сохрани жизнь конюху Брену.

- Нет!!! – в ужасе закричал царь так громко, что от стен отозвалось эхо. – Нет, ни за что!

- Отец, молю тебя, - Инерад попыталась подняться на постели. – Умоляю!

- Ни за что! – царь отчаянно затряс головой. – Никогда!

- Но царь дал слово! – со слезами и какой-то звонкой твердостью в голосе произнесла девочка.

- Будь трижды проклято это слово! – воскликнул царь и вдруг, бросившись к постели, схватил руку дочери. – Инерад! Ты не знаешь, о чем просишь! Я отрекусь от приговора, от обычаев, я сохраню тебе свободу… я… Проси о чем хочешь, но только не об этом!

- Но почему? – не поняла Инерад.

- Доченька, разве ты не знаешь закон? Если женщина, свободная женщина, опозорена и раб узрел ее нагую грудь, то раб может остаться в живых только если опозоренная женщина согласиться стать его женой! Но знаешь ли ты, что это значит для женщины?

- Что?

- Что позор ее будет объявлен всенародно и сама она станет рабыней до конца своих дней!

Инерад побледнела.

- Доченька, послушай, это ужасно! Несчастную выведут в полдень на невольничий рынок. Затрубят трубы и глашатаи во всеуслышание объявят ее позор. Женщину возведут на помост. Палач сорвет с нее одежду, всю, до последней нитки. Ей дадут двадцать один удар плетью. Потом сбросят с помоста в пыль, под ноги толпе. Семь рабынь переступят через нее. Работорговец привяжет ее за ноги к ослиному хвосту и так, волоком, ее вытащат за городские ворота, где отдадут в руки мужа. Это страшно даже для нищей крестьянки, но для тебя, для царевны… О, дочка, лучше смерть… Лучше сто смертей, чем это!

- Но иначе Брена спасти нельзя?

- Нет, - покачал головой царь. – Если он останется жив, ты станешь его женой. Если ты станешь его женой, то ты станешь рабыней и должна будешь пройти через обряд на площади. Иного выхода нет.

Инерад закрыла глаза, снова открыла, порывисто вздохнула и, глядя прямо на отца, очень тихо, но твердо сказала:

- Да будет так. Прошу исполнения слова царя: пусть конюху Брену сохранят жизнь.

Царь в ужасе отшатнулся и, онемев, несколько мгновений пристально смотрел на дочь. Лицо его окаменело, глаза погасли и заплыли мутной дымкой.

- Так и будет, - пустым, бесцветным голосом сказал он. – И да будет проклят час, когда ты сделала свой выбор. В тебе нет ничего – ни гордости, ни стыда, ни совести. Я любил тебя, но, оказывается, ты как жалкая тварь, как безмозглое животное не ценишь ничего, кроме жизни. Ты не дочь мне больше. Отрекаюсь от тебя и проклинаю тебя! И, хотя я не могу нарушить данного слова и проклятый конюх будет жить, клянусь, я заставлю его заплатить. Он получит во сто крат больше, чем придется выдержать тебе!

Царь повернулся и, хлопнув дверью, ушел.

5

Брену дали две тысячи сто плетей. Опасаясь, что он умрет (а царским указом было велено непременно сохранить ему жизнь), палачи провели истязание в три приема, давая по семь сотен плетей через один день. Это было еще мучительнее, чем получить все сразу. К концу третьего истязания Брен впал в беспамятство. На следующий день у него начались горячка и бред. Брен не понимал где он и что с ним. Только нестерпимая боль терзала все тело днем и ночью, во сне, в бреду и в яви. И еще он помнил, что молит дать ему напиться, а ему отвечают, что вода кончилась и сперва надо доехать до колодца. Потом боль чуть утихла и Брен провалился во тьму.

Он очнулся от прикосновения теплых нежных рук. Кто-то осторожно обмывал его истерзанную спину, принося облегчение ноющим рубцам. Брен лежал на полу в незнакомой хижине. Была ночь и свет полной луны вливался в открытые окна и двери. Брен чуть повернул голову и в неверном серебристом полусвете разглядел женскую, нет, девичью фигуру, стоявшую возле него на коленях. Пышные волосы волнами облекали обнаженное тело. Незнакомая рабыня терпеливо врачевала его ужасные раны.

- Где я? – еле слышно выдавил Брен. И тут же тонкая рука трепетно коснулась его уст, запрещая говорить. Но Брен почувствовал, как рабыня глубоко облегченно вздохнула, радуясь, что он, наконец, пришел в себя и самое худшее уже позади. Она дала Брену напиться и снова принялась обмывать спину настоем целебных трав. Убаюканный их пряным ароматом и нежными прикосновениями сиделки, Брен уснул.

Проснувшись поутру, Брен увидел, что сиделка не покинула его и спит на циновке у двери. Боль утихла, но едва Брен попробовал пошевелиться, как она вернулась, такая яростная и неожиданная, что мальчик вскрикнул. Чуткий сон тут же слетел с целительницы. Она гибко поднялась, словно не спала вовсе. Пышные волосы упали за спину. В ярком солнечном свете, заливавшем хижину, Брен увидел знакомое лицо и вскрикнул от удивления. Перед ним стояла Инерад.

Девочка чуть грустно улыбнулась, коснулась пальцами губ Брена и сказала:

- Молчи и не шевелись. Ты выжил, но поправляться придется еще долго. Береги силы…

- Но как? – не выдержал Брен. – Ты…

- Молчи! – строго приказала Инерад. – Я все тебе расскажу, но если ты не будешь слушаться – уйду и ухаживать за тобой станет старуха Бук.

Брен покорно умолк, но во взгляде его было столько недоумения, что Инерад рассмеялась, потом заставила его напиться и лишь после этого села рядом и стала рассказывать.

- В нашей стране существует древний обычай. Свободная женщина никогда и нигде не может обнажить груди, кроме как в своей спальне после захода солнца. Ничто, даже смертельная опасность, не является оправданием для нарушения этого обычая, а нарушительницы подлежат наказанию. Спасая мою жизнь, ты невольно увидел меня с голой грудью. Отец велел мне выбирать: или вечное заточение, или стать рабыней, на наготу которой может глазеть кто угодно, и… твоей женой.

- Женой?!. - не сдержавшись воскликнул Брен. – Но…, - он смутился и густо покраснел.

Инерад погрозила ему, напоминая обещание молчать.

- Еще не сейчас! – девочка улыбнулась. – Нельзя вступать в брак мужчинам до шестнадцати и девушкам до четырнадцати лет. Так что нам придется ждать целый год. Когда ты сможешь вставать, я уйду и буду жить в общей хижине незамужних рабынь. А ты – в доме с холостыми рабами. Но выбирать нам не дано. Ровно через год мы станем супругами, а рабами останемся до конца наших дней. Прости, если мой выбор тебе неприятен. Но он сделан, и изменить ничего нельзя.

Брен открыл, было, рот, но Инерад встала и сказала властно:

- Еще слово, и я уйду! Вот так.., - она смягчилась, увидев, что Брен послушно молчит. – А теперь, поешь.

Инерад повернулась, чтобы взять хлеб и горшок с молоком. Солнце осветило ее сзади и Брен, не смотря на обещание молчать, сдавленно охнул, увидев на тонкой спине девочки темно-синие полосы от ударов бичом.

- Молчи! – строго сказала Инерад, торопливо перекидывая назад волосы. – Незачем вспоминать то, что было, но знай – мне пришлось вытерпеть гораздо меньше, чем тебе.

Инерад ничего не сказала ни о том, как ее позорили перед всем городом, ни о том, что она согласилась стать женой Брена, чтобы спасти ему жизнь. Много лет прошло, прежде чем он узнал об этом.

6

Когда Брен поправился, он узнал, что их с Инерад увезли на дальнюю окраину Заморья и продали богатому человеку, владельцу горных пастбищ и неисчислимых овечьих стад. Теперь Брен и Инерад носили красные набедренные повязки, потому что черные подобали только рабам царя. Новый хозяин был строг. В его владениях ни одна пара рук не оставалась без дела. Едва Брен начал ходить, как Инерад оставила его, поселилась с рабынями и принялась трудиться вместе с ними: доить коз, чесать и прясть шерсть, стряпать, готовить сыры, собирать оливы… И диво – хотя никогда прежде она не заботилась ни о чем, кроме забав и нарядов, Инерад быстро освоилась, а работа спорилась в ее тонких руках так, как будто она была знакома с ней с колыбели. Самого Брена тоже приставили к делу – чинить корзины и поломанные инструменты. А когда он совсем поправился, то стал пасти овец и стричь их наравне с другими рабами. С овцами Брен управлялся так же ловко, как прежде с лошадьми, и также, как раньше, показал себя искусным целителем. Не только овцы, но и люди нуждались в искусстве Брена, потому что в округе не было лекарей. В поместье хозяина за больными ходила старуха Бук, но она едва держалась на ногах и была уже не тверда в памяти. Брен стал заменять ее.

Впрочем, он трудился не один. Инерад стала его помощницей. Брен был ее первым пациентом: когда его привезли едва живого после истязания плетьми, Инерад под руководством старухи Бук полтора месяца выхаживала мальчика, не отлучаясь от него ни днем, ни ночью. Скоро оказалось, что руки Инерад так же искусны, как руки Брена, а в сердце ее довольно тепла и сострадания, чтобы быть настоящим целителем. Правда, Инерад не превзошла Брена в искусстве исцеления животных, зато людские болезни, особенно тяжкие и продолжительные, она врачевала едва ли ни лучше него.

Хозяин Брена и Инерад был доволен новыми рабами. Он ценил их трудолюбие и лекарский дар и никогда не спрашивал о прошлом, хотя иной раз задумчиво поглядывал на спину Брена, на которой на всю жизнь остались неровные шармы от ударов плетьми. А сами Брен и Инерад привыкли и, казалось, ни о чем не печалились. По вечерам, когда рабы после сытного ужина собирались во дворе, пели и смеялись у костра, Брен и Инерад обычно садились в стороне от всех. Их руки сплетались, им было хорошо вместе и дружба между мальчиком и девочкой крепла, постепенно вырастая во что-то иное. Так прошло полгода.

Однажды Брена и Инерад среди ночи призвали в хозяйский дом. В передней комнате на окровавленной постели лежал страшно израненный воин. Юные рабы захлопотали над ним, перевязали раны, уняли кровь, но никак не могли справиться с горячкой. Воин метался и бредил. Наконец, настой черной травы, кажется, подействовал. Раненый успокоился, но вдруг открыл глаза, схватил Инерад за руку и приподнялся. Лицо его горело лихорадочным румянцем, но глаза смотрели ясно.

- Постой, рабыня, - сказал он, мешая Инерад уложить себя обратно. – Выслушай меня, ибо я чувствую, что забытье сейчас вернется, а времени терять нельзя. Наш царь тяжко болен. Три месяца он лежит в нестерпимых страданиях и ни одно лекарство не может ему помочь. Мудрецы объявили, что лишь шерсть из гривы черного льва спасет царя. Но взять эту шерсть можно только у живого зверя, ибо целительные свойства шерсти теряются, когда черный лев умирает. Триста воинов отправились на поиски, и лишь я смог отыскать черного льва. Совсем рядом, в дне пути отсюда, в долине к югу от горы Амбах. Я не смог одолеть льва, но… но… Скорее пошлите кого-нибудь в столицу! Сообщите, что лев найден. Пусть пришлют других воинов. Иначе царь умрет! Мудрецы говорили, что ему осталось жить только до первого дня месяца Света… Скорее… в столицу… черный лев.., - и с этими словами воин лишился сознания.

Словно громом пораженная слушала его Инерад. На миг забыв долг целительницы, она заплакала и бессильно прижалась к Брену.

- Отец!.. - шептала девочка. – Отец умирает…

Брен видел Инерад веселой и печальной, полной сил и ослабеваюшей от ран, но он никогда не видел плачущей. Сердце мальчика сжалось от жалости, он крепко обнял Инерад, но в следующий миг отстранил ее и в ужасе воскликнул:

- Первый день месяца Света? Но до него осталось всего две недели!.. Инерад, я должен сказать хозяину!

Хозяин не обрадовался полуночному визиту раба. Отослав наложницу, он хмуро выслушал Брена, подумал и сказал:

- Бесполезно. Даже если это правда и на свете есть черные львы, чему я не верю, до столицы от нас неделя пути. Пока вестник достигнет столицы, пока оттуда прискачут воины, пройдет две недели, настанет месяц Света, а там… найдут они этого сказочного льва или не найдут – все едино. Довезти шерсть до столицы они не успеют. Царь умрет.

- Но.., - начал Брен, но хозяин прервал его с гневом.

- Ты забылся, раб! Перечить мне? И то уже странно, что я согласился выслушать, как ты принимаешь за правду бред тяжелобольного. Ступай вон! – и хозяин вновь позвал наложницу.

Брен оставил спальню, но не пошел к Инерад, а выбрался во двор и сел под деревом. Он видел горе девочки и сердце говорило ему, что Инерад не переживет, если отец умрет, когда она держала в руках ключ к его спасению. Но хозяин был прав – за две недели не успеть доехать до столицы, привести воинов и вернуться обратно. А значит… Значит, выход только один, понял Брен и содрогнулся. Сердце его замерло от страха, но он снова подумал об Инерад и решился. В следующий миг он поднялся, завернул в сарай, взял ножницы для стрижки овец, короткий кинжал, прихватил на кухне каравай хлеба, вышел за ворота и пропал во тьме.

7

Владения хозяина Брена и Инерад лежали на самой границе Заморья. За пастбищами тянулась низкая гряда черных холмов. Здесь кончались земли хозяина, кончалось Заморье. Дальше начиналась дикая горная страна, не принадлежавшая ни одному государю. Если и жили в ней люди, то лишь одинокие отчаянные бродяги. Жители Заморья и их рабы боялись пересекать Черную гряду и рассказывали о горной стране страшные сказки.

К утру Брен достиг подножия Черной гряды и начал карабкаться на холм. С вершины ему открылся вид на горные теснины и могучий пик Амбах. Южные отроги горы были недалеки, но путь к ним лежал через ущелья и седловины, так что Брен без отдыха шел весь день, но лишь в сумерках добрался до края предгорной долины. Еле живой от усталости, мальчик заполз под куст и уснул.

Едва проблеснул первый луч солнца, как Брен был уже на ногах. Просторная, орошаемая быстрыми ручьями долина заросла густым лесом. Брен подумал, что нелегко будет найти черного льва в дебрях. Но тут чистый утренний воздух содрогнулся – над долиной прокатилось громогласное рычание и Брен увидел льва. Огромный, угольно-черный зверь стоял на скале неподалеку и ревом приветствовал солнце. Брен похолодел. Будь он могучим витязем в броне и со стальным копьем в руках, ему и тогда не достало бы сил одолеть такого исполина. А легкий кинжал, что Брен прихватил с собой, был для льва не страшнее булавки. «Вот и смерть пришла,» – подумал Брен, но он помнил отчаяние Инерад и не колебался. Брен бросил кинжал, взял в руки ножницы и пошел навстречу льву.

Лев словно почувствовал приближение Брена. Едва мальчик вышел на небольшую поляну, как с другой стороны на нее выскочил черный зверь и с ревом бросился на пришельца. Брен знал, что ему не одолеть льва в борьбе, он вообще не верил, что сможет спастись, но все-таки решил попробовать. Он побежал навстречу льву, надеясь в последний миг ловким прыжком увернуться от громадных клыков, ухватиться сзади за гриву и отстричь клочок волшебной шерсти. Только глупый мальчишка мог придумать такой нелепый план. Ведь известно, что на свете нет зверя, быстрее и сильнее льва! Едва Брен прыгнул, как лев грациозно отскочил в сторону и ударил мальчика могучей передней лапой. Словно пушинка, Брен взлетел в воздух и рухнул в кусты далеко за краем поляны. Страшная боль пронзила мальчика, его правый бок был изувечен и окровавлен. Но, с отчаянной решимостью, Брен поднялся и снова бросился навстречу льву. На этот раз лев не стал уворачиваться. Он встал на дыбы, сбил Брена с ног и наступил ему на грудь. Беспомощный, разбитый, задавленный нестерпимой тяжестью львиной лапы, Брен лежал на земле. «Прощай, Инерад!» - успел подумать он и закрыл глаза, ожидая смертельного удара львиных клыков.

Но грозное рычание умолкло. Брен робко приоткрыл глаза. Лев всей громадой нависал над ним, внимательно разглядывая пленника. Потом он снял лапу с груди Брена и… заговорил.

- Ты странный юнец, - голос льва был глух и низок. – Почему ты не бежал, когда я тебя ударил? Ведь ты не мог не понять, что не сможешь справиться со мной.

От удивления Брен даже забыл страх.

- Ты не боишься смерти? – спросил лев.

- Боюсь, - честно ответил Брен.

- Зачем же ты пришел? – грозно прорычал лев.

- О, царь зверей, выслушай меня! – взмолился Брен. – По моей вине дочь царя Заморья проклята отцом и обращена в рабство. Ныне царь смертельно болен и исцелить его может только шерсть из твоей гривы. Я подумал, что если Инерад спасет царю жизнь, то он, быть может, простит ее и вернет ей свою любовь. И потому отправился искать тебя, чтобы принести ей твою шерсть.

- Многие искали мою шерсть, - сурово сказал лев. – Но немногие вернулись невредимыми.

- Молю тебя, о лев, - сказал Брен. – Если такова твоя цена, то возьми мою жизнь. Но позволь мне прежде отнести клочок шерсти Инерад. Спаси царя и его несчастную дочь! А потом я вернусь к тебе. Мне нечем поручиться в этом, кроме слова. Если этого мало, пойдем со мной, и ты сможешь убить меня, как только я отдам шерсть Инерад.

Глухое рычание заклокотало в глотке льва. Гнев сверкнул в его глазах. Могучий зверь отступил, словно готовясь к прыжку. Брен понял, что надежды нет – сейчас он умрет, умрет царь и Инерад навсегда останется рабыней. Но в тоске и отчаянии, мальчик поднялся на ноги и крепче сжал ножницы, готовясь к последней безнадежной попытке дотянуться до львиной гривы.

Но громадный лев не прыгнул. Он умолк, втянул когти и посмотрел на Брена небывалым – дивным и мудрым, взглядом

- Приветствую тебя, принц! – сказал он и голос его был глубок, как небо, и спокоен, как озеро на рассвете. – Далеко твое королевство, но не зря проделал ты долгий путь. Многие воины и чародеи сражались со мной но ни один не устоял. Все они бежали, когда поняли, что я неуязвим и смерть их неминуема. Были среди них храбрецы, были и герои. Но не разу не встречал я сердца столь мужественного и верного, как у тебя. А потому – возьми мою шерсть и ступай с миром!

- О, лев.., - не веря своему счастью начал Брен, но лев сурово прервал его.

- Не благодари меня! Ты сам заслужил свою награду.

С этими словами лев слегка коснулся носом груди Брена и все раны мальчика тут же исцелились. А потом склонил голову и позволил отстричь клочок своей гривы. И прежде, чем счастливый Брен успел сказать еще хоть слово, лев мягко прыгнул и пропал в лесной чаще.

Глубокой ночью Брен добрался до дома. Он смертельно устал, но поспешил к Инерад, по-прежнему сидевшей у постели раненого воина. Брен отдал девочке волшебную шерсть, коротко рассказал, как сумел ее достать, а потом едва добрался до своей подстилки в доме рабов и тут же заснул.

Наутро Брен, зевая и потягиваясь, выбрался из дома вместе с другими рабами и уселся за длинный стол, с нетерпением ожидая завтрака. Из кухни потянулась вереница рабынь с кушаньями. И вдруг среди них Брен увидел стройную фигуру и пышные волосы Инерад.

- Почему ты здесь? – в изумлении спросил Брен, когда девочка поставила рядом с ним деревянное блюдо с лепешками. – Скорее, спеши в столицу или не успеешь спасти царя!

- Тише! – тихо сказала Инерад, но рабы вокруг слишком увлеклись завтраком и никто не слушал, о чем она говорит с Бреном. – Царь будет спасен!

- Но как? – прошептал Брен.

- Шерсть черного льва исцеляет любые болезни, - ответила Инерад. – Ночью я подмешала один волосок в питье воина и на рассвете он встал здоровым. Я отдала ему шерсть и сказала, что она незаметно зацепилась за его доспехи, когда он сражался со львом. Воин тут же вскочил в седло и умчался в столицу. С таким конем он доедет за пять дней. Отец будет спасен!

- Но почему он? – растеряно спросил Брен. – Почему не ты?

Инерад лишь приложила палец к губам и улыбнулась. Больше они не говорили, но Брен мог поклясться, что никогда еще не видел у Инерад такого счастливого взгляда. А кроме счастья появилось в этом взгляде что-то еще. Что-то, чего Брен не мог понять, но что заставляло мальчика краснеть всякий раз, когда Инерад смотрела на него.

8

Шло время. Гонцы принесли весть что царь выздоровел. Инерад пела от радости, а Брен еще больше смущался под ее взглядом. Но вскоре юные рабы забыли и о царе, и о черном льве. Пришла весна. Брену сравнялось шестнадцать, а потом наступил жаркий летний день, когда Инерад исполнялось четырнадцать. В этот день они должны были стать мужем и женой.

За два дня перед тем рабы-плотники задержались где-то после дневных работ и вернулись лишь поздно вечером, усталые, но довольные. На следующий день с утра куда-то пропала половина рабынь. Объявились они только к ужину, и всякий раз прыскали, когда встречали Брена или Инерад. День рожденья Инерад начался как обычный трудовой день. Но едва солнце склонилось к западу, как над горами пронеслось звонкое пение рожка – хозяин созвал рабов на свой двор.

Двор был убран гирляндами и цветами. В стороне жарились на углях два барана. Под сенью апельсиновых деревьев протянулись заставленные угощениями дощатые столы. По обычаю, хозяин ненадолго уединился с Инерад, а потом вывел слегка смущенную девушку, соединил руки Брена и Инерад и объявил их мужем и женой. Весело запиликали скрипки, молодоженов увенчали ожерельями из цветов, а домоправитель выкатил бочонок белого вина. Сам хозяин до темна веселился вместе с рабами, а ровно в полночь встал, поднял чашу и объявил:

- Время пришло! Я иду в свой дом, а вы ступайте в свой!

Рабы вскочили из-за столов, разобрали факела и с хохотом и песнями повели Брена и Инерад к их новому дому. Это была простая рабская хижина. Она стояла чуть в стороне от хижин других женатых рабов, возле быстрого ручейка, на откосе над долиной. Плотники накануне починили и подправили ее, а рабыни убрали, расставили простой скарб и развесили незамысловатые украшения. Рабы ввели молодоженов в хижину и ушли обратно заканчивать пирушку. Брен и Инерад остались вдвоем и в ту ночь простая хижина, ставшая их первым собственным домом, казалась им прекраснее дворцов, в которых они оба выросли.

9

В счастливом супружестве Брен и Инерад не заметили как прошло полтора года. Им было хорошо в убогой хижине. Они были молоды, не знали усталости, а их целительское искусство росло. Уже соседи из дальних деревень и ближайшего городка стлали приезжать к хозяину и просить отпустить его рабов вылечить скот или близких. Хозяин приказал Брену и Инерад завести пару осликов и никому не отказывать. Ведь люди щедро платили целителям, те честно отдавали заработанное хозяину, а он любил деньги. И вот Брен и Инерад стали все чаще оставлять свою хижину, отправляясь на помощь страждущим.

Однажды молодые целители возвращались из дальней поездки. На душе у них было тяжело. Шла война. Сын мельника ушел в войско и вернулся израненный: он потерял руку, а глубоко между ребер застрял наконечник стрелы. Полковые лекари кое-как залечили раны. Юноша смог добраться до дома, но тут раны открылись и воспалились. За целителями послали слишком поздно. Брен и Инерад смогли лишь облегчить последние страдания – несчастный умер у них на руках.

Грустные и молчаливые, Брен и Инерад не заметили, как настала ночь. Они свернули с дороги, остановились и пустили ослов щипать траву. Брен развел костер, Инерад приготовила ужин и супруги сели поближе к огню. Стояла зима, и хотя зимой в Заморье тепло, как у нас летом, ночи иной раз выдаются прохладными, а на юных рабах, как всегда, не было ничего, кроме узких набедренных повязок. Живительное тепло костра приободрило молодых супругов. Они теснее придвинулись друг к другу и уже опустились на землю, когда вдали послышался стук копыт.

По дороге ехал всадник. Заметив костер, он свернул в поле. Брен и Инерад поднялись навстречу. В круг света от костра вступил величавый белый конь, сверкнула изукрашенная самоцветами упряжь.

- Раб! – скомандовал властный голос. – Мой конь устал. Расседлай его и отпусти пастись. А ты, рабыня, дай мне поесть.

С седла соскочил могучий, богато одетый мужчина. Его волосы и бороду уже высеребрила седина, но двигался он легко и ловко, как молодой. Сев у костра, незнакомец принял из рук Инерад ячменную лепешку и, хотя был голоден, стал есть не спеша, с достоинством.

- Сядьте! – велел он рабам. – Я останусь здесь до утра, не стоять же вам всю ночь. Кто ваш хозяин?

Брен назвал имя их господина.

- Из тебя мог бы получиться лучник! – хмуро кивнул незнакомец на Брена. – Но я знаю вашего хозяина. Раз вы ездите одни и так далеко, значит вы рабы доверенные и ценные, а ценного раба он не отдаст никому. Рабыня, у тебя есть еще лепешка?

Инерад дала незнакомцу еще хлеба и сушеных фруктов. Тот не поблагодарил, некоторое время ел молча, а потом оценивающе посмотрел на юношу и девушку и сказал:

- Вот что. Похоже, у вас есть голова на плечах, так что вы поможете мне выполнить царский указ. Держи! – он протянул Брену тяжелую золотую монету. – Это не деньги. Это танга – знак царя, показывающий, что тот у кого он в руках, объявляет царскую волю. Ваш путь будет лежать через город. Отдашь танга градоправителю и скажешь… Рабыня, запоминай тоже, чтобы поправить, если он ошибется! Царь велел объявить всем своим подданным. Нынешней весной в наших краях должна объявиться золотая птица. Тот, кто добудет перо из ее хвоста и доставит его царю, будет удостоен величайшей награды. Вы слышали про войну?

Брен и Инерад кивнули.

- Так знайте, нам не победить, пока царь не завладеет пером золотой птицы. Враги призвали на помощь могучих колдунов из Рина. Теперь их не остановить силой меча. До лета мы еще продержимся, но если царь не получит пера, Заморью конец и к осени ждите гостей… Впрочем, вам, рабам, все равно. Но… Ты, рабыня, кажется нашего народа? Значит, ты сможешь понять, что ждет Заморье. Все твои свободные сородичи погибнут – ринские колдуны не щадят даже детей. Надеюсь, вам ясно, что эти ужасы только для ваших ушей. Градоправителю, тем более – толпе всего знать не надо. Но вы должны внушить градоправителю накрепко: каждый человек в этих краях должен узнать о золотой птице. Я бы сам заехал в город, но грядет большая битва и мне нужно быть при войске. А теперь – довольно разговоров! Пора спать. Рабыня, дай мне мой плащ! А ты подкинь в костер еще хвороста!

Незнакомец завернулся в плащ, пододвинулся к огню и повернулся на бок, но вдруг поднял голову и с чуть заметной кривой усмешкой спросил:

- Вы женаты?

Брен и Инерад кивнули.

- Ну, так знайте. Хотя воину и стыдно в этом признаваться, но я уже стар и сплю как пень. Когда я захраплю, меня не разбудишь даже сигналом походной трубы! – он снова усмехнулся, отвернулся и затих.

Брен и Инерад легли на голую землю по другую сторону костра. Незнакомец не обманул. Вскоре он захрапел и не мешал им.

10

Рабы выполнили поручение властного незнакомца. Вся округа узнала о золотой птице. Две недели люди только о ней и говорили и то и дело смотрели в небо. Потом к новости привыкли и жизнь пошла своим чередом. Война бушевала где-то далеко, прежде царь всегда побеждал врагов – об опасности забыли.

Только Инерад ходила грустной. Она похудела, осунулась и однажды заработала несколько ударов палкой, так нелепо шла работа в ее прежде ловких руках. Даже дар целительницы ослаб и Брену пришлось ездить к нуждающимся одному. Однажды он вернулся неожиданно рано – рабыня на соседнем пастбище удивительно легко и быстро родила ребенка, так что помощь лекаря не понадобилась. Стояла ночь, но до дома было недалеко, дорога знакома и Брен поспешил к жене.

Боясь разбудить Инерад, юноша тихо отвел осла в стойло и осторожно вошел в хижину. Хижина была пуста. Брен пустился искать Инерад и вдруг увидел ее. Девушка стояла на коленях над ручьем, там, где со склона горы открывался широкий вид на долины, мирно спящие под звездным небом. По ее щекам текли слезы. Это был второй раз, когда Брен увидел Инерад плачущей, и вновь слезы супруги тронули его до глубины души. Юноша тихо подошел и обнял молодую жену.

- Ах, Брен… Брен! – тихо вымолвила Инерад и, уткнувшись ему в грудь, разрыдалась. – Он был прав.., прав! – шептала девушка сквозь слезы. – Мы рабы, нам нечего страшиться. У нас лишь смениться хозяин. Но мой отец… мои сестры… все наши люди… О, Брен! Когда придут враги, лучше самим бросится на их копья, чем смотреть, как все погибнет… Чем потом жить, и знать что столько невинных людей умерло, а мы уцелели лишь потому, что ходим с открытой грудью…

Брен не нашелся, что сказать в ответ. Он лишь нежнее обнимал Инерад, гладил ее дивные волосы и едва сдерживался, чтобы самому не заплакать. Долго сидели молодые рабы над ручьем. Наконец, Инерад тихо уснула в объятьях мужа. Брен на руках отнес ее в хижину и бережно уложил на циновку. У рабов не было ни одеял, ни покрывал. Но Инерад была так трогательна в своей беззащитной наготе, так тонка и печальна, что Брен принес мягкую ослиную попону, укрыл жену и бережно закутал ее. А потом покрепче перевязал набедренную повязку, положил в мешок несколько хлебов и вышел в ночь. Он не знал куда идти и где найти золотую птицу. Но он не мог смотреть как беспомощно плачет девушка и решил, пусть без надежды, искать до середины лета, а там – вернуться и разделить с женой смерть.

Ноги сами привели Брена в долину у горы Амбах. В надежде вновь встретить мудрого и милосердного льва, Брен всматривался, вслушивался, но леса были пусты, львиный рев не сотрясал воздух. Брен переночевал в долине, а наутро пошел дальше в глубь горной страны. Дни сменялись днями, зима уступила весне, миновал месяц Света и настал месяц Процветания. Мешок Брена с хлебами давно опустел. Юноша исхудал, потому что ел лишь орехи и рыбу, которую ему удавалось поймать в бурных горных потоках. Он уже задумывался о том, чтобы повернуть назад, но каждое утро что-то говорило в его душе «еще один день» и Брен шел дальше и дальше. Наконец, Брен решил, что будет идти вперед до первого дня месяца Счастья. А там, если ничего не найдет (он не сомневался, что так и будет), повернуть домой, чтобы вместе с Инерад встретить врагов и гибель. Стоило решить, и дни, что раньше тянулись так медленно, стремительно понеслись один за другим. Когда до месяца Счастья оставалось всего три дня, Брен, утомленный долгим походом, лег отдохнуть в полдень под покровом низкорослых горных сосен.

Проснулся Брен от того, что ему приснился сон. После он не мог ничего вспомнить из этого сна, но сон был так прекрасен, что ничего подобного юноша не видел никогда ни прежде, ни потом. Ему казалось, что он переполнен счастьем, что он не выдержит и умрет от блаженства, если не проснется. И Брен проснулся.

Не желая совсем расставаться с чудесным сном, Брен не открывал глаз. И тут почувствовал, что ему как-то необыкновенно тепло и уютно. Он словно лежал на облачно мягкой перине, а не на сосновых иглах, и телу было так хорошо и покойно, как не бывало – Брен застыдился этой мысли – даже когда после тяжелого трудового дня он засыпал дома в объятиях Инерад. Брен открыл глаза. На коленях у него сидела золотая птица.

Брен забыл и волшебный сон, и дивное блаженство. Красота золотой птицы была неописуема. Такой красоты не бывает в нашем мире. Длинный хвост раскинулся по земле, касаясь пальцев юноши, но Брен не посмел даже подумать, что довольно ему лишь сжать ладонь, и он завладеет заветным пером. Брен лежал, боясь шевельнуться, и безмолвно любовался золотой птицей.

Но вот птица повернула голову и сверкающий изумрудный глаз заглянул прямо в душу Брена.

- Здравствуй, принц, - проворковала птица. – Время исполнения твоих желаний близко.

- О, прекрасная птица! – воскликнул Брен. – Возможно ли, что я нашел тебя?

Птица рассмеялась, и ее смех был как журчание ручья у порога родного дома.

- Многие ищут меня, но никто не находит, - сказала она. – Это я нахожу тех, кого следует, и прихожу к ним, когда настанет их час. Твой час настал!

- О, прекрасная птица! – в восхищении начал Брен. – Я…

- Что толку говорить, ради чего ты пустился в путь? – мягко перебила птица. – Не ты меня, но я нашла тебя, и не твои желания я исполню, но ты примешь дар, который я тебе дам.

- Дар? – прошептал очарованный Брен.

- О, нет, конечно нет! – сказала птица. – Не я дарю дары. Люди сами дарят себе то, о чем мечтают и чего заслуживают. Ты заслужил многое, а я лишь помогу тебе обрести то, что ты хочешь себе подарить.

- Я хочу.., - начал Брен, но птица прервала его и ее глаза лукаво блеснули.

- Не спеши, принц! Дар легко получить, но нелегко выбрать правильно. Загляни в свою душу!

Зрение Брена помутилось. Перед глазами пронеслась вся жизнь. Любимый образ отца, родной замок, холодная красота Марины, темный лес, разбойничья ладья, невольничий рынок, окровавленная Инерад, нестерпимая боль под плетьми… А потом картина изменилась. Он вновь увидел родной замок, Марину и Сартука на королевских тронах, тела казненных на заднем дворе, печальные города и обнищавшие села. Кровь принца, кровь короля вскипела в его жилах и в призрачном видении Брену почудилось, что он свергает владычество узурпаторов, как ликует народ возвращению короля и вновь расцветает запущенный край… Картина опять сменилась Брен увидел жалкую лачугу на берегу реки, обрывки рыбачьих сетей, вьющиеся по ветру, и человека, бессильно сидящего на песке. Что-то знакомое было в этой фигуре, в изуродованном страшными шрамами лице.

- Отец.., - со слезами прошептал Брен, узнав в убогом нищем величественного короля прошлых лет. И Брену мерещилось, что он обнимает давно похороненного, но вновь обретенного отца, ведет его, возвращает ему трон, почет и славу. Снова и снова менялись картины. Сердце Брена то пело от счастья, то сжималось от горя, то пылало гневом. Но где-то в самом дальнем, едва осязаемом уголке его души таилось что-то недосказанное – непонятное, неведомое желание увидеть еще одну картину, но что она должна показать, Брен не понимал.

Медленно, словно нехотя, выплыл Брен из хоровода видений. Опять засиял день, меркнущий перед красотой золотой птицы. И дивный голос произнес:

- Возьми мое перо.

В руку Брена легло перо теплое, как сама жизнь, и нежное, как сердце любимой жены. Жены? Брен еще не понял, что произошло, но его сердце забилось иначе.

- Ключ к твоим дарам в твоих руках, - проворковала птица. – Пока перо у тебя, твои желания будут исполняться. Но помни три завета. Не исполниться желание, которое может кого-нибудь погубить. Ни одно желание не исполниться дважды. И – самое главное – не всякое желание – дар.

В следующий миг Брену показалось, что звезды сошли с небес и закружились вокруг него в стремительном танце – это золотая птица расправила крылья, взмахнула ими, поднялась в небо и медленно полетела над лесом.

11

Смятенный и рассеянный, Брен долго не двигался с места. Но вот сгустились тени, и юноша почувствовал, как странно сжалось сердце, словно попросило чего-то. Чего-то, чего у Брена не было прежде, что он недавно обрел и без чего не был теперь собой. Образ Инерад мелькнул перед его взором, он понял как одинок, как соскучился, как хочет домой. В тот же миг неведомая сила оторвала Брена от земли, пронесла над горами и, не успев опомниться, юноша оказался на пороге своей хижины.

- Ой-йа-а!.. – раздался вскрик у него за спиной.

Брен обернулся и увидел раба по имени Плут.

- Ты? – удивился Брен.

- Ну! – кивнул не меньше удивленный Плут. – А как, это…

- Что ты тут делаешь? – спросил Брен.

- Так, это, ясно что … за ослами вашими приглядываю! – ответил Плут.

В сердце Брена проснулась тревога.

- А Инерад? Где она?

- Инерад? – Плут почесал под мышкой. – Так это… Инерад она, того, – в доме с девчонками, - он кивнул в сторону хозяйского двора.

- Почему? – нетерпеливо спросил Брен.

- Ну, значит, это, - начал объяснять Плут, - как ты пропал, так она, это, убивалась шибко. Не ест, не спит, не работает, значит. Только ревет. Ну, хозяин ее, того, поколотил хорошенько. А она хоть чего – ревет, значит, и все тут. Ну, он, это, беспокоиться стал. Решил, значит, заболела. Взял к девчонкам. Велел старухе Бук, того, заботиться о ней. Ну, вот она и там, это…

Брен уже не слушал и спешил к хозяйскому дому.

- Э, ты, того! – донеслись вслед крики Плута. – Где был-то? Хозяин уж решил, что ты, значит, бежал…

Бежал! Брен не остановился, но почувствовал холод в животе. И правда, его не было два с половиной месяца. Как объяснить хозяину? За побег до бесчувствия забивают кнутом и выжигают клеймо на груди. Вот, если бы хозяин все понял, забыл!..

- Брен!

Юноша замер в воротах. Хозяин, сопровождаемый домоправителем и надсмотрщиком, подходил к нему сзади.

- Ты долго испытывал мое терпение! – грозно сказал хозяин. – Клянусь, ты заслужил вдвое против обычного наказания: и сам исчез, и Инерад чуть ни уморил. Сей час же ступай к ней и вспомни, что ты муж и лекарь. А если она умрет – так и знай, я прикажу засечь тебя до смерти!

Умрет! Не суровая угроза – боль за жену сжала сердце Брена. Все что угодно, лишь бы Инерад была жива и здорова! И его желание исполнилось. Едва юноша вбежал в дом рабынь, как увидел Инерад, поднимающуюся с постели, на которой она неподвижно пролежала целый месяц. Девушка исхудала, ослабела, но отчаяние и немощь уже оставили ее. Трепеща от любви, Брен прижал жену к сердцу. Инерад ожила в его объятьях, а когда юноша показал ей перо золотой птицы, в ее глаза вернулась радость.

Хозяин не сказал им ни слова упрека и в тот же вечер рабы вернулись в свою хижину. Счастье снова быть вместе было так велико, что они не разговаривали, лишь смотрели друг на друга, и скоро истомленная Инерад мирно заснула на груди Брена. Но юноше не спалось. Его поход не был закончен. Перо золотой птицы нужно было доставить царю. Но как? Брен помнил второй зарок – ни одно желание не исполниться дважды. Один раз волшебное перо уже перенесло его через полсвета в мгновение ока – значит, во второй раз он не мог пожелать и сразу оказаться у царя. Отправляться пешком? Но на это уйдут недели и что будет с Инерад, которую уже чуть не убила разлука? Один раз он исцелил ее своим желанием, но другого раза не будет. Рассказать хозяину? Он суров и не верит в чудеса. Сегодня Брен пожелал, чтобы хозяин поверил ему без слов, так случилось, но это уже не повториться. И тут Брена осенило. Не он, Инерад! Пусть она принесет царю спасительное перо. Тогда дочь вернется к отцу и ее тело вновь облекут белые одежды.

Брен бережно снял голову жены со своей груди и вложил перо в ее руку. Он помнил, как Инерад отказалась нести царю шерсть черного льва, а потому не стал ждать ее пробуждения. Нежно поцеловав девушку в лоб, Брен склонился и прошептал свое желание:

- Отправляйся к отцу, принеси ему спасение.

Но Инерад не исчезла. Перо налилось багрянцем, девушка застонала во сне и выпустила его из пальцев. Брен поднял перо и тут же уронил – оно было обжигающе горячим. В смятении Брен схватил валявшуюся рядом набедренную повязку, обернул ей перо и снова взял его в руки. Юноша растеряно смотрел на волшебный дар и не знал, что делать. Он всем сердцем желал отдать перо царю, но как?

И перо откликнулось на его зов. Вспыхнуло легкое звездчатое сияние, словно золотая птица на миг коснулась крылом хижины юных рабов, и завернутое в набедренную повязку перо исчезло из рук Брена. И дивное спокойствие снизошло в душу юноши. Он забыл все тревоги и терзания, лег, бережно прижал к себе Инерад и безмятежно заснул.

Через месяц в долины пришла радостная весть. Война кончилась, царь одолел врагов и их разгромленные рати бежали не разбирая дороги. Брен и Инерад снова были счастливы. Инерад опять стала стройна, гибка и неутомима. О походе Брена все словно забыли. Лишь домоправитель, выдавая ему утром лоскут красной ткани для набедренной повязки вместо пропавшей с пером, сварливо пробормотал:

- Мало, что три месяца болтался невесть где, мало, что девчонку чуть не уморил, так еще и хозяйское добро не бережет! Не напасешься на вас одежды! Эх-х, будь моя воля – познакомился бы ты с палкой…

Брен и Инерад снова трудились от зари до зари и то и дело седлали осликов, отправляясь к больным и страждущим.

12

Прошел год. На исходе лета Инерад узнала заветную тайну. Она ничего не говорила Брену, но ее лучистые глаза стали сиять новым счастливым светом и Брен дивился, потому что всегда ласковая Инерад теперь дарила его небывалой прежде нежностью.

А времена вновь настали недобрые. Все лето солнце с беспощадной яростью испепеляло землю. Ручьи иссыхали, реки мелели, посевы гибли на корню. Осенью в Заморье пришел голод, а следом за ним – смертельная хворь. В дальних горах, где жили Брен и Инерад, голод был не жесток, а хворь и вовсе не появлялась. Но в центральных, самых богатых и населенных, провинциях Заморья, на золотоносном юге, на торговом западе напасти свирепствовали, люди умирали сотнями и отчаяние овладевало душами.

На исходе месяца Хлеба захворала старуха Бук. Эта молчаливая рабыня восемьдесят лет прожила в имении хозяина Брена и Инерад. Она стала первой наставницей Инерад во врачевании, а когда ученица превзошла учительницу, старуха молчаливо уступила девушке заботы о здоровье обитателей имения. С тех пор Бук целыми днями сидела в углу кухни, лущила горох, да перетирала ячменные зерна. Хозяин ценил Бук, которая в детстве была его няней. Он призвал Брена и Инерад и велел им позаботится о старухе.

Когда юные рабы вошли в дом рабынь (Бук никогда не была замужем), старуха посмотрела на них и усмехнулась сухой ухмылкой.

- Оставьте ваше искусство молодым, - сказала она. – От старости, к счастью, нет лекарства.

- Но хозяин велел нам заботиться о тебе, - ласково сказала Инерад, касаясь рукой ее лба.

- Обо мне другие позаботятся! – сварливо прокаркала старуха, отталкивая руку девушки. – Но кое на что вы, пожалуй, сгодитесь. Достань-ка сверток, что припрятан вон там в углу. А ты, - старуха повернулась к Брену, - отнеси меня на лужайку, что на склоне чуть повыше вашей хижины. Ноша нелегка, да ничего, сдюжишь!

Брен бережно поднял старуху и отнес ее на лужайку. Обычно здесь всегда цвели звездчатые белые цветы, но в тот год солнце иссушило землю и на лужайке не было ничего, кроме жухлой травы. Брен опустил старуху на землю.

- Хорошо.., - удовлетворенно вздохнула Бук. – Здесь я умру и вы меня похороните. Но прежде… Девочка, разверни сверток.

Инерад развернула жалкую тряпицу. В ней были неказистое оловянное ожерелье, простенький серебряный перстень и браслет, сплетенный из разноцветных ремешков.

- Надень на меня, - велела старуха. Когда Инерад выполнила ее волю, Бук глубоко, долго вдохнула и улыбнулась. Потом повела рукой и юные рабы вскрикнули от неожиданности. Трава на лужайке поднялась, зазеленела и в ней засияли белые звездочки цветов.

- Хорошо, - снова улыбнулась старуха. – Ради этого стоило ждать восемьдесят лет!

- Ты.., ты колдунья? – спросил пораженный Брен.

- Я была колдуньей, - ответила Бук. – Давным-давно, когда девчонкой жила у себя на родине. Потом меня привезли сюда – недоученную, перепуганную, непосвященную. Силы оставили меня… Разве, иной раз хватало на мелочи – заговорить больной зуб или помочь роженице. Но в смертный час к женщинам нашего рода приходят силы, каких они не знали при жизни и неведомое открывается нам.

Пораженные Брен и Инерад молчали.

- Я знаю, кто вы, - сказала старуха. – Целительная сила ваших рук давно мне вас выдала. Не даром судьба соединила вас и дала вам потомство, которое ты, девчонка, зачем-то носишь пока тайно.

Инерад смущенно покраснела, а Брен онемел от неожиданности, и лишь спустя мгновение, замирая от счастья, обнял жену.

- Вы оба царской крови, - сказала Бук и усмехнулась, увидев как теперь удивилась Инерад, а покраснел Брен. – Ага! Значит у каждого из вас была своя тайна! Да-да, девочка. Твой муженек сын короля, как и ты сама, и диковинный путь привел его в твои объятья. Только в руках государей есть целительная сила, которой вы оба обладаете.

Старуха перевела дыхание.

- Каждый из вас спас другому жизнь, - продолжала она. - Ты – когда перевязал ее на охоте, а она – когда тебя хотели за это казнить. Каждый из вас жертвовал собой ради другого. Тебя, девчонка, секли на площади, голой проволокли через весь город, привязав к ослиному хвост и все потому, что не согласись ты на позор хуже смерти, и его казнили бы. А он прощался с жизнью в когтях льва, потому что знал: если царь не будет спасен, ты умрешь от горя.

Старуха вновь помолчала.

- Каждый из вас одолел искушение, - снова заговорила она. – Я знаю, как ты, девочка, в ночи стояла возле оседланного коня, сжимая целебную шерсть черного льва, и как плакала, мечтая о прощении отца и белых одеждах. А он держал в руках перо золотой птицы и одной мысли было довольно, чтобы вернуться домой и взойти на трон, принадлежащий ему по праву. Но если бы исполнились ваши мечты, вы потеряли бы друг друга, и каждый из вас устоял, не желая бросить другого в рабстве.

Брен и Инерад стояли обнявшись и молчали. Ни один из них не знал до конца, что вытерпел ради него другой. И сейчас, слушая умирающую колдунью, они чувствовали как их объятья становятся надежнее, чем прежде.

- Вас связали судьба и любовь, - торжественно произнесла Бук. – Кровь и верность закрепили эту связь. Мало на свете уз крепче, чем ваши. И не бывает таких союзов, как ваш, которые возникают случайно. Слушайте же!

Беды этой страны пришли из-за вас. Нет счастья земле, которая отвергает своих государей, и не дóлжно, чтобы принцы были рабами. Не вы повинны в бедах, ибо не по своей воле пришли в рабство. Но вам надлежит исправить зло, жертвой и причиной которого вы стали. Инерад! Отец должен простить тебя и вы оба должны получить свободу, только тогда покой и процветание вернуться в Заморье.

Инерад содрогнулась, а сердце Брена тронул бодрящий холодок мужества.

- Узнайте! – снова заговорила старуха и голос ее зазвенел молодо и властно. – Далеко отсюда, под склонами трехглавой горы Ялдан, живут белые быки исцеления. Когда молоко белой коровы будет принесено в столицу и окропит подножие царского трона, голод и болезни оставят Заморье, а вы обретете то, что давно заслужили. Идите, и добудьте молоко белой коровы. Но помните, теперь вы не должны разлучаться. И ни одному из вас не престало совершать то, что надлежит исполнять другому. А теперь… Теперь прощайте. Время мое пришло и дело мое сделано!

- О, Бук! – горестно воскликнула Инерад, бросаясь к старухе. Но колдунья улыбнулась и лицо ее подобрело.

- Не плачь, девочка! – сказала она. – Я знаю, куда иду, и путь мой прекрасен. Прощайте…

С этими словами старуха Бук испустила дух. Но не старухой была она более. Перед смятенными Бреном и Инерад лежала прекрасная женщина. Седые волосы ее блистали серебром, лицо исполнилось достоинством, мудростью и покоем.

Брен похоронил колдунью и Инерад оплакала ее. Но тоска больше не теснила душ юных рабов. На смену ей пришла светлая грусть и она обогащала их сердца.

13

Брен и Инерад вернулись в хижину и провели последнюю ночь в доме, где так долго они были счастливы. А с первыми лучами солнца юноша и девушка простились со своими ослами, выпустили их на пастбище, посмотрели на опустевшую хижину и, взявшись за руки, ушли к Черной гряде.

Долог был их путь. Немало лишений пришлось им одолеть. Но теперь, когда они были вместе, никакие испытания не казались им тягостными. И, наконец, настал день, когда со склонов трехглавой горы Ялдан Брен и Инерад увидели белоснежных быков. Скрепив сердца, юноша и девушка вышли на луг, и самый могучий бык с серебряными рогами шагнул им навстречу.

- Здравствуйте, дети! – молвил бык. – Немногие ищут нас, но все ищущие находят и получают то, что искали. Моя жена даст вам молока. Но вы молоды и здоровы а, значит, оно нужно не вам самим, но для других. В чем же вы его понесете?

Брен и Инерад смутились. Она ждали лишений, испытаний, борьбы и совсем не подумали прихватить с собой горшок, бурдюк или чашу.

- Что же, чада, - сказал бык. – Я могу посоветовать, как вам быть. Выпейте молока моей жены и оно станет течь в вашей крови. Но тогда тому, ради кого вы пустились в путь, вы должны будете дать вашу кровь.

Сердце Брена не дрогнуло, но Инерад смутилась.

- О, бык, - сказала она. – Если бы я должна была отдать лишь свою кровь, я сделала бы это не колеблясь. Но теперь моя кровь не принадлежит мне одной – она столько же моя, как и ребенка, которого я жду. Вправе ли я решать за того, кто еще не родился, и отнимать кровь у того, кто еще не обрел даже тела?

- Не бойся, девочка, - сказал бык. – Никто не заставит тебя отдать всю вашу кровь и умереть. Довольно будет и одной капли, а ее ты сможешь отдать без вреда для того, кого ждешь.

Тут сомнения оставили Брена и Инерад. Бык отвел из к снежно-белой корове и она дала им молока. А когда юноша и девушка напились, бык сказал:

- Садитесь ко мне на спину. Для тех, кому нужно наше молоко, ожидание тягостно. Я отнесу вас.

Брен и Инерад благоговея забрались на быка. Тот прянул и понесся быстрее ветра. Казалось, бык летит, но время от времени его серебряные копыта касались земли и с грохотом высекали искры из горных вершин. За один день бык одолел путь, на который людям понадобились бы многие месяцы, и глухой ночью принес Брена и Инерад к стенам белого города – столицы Заморья. Спустив юных супругов со спины, бык склонил голову и сказал:

- Здесь мы простимся. Берегите свою кровь! Помните, что каждый из вас может лишь один раз пролить ее ради исцеления. Не растратьте ее понапрасну и будьте благословенны!

Бык прянул во тьму и пропал.

14

Брен и Инерад поклонились ему вслед и пошли к городу. Но в этот час Брену пришли в голову слова старухи Бук и мрачные мысли закрались в сердце. Они с Инерад несли в себе исцеление для всего Заморья. Но молоко белой коровы, струившееся в их крови, должно было пролиться на ступени царского трона. А как им, ничтожным рабам, проникнуть во дворец? Кто пустит их в царские палаты, к трону владыки? С каждым шагом на сердце Брена становилось тяжелее и, не удержавшись, он поделился думами с женой. Но Инерад лишь улыбнулась в ответ.

- Мог ли ты думать, что одолеешь черного льва? – спросила она. – Знал ли, где отыскать золотую птицу? Ведал ли, как принести молоко белых коров? Но лев дал тебе шерсть, птица – перо, и молоко ты донес до самых стен белого города. Верь! И тогда мы сможем сделать все, что должны. Но я голодна и ночь холодная. Видишь костры? Подойдем. Может быть, там нам дадут поесть?

Брен и Инерад пошли к кострам. Возле ближайшего огня сидел пожилой истощенный раб в желтой повязке и с копьем в руках.

- Стойте! – крикнул он. – Не приближайтесь!

- Но почему? – остановившись удивился Брен. – Мы не замышляем дурного!

- В нашем стане болезнь, - сказал раб. – И хозяин велел никого не подпускать, чтобы мор не распространялся.

- Мы не боимся болезни, - сказала Инерад. – А я жду ребенка и озябла. Разреши погреться у твоего костра. Как только настанет утро мы уйдем.

- Негоже разгуливать по ночам и мерзнуть, когда ждешь детей, - проворчал раб. – Ладно! Садитесь к огню, но только не обижайтесь – я прогоню вас на рассвете.

Брен и Инерад подошли к костру и старый раб заботливо уступил девушке свою циновку.

- Недоброе время вы выбрали, чтобы детей заводить, - заворчал старик, когда все устроились. – Мор, голод… Родится, как будет жить? Вот, обычай велит накормить гостей, которых принимаешь у своего костра, а я и сам уже два дня ничего не ел.

- Откуда ты? – спросил Брен.

- С юга, - ответил раб. – Хозяин наш не кто-нибудь, а сам верховный священник юга. Царь призвал его в столицу, чтобы служить на завтрашнем празднике. А то, говорят, в здешних краях все верховные священники перемерли, так что и служить некому.

- Почему же вы ночуете в поле? – спросил Брен. – Не успели к закрытию ворот? Но для твоего хозяина их бы отворили и среди ночи.

- Отворили бы, это верно, - ответил раб. – Да только господин сам велел остановиться в поле, - раб тяжело вздохнул. – Беда у него!..

- Беда? Какая?

- Да, какая… Такая как у всех нынче. Болезнь эта распроклятая. Вы же знаете, священники женятся поздно и только один раз. От того детей у них мало и любят они их куда больше, чем всякие там вельможи, у которых жен, что звезд на небе, а детей, что листьев в лесу. Наша госпожа немолода, вряд ли еще когда сможет родить. А до сиих пор родила лишь однажды, зато сразу двоих – близнецов. Господин их любил больше жизни. А в пути они заболели. Господин спешил, думал, что может быть завтра, когда он будет молиться перед царем в праздник, небо смилуется и дети поправятся. Да, видно, не судьба, - раб снова вздохнул и покачал головой. – Нынче вечером мальчишкам стало совсем плохо, дальше везти нельзя. Вот мы и встали. А час назад водонос сказал мне, что дело еще хуже – дети умирают и, поди, до утра не доживут.

Раб повесил голову и пригорюнился. Брен скорбел вместе с ним. Всей душой ему хотелось пойти и помочь детям священника, но он знал – против этой болезни нет средств. И тут Инерад тронула юношу за плечо. Брен наклонился и она долго шептала ему на ухо. Сомнение отразилось на лице Брена, но Инерад сказала:

- Доверься мне! – и он решился.

- О чем это вы? – очнулся от размышлений раб.

- Мой муж, - ответила Инерад, - великий лекарь. Отведи нас к своему господину и, быть может, он спасет детей.

- Великий лекарь? – с сомнением спросил раб. – Что-то не очень ты на лекаря похож.

- Я раб и выгляжу как подобает рабу, - ответил Брен. – Но я и вправду лекарь.

- Не пойду я к хозяину! – сказал старик. – Он суров, хотя и добр. Знаешь сколько лекарей сбежалось, чтобы пестовать его детей? Почище тебя! Да только что толку… Слыхал я, что кто-то излечивался от нынешней хвори, да ни одного такого не видел. Не, хозяин вас не примет, а мне влетит, за то, что оставил дозор и пустил чужих.

- Ну, так иди к хозяйке! – воскликнула Инерад. – Иди и скажи ей, что есть надежда спасти ее сыновей. Ни одна мать не откажется от такой надежды, пусть даже она невероятна!

Раб потупился.

- Ладно, - сказал он, подумав. – Я тоже отец и дед. И спина у меня пока еще крепкая – от лишней дюжины палок беды ей не будет. Но гляди, парень! Если ты обманываешь меня – ответишь перед своей совестью. А если обманешь нашу бедную хозяйку, клянусь, я сам проткну тебя вот этим копьем. Идемте!

В середине лагеря стоял громадный шатер.

- Ждите! – сказал раб и исчез за ковровым пологом. Не прошло и нескольких минут, как полог откинулся и из шатра вышел сам священник. Он был очень высок, худ и лыс. Когда-то добрые глаза его остекленели от горя; холодное отчаяние сделало их суровыми.

- Это они? – отрывисто спросил священник, указав на преклонивших колена Брена и Инерад. Следовавший за ним раб-старик кивнул.

- Рабы! – властно сказал священник. – Я не знаю, глупость или корыстный умысел заставили вас лгать, но моя жена услышала, что вы сулите надежду и я не могу отказать ей в такой час. Во всяком случае, хуже моим детям вы уже не сможете сделать. Но утром я воздам вам по заслугам. Это ты назвался лекарем?

Брен кивнул.

- Иди за мной! – велел священник. – А ты, - он повернулся к своему рабу, - стереги девчонку, и если попробует бежать – заколи ее.

Шатер был разделен на несколько просторных покоев. Брена отвели туда, где на широкой постели лежали два мальчика-близнеца. Казалось, жизнь уже оставила их: исхудалые лица заострились, глаза запали и почернели. Лишь тяжелый хрип прерывистого дыхания говорил, что дети еще живы. Возле постели, держа умирающих за руки, стояла на коленях отчаявшаяся женщина в желтых одеждах.

Брен не стал слушать ее слов – каждая минута могла оказаться последней. Взяв чашу с водой, он рассек себе руку и пролил кровь в воду. А потом приложил чашу к растрескавшимся губам мальчиков и влил каждому в рот по несколько капель. И не прошло мгновения, как свершилось чудо. Дыхание детей успокоилось, стало чистым и ровным. Жизнь вернулась в лица, они открыли глаза и узнали свою мать.

Брен оставил священника и его жену в иступленных слезах нечаянно обретенного счастья. В чаше еще была вода с кровью и ей не пристало пропадать напрасно. Брен обошел весь лагерь и, напоив, излечил всех больных, а их было немало.

Лишь на рассвете опомнившийся от первого восторга священник призвал Брена и Инерад. Он не позволил им преклонить колен, но сам встал на колени перед рабами и коснулся лбом земли. А потом воссел на золотое седалище и сказал.

- Благословенные рабы! Вы совершили для меня то, больше чего не бывает на свете. Будь вы моими рабами, я отдал бы вам половину своих владений, построил дворец и велел своим потомкам до седьмого колена кланяться вам и потомкам вашим. Но вы принадлежите не мне. Позволите ли выкупить вас у вашего господина и дать вам награду, о которой я уже сказал? Или желаете иного? Просите все что хотите. Если будет это в моей власти – я выполню любую вашу просьбу, пусть даже вы попросите моей жизни.

Инерад ответила ему.

- Большой награды, владыка, мы не достойны. Муж мой лишь отдал твоим сыновьям то, что ему дали, дабы исцелять других. Но о малой награде я, все-таки, смею тебя попросить. Дай нам одежду священников … и позволь немного поесть.

- Воистину, - сказал священник, - вот малая просьба! И, воистину, мне было бы легче отдать вам половину владений, чем выполнить эту малость. Вас следует усадить за пиршественный стол, достойный королей. Но я ничем не смогу угостить вас, кроме куска хлеба. Сам я не ел три дня, слуги мои – два дня. А в запасе у нас остался лишь десяток лепешек, которые мы приберегали для самых слабых. Две из десяти будут ваши и я прошу у вас прощения за скупость.

И, конечно, для меня нет ничего проще, чем дать вам одежды священников. Но сердце мое тревожится. Зачем они вам? Уж не думаете ли вы их одеть? Сам я ради вас готов отступить даже от законов. Но что, если вас в этих одеждах узнают другие? Уже ли вы забыли, что раба, который покроет свое тело чем-нибудь, кроме повязки, ждет неминуемая смерть? Я хочу, чтобы вы жили долго и счастливо, и сердце мое содрогается при мысли, что от меня вы получите одежды, за которые вас могут казнить.

- Сегодня ночью, - сказала Инерад, - ты тоже сомневался и не желал доверять нам. Но, все-таки, доверился, и обрел счастье о котором не смел мечтать. Доверься нам еще раз и ни о чем не тревожься. Дай нам одежды священников, отпусти с миром и не удивляйся, если увидишь нас там, где нам не полагалось бы быть. И тогда, может быть, обретешь счастье не только для себя одного.

- Ты говоришь не как рабыня! – воскликнул священник. – В твоих словах мудрость бóльшая твоих лет и твоего скромного наряда. Не знаю, что за пламень скрывается в твоем теле, но чувствую, что он горяч и благодатен. Да будет так! Вы получите одежды священников и мое благословение. Верю, что мой дар не принесет вам беды… Но если вас все-таки поймают и поведут на казнь, потребуй призвать верховного священника Олбара – и я постараюсь защитить вас даже перед лицом закона.

15

Брен и Инерад отказались от двух лепешек – им хватило и одной. Получив одежды священников, они незаметно покинули лагерь. На берегу чистого ручья юноша и девушка утолили голод и жажду. А потом Инерад рассказала Брену свой замысел.

- В день большого праздника, то есть сегодня, все священники до единого могут войти во дворец, где в тронном чертоге на глазах царя состоится главная служба. Мы оденемся священниками и так попадем во дворец. А там останется лишь подобраться к подножию трона. Будь рядом со мной. Ты уже использовал свою кровь, так что окропить трон должна я, а у меня может не хватить сил самой нанести себе рану.

Затем они облачились в одежды священников и пошли к городу. С удивлением и смущением юные супруги почувствовали себя неловко в длинных желтых нарядах, а сандалии немилосердно терзали привыкшие к свободе ноги. Легкие шелка теснили грудь, покрывала тяготили голову. Даже Инерад, которая в былые времена в Одиноком дворце была так разборчива в нарядах и проводила у зеркала долгие часы, теперь чувствовала неодолимое желание освободиться от обременительных одежд, встать на землю босыми ногами и подставить солнцу обнаженное тело.

Брен и Инерад вошли в городские ворота и направились ко дворцу. Столица изменилась с тех пор, как они видели ее в последний раз. Тогда на улицах было тесно от народа, всюду стоял шум и ключом била жизнь. Теперь болезнь и голод опустошили город. Прохожих было мало. Истощенные люди молчали и ходили медленно. Не играли на улицах дети, не переговаривались у ворот старики, не смеялись и щебетали повсюду женщины. Большая часть лавок закрылась, на громадных базарах одиноко стояли редкие торговцы, а на невольничьем рынке – Инерад побледнела и отвернулась, когда они проходили мимо – продавали лишь несколько десятков жалких стариков.

Перейдя пустую главную площадь, Брен и Инерад вступили в ворота царского дворца. В прежние времена на большой праздник сюда собиралось по тысяче священников, а сегодня не набралось и трехсот. Но все-таки, те кто мог, кого еще не сломили голод и болезнь, пришли со всех концов страны. Царь растрогался, глядя на истощенных священников, велел дать им жидкого супа и перенести службу на вечер, опасаясь, что обессиленные священники не выдержат долгого стояния на жаре.

Когда сгустились сумерки, священники выстроились длинными рядами на террасе перед дверями тронного чертога. Позади них стояли вельможи, военачальники, придворные и весь знатный люд. Появился царь. У Инерад дрогнуло сердце, когда она увидела облаченную в белые одежды фигуру отца. Девушка обрадовалась, что ее лицо скрыто покрывалом и никто не видит невольных слез. Но Брен знал, что твориться на душе у жены, и незаметно для других нежно пожал ее руку.

Началась служба. Священники долго пели на террасе, а потом распахнулись двери и все пошли в тронный чертог. Инерад удалось пробраться к самому подножию трона, но она медлила, потому что их с Бреном разлучили. Настал момент службы, когда мужчины должны были стоять справа от трона, а женщины – слева.

Священники снова запели. Когда отзвучала короткая величественная песнь, царь, стоявший посреди чертога, взошел по ступеням и воссел на трон. Все священники обнажили головы и должны были опять запеть. Но песня вдруг скомкалась и оборвалась. Странный шепот прокатился по тронному чертогу, раздалось несколько сдавленных восклицаний, а потом чей-то голос громко произнес:

- Самозванец!

Инерад подняла взгляд… и обмерла. Почти двести священников-мужчин стояли с обнаженными головами и среди этого моря голов одна голова притягивала к себе ошарашенные взгляды всего тронного чертога. Все священники были обриты на лысо. А эту голову, голову Брена, украшали густые, шелковистые, выбеленные солнцем и ветром волосы.

- Самозванец! – раздалось еще несколько выкриков и все покрыл властный голос царя:

- Стража! Взять его!!!

16

Инерад пошатнулась. Брен погиб! Сейчас в нем узнают раба и… Девушка судорожно обшаривала взглядом чертог, силясь найти священника Олбара, но его нигде не было (в этот час верховные священники одиноко молились на крыше дворца). Загремели шаги и тяжкие руки стражников легли на плечи Брена. Сердце Инерад сжала такая отчаянная боль, какой она еще не знала в своей жизни. Она забыла обо всем на свете, она лишь видела, как от нее уводят ее мужа, ее любовь, ее Брена. Уводят на смерть. Уводят по ее вине, потому что это она придумала одеть одежды священников и забыла про бритые головы. Отчаяние овладело Инерад и помутило ее разум. А в следующий миг она увидела белые одежды царя. И Инерад стала другой. Она больше не была ни рабыней, ни женой, ни будущей матерью. Она снова стала ребенком, любимой дочерью царя и перед ней стоял ее любимый, добрый, всемогущий отец. И, позабыв обо всем, Инерад бросилась к нему – взлетела по ступеням трона, сорвала с головы покрывало и, упав к ногам царя, со слезами отчаяния взмолилась:

- Отец! Отец, останови их! Пощади Брена!

Царь пошатнулся и на лице его проступил ужас. Жуткий миг, самый страшный миг его жизни, миг, когда любимая дочь предала его, выбрала нестерпимый позор ради спасения жалкого раба, когда он проклял свое дитя и отправил его под плети – этот миг, который он столько лет гнал из памяти, из сновидений, теперь воскрес перед ним въяве. Та же Инерад – нет, не та: повзрослевшая, загорелая, с новым блеском в глазах – та же Инерад, но еще более прекрасная, еще более любимая, вновь молила его и вновь о том же самом – о жизни ничтожного раба. Раба?.. Раба!!! Судорога нестерпимой боли исказила лицо царя. Рабыня! Инерад – рабыня! И она стоит перед всем двором, перед сотнями людей в одежде священницы! Рабыня в одежде!!! Это смерть… Смерть, от которой не может быть спасения. «За что?!. - в нестерпимом отчаянии подумал царь. – За что это отродье так мучит меня?! Она забрала мою любовь, она разбила мне сердце, а теперь убивает меня, ведь я своими руками должен буду отправить ее на смерть!.. За что?!!» И ярость захлестнула его разум. Чувствуя, как разрывается его сердце, как сам он гибнет из-за Инерад, царь жутким, нечеловеческим голосом вскричал:

- Как?! Как ты смела?!! – и изо всех сил ударил дочь жезлом в лицо.

Кровь потоком хлынула изо рта, из носа, из страшной раны, Инерад упала и скатилась по ступеням, щедро орошая кровью подножие трона. Царь воздел жезл для второго, смертельного удара и… замер.

Звенящая тишина повисла над чертогом, над дворцом, над столицей, над всем Заморьем. А потом подножие трона просияло снежной белизной и прямо сквозь камень проросли и робко распустились светоносные серебряные цветы. И вздох, чудесный вздох небывалого облегчения вырвался у всех, кто стоял в тронном чертоге. Ибо в этот час кончились беды и Заморье обрело покой. Излечились больные, голодные забыли муки и отчаявшиеся обрели надежду. Мирный сон пришел в Заморье и вся страна, от края и до края, кроме только бывших в тронном чертоге, сладко и безмятежно уснула. А пока люди спали, реки и ручьи наполнились водой, и ожили пашни, и за одну ночь поднялись и созрели никем не сеяные хлеба, и распустились деревья, и поспели на них плоды, и обилен стал тучный скот, и несчетные косяки рыбы пришли к берегам, и лозы склонились под тяжестью виноградных гроздьев. И в трепете перед совершившимся, предстоявшие в тронном чертоге онемели и склонили головы.

Только один человек не видел чуда и не трепетал перед ним. Это был Брен. Он окостенел, когда царь ударил Инерад, ибо думал, что удар смертелен. Мир почернел в глазах Брена, он рванулся из рук стражей и бросился к жене. Сердце встрепенулось от радости, когда Брен увидел жизнь в ее глазах, и тут же вновь заныло от тревоги, потому что юноша не знал, что с ней случилось, и что с тем, который еще не родился, но уже живет в ней. И не думая ни о том, где они и кто вокруг, ни о том, что здесь, в тронном чертоге царского дворца, все повторяется так же, как много лет назад на охоте, что снова разбитая Инерад в его руках и она снова не может говорить, от заливающей рот крови, Брен разорвал одежды девушки, чтобы опытным взглядом целителя осмотреть ее тело и помочь, если есть нужда.

И снова облегчение излилось в душу Брена. Инерад выдержала. Удар жезла оглушил ее и разбил щеку (после у Инерад на всю жизнь остался шрам). Кровь все еще текла изо рта и из носа девушки, но ничего страшного ни с ней, ни с ребенком не случилось. Не помня себя от счастья, Брен осторожно прижал жену к груди, страстно желая жаром любящего сердца облегчить ее боль.

А царь в смятении стоял над юными рабами. И многое открылось ему в тот миг, и многое неведомое стало ведомым. Он постарел в те мгновения, но взгляд его стал мудрее, яснее и радостнее. И вот, жезл выпал из его руки. Неверно ступая, царь, через серебряные цветы (с тех пор они так и растут на подножии трона царей Заморья) спустился с трона, встал над Бреном и Инерад, возложил руки на их головы и заплакал.

17

Через день в час вечерней свежести весь царский двор собрался в Тронном чертоге на Государев суд. Царь воссел на трон среди серебряных цветов и по его знаку в чертог ввели ответчиков – Брена и Инерад. Они вновь были наги и босы, и их стройные юные тела прикрывали лишь узкие красные набедренные повязки. И государь, обратясь к ответчикам, молвил на суде своем:

- Раб Брен и рабыня Инерад! По закону и обычаю страны обвиняетесь вы в том, что будучи рабами одели на тела свои неподобающие вам одежды, а именно – священниковы, - каковая вина ваша явна, доказана и исстари карается смертью.

Тако же, обвиняетесь вы в том, что противу прав своих, обманом проникли в дом царский, каковая вина ваша явная, доказана и исстари карается заточением в темнице не меньше чем на год, и не больше чем на десять лет смотря по обстоятельствам преступления.

Тако же, обвиняетесь вы в том, что будучи рабами без разрешения хозяина своего покинули владения его и, уйдя неведомо куда, не возвратились к хозяину в три дня, каковое деяние зовется побегом, и вина ваша в нем явна, доказана и карается сечением кнутом до бесчувствия и выжиганием клейма на груди, после чего предается раб хозяину своему и волен тот миловать или казнить раба своего по усмотрению своему.

И хотя говорил царь сурово и властно, и писцы записывали его слова, Брен и Инерад, держась за руки, бесстрашно стояли посреди чертога и царь взирал на них милостиво.

- Да будет так! – возгласил царь. – Первая вина ваша отпускается ради великого чуда, что совершили вы третьего дня, кровью своей избавив страну нашу от голода и мора. И да будет ведомо всем, что не одна раба Инерад тому совершительница, но оба сии, ибо прежде большого чуда, раб Брен ценою своей крови совершил чудо малое, спас две жизни, кои не дождались бы общего исцеления, и тем открыл себе и рабыне Инерад путь во дворец наш, и сие свидетельствует верховный священник Олбар и жена, и рабы его.

И Олбар вышел и поклоном подтвердил свое свидетельство.

- Вторая вина ваша отпускается ради того, что в годину тяжкой войны, доставил нам сей раб Брен волшебное перо золотой птицы, силою коего побежден был враг и спасено царство. И свидетельствует сие муж совета Ибаладар, что поведал сим рабам тайну золотой птицы, - при этих словах вперед вышел пожилой всадник, что когда-то провел ночь у костра Брена и Инерад, - а тако же я сам, ибо перо доставлено мне было завернутым в красную набедренную повязку раба в тот самый день, когда сей раб Брен вернулся после долгого странствия в дом хозяина своего, о чем хозяином его на письме засвидетельствовано.

Хранитель печати показал всем письмо и старую набедренную повязку Брена.

- Третья вина ваша, - продолжал царь, - отпускается ради того, что в пору когда сами мы больны были и не имея средств исцеления к кончине приуготовлялись, снабдила нас сия рабыня Инерад единственным средством спасения, а именно – шерстью черного льва, передав ее тайно посредством доброго нашего воина Менетана, коего доблесть и честь толь высоки, что уже привезя нам ту шерсть, сразу объявил прилюдно, что не помнит, чтобы мог сорвать ее со льва, ныне же, признав в сей рабыне Инерад целительницу своею, свидетельствует, что из ее рук шерсть черного льва получил.

Вперед выступил воин, которого лечила Инерад, и поклонился.

- Сим же все три вины ваши отпущены и оправданы, - возгласи царь, и Брен и Инерад, улыбаясь, переглянулись. – Однако, - продолжил царь, - отпустив вам наше наказание по третьей вине, не можем мы преступить прав подданного нашего, вами владеющего, и как вы есть рабы, то надлежит предать вас вашему хозяину, коий волен миловать или казнить вас, хотя бы и смертью, по усмотрению своему.

Инерад вздрогнула, а Брен побледнел.

- Да будет так! – кивнул царь. – Пусть ведает всякий, что сия рабыня Инерад суть родная и законная дочь наша, отреченная нами, проклятая и ввергнутая в рабство того ради, что среди бела дня вне спальни своей была обнажена и сей раб Брен узрел ее грудь. Третьего дня, в сердечном томлении пролили мы слезы над оной Инерад, и тем проклятье наше разрушено и снято, чему мы душевно радуемся. Теперь же снимаем с оной Инерад отречение наше ради ее скромности и покорности, ибо совершая нам великие благодеяния, доселе таилась и не желала явиться, хотя право к тому имела и могла требовать награды и прощения. Даруем же теперь прощенье наше и объявляем, дабы стало всем известно: Инерад, ты дочь мне родная и возлюбленная!

- О, отец! – Инерад зарыдала и потянулась к царю, но тот удержал ее взглядом.

- Снимаем также гнев наш с сего раба Брена, ибо наготу дочери нашей узрел он не зная закона страны нашей, не из корысти и не из любопытства, но единственно желая оказать помощь целительскую ради спасения ее жизни. Вину же свою оный искупил вполне и через наказание – следы коего на спине его всем явственны, и через то, что приняв дочь нашу в жены, стал ей супругом заботливым и любезным, и поселил в ней зерно жизни, от коего мы произрастания внуком или внокою теперь вскорости ожидаем!

Придворные радостно загомонили, а Инерад покраснела сквозь слезы.

- Посему же теперь, когда сии двое чисты перед нами, благословляем их брак и полагаем на него свое покровительство. Дети мои, подойдите!

Брен и Инерад подошли и опустились на колени. Царь встал и, возложив им руки на головы, молвил:

- Соединенные прежде, не разлучались доселе, да не разлучитесь и впредь. Благословение мое да будет с вами!

Царь расцеловал Инерад, потом Брена, поднял их, поставил по сторонам от себя и взял за руки.

- По обычаю, - сказал государь и теперь он уже неприкрыто улыбался, - к свадьбе дочери надлежит нам сделать богатый подарок. Да будет так! Я выкупаю вас у хозяина вашего и повелеваю заплатить за вас вдесятеро против цены, которую он за вас запросит. По праву же нового хозяина вашего, повелеваю вам жить один месяц в сем дворце, после чего объявлены вы будете рабами без господина. Сим суд наш совершен и окончен. Да будет так!

- Да будет так! – хором откликнулись придворные.

18

Месяц спустя в утренний час Брен и Инерад сидели у фонтана в царском саду. Нынче утром вместо черных повязок царских рабов им принесли белые. Брен вспомнил, что с сегодняшнего дня они считаются «рабами без господина», но что это значит он не знал и теперь Инерад терпеливо ему объясняла.

- Раб без господина это такой раб, который никому не принадлежит, только самому себе. Он может жить где захочет, ехать куда захочет, заниматься чем захочет. Может даже продать самого себя, если захочет.

- Продать самого себя? Как? – удивился Брен.

- Очень просто. Приходишь на невольничий рынок, становишься в ряд, объявляешь за себя цену и ждешь покупателя. Деньги, что за тебя дадут, будут твоими собственными. Но если ты продался – то меняешь повязку и становишься обычным рабом.

- Кто же станет себя продавать? – спросил Брен.

- О, так делают многие рабы без господина! – улыбнулась Инерад. – А что еще делать свободному рабу? Вот мы больше не принадлежим отцу. Если захочет, то он в любую минуту может нас выгнать. И куда мы пойдем? Ведь у нас ничего нет, кроме этих повязок…

В этот миг растворились двери и в сад вышел царь. Брен и Инерад преклонили колена.

- Ну, ну, ну! – воскликнул царь, не давая Инерад коснуться лбом земли. – Дочка! Ты как была невежей в обычаях, так и осталась! В твоем положении даже рабыня и даже перед царем не должна сгибаться в три погибели. Сколько раз повторять – довольно приложить руки к груди и слегка наклонить голову!

Инерад как всегда, когда заходила об этом речь, покраснела. Ее время приближалась. В движениях появилась очаровательная, чуть нескладная грация, линии тела стали плавными, упругость сменилась мягкостью, живот отяжелел и округлился. Она вся дышала ожиданием и щедрой, благодатной чувственностью. Брену всегда было хорошо с женой, но теперь от каждого ее прикосновения он трепетал и едва мог сдержать волнение. Царь откровенно любовался дочерью, так что Инерад, давно привыкшая к наготе, даже смутилась и как-то неловко сложила перед собой руки.

- А знаешь, дочка, - подмигивая сказал царь. – Пожалуй, надо половину твоих сестренок обратить в рабыни. Честное слово, до чего же идет девушке вот этот наряд! – царь с улыбкой кивнул на набедренную повязку. – Не сравниться ни с каким шелками и драгоценностями. Так на вас можно день и ночь любоваться, и все равно глаз не отвести, и каждая хороша, каждая на свой лад, каждая на других не похожа… А в дурацких белых нарядах все на одно лицо: тряпки, побрякушки, волосы, да мордашки – честное слово, старуху от девчонки и то не отличить! Впрочем, я хотел поговорить с вами о другом.

Царь сел и юные супруги встали перед ним.

- Что ж, дети! – начал царь. – Я желаю знать, как вы думаете быть дальше? Отныне вы рабы без господина и можете идти куда хотите. Но вот идти вам некуда, разве, как ты дочка верно говорила, на невольничий рынок, но там, сдается мне, ни одному из вас снова появляться не хочется… – Инерад чуть побледнела и потупилась. – Вы, конечно, можете остаться здесь или поселиться в любом другом моем дворце. Кстати, парень, что-то ты очень уж ловко тут освоился для простого конюха. Ты не принц, часом?

Царь рассмеялся, а супруги переглянулись. Брен покачал головой, но Инерад сверкнула глазами и крепче сжала его руку.

- Ты угадал, отец, - звонко сказала она. – Брен действительно принц.

- Чего?!! – царь чуть не подавился, внезапно оборвав смех. – Кто? Какой такой принц?

- Я Брен, сын и наследник короля Бона, - тихо сказал Брен.

- Бон?.. – задумался царь. – Бон… Ах, Бон! Помню-помню. Неплохое королевство, только невесть как далеко, за тридевять земель на севере. Но… этот Бон, кажется, умер и, сдается мне, давно?

- Десять лет назад, - глухо сказал Брен. – Через два года я попал сюда.

- Ага! Так. А ты единственный сын?

- Да.

- Но ты сказал, наследник, не король?

- Да.

- Почему же тебя не короновали сразу после смерти отца? Почему ты еще целый год оставался принцем?

Брен замялся, но царь спросил не дожидаясь ответа:

- Кто правил королевством после короля Бона?

- Моя мачеха, королева…

- А-а!.. - воскликнул король. – Ну, все ясно! Старо как мир. Избавилась от муженька, отодвинула наследника, завела своих детишек – у нее ведь были дети?

- Нет, - сказал Брен.

- Значит, забеременела! – решительно объявил царь. – И тут же тебя, фьють!, подальше с глаз долой. Тебя продали?

- Нет, - покачал головой Брен. – Я ехал со слугой, потерял сознание и очнулся один в лесу…

- О, небеса, как скучно! – разочарованно сказал царь. – Тебя велели убить, а убийца предал госпожу, пожалел маленького мальчика… Сколько раз уже было! Вот только не пойму, почему эта ваша северная сентиментальность ничему вас не учит? Зачем все эти церемонии, лес, убийца?.. Тьфу! Почему твоя мачеха, коли уж хотела надежно от тебя избавиться, не могла позвать тебя в спальню, крикнуть первого стражника и приказать ему просто-напросто перерезать тебе глотку прямо у нее на глазах? Ну, да это ее беда!

Хм.., принц, значит. Ну, все выходит не так уж плохо… Пожалуй, будь твоя страна поближе, я бы послал войско, да и посадил тебя на папашин престол. Что, дочка, была бы королевой, а? А мой внучок, - тут царь не удержался и нежно прикоснулся к животу Инерад, - наследовал бы вам… Но, увы – далеко твое королевство! Да и кто его знает, с кем оно в союзе, что там за люди… Честно скажу, неохота влезать в большую войну. Ринских колдунов мне еще надолго хватит. Поэтому так.

Я, конечно, могу поселить вас в любом моем дворце. Могу купить для вас любой дом или ферму. Но! В Заморье вы навсегда останетесь рабами. Пусть рабами без господина – это дела не меняет. Раб он и есть раб. Вы никогда не сможете владеть ни землей, ни людьми, ни домами. Не сможете служить ни в войске, ни при дворе. До конца своих дней будете разгуливать голыми. Любой свободный сможет огреть вас кнутом, а вы должны будете ему кланяться. И дети ваши тоже будут рабами! Нет, мне это не нравится.

И вот что я хочу предложить. К северо-востоку от Заморья лежит хорошая земля. Поля, леса, озера, реки – есть где развернуться. Ни один государь не держит над ней своей державы. Отец мой пробовал, да далека, велика и народу мало. Нынче мы с королем Туманом этак приглядываем за ней, но прибирать себе ни он, ни я не будем – силенок не хватит. Не хотите поехать туда? Народу там живет немного, но народ неплохой. Все больше молодцы, которым дома тесно, да при родителях скучно, кто хочет попробовать себя в чистом поле, на вольной земле и жить своим умом. Вы не зря столько времени проходили в повязках и теперь сможете о себе позаботиться. А я вас, конечно, не просто так отпущу. Дам хорошую скотину, коней, припасов, деньжат – всего что нужно. И, пожалуй, подберу пару десятков парней и девчонок покрепче да посмекалистей. Вы оба царских кровей, так что сумеете держать их в узде. Поставите хороший поселок, будете жить своей головой, а главное – будете свободны и станете носить любые наряды, какие захотите. Хотя, - и царь снова игриво посмотрел на Инерад, - кое-кого мне бы жалко было прятать под платье!

Инерад опять покраснела, но Брен не таясь обнял ее и мудрые глаза царя впервые узнали в этом объятии что-то неуловимо новое, то, что отличает мужчину от юноши.

- Ты милосерден, царь! – сказал Брен и даже голос его зазвучал по-иному. – Ты предлагаешь нам больше, чем мы могли пожелать. Я не забуду твоего милосердия и в благодарность останусь твоим рабом навсегда, не по прихоти судьбы, как прежде, но уже по своей воле. Но.., - и тут Брен снова превратился из мужчины в юношу. – Но.., быть может, нам стоит поехать чуть позже? После того как.., - и Брен посмотрел на смущенную Инерад.

- А вот это нет! – мягко сказал царь. – Ваш парень… ну, или девчонка, они должны родиться там, где им суждено жить. Нога их матери должна ступить на их землю, а руки отца приложить к ней свой труд прежде, чем он или она появится на свет. Только тогда та земля станет их настоящей родиной. И, хотя в моем роду не было ни колдунов, ни предсказателей, я верю: если вы поедете туда и родите там детей, вы не останетесь просто пахарями или скотоводами. Рано или поздно та страна объединиться под чьей-нибудь рукой. И почему не вашей или ваших потомков? Раз уж вы соединили вместе кровь королей севера и царей юга, прошли через столько испытаний и натворили столько чудес, то ни вам, ни роду вашему не выйдет пропасть понапрасну.

19

Спустя две недели, на раннем рассвете Брен и Инерад покинули столицу Заморья. Они отказались от «парней и девчонок», которых сулил царь, и, привыкнув странствовать вдвоем, взяли с собой лишь немногое, что могло помочь им отыскать и устроить свой дом в пустынной земле: двух лошадей, пару коз, крепкую повозку, инструменты и припасы. Быстрый корабль вынес их в море и через четыре дня Брен и Инерад добрались до берегов вольной земли. В последний миг на корабле супруги замешкались. Корабль считался частью Заморья и на его борту они все еще оставались рабами. Но на берегу их рабство кончалось. Царь подарил им целый сундук одежды и обуви и теперь они не знали что выбрать. Было тепло, им не хотелось одеваться, но над Инерад тяготели обычаи Заморья, а Брен припомнил, что и в его стране разгуливать в одной повязке, по крайней мере женщине, считалось неприличным. Нравов же новой земли они еще не знали. Наконец, Инерад выбрала просторное платье до колен, а Брен взял коричневую рубаху без рукавов и опоясался мечом. Потом они посмотрели на обувь и рассмеялись.

- Ну, уж нет, не все сразу! – захлопывая сундук сказал Брен. – Не знаю, как ты, а мне еще долго придется привыкать к этим пыточным орудиям.

И, взявшись за руки, широко улыбаясь, они босиком сошли на свою новую родину.

Два месяца Брен и Инерад путешествовали по свободному краю и нигде не могли остановиться. Ничья страна была слишком хороша, каждый день, устраиваясь на ночлег, они решали тут и поставить хижину, но утром снова запрягали лошадей, снова шли и новые края казались им прекраснее прежних. В вольной земле было все. Пологие угорья, зеленые долины и буйные луга Заморья, суровые леса и тихие озера родины Брена, а еще невиданные ими прежде бескрайние поля, и островки могучих дубрав, и широкие, вольные реки. Инерад, казалось, так и готова была идти без конца. Но к исходу второго месяца Брен начал всерьез подумывать, что пора остановиться. Срок Инерад совсем приблизился и их ребенок мог появиться на свет с недели на неделю.

Настал день, когда Брен решился.

- Любимая, - сказал он Инерад, когда свежим утром они сидели у костра за завтраком. – С тобой я готов идти и идти вечно. Но кое-кто, по-моему, напоминает, что нам пора остановиться и приготовить ему встречу.

- Хорошо, - светло улыбнулась Инерад. – Дай мне еще один день. Куда приведет нас судьба сегодня вечером, там мы и останемся.

И они шли весь день счастливые в своем путешествии и в своем ожидании.

Под вечер они поднялись на длинный отлогий холм. И замерли в восхищении, потому что открывшийся им край был воистину прекрасен. Далеко внизу просторно раскинула свои петли величественная река. Направо протянулись необозримые поля, налево – могучий лес. А за рекой поднималось живописное угорье. Изумрудно сияла в свете клонящегося солнца зелень благодатных долин, серебрись быстрые потоки и затейливо плелась по склонам поросль горных сосен. Под холмом на берегу реки просторно расположился небольшой рыбачий поселок. А совсем неподалеку, окруженный цветущими яблонями, стоял крепкий деревянный дом. Во дворе трудился высокий мужчина в цвете лет зрелости. И юные супруги без страха направились к нему попросить ночлега. Брен громко произнес слова приветствия. Мужчина обернулся. В бороде его серебрилась седина, лицо иссекли глубокие шрамы. Но Брен узнал это лицо. Силы оставили юного мужа, ноги его подкосились, и счастливо вздохнув, Брен лишился чувств. Перед ним стоял король Бон.

20

- Это странная история и дивно припоминать ее, - рассказывал король поздно вечером, когда высохли слезы счастья и утомленная Инерад уснула в светлой комнате большого дома. А нечаянно встретившиеся отец и сын сидели во дворе под звездами и не могли наговориться. Брен уже рассказал все что мог о себе, и теперь пришла очередь короля Бона. – Конь сбросил меня в волны, падая я расшибся о камни и уже не чаял спасения, но тут на другом берегу показался Сартук и бросил мне надутый воздухом мешок. Я из последних сил ухватился за него и река тут же унесла меня прочь. Долго волны заливали меня, били о камни, и, наконец, вышвырнули на берег. Я так обессилел, что заснул прямо там, где лежал, не выпустив из рук мешка. А проснулся лишь тогда, кода на меня набросилась стая волков. Ни оружия, ни сил у меня не было. Я отбивался, как мог, но волки одолели и я впал в забвение.

Забвение мое было долгим. Лишь через три месяца я пришел в себя, и только через год смог встать. А случилось вот что. На мое счастье лесом проезжали несколько верховых. Они разогнали волков и взяли меня с собой. Не сказать, чтобы среди них нашлись искусные врачеватели, да и изгрызли меня так, что с тех пор на мне нет живого места. Но спасители не бросили меня и заботились обо мне как умели. Они направлялись в эти края. Вот здесь, в поселке у реки, я лежал пока поправлялся, а потом заново учился ходить.

Я всегда помнил о тебе, Брен. Когда силы вернулись ко мне, я отправился назад. И вернулся домой ровно через полгода после твоего исчезновения. Дома все изменилось. Ты пропал, у Марины и Сартука родился сын и был коронован новым королем. Меня никто не узнавал и я бродил по улицам как чужестранец. Что было делать? Я поехал на север, долго искал тебя, но ничего не нашел. И тогда я вернулся сюда.

Да, сынок, я отрекся от трона. Тебя я считал погибшим, зачем же мне была теперь власть? Да и вернуть ее можно было лишь войной, кровью. А этого я не хотел. Сартук оказался мудрым и достойным правителем, под его рукой наша страна процветает. Возвращая трон, я должен был бы лишить жизни и его сына, и его самого, а этого я не мог – ведь это он спас мою жизнь. Я вернулся. С тех пор живу здесь и, знаешь, я, пожалуй, счастливее чем прежде. Заботится о саде, доме и хозяйстве легче, чем о целом королевстве. И плоды такая забота приносит быстрее и благодарнее. А теперь я обрел счастье, которого не ждал – ты вернулся с чудесной женой и скоро вы сделаете меня дедом.

- Теперь мы больше не расстанемся, - сказал Брен. – Твой внук родиться в твоем доме.

- Ну, уж нет! – неожиданно ответил король Бон. – Если бы ты был изнеженным принцем, а Инерад – томной принцессой, привезенной к нам пышным свадебным поездом – тогда да, ваши дети рождались бы в моем замке. Но ты стал мужчиной, Брен. Душа моя болит, когда я думаю о том, сколько ты перенес, но сердце гордиться тобой. Тебе нужен собственный дом. И твоей жене тоже. Жизнь дала вам всего вровень. Негоже, чтобы теперь ты имел больше, чем она, ведь ее отец далеко.

- Но мы думали, что путь наш закончен, - грустно сказал Брен. – Да и нельзя больше путешествовать. Срок настанет со дня на день.

- Ну, что же, - ответил король Бон. – Мне не должно поселять вас в своем доме, но предложить место для вашего дома я, пожалуй, могу. Далеко уезжать не надо. Смотри! – он указал на чернеющие под звездами склоны гор. – На том берегу реки есть чудесная долина. Семь ручьев орошают ее. Два склона закрывают ее от ветров. Поставь там свой дом. Из окон ты будешь видеть реку, все эти просторы и мои яблони. А в ночи наши дома будут перемигиваться огнями сквозь тьму. Я буду совсем рядом, чтобы придти когда нужно, и достаточно далеко, чтобы не помешать в час, принадлежащий вам одним. И ваши дети, когда устанут от долины, смогут приходить играть в моем саду. Ах, Брен! Если бы я снова стал юн, если бы я вновь был с твоей матерью и если бы я мог выбирать – я не вошел бы в королевский замок и ты родился бы в этой долине.

21

На следующий день Брен и Инерад переправились через реку и поднялись в свою долину. Бесчисленные цветы цвели там, мягко шумели юные сосны, ковром расстилалась зелень лугов. И в устье долины, откуда был виден, казалось, весь мир, и белый дым далекого яблоневого сада короля Бона, Брен положил первый камень в основание их будущего дома. Он выпустил коней и коз пастись в луга, принес воды из ручья, взрыл землю и бросил в нее семена. Скоро их дом – первая скромная хижина – покрылся крышей. И в этом доме глухой ночной порой Инерад почувствовала, что ее срок пришел. Она вышла и легла на ласковую траву под звездным небом. Брен не отлучался от нее.

Их сын появился на свет в рассветный час и его первый крик огласил землю в тот миг, когда все птицы проснулись и разом запели, приветствуя весну и восходящее солнце…