Истории с маяка

Пастырь Лун

Ну, значит, так. На краю света стоит высокая-превысокая гора, поглядишь, так дух захватывает. Черная как сажа и гладкая как шелк. Её склоны отвесно падают в бездну, а вокруг вершины парят облака.

Туве Янссон.

История первая. Край Света.

Прежде, чем стать Смотрителем Маяка, я пас серебряные луны на бескрайних солнечных полях. Я очень любил свое дело и сейчас воспоминания о тех днях наполняют моё сердце радостью. Мы не придерживались определенного маршрута, бродили, подобно дождевым облакам или ветру, полагаясь лишь на собственное чутье. Выбор был так велик: города и деревни, - такие разные по характеру, но все хранящие живое тепло в сердце, золотые поля, сверкающие и переливающиеся, берега рек, поросшие желтолистными березами, древние сады, в которых круглый год плодоносят яблони. Там, куда мы приходили, все становилось иным, ненадолго, на день-два, меняли очертаниядома, цвета под серебристым сиянием лун принимали невиданные оттенки, любимые люди виделись с новых сторон, а враги становились понятнее, увидевшие сияние лун забывали о слове скука, о том, что дни могут быть серыми. Забывали надолго, почти до следующей нашей встречи.

Но как-то я слишком долго следовал за осенним солнцем, зная, как оно обманчиво. Трава постепенно теряла золотой цвет, все слабее светилась по ночам, и так я узнал, что ночью может быть темно. Позже я понял, сновидения здесь не приходят днем просто поговорить, а во время сна на них можно только смотреть, как сквозь толстое стекло, не пропускающее звуки. Луны мирно паслись, и трудно было понять, удивляет их окружающее или нет, в конце концов, им хватало самих себя и собранных за годы воспоминаний.

Дни становились короче, ночи темнее, а путь солнца вел нас дальше. Со дня на день я ожидал снега, уповая на то, что с его приходом вокруг сделается светлее. И это сбылось, но в день, когда упали первые снежинки, я увидел край света.

Солнце уходило, величественно и устало, за древнюю скальную гряду, стеной преградившую нам путь. Все сияние нашего мира, казалось, отражается от скал, ослепительным теплым потоком откатываясь обратно. Я прикрыл рукой глаза, любуясь солнечными волнами и лунами, танцующими в их приливе. И тут, я увидел, что на стене сидит человек-птица, крылатый и длинноволосый, он, казалось, впитывал солнечные лучи. В его руках были зажаты несколько цветков, но они не светились. Вообще. И он тоже не светился, он казался голодным деревцем, стоящим на границе дождя и радующимся хотя бы паре капель, упавших в землю около корней. Или свечей, всего лишь отражающей свет поднесенной спички. Наконец, согревшись, человек-птица поднялся в воздух, окутанный взмахами пшеничных волос и по-ястребиному пестрых крыльев, и я видел, что поднявшаяся преграда из лучей не дает ему приблизиться ко мне. Но он был счастлив, когда улетал прочь, это я тоже видел.

С тех пор я остался жить здесь. Сам того не ведая, человек - птица показал мне путь на древний маяк, кем-то построенный на скале, с уютным, хоть и одичавшим залом, хозяйственными кладовыми и милым крылечком, с яркой лампой наверху, свет которой рассеивается далеко на ту сторону края света. Конечно, никто не заставляет меня зажигать лампу, но мне кажется, это важно. Луны немного рассердились, узнав о моем решении, впрочем, мы скоро помирились, теперь они вольны сами путешествовать, если ощутят, что где-то нужны. К нам порой приходят гости, такие же пастыри лун, боги времен года и стихий, одинокие бродяги, а один раз - целый заблудившийся пикник.

Но я все жду, что однажды с темной стороны неба снова спустится человек-птица.

История вторая. Сердце Зимы.

Я засыпал в тронутом морозцем белом мире, где даже сухое полено во дворе или бельевая веревка делались еще уникальнее от узоров изморози, а проснулся в сырое утро, расплакавшееся прежде, чем нашлась причина для слез. Два месяца холодов и снега перечеркнуло за ночь внезапное потепление. Мне даже показалось, оно шло куда-то и попало сюда заблудившись, а после село и разрыдалось.

С ведра капли падали в колодец, с неба они летели в ведро и за ворот плаща, пробегая липкими лапками по спине. Это было невыносимо, потому что бессмысленно, такие дни подходят для начала осени, когда всё скучает по печали низких облаков и неярким тонам. Но сейчас, когда еще неделю можно не убирать новогоднее дерево и не снимать венки с дверей?

-Зимний бог, - я поднял голову к небу, не особо надеясь, впрочем, что он станет проводить время в такой сырости,- Ты ничего не спутал там, а? Сейчас же сердце зимы, а не начало октября. Прости уж, но может, стоило подарить тебе календарь на праздники?

Конечно, ответом мне была лишь здоровенная капля на нос. Я набрал воды, принес дров и вычистил главную лампу маяка. А потом разжег огонь в камине, чтоб прогнать забравшуюся за ночь сырость. На приоткрытое окно садились птички, грелись в теплых отблесках пламени. Конечно, и в такой погоде есть красота, подумал я, помешивая какао в кастрюльке. Вокруг промозгло, а в зале жарко натоплено, пламя камина по трубе взлетает к лампе, расходится полосами света по окрестным землям, питая их и давая отдых от беспощадных холодов…

-Понимаешь теперь, почему это и есть самое сердце зимы?- спросил Зимний бог, ловко отбирая чашку со сладким напитком.

История третья. Гость.

Видно было, он пришел издалека, и, хоть он тоже ничего не знал о человеке - птице, история гостя поразила меня в самое сердце. Он искал чудесный храм, стоящий на границе ночи и дня, соединяющий тьму со светом, в алтаре храма пылает чудесный огонь, дарующий исцеление и радость. Всем находится место в этом гостеприимном жилище: странникам, перелетным птицам, дождю, ветрам, даже ящерицам и насекомым. Многие стремятся туда, но храм так тяжело найти,- рассказывал гость с глубокой печалью, которой и я не мог не проникнуться, - Сто тысяч галок за всю жизнь не налетают расстояния, отделяющего храм от моей родины…

Он провел у меня ночь и ушел до восхода. Я искренне пожелал ему найти свой храм, потом поднялся наверх, чтоб потушить на день лампу и вычистить её. По дороге я думал, как же хорошо, что сюда постоянно приходят гости, знакомятся между собой и часто, пришедший в одиночку находит на маяке друзей. Вот только крыша течет, сколько не чини, весело резвятся маленькие сквозняки, такие забавные, что рука не поднимается заделать щели. И сверчки досаждают, я в который раз вытянул стрекочущее создание из уха, а еще приготовь завтрак каждой перелетной галке, а их сидело вокруг никак не менее ста тысяч.

История четвертая. Гость.

Ну и странный же мир лежит на темной стороне! Я расспрашиваю о нем всех своих гостей, но до сих пор с трудом верю, что такое может существовать на самом деле. Правда, это просто удивительно, невероятно! Впрочем, не более невероятно, чем человек-птица…

Начать с того, что на той стороне не лунные стада, а одна-единственная луна, одна на всех. Светит бедняга то во всю силу, то убывает, то растет, то на несколько ночей вовсе убегает с неба, возможно, ходит в гости к нашим лунам, кто их, серебристых хитрюг, поймет. Там не приходится ждать пастыря, чтоб взглянуть на обновленный мир, если с тобой что-то неладно, только этим преимуществом пользуются далеко не все. Многим там вообще все равно, лунный свет, солнечный… Может, поэтому их луна и уходит?

История пятая. Какао.

Бывают на свете дни, когда обычные дела словно сходят с ума и начинают хулиганить вовсю. И по всему судя, сегодня как раз такой день. Я просто пытался сварить вкусный сладкий напиток, и что же? Вот что…

Вода вскипела, я достал пачку какао и уже собрался высыпать три ложки в кастрюльку, как вдруг в воде показались чьи-то укоризненные синие глаза, - Какие вы, люди, неуважительные! Можно было хотя бы спросить, что Я хотела бы, чтоб на мне приготовили? Я не желаю твое какао, я хочу персиковый чай!

С водой не стоит спорить, уж поверьте, поэтому я послушно достал упаковку пакетиков и опустил пару в кастрюльку со столь гневливым кипятком. Пришлось взять другую, менее вместительную посуду, а заодно захватить бутыль с молоком. Но и теперь всё пошло не так, под руку просунул шею, откуда- то взявшийся гусь, опрокинул порошок какао да еще потребовал молока, потому что ему, горемыке перелетному, через час двигаться дальше, надо пополнить силы. А я все равно на маяке сижу как лягушка в болоте, куда мне столь питательную пищу. Со вздохом я отдал птице молоко, перед этим подогрев в маленькой кастрюле, теплое полезнее, ему же лететь через ветер и вьюгу. Третий раз какао закипело, ничто не предвещало новых проблем… Пока в гуще какао не произошло нечто, подобное взрыву и я не увидел настоящее чудо: миллионы звездных скоплений, парящих внутри жестяной посудины. Может, я всё-таки злоупотребляю сахаром?

У меня остались только турка, маленькая турка на две чашечки кофе и столовая ложка какао . Чтоб успокоить нервы я бросил в нее пару кусочков шоколада и порошок корицы, поставил на плиту… И тут раздался крик, полный неподдельного отчаяния. Глупый гусь решил хлебнуть из кастрюльки с галактикой. С горем, причитаниями гуся и недовольным гулом вселенной я, наконец, вытряс из глотки птицы последнюю звезду. Я хотел отдохнуть и уже ничего более. Около плиты стоял Зимний бог с чашкой в руках,- У тебя отлично выходят согревающие напитки, друг,- улыбнулся он всей своей фигурой, только на самом донышке глаз дрожало марево полярного холода.

- Сам знаю, - обреченно вздохнул я, протягивая руку к кастрюле с персиковым чаем.

История шестая. Колыбельный кот.

Его оставила мне очень миловидная девушка, честно говоря, мне было сложно отказать девушке с низким голосом, непроглядно черными глазами и мрачноватым чувством юмора.

-У тебя тут места много, хватит поминки королю справить,- начала она и я не особо понял, к чему идет разговор, - Я должна уехать и, боюсь, надолго. Ты не будешь таким лапушкой, не присмотришь за котиком?

-Э-э… А можно на него сперва посмотреть?- оченьуж не хотелось получить в прямом смысле «кота в мешке», капризного или со вздорным характером, не способного ужиться с прочими обитателями маяка. Лучше сразу отказать, чем после мучиться всем вместе.

-Не вопрос,- девушка расстегнула полосатый чемодан, и оттуда выбрался самый очаровательный котик из всех, что мне доводилось встречать. Коричнево - черный шарик с подрагивающим роскошным ершиком хвоста, лапки в белых носочках беззвучно ступали по полу, их легкая кривизна придавала походке странную уютность, травянисто-зеленые глаза смотрели открыто, доверчиво и лукаво. Котик, к нему ну никак ни шло иное слово, тут же прыгнул мне на колени, покрутился, щекоча щеку хвостом, и, свернувшись, запел песенку,- Мыррр… мыррр… мыррр…

Я провел ладонью по приятной, как любимый зимний свитер, шерстке и сказал, - За таким котом я готов смотреть хоть до смерти!

- Обычно так и делается, поэтому тяжело найти ему достойного опекуна на хоть сколько-то долгий срок,- пошутила девушка, - Но ты не пожалеешь, что помог нам, обещаю. Ты только очень его не балуй, а то этого увальня с рук не сгонишь.

Прошло две недели, котик оказался покладистым и добродушным, все обитатели маяка его полюбили, каждый за свое. Молодой семейной паре он убаюкивал ребеночка, старушке-путешественнице грел колени, спасая от артрита, распутывал закутившиеся узлом шнурки, мышам… мышам помогал не выходить из спортивной формы. Я гладил его иногда по вечерам, но, признаться, общего восторга не разделял, очень – очень милый пушной кот, да, но не больше.

В конце января я, как обычно, заболел. Это происходило столько, сколько я себя помню, и облегчить жестокую простуду могли только луны, но их не было поблизости. Все крутились вокруг меня, и я был благодарен каждому, но ощутимого облегчения не принесли ни молоко с медом, ни травы старушки, привезенные из далеких краев, ни взбитые с сахаром яйца. Хотелось спать, но сон не шел, было жарко, но от прохлады делалось еще хуже, может, помог бы кто-то из богов, да только всю жизнь же не будешь их сторожить и упрашивать.

-Мыррр… мыррр… мыррр… Кто не хочет спать?

- Хранитель маяка, только не хочет, а не может. Может он сейчас лишь чихать и кашлять, как ни печально.

- Мыррр… мыррр… мыррр…

Котик уселся на мою грудь, поверх старушкиного лоскутного одеяла и принялся мурчать так громко, что затряслась кровать. Удивительно домашние, приятные звуки чуточку отличались от мурлыканья других котов. Его песня уводила куда-то за пределы земель света и тьмы, несла вслед за облаками, вместе с которыми летели обрывки ярко-синего живого неба, не пожелавшие остаться на привычном месте, вечно ищущие нового. Их осуждали знакомые места и, может быть, сами небеса, но лазурным лоскуткам уже было ведомо, что придет день и осуждающие сами отправятся в дорогу с облаками, неизвестно лишь, охваченные ли радостью продолжения пути или страхом. Я видел внизу большие города и щетину лесов, розоватые горные цепи и поймы рек, как ожерелья. А над всем – синие клочки, разрастающиеся и готовые сложиться в дорогу, ведущую дальше и дальше…

- Мыррр… мыррр… мыррр… Хватит, - я упал с невероятных высот, натолкнувшись на какую-то пушистую преграду, потянулся, обнял котика… И заснул.

***

- Я же вроде чувствовал, ты болеешь, спешил помочь,- почти обиженно протянул Зимний бог, разглядывая мое лицо, словно в поисках какой-нибудь еще болезни.

- Я в порядке, меня вылечил котик, говорят, такое часто происходит,- я почесал котика за ухом, надеясь на очередное мыррр, но кот промолчал.

- Котик? – Зимний бог внимательно посмотрел на животное, хотел сказать что-то серьезное, даже пальцы покрылись легким инеем, как бывало всегда, если бог нервничал, но произнес лишь, - Ты только его не балуй особо, а то этого увальня с рук не сгонишь…

История седьмая. Человек – птица.

Откуда только пришло это жестокое ненастье и куда подевались боги? Неужели произошло что-то очень плохое? Или они понадеялись, что я справлюсь сам? Но я не справлюсь, при всем желании, скоро кончится еда для гостей и сотен зверюшек, птиц прячущихся здесь от смертоносного холода и тьмы. Даже мои луны, как назло, недавно откочевали к югу, так что даже на них нет особой надежды. Маяк занесен снегом почти до половины, через дверь не выйти, поэтому приходится впускать новых гостей через неудобное окно с колкими резными украшениями, беженцев делалось больше и больше, а ведь маяк не резиновый. И вселенная в кастрюле скоро замерзнет насмерть, как ни укутывай её теплыми полотенцами. По ночам порывистый ветер норовил выбить стекла и, самое худшее, потушить лампу. Что же это такое, спрашивал я себя и не находил ответа. А гостям ни к чему видеть мой страх.

Снежное безумие длилось уже неделю. Я открыл последний ящик консервов, сделал на всех горячий напиток из сгущенного молока и остатков кофе, потом решил подняться в самую верхнюю кладовую, там вроде бы лежал пакет сухарей. Идти по обледеневшей лестнице все равно, что забираться на детскую горку зимой, хорошо хоть никто не швыряет снежками, но, когда сверху послышался жалобный тонкий звон разбитого стекла, я взлетел по скользким ступеням на липких крыльях страха. Потому что лампа погасла.

Меня подвели поспешность и страх, я не подумал, что верхняя площадка маяка так же закована в прозрачный панцирь, как и лестница. Бросившись к едва тлеющим обломкам лампы, я выпустил перила из рук и, проскользив до края площадки, сорвался вниз.

Я кружился в ветреной снежной бездне, в пустоте без теней, без света и тьмы, не понимая даже, вверх ли я двигаюсь или вниз. Каждый порыв ветра вырывал из меня воспоминания о тепле очага, серебре лун, черноте ночи, смехе, каплях росы на оконных рамах.

Морозный вздох и прочь умчалась память о коварной речке, на берегу которой я жил в детстве.

Порыв ветра как взмах кнута сбросил в ничто. Праздник яблок, на котором я получил в дар лунное стадо.

Еще несколько обжигающих пощечин и в памяти остался последний образ, его трудно было вырвать навсегда, как можно забыть того, о ком ничего не знаешь?

Я ожидал удара о промерзшие скалы, но было лишь прикосновение к коже чего-то мягкого, вовсе не схожего со снегом и порывы ветра, пахнущие теплыми гренками, яблочным компотом и только что поглаженным бельем, отгоняющие холод прочь.

Путешествие с белкой

1. Утро

Дым поднимался к облакам, впрочем, путь у него был недолог, и скоро дымные барашки присоединялись к будущему дождю, чтоб когда-нибудь напоить не ведающие людской руки поля теплом очага и мечтами о том, чтоб стать пашней. Я откинул ткань, закрывающую вход в моё жилище и вдохнул сыроватый воздух. Где-то шел дождь, протекая через худые крыши, скатываясь по желобам в бочки запасливых хозяек, чтоб потом отстирывать с белых блузок следы от ягод и травы. Шел, не заботясь о том, что еще три дня будет мое время и воде следовало бы хоть чуть-чуть изображать из себя снег.

– Старый дурак, – потер я переносицу, чувствуя, как начинает ныть в висках. - Ты слишком много о себе возомнил.

– Белый, Белый, как дела? – ко мне подбежали соседские дети, смуглые и черноволосые. Порой от их гомона болела голова, но в них был след дальних стран, откуда в давние времена пришли их предки, неся с собой тепло, запах моря и пряностей, горячую кровь и веру в то, что после холодов обязательно наступит тепло. В то время я не помнил ничего, кроме игры солнечных бликов на толще льда, которую надел землю, укутав её в белую шубу на многие дни пути. Лишь крики ветра, падение с неба и попытки подняться обратно на ладонях вьюги, лишь сияние лучей, не способных задержаться на земле, отталкивающихся от белых льдов и спешащих обратно в небеса. Я завидовал им, не смея себе признаться, они легко совершали то, что мне являлось во сне, дразня легкостью, но требуя невозможно большой цены.

– Дела хорошо, а почему вы без шапок? Не лето еще, – спросил я нарочно строго. – Мама увидит, сами пожалеете, уши без мороза заболят!

– Мы, – вышел вперед старший мальчик, – Хотели на абрикосы посмотреть, они еще вчера расцвести хотели, бабушка говорила! За зиму по цветам соскучились, – добавил он, словно извиняясь, и махнул перепачканной конфетами ладошкой в сторону дороги.

На ветвях и правда что-то белело. Но, вопреки моей глупой надежде, это раскрывали ладони первые цветки.

Мне больше не было смысла врать себе, отправив детей за шапками и дав им пачку ирисок, я закрыл ставни во всем доме, убрал белье с постели и стал собираться в дорогу.

Как бы то ни было, у меня оставалось еще три дня.

2. Кольца

Мне нужно было в дорогу немного, несколько пакетиков мармелада со вкусом фруктов, плащ на случай дождя и блокнот с ручкой. Мало ли, что придет в голову, а иные строки надо тут же ловить или измучаешь себя попытками вспомнить, видя в обиженной памяти лишь общие черты, не различая деталей.

Ключ надо оставить бабушке-соседке, а еще уйти потихоньку, чтоб дети не побежали меня провожать и не стали просить поиграть или покатать их на шее. Я с радостью готов был выполнить почти любую их просьбу, они привыкли за зиму и осень играть со мной в снежки и прятки, слушать мои сказки и рассказывать о своих делах. Я всегда старался помочь им, научить незаметно тому, что поможет во взрослой жизни не стать навеки льдом, а еще не забыть детство. Но сейчас мне не хотелось, чтоб они заметили, насколько мне трудно быстро двигаться, чтоб стали спрашивать, почему у меня перевязана грудь и отчего повязка пропитана ледяной водой.

Кто-то требовательно постучал в дверь, раз, другой, а потом спросил тонким девичьим голосом:

– Простите, уважаемый хозяин, вы не видели моих колец?

Голос выражал одновременно приятную смесь гордости, уважения к окружающим и готовых в любой момент проявится светло и ярко любопытства и веселья. Захваченный его яркостью, как муха ароматом свежего компота, я распахнул дверь и опустился на колено, чтоб быть более-менее наравне с помахивающей лапками белкой.

Она была теплая даже на вид, толстенькая, с огненно-рыжей полоской на носике и каштановой шерсткой, к которой кое-где прилипли еловые хвоинки. Причем по тому, как она держалась, делалось ясно, что такое вопиющее неряшество вовсе ей не свойственно и всего лишь результат какого-то досадного случая. Больше всего мне хотелось взять зверя на руки и хорошенько взъерошить шубку, чтоб посмотреть, как белка потом примется недовольно стрекотать и укладывать на место волоски, но я сдержался, равно как и попробовал спрятать подальше непрошенную улыбку.

– В чем дело, уважаемая гостья? – я вежливо пожал её лапку и еще больше развеселился, отметив, как чуть недовольно глянула на меня белка, а после подумал, что и вправду стоило бы соблюдать этикет и поцеловать даме руку, не выставляя себя неучем.

– Видите ли, я хозяйка маленькой, но удивительно красивой и уютной планеты, – видимо решив, что со мной не стоит особо церемониться, белка ловко запрыгнула на кресло, чуть попробовала на зубок деревянный подлокотник. – Я знаю, где-то есть стада Лун, но моя планета особенная. Скромная, совершенно домашняя, даже на улицу выходит лишь со мной, и то редко.

Голос белки погрустнел, словно выцвела акварель на рисунке, оставив лишь блеклую тень, намек на то, что когда-то на листке бумаги царил маленький яркий мир:

– Вчера мы вышли пройтись перед сном, вдруг подул ледяной ветер и сдул с моей бедняжки все её разноцветные кольца. И унес прочь, будто это вправду забавно. Теперь моя планета забилась под кровать и плачет, а я не знаю, как их вернуть.

3.Облака

Я задумался, попутно борясь с искушением запустить пальцы в пышную шкурку и посмотреть, как ляжет на неё жемчугом иней. Я был виноват в том, что вчера вечернее тепло сменилось серыми тучами и ветром, заставляющим прятать ладони в рукава. Это была главная причина не откладывать дальше путь, ведь едва ли кто-то хочет стужи в пору, когда надо сажать овощи и ждать плодов.

Белка, кажется, поняла мою тягу к её хвосту и спинке, предостерегающе глянув, она ловко перепрыгнула на высокий шкаф, над которым вчерашний же ветер разбил малиново-желтое окошко. И сказал потом, что я сам себе виноват и нечего ругать его, если я не умею справляться с эмоциями.

– Пока вы там сидите, скиньте, пожалуйста, оттуда толстую синюю тетрадь и ручку! – Я бы сам залез, но в груди ощутимо кололо, едва я пытался поднять дубовый стул. И ведь каждый год я собираюсь купить что-нибудь попроще и полегче. И всякий раз приходится кого-то просить о помощи.

– Они должны лежать в коробке из-под ботинок, только осторожно, там еще ледяной паук и альбом с рисунками, их лучше не... – Ах, договаривать было бессмысленно. Белка подняла зеленую обложку и вся коллекция облаков, от пепельных клочков, только и думающих, как бы протянуть хоботки-смерчи к морской глади, а потом мающихся животом от соленой воды, до живых заготовок для ювелира, пурпурных и сиреневых тучек из-за гор, стала кружить под потолком. Вертеться, тыкаться ладонями в стекла, дергать за ручку двери и требовать свободы, громко высказывая все, что они думают о разного рода холодных мрачных типах, обманом заманивающих честные облака в беду. И не обманом, между прочим, я не скрывал, что собираю коллекцию для друга, но у погоды же настроение меняется быстрее, чем волны в реке, так что обижаться не стоило.

Взяв полотенце, я попытался согнать их в угол и там как-то запихнуть в коробку или баллон из-под молока, которое я покупал у соседки. К слову, одна тучка сама залезла туда и не захотела вылезать, облизывая немытые стенки, а потом сбежала все-таки, и над деревней прошел молочный дождик, радуя котят и смущая коров неожиданной конкуренцией.

Конечно, никто из них не обращал внимания на мои попытки, облетая и кружась над головой, словно обезумевшие голуби, а некоторые тучки начали заливать дождиком мой ковер и сахар, который я люблю набирать из мешка не в сахарницу, а в ковшик с клубниками по краю. Я был близок к тому, чтоб заморозить шалунов одном махом, потом соскрести иней и снежок, бросить их в реку, а Бродяге собрать новые образцы. Но белка, похоже, думала иначе. Она, скрестив лапки на груди, встала напротив разбитого окошка и не терпящим пререканий тоном начала отчитывать облака, так же, как моя соседка сгоняла в сарай еще не сонных кур:

– Ну-ка домой! Быстро! Куда ты летишь, окаянное? – синеватой тучке попало тетрадкой по спине, и она послушно вернулась на свою страницу в альбоме.

Белка, прыгающая и размахивающая тетрадью среди испуганного роя облаков, казалась сплетенной из солнечных лучей и меда маленькой шаровой молнией, да и трещала похоже, гневно отчитывая особо непослушных. Такое зрелище нельзя было пропустить, и я ставил чайник на горячую печь, не глядя, а потому чуть не упал, наступив на что-то прохладное и гладкое, благо, дырка в носке дала это почувствовать. На покрашенных синим досках лежал бледно-голубой браслет, впору мужчине, наощупь он напоминал фарфор, но на удивление легко гнулся и немного растягивался.

Я не был уверен, но на всякий случай протянул находку белке:

– Это не ваше?

Подняв хвост, словно парус судна, стремящегося за край земли, белка прыгнула, приземлившись точно на край печи, где были тепло, но не обжигающе жарко. Потрогала лапкой находку и довольно кивнула:

– Да, это самое маленькое из колечек, а как оно тут оказалось?

Я развел руками, мол, ветер закинул вчера, когда разбил стекло и, чтоб не трогать щекотливую тему, я достал из буфета вазочку с пряниками и две чашки.

4. Чай со льдом

Я терпеливо стоял у калитки, ожидая, пока белка вернется. Сомнения, стоило ли предлагать ей помощь, легко рассыпались первым снежком, стоило вспомнить забавные манеры гостьи и то, как заботливо она рассказывала про свою семью. Белка ни минутки не могла усидеть без движения, словно в кресле напротив сидела не зверюшка, а непослушный огонек из очага в доме, где все искренне любят друг друга.

– А знаете, мы на Новый год любим салат с орешками, но только с особенными, которые трудно просто так найти, – она подкинула в воздух три кубика сахара и поймала их чашкой так, что почти не было брызг, по крайней мере, ни одна коричневая капелька не долетела до сливочно-белой скатерти. Я оценил это: все-таки я вышивал скатерть всю зиму, пытаясь передать бледно-голубым и белым шелком те узоры, что остаются на окнах от моего дыхания. Вышло местами не так, как я хотел, но в целом, если поставить на скатерть графин компота, то он за пятнадцать минут делался ледяным и запотевшим, так что трудился я недаром.

– С какими же? – поинтересовался я и тут же сам накрошил на стол, неудачно разломив шоколадное печенье. Прежде, чем я успел их смахнуть, белка оказалась рядом и парой точных движений хвоста смела проблему в мою подставленную ладонь. Бережно, аккуратно, явно не так, как я бы пальцами.

– С теми, что растут к северу, знаете, в лесах, куда не очень любят ходить, – хвостик нервно колыхнулся туда-сюда. – А где можно ополоснуть шерстку? Не хочу, чтоб за мной летали мухи, – капельку капризно добавила она. При этом фраза «А все из-за твоей неаккуратности» проступала угольками на рыжей мордашке, не была произнесена.

– Вон там рукомойник, только осторожнее, там...

Там стояли мои запасы льда, как и облака, непростого, из разных краев, иные я получал в подарок, другие просто сохранял там, где мне приходилась по вкусу вода, или же там, где жили люди, по которым я скучал. Мне было не трудно создать в коридорчике перед раковиной небольшую зиму, но вот не пускал я туда обычно гостей. Даже соседские детишки отмывались от конфет, снега и кто еще наберется терпения перечислить чего в тазике, куда я наливал кипяченую воду. Но тазик теперь висел на чердаке, до новой зимы, быть может. А банки разных размеров стояли в коридорчике на узеньких полках и на древних, не в хорошем смысле, дрожащих и хроменьких, табуретках. Все собирался или починить страдалиц, или сделать устойчивые стеллажи, но, право же, мне легче миновать коридор обернувшись снежным вихрем, чем убить несколько дней на строительство. Тем более, я полностью привел в порядок гостиную и спальню, хоть и понимаю сам, это не оправдание, ни на капельку, ни на снежинку.

Белка пожаром по занавескам метнулась в коридор раньше, чем я успел сообразить, что будет дальше. Домашняя зимушка, холеная и глупенькая, как белый цыпленок, выращенный не для хозяйственных нужд, а чтоб всю жизнь не слезать с хозяйских рук, засыпать, поклевав зернышки, оставшиеся в кармане фартука хозяйки и никогда не видеть ни ножа, ни топора, шарахнулась от огненного зверька не разбирая дороги. Дрожа порывами ветра и сметая на пол баллоны и баночки. Шикнув на глупышку, я представил себе веретено поземки и полетел туда, где вот-вот могло погаснуть рыжее пламя. И пожалуйста, не надо напоминать, что это из-за меня.

Мы оказались сидящими на полу, посреди кубиков, прямоугольников, звездочек и цветков льда, осколков стекла и обломков дерева. Меня ударило о деревянные ножки рукомойника, а белка оказалась вся в инее, так как я мечтал её увидеть несколько минут назад.

– Теперь придется так оставить до осени, – только и мог сказать я, глядя на случившееся. Зимушка уже успокоилась и вернулась на место, гудя и шурша снежком.

– Ну, уж нет, – белка отряхнулась так, что большая часть инея полетела мне в глаза и засмеялась, увидев, как он осел на моих ресницах. – У вас сейчас глаза как небо со сливками, так бы и съела!

Чуть помедлив, она добавила:

– Там, где мы жили, пока нас не выгнал холод, росла смородина, её назвали черной, но на деле она была темно-синей и крупной-крупной. Она не прижилась, мы не смогли довести саженцы.

Вздохнув, как потревоженная сквозняком свеча, гостья начала споро укладывать лед в пирамидки около стен, всем видом показывая, что не потерпит грязи ни тут, ни у себя дома, ни где-то еще.

– Послушайте, – я коснулся рыжей лапки, едва не обжегшись о быстроту движений и еще о печаль, что до сих пор горела под яркостью меха, мерцала в зеленых глазках. – Я знаю, где можно выкопать саженцы синей смородины и особенного орешника. Они могут расти у вас во дворе, если вы не откажетесь только пойти со мной.

Белочка кивнула, не глядя на меня, а я, поскользнувшись, схватился ладонью за осколки трехлитрового баллона, вздрогнул от боли и, оттолкнув стекло, коснулся пальцами синего кольца, испачканного моей кровью.

Она недовольно зацокала, а увидев кровь, вовсе принялась крякать, заматывая руку бинтом, как я ни убеждал, что заживет само собой, надо лишь подержать в холоде.

– А летом вы как обходитесь с царапинами? Когда нет рядом мороза? – спросила белка, подставляя кружку к носику чайника и, ухватив обеими лапками ложку, добавила туда малинового варенья.

– Летом? Просто, – я провел пальцем по горячему краешку чашки, глядя, как в чай с ромашкой, летний и теплый, стекают прозрачные капли из-под повязки на руке. – Как-то так, – я кинул ей и себе по кубику льда из города, пропахшего грушами и тыквенным вареньем, стараясь не думать о том, каково сейчас льдинкам.

Мы договорились встретиться вечером, тем более, что днем мне было бы тяжело идти.

5.Вены

Вечера ранней весной здесь были неторопливыми и придерживающимися неизменного порядка. Сначала солнце медленно скатывалось к верхушкам деревьев и застывало там, не спеша совсем покидать деревню. Небо делалось бирюзового цвета, просвечивая тонкими венами перенесшего тяжелую болезнь человека сквозь бледные облачка. Потихоньку новая кровь заката, свежая, яркая, наполняла холодную высь, согревая вечер, отражаясь в печках и кострах, что так любили жечь в начале весны дети.

Я неохотно смотрел на тонкие вены небес, их которых уходила кровь зимы, дыхание холодов, но отвести глаза было сложно, смена бирюзового на алый завораживала неуловимостью и тихой болью, отдающейся в сердце.

– Эй, мы идем? – белка прыгнула мне на плечо. – Простите, что задержалась, но еле уговорила планету пойти с нами. Она почему-то боится вас, – зверек почесал за ухом, глянул на меня зеленой искоркой глаза, не дождался ответа и продолжил: – Но главное, что два кольца нашлись, еще пять и все будет чудесно.

Прыгнуть она прыгнула, а вот объемистый рюкзак на колесиках остался на земле, видимо, белка тащила его от дома, тянула за две лямки, связанные между собой.

– Понести? – вопрос был риторический, вне всякого сомнения. Подхватив в левую руку мою сумку, я поднял рюкзак, удивившись странной ткани, приютившей на себе узоры, которые мне тут же захотелось рассмотреть как можно подробнее, погружаясь в мир, сплетенный из красно-сине-желтых линий, над которыми фоном сияло ярко-голубой небесный купол.

– Не засматривайтесь, пожалуйста, – одернула меня белка с некоторой тревогой. – Мы еще даже не ушли от дома! Понимаете, рисунки надо разглядывать, когда ты очень далеко и скучаешь под чужим небом по родному, а сейчас еще нет смысла, так и не уйдешь.

– А почему рюкзак тяжелый, словно вы еще и немало родной земли прихватили, кроме неба? – я понимал, что шутка не очень, но хотелось хоть так отогнать навалившееся желание никуда не уходить, сесть на крыльцо и ждать, пока мое время не минует окончательно. Считать колечки дыма из труб, подслушивать птичьи перепалки и повторять их песни, твердившие сейчас о весне, солнечных зайчиках и ряби на лужах.

– Там машинка, чтоб закручивать запасы, легче сразу по дороге заготовить, чем собрать, принести домой и потом еще возиться, а оно еще и не очень свежее делается.

Белка фыркнула, гордо подняв голову, так, что сразу сделалось ясно, она знает побольше моего толк в зимних запасах.

Небо меж тем из красного стало снова синим, но теперь уже темным, как компот из черники и черной смородины. Кое-где в нем поблескивали не растворившиеся сахаринки звезд, тоже чуть синеватые. И под ними летел студеный ветер с теплым сердцем, который, если глубоко вдохнуть, наполнял рот вкусом арбуза, июльской сладостью, грустящей о морозце, памятью о котором напоил его дождик. Ведь почти каждая капля несет память снежинки, которой была прежде. Но только не всем хочется вспоминать прошлое, что-то теряется, что-то остается навек в земле, доставаясь растениям, животным и людям. Я понимаю и те капли, которые делают вид, что они появились с чистого листа и никак не связаны с зимой. Всегда хочется думать, что тот ты, который сейчас – это ты навсегда, и перемен не будет, потому что перемены, они все-таки немного смерть: как погибнет черника, чтоб стать компотом, или лопнет зерно, чтоб колос тянулся к солнцу, окрашиваясь его лучами в золото.

Мы шли почти до рассвета, до того часа, когда самый холодный воздух за целые сутки, словно мир торопит возвращение солнца, показывая, как грустно станет, если светило задержится в далеких краях. Дорога не принесла пока что никаких сюрпризов, расстилаясь под ногами ровно, будто полотенце, вышитое по краям черными ветками с сотнями еле открытых зеленых глазок, следивших за мной и радующихся моему уходу. И с каждым взглядом сумки казались все тяжелее, а зовущий вперед путь уже не так манил.

А ветер так и гнался следом, не отставая, рассказывая о далеких дубравах, о темноте колодца, в который солнце уходит на ночь и о полыни, растущей вокруг.

– Может, передохнем? – поинтересовался я у белки, заметив беседку чуть в стороне у дороги. – Я устал.

Она согласно кивнула и, когда мы подошли ближе, вытащила из рюкзака теплое бордового цвета одеяло, как оно туда поместилось, оставалось лишь гадать.

– Держите, – ушко смешно дернулось. – И спать, а у меня еще есть дела.

Какие дела я не нашел возможности узнавать, прилег на широкую лавку, положил под голову скатанную куртку и, завернувшись в толстую ткань, уснул как спят под землей корни в декабре: тихо и тревожно, не находя сил сбросить морок.

Ближе к обеду я открыл глаза. Белочка хлопотала вокруг десятка банок, заполненных чем-то, даже на вид сладким, цвета клубники, с мятными прожилками. Я, признаться, не знал, что занимает меня сильнее, содержимое банок или необходимость менять при белке повязку на груди. Болело ощутимо, словно изнутри пробивался настойчивый родник, не знающий иного пути, рубашка была насквозь мокрая, куда больше, чем в прошлые дни.

– Держите! – белочка с заметным трудом принесла мне стаканчик с жидкостью. – Вы спали, а я его ловила, заразу такую, прошу простить за выражение! Попробуйте, это всего лишь вчерашний ветер, я видела, вы тоже к нему принюхивались. Попробуйте, словами не описать!

Я глотнул напиток, сложенный из клубничных закатов, полынной пыльцы из-за края мира, летних облаков и росы с дубовых веток, чувствуя, как в сердце синий лед моей крови смешивается с алыми каплями заката, как течет тихонько по бирюзовым венам.

6. Лилия и розы

– Я хочу груш и шоколадку. Или груш И шоколадку, – это было первое, что услышали мы с белкой, после того как на нас обрушился каскад росинок с распустившихся за ночь листков. Спросонья мне показалось, что кто-то рядом купает озорного младенца, больше ценящего возможность забрызгать всех и вся, чем помыться.

– Отлично, я причем? – белка заползла под одеяло, и мне пришлось показаться неведомому шалуну как есть, растрепанным, в мокрой рубашке и все-таки подо льдом сонливости дрожало предчувствие радостного дня, не давая мне дать волю тяжелому характеру.

– Ты же местный, правда? Я путешествую одна и я, кажется, заблудилась.

Тут я вытащил белку из-под одеяла, пригладил, быстро, чтоб не обжечься, вставшие дыбом от влаги волоски на носике и лбе, а потом глянул на новое приключение, чей путь смешался с нашим.

Она более всего походила на смесь тигровой лилии и бликов, пляшущих на воде, если бы можно было одновременно смешать солнечные осколки и лунные. Два золотистых хвостика и челка завивающихся на концах волос, явно не менее непослушных, чем их хозяйка. На макушке девочки сидела белая бабочка, простая капустница, судя по крыльям, но свет, шедший от кудряшек, превращал насекомое в драгоценность. А шаловливый взгляд напомнил мне давешние глаза, следящие за мной с кустов, только в этот раз в них не читалось и капли страха, лишь озорная радость.

– Но ничего, я ведь уже нашлась, правда? – девочка наклонила еще одну ветку, потянувшись через не застеклённое окно, и я едва успел спрятать недовольно ворчащую белку от теплого душа:

– Меня зовут Лулу, а вы кто?

Выяснив, что и мы не особенно местные Лулу не уныла. Она потискала белку так, как я только мечтал, хихикая от её недовольства, отпила напитка из ветра, сказав, что вкус кажется смутно знакомым, а я подумал, что она сама состоит из чего-то подобного. Я немного уставал от непоседливости белки, но девочка, надо признать, оставила мою спутницу далеко позади.

Сперва мы с белкой утонули в монологе, звучащем не более ясно, чем выглядели прихотливые рисунки на белкином рюкзаке, начинаясь понятым заявлением и тут же меняющимся, рушащим самого себя и складывающим вновь.

Она пришла издалека, но сама особенно не знала как, просто решила, что хочет попасть в далекие страны, только без докучливых туристов и скучных экскурсий по местам, которые и так описаны в деталях в любом путеводителе. Тем более, она успевала узнать о них столько, что экскурсоводу делалось неловко от замечаний и поправок. Лулу удивляло, что местные жители приветливы и не боятся пускать в дом незнакомую девочку.

– Здесь люди всего лишь стараются заботиться друг о друге, потому что знают, к чему может привести обратное, – Лулу засмотрелась на то, как вспыхнули повинуясь касанию белки дрова в костре и я наконец смог вклинить пару слов. – Но вот тебе бы стоило подобрать более подходящий костюм для путешествия. Понимаешь, тут не очень знают городскую моду, могут плохо о тебе подумать. Ну, хотя бы кофточку подобрала бы под цвет шорт и подтяжек, зеленоватую или синюю, а не красную, словно в арбузе измазанную...

Белка насмешливо помахала лапками над головой и кивнула в сторону, мол, глянь и ты.

Что сказать, Лулу едва ли слышала мои пожелания. Она кивала головой, постукивала пальчиком по дереву беседки, но глаза смотрели сквозь бегущие облака, далеко-далеко, туда, где еще не было девчонки в городском костюме, уже пропитавшемся пылью земель, которые представляют себе дети, говоря о неведомых краях.

– Белый, вот давай, расскажи еще розочкам, что их листва ах как не подходит к лепесткам, они же не только красные, еще и розовые бывают и всякие, а я посмотрю, как они кинутся перекрашиваться, – Лулу вытащила шнурки из кроссовок и принялась вставлять их так, чтоб складывался более сложный узор. – Как думаешь, на что была бы похожа парикмахерская для роз? И их бы только красили? Или ты бы еще заявил, чтоб все одинаково стриглись? А еще, знаешь, я хочу добраться до места, где есть узорные скалы, ты знаешь, где это?

Я знал, но знал и то, что тогда нам не совсем уж по пути и заранее жалел о теплом свете девочки-лилии и стал более внимательно слушать рассуждения о вещах, что привлекут не всякое внимание, вроде возможной пользы от гнилых груш на рынке, мыслей мух, гостящих на них и том забавном времени, когда все люди станут носить ковры вместо плащей.

Ведь это не такая уж глупая идея, тем более, если в каждом ковре будет жить кусочек неба над твоим домом. Можно согреться, если устанешь в пути, а можно показать твой мир новому другу.

7. Груша

Мне было неловко из-за того, что язык в который раз опередил разум, и я до темна старался особенно не встревать в беседу Лулу и белки. А уж им нашлось, о чем поболтать!

– Ты когда-нибудь пробовала закапывать секретики? Ну, знаешь, ямка в земле, а там что-нибудь вроде редкого фантика от конфеты со смешным названием, сверху стеклышко, чуточек прикопаешь по бокам и готово! Был мусор, стала красота! Я еще, знаешь, что придумала? Писать на бумажках, где мои секреты и оставлять записки в странных местах, чтоб кто-то такой же нашел, и мы познакомились! Одну записку я повесила на шнурке за картиной в музее и как ты думаешь, её нашел парень, который моет там полы. Теперь мы с ним лучшие друзья, только шнурок он мне так и не отдал, умник. Так, конечно, нельзя, надо только очень близким показывать секреты, но я люблю делать наоборот.

Белка пощекотала девочку за ухом, и принялась рассказывать о том, как еще крошечным бельчонком закапывала в землю под родным деревом орешки и красивые цветы, но только те, что уже до неё были сломаны. Закапывала потому, что не могла поднять наверх, в дупло и отец построил ей маленький шалашик, где потом они сидели с друзьями и рассказывали страшные истории о совах и войнах, дрожа и не боясь одновременно, ощущая себя спрятанными за любовь родителей и ветки старого дуба.

Узорные скалы, куда хотела Лулу, основная и сама красивая гряда, была в двух днях пути, и я бы с радостью дальше слушал её пчелиное жужжание, терпел мелких насекомых, подброшенных за воротник, и отвечал бы на вопросы о моих взглядах на возможную разумность ножниц, весе луны в граммах и том, сколько я, как самый умный, предрекаю белке детишек и как их назовут. Но у меня не было лишних двух дней. Было решено проводить гулену до железной дороги, что доставляла любопытных к замкам, выточенным ветром для облаков и немного глянуть пусть не на замки, но хоть на пригород волшебного края.

Дорога изменилась за какой-то десяток шагов, словно перевернулась страница в книге с картинками. Кусты столпились, пожимая руки резным каменным деревьям, в кронах которых краем глаза улавливались лукавые лица. Трава в предгорьях пряталась у подножия каменных фигур или дрожала от дыхания ледников там, куда ветер за долгие годы принес достаточно земли. В чашах каменных ладоней, ложбинках, между узорами на окнах и стенах. Тут везде чувствовалась тревога, такая старая, что местным она казалась покоем. Тут сталкивались вечные перемены ветра и постоянство скал, смешивались и рождали из столкновений медленно ускользающую красоту. Я понимал, что застану времена, когда последнюю скалу развеет зернами ветер, унесет их к морю, чтоб обратно они вернулись, лишь став сердцами жемчужин. Но сейчас, слушая как Лулу и белка насвистывают мелодию, похожую больше всего на вьюгу из яблоневых лепестков, мне не хотелось задумываться о песнях старых ветров, рассказывающих молодым о днях, что для внуков будут лишь сказкой.

– А на вокзале продают груши и шоколад? Вы кормите замечательно, хоть от Белого все сразу холодное, но я очень-очень-очень по ним скучаю! – немного устало и капризно спросила Лулу, когда мы остановились у арки, крашенной розами светло-серыми с бордовыми прожилками по краям. Арка была очевидно старше Лулу и даже старше её прабабушки, но девочка тут же, как старыми друзьями, улыбнулась каменным бутонам и принялась рассказывать, как я намереваюсь их подстричь.

Белка разводила огонь, чтоб вскипятить воду для чая, Лулу взялась собирать хворост, но больше удивлялась каждой встречной палочке, хвалила её необычную форму и в конце концов у нас был холодный компот, но около потухшего костра бродили деревянные львы, кроты, удавы, пара сиамских котиков, дикобраз, но без иголок и старинный паровозик. Лулу и белка яростно спорили о взаимоотношениях веточек-героев и рассказывали друг другу их истории.

Мне захотелось побыть одному, впервые за все путешествие. Я медленно отошел от костра, удивившись в который раз, насколько же чернота копоти похожа на первое ощущение, после того, как глянешь на яркое пламя. К востоку от нас ветра вырезали в ущелье целую колоннаду, держащую виноградные лозы и каменные облака. У меня появилось неприятное чувство, что я бывал тут прежде, но как и когда сам не знал, и это тяготило.

Колонны вели почти насквозь через хребет, указывая дорогу к далеким виноградникам, дремлющим на берегу жемчужной реки, пьющим солнце и небо. Я хорошо знал, каково на вкус тамошнее вино, но тоже не помнил откуда и не был уверен, что хочу в этом разбираться. Жар в груди делался сильнее, возможно, потому что дорога вела к скопленному растениями жару небес, а возможно и потому, что наступил вечер первого дня. Я сел на землю, осторожно стряхнув в сторону сухие виноградные листья, и тут же ощутил под пальцами не камень, а землю и гладкость стекла. Между узорами клевера поблескивал желтый осколок, обложенный по краям ракушками и галькой, и кто знает, из какой дали они тут оказались. А внутри лежала на помятой, но тщательно расправленной фольге груша с красным бочком, спелая и не тронутая голодными насекомыми. Рядом дремал бутон розы, высушенный, но на вид почти живой, готовый раскрыться, если найдется кто-то, кто позовет.

Очень осторожно, оглядываясь и закрыв спиной обзор закатным лучам, я сложил в кучку гальку и раковины. Медленно отодвинул стеклышко, успев вдохнуть запах прошлого лета и давно улетевшего жаркого утра. Вынул грушу, до сих пор теплую как будто только с ветки и бутон, а внутри оставил паутинку своего дыхания и несколько кусочков льда из груди, похожих на листья акации. Едва я вернул крышку на место, как стекло тут же подернулось изнутри морозным узором, словно в сетях снежного паука задержались лунные лучи.

Бутон я посадил рядом, полив выжатой из рубашки влагой и теми каплями, что вытекли, когда я, морщась, отламывал льдинки для секрета. Цветок медленно раскрыл лепестки, и тут же замер, словно ожидая от меня подвоха.

– Я не стану тебя стричь, – сказал я, не зная, это ли сейчас нужно, но роза тут же протянула мне алые пальчики и зеленые лепестки, провожая запахом лета до тех пор, пока я не вернулся к костру.

– О, чудесно! – Лулу откусила красный бок груши, а потом задумалась и разделила остатки на троих. – Мы думали, ты там растаял по дороге. Где ты был?

– Делал секретик, – я потянул Лулу за руку и мы втроем пошли обратно под свод из роз и облаков.

8.Звезды

Мы посадили девочку на поезд, где, судя по тому, что я заметил, глядя в окно, неугомонная Лулу тут же нашла себе новых приятелей: молодую семейную пару, которая везла куда-то несколько ящиков с цветочной рассадой. Когда поезд загудел и, вздрогнув, начал движение, Лулу, что-то быстро спросила у девушки и кинула в открытое окно два кустика фиалок. Белка хотела прыгнуть за ними, но я протянул ладонь и послушный порыв ветра не дал цветам упасть на перрон. Правда, сиреневые фиалки укоризненно покачали головами, явно показывая, что они думают о холодах и тех, кто их устраивает. Я положил капризных барышень в белкин рюкзак, так, чтоб цветки оставались на виду, но белка тут же полезла устроить их поудобнее и радостно взмахнула хвостом.

– Смотрите, тут еще одно колечко от моего Сатурна! – в самом деле, ярко-желтое кольцо перехватывало газетную бумагу вокруг корней, не давая земле рассыпаться. – Еще два и проблема, кажется, разрешится.

Я коснулся лепестков, старательно пряча в глубину мороз, и они почти не испугались, ответив мне шелковой лаской. Впрочем, стоило ли удивляться, что мне тут же сделалось хуже, словно в кровь попали лучи, поднявшие из семян их стебельки и цветы. Так, думаю, чувствует себя снег, если плеснуть на него кипятком, вначале нестерпимо чуждо, а после начинаешь терять по частичке себя самого, быстрее, чем можешь осмыслить происходящее, делаешься кем-то совершенно иным.

– Что с вами в конце концов? – белка ткнулась носиком в мой лоб, обнюхала зачем-то виски и тревожно заключила: – Простуда, носом чую температуру. Вам нужна помощь и, если народные средства до утра не помогут, то стоит позвать того, кто в этом разбирается!

Я еле сдерживался, чтоб не начать расковыривать проталину на груди, чтоб хоть как-то унять зуд и толчки горячей боли, так что не стал отвечать ей. Послушно последовал за рыжим огоньком к вокзальному буфету, где белка тут же потребовала чая с медом и лимоном, и выпил его не без удовольствия, впрочем, заставив её в обмен съесть блинчик с вишневым вареньем. Конечно, меня при этом назвали шантажистом и врединой, но уж какой есть. Пока белка убеждала очередь из трех человек, ждущих открытия кассы, что где-то она точно-точно встречала правило, разрешающее белкам брать билет без очереди, я купил в ларечке под синей крышей пачку кукурузных палочек. Судя по надписи на яркой упаковке, они предназначались исключительно для девочек и таили среди сладостей еще и заманчивый сувенир, способный осчастливить любую. Я попытался придумать, как подарить это чудо белке, одновременно слегка подколов её, но накатил новый приступ жара, и я торопливо засунул пачку в свою сумку, тем более, что белка таки убедила очередь и неслась ко мне с видом победителя.

– Вон тот поезд, даже через пути не надо бродить, скорее! – она уселась мне на голову и тут же доверительно добавила: – Я боюсь железных дорог и шоссе. Люди почти всегда даже друг к другу невнимательны, а я ведь куда меньше человека.

Я погладил болтушку, но теперь не выдержал и минуты, ладонь жгло, будто я неудачно попробовал температуру печи или утюга. Отдернуть руку слишком быстро тоже не решился и потом сжимал кулак, пряча розоватый волдырь около большого пальца.

Наше купе оказалось посередине вагона, по дороге я успел заметить трех старушек, разгадывающих кроссворд, женщину с ребенком, надувающим голубой шарик и одиноко сидящего пса, закутанного в плед. Такой заманчиво-теплый, в коричнево-песочную клетку, одним видом приносящий уют что в купе, повидавшее сотни путешественников, что на лесную полянку, не видавшую людей до того вовсе.

Не знаю насчет проводников, у меня сложилось впечатление, что в поезде царило самообслуживание, но белка скоро вернулась с двумя пакетами белья и только попросила сходить за одеялами. Согласившись, что они и правда чересчур тяжелы и уповая, что мне достанется такой же плед, как и у пса, я прошел несколько шагов по зеленому ковру с желтыми как нарциссы полосами на краях, но миновав два купе, встал у открытого окошка.

Проводник, или кто бы ни заведовал тут бельем и порядком, был в крайнем купе, но рядом с дверью находился цилиндр с узорным краником, из которого тек в кружки и стаканы кипяток. И сейчас цилиндр заставлял меня задыхаться от горячего воздуха вокруг себя, от запаха дешевого чая, который поднимался с паром из чашек. От ощущения моей неуместности здесь, в протопленном вагоне, хотя скоро вовсю наступит весна, и топить уже не придется, от синевы цветов, прораставших из ковра и затем поднимавшихся к потолку, сливаясь в пылающее июльское небо. Прижавшись лбом к раме и вдыхая ртом спасительную вечернюю прохладу с улицы, я старался сосредоточиться на бледно-желтых нарциссах и белых тюльпанах, что покачивались на клумбе около кассы. На их спокойной восковой гладкости, сродни льду или дереву, надеясь залатать их едва уловимыми ароматами стремительно расползавшуюся рану. Конечно, можно было сдаться и завершить все тут, страшного не было, всего лишь на день раньше по-настоящему наступит весна, но я не знал, как найти белку следующей зимой, да и, верно ведь, она такая маленькая, кто знает, что может стрястись. А кусты, что я обещал ей, тоже могут не достоять до будущей осени.

Над куполом вокзала зажглась первая звезда, ярким цветком на политой кровью земле. Поезд тронулся, и скоро повернул прочь от гор, заспешив по степи, укрытой вечерним туманом, таким же, как молоко, которым меня поила, безрезультатно, белка.

– Хватит, пожалуйста, у меня звезды перед глазами от горячего! – взмолился я наконец, и она огорченно отхлебнула из беленькой кружечки сама, укоризненно качая лапкой и показывая всей мордочкой, что лучше молока она в жизни не пробовала и только полный идиот откажется от такого блаженства.

Меня подвело горячее воображение, вечно спешащее поперек разума. Я вжился в то, что пыталась доказать белочка и против воли ощутил, как вот-вот растекусь сосулькой, на которую плеснули замечательным кипяченым молоком и останусь на полу каплями росы, которые будут стремиться до осени к звездам.

– Прошу прощения, – кто-то открыл дверь и нерешительно замер на пороге. – Я видела, как вы заходили сюда. Можно мне остаться здесь? А то старушки милые, но все время рассказывают что-то из своего прошлого, а мне и настоящего до ушей хватает, ребенку надо спать, а пес все время лезет в книги. А ехать одна я боюсь, тут все так странно... – голос, похожий на мороженое с орешками, колкий и сладковатый, запнулся, а потом более резко сказал: – Что-то не так? Я врач. Ну, почти врач, что с вами?

И пальцы, еле уловимо пахнущие ледяным лимонадом, расстегнули верхние пуговицы моей рубашки, остужая боль своей внутренней зимой.

9. Иней

– Я Венцеслава, – девушка в клетчатой, цветов пледа, рубашке, протянула мне руку и щелкнула по носу белку. – И надеюсь, я не перепутала поезд, а то с учебой в голове метель. По правде, – она стукнула кончиками пальцев по объемистой сумке на широком ремне, – когда объявили, что поезд уходит с первого пути, я похватала свое богатство и кинулась в вагон. А потом уже подумала, тот ли это вообще поезд или как.

– А почему вы думаете, что ошиблись? – белка обнюхала сумку девушки, нашла сбоку кармашек и тихо положила туда несколько молочных карамелек, купленных на вокзале.

– Просто те поезда, в которых я обычно катаюсь, не подразумевают псов в одеялках, говорящих белок и, – взгляд девушки замер на моей груди. – Столь необычных пациентов. У нас, знаете ли, все ожоги разные, отравления, дети с разбитыми коленками, а больше всего дурь человеческая, от коей все беды, – закончила она с назидательными нотами, явно иронично копируя кого-то. Чуть ехидно, но добро, так, что я даже ему позавидовал.

– Но так интереснее, словно в сон попала, – она зевнула и тут же помотала головой так, что светлые волосы взметнулись потревоженным снежком. – Но спать мне нельзя ни в коем случае. Вы не против, если я займу столик? А то в тетрадках утонуть можно!

Вопрос был скорее риторический, на столе стояла бутылка с молоком, и прыгал туда-сюда Сатурн, ставший гораздо спокойнее, когда понял, что собраны почти все его украшения. Он вел себя совсем как ручной ежик, если только существуют ежики без иголок и совершенно круглые. Недовольно фыркал, но скорее ради порядка, чем вправду, если кто-то слишком резко двигался или гладил его, вертелся вокруг чашки с молоком и тихо грыз карамельку. Я дорого дал бы, чтоб глянуть чем именно, но планета отворачивалась и брызгала горячими искрами, намекая на то, что я лезу в её личную жизнь. Спрашивать же у белки мне показалось неприличным. Венцеслава по своей привычке легко стукнула Сатурн по макушке, спросив разрешения, сняла широкие кольца и примерила на запястье, любуясь переливами цветов внутри.

– Хорошо быть планетой! Хотела бы я носить такие штуки постоянно, но на учебе нельзя, а на практике тем более, – и, словно скинув дрему, она опять открыла тетрадку с котом на обложке, принялась читать, беззвучно двигая губами. До тех пор, пока веки с розоватыми тенями сами собой не опустились, а кот не спрыгнул с обложки на пол, и не убежал в купе к псу. Я так понял, что оба были немало образованны и нашли темы для занятной беседы.

– Нет, я так точно поеду не хуже нашего поезда, вон как шустро стучит, – Венцеслава жестом обреченного отложила тетрадь на подушку и потерла переносицу. На коленях у девушки дремала белка, а Сатурн обосновался на моем плаще. И зверек, и планета негромко сопели, источая еле ощутимое тепло, укладывающее поспать рядом.

– Пойдем, подышим воздухом? – я потянул было за плащ, но планета заворочалась, и я махнул рукой, оставив все, как есть.

– А тебе вообще надо сидеть и молчать. Очень надеюсь, ты не врешь, и тебя правда встретит брат, – она сложила стопкой учебники. – В больницу ты не пойдешь, можешь не обманывать, я уже насквозь вижу, кто бежит от любого чиха, а кто терпит, пока его не вынесут насильно.

Как и в Лулу, в Венцеславе подкупало полное принятие любых чудес и дуростей, какими богаты наши края. Но если девочка-лилия сама казалась здешним жителем, для которых нет ничего странного в говорящих облаках или огне, выбирающем самому, что разрешить на себе готовить, а что никогда в жизни, то девушка-мороженое вела себя так, словно тут продолжается её учеба и удивительное только потому такое, что Венцеслава еще не законспектировала его в тетрадку, не прочла все, что несут в себе толстые книги и не выучила, как оно связано с предыдущими темами.

– Я не вижу смысла тебе врать, но ведь даже если обману, ты ведь этого не узнаешь, верно?

– Верно, но не сильно правильно, тебе же неудобно будет. Девушка старалась, заботилась, белке твоей отдала последнее пропитание, – Венцеслава улыбнулась, глядя на меня так же, как серп луны наблюдает за увядающими лепестками, если ночной заморозок перейдет допустимые границы. Чуть свысока, понимая определенное превосходство. Я смолчал, что спорить: именно сейчас у девушки было на это полное право.

– Давай, врача и гробовщика не стесняются, – она нахально потянулась к моим пуговицам, я хотел сказать, что все-таки говорится как-то иначе, но не успел, сморщившись от щекочущей боли.

Положить в рану льда, взятого в буфете, было мгновенным решением Венцеславы, едва она, со сбивчивых слов белки, поняла, в чем моя проблема. Кубики из водопроводной воды все равно таяли, стекая до ремня, но все-таки забирали в себя часть внутреннего огня, который должен был расплавить меня.

– Давай, барышня, я на практике видела и раздетых, и холодных, а ты быстрее сменишь лед, быстрее краснеть перестанешь!

Когда вода из дырявого, а иного ночью на ходу поезда не нашлось, пакетика была вылита, а он начинен новой порцией льда, я повесил рубашку на батарею в коридоре, отодвинул крепко спящую планету и накинул плащ. Толстая ткань не давала холоду смешиваться с весенним воздухом, на время, защищая меня от размышлений о завтрашнем дне.

Свет горел лишь у купе неведомого проводника, в коридоре было сумрачно и уютно. Сейчас, когда не гремел игрушками ребенок, не обсуждали что-то наперебой котик и пес, не стучали спицы старушек, особенно отчетливо слышался стук колес. Они повторяли, что не понимают, как же так, они лишь вертятся вокруг вечно неподвижной оси, а мир так скоро меняется, так скоро, лишь вчера утром были заморозки, а теперь тянет теплотой земли, цветами ив на следующей станции, так скоро.

– Я, когда была поменьше, мечтала, знаешь, о чем? Сойти на станции и уйти жить к огням, что видела из окна поезда. Запоминала станции, примерялась, где ярче, а потом, конечно, забывала, – девушка высунула ладонь в окно, стукнула по привычке пальцами спешащий ветер и продолжила: – А деревня, где живут родители, из поезда не видна.

– Мне приходилось слышать о человеке, который хотел исполнить эту же мечту, должен сказать, что у него не получилось, – я не особо поощрял мечту ради мечты. – Вот что ты там собиралась делать?

Венцеслава вздохнула так, что я немного пожалел о сказанном, словно выпустили воздух из шарика, но пока я собирал слова извинений, шарик вновь наполнился и подлетел к потолку, такой же яркий и живой:

– Знаешь, как я оказалась на станции, где мы встретились? Я села на автобус, хотела на нем ехать домой, но через час зубрежки у меня начала болеть голова и я вышла на автовокзале, у которого были чудесные оранжевые фонари, как карамельки. А без меня, сам знаешь, плакала бы твоя белка сейчас. Так может, и там мне найдется, чем себя занять?

От её слов на стекло лег еле уловимый глазом тюль инея.

10. Не один

– А вообще здорово, что ты не один, – девушка присела на коричневое низенькое сидение. – У меня вот только мама, да еще очень строгая, с ней не побалуешься особо.

Она постукала по стеклу, за которым уносились вдаль огоньки. Все медленнее, пока, наконец, не замерли, близко и все-таки в почти недостижимой дали. Я вспомнил, как, очень давно и почти не по правде, слушал стук колес далекого паровоза, летящий, словно потерянная птица в студеной зимней ночи, и думал, видят ли пассажиры керосиновую лампу на окошке нашего дома. Мама с братом давно спали, но меня манил мир за пределами старых деревянных стен, а окошко было путем, через который я мог с ним соприкоснуться. Пусть мутным и маленьким, словно запорошенный песком родник, но мне не нужно было больше.

– У меня хорошая семья, только, думаю, им со мной трудно, – я сказал и в который раз за эти дни пожелал языку стать покороче, чтоб слова не текли раньше, чем я обдумаю, что кому рассказываю.

– Да ладно тебе, опять краснеешь, а льда больше у нас нет, – Венцеслава стукнула меня по лбу и довольно ощутимо, но мне это даже понравилось. – Барышня ты все-таки.

Она сладко потянулась и глянула на циферблат красных часов, украшавших левую руку:

– Ох, а ведь мне скоро уже выходить. Так неохота по правде! Вот ехала бы с вами и ехала, узнала бы, куда едет песик. Но нельзя, мне завтра вечером ехать обратно, а потом экзаменов куча, а я ничего и не помню, все смешалось в комок. Думаю про тему, а перед глазами снежная баба подмигивает. И вообще, мне это все снится от запарки, не иначе.

Я здравомысленно промолчал, право, в такие моменты человеку надо решать самому, вместо пустой болтовни дунул на ладонь. Щелкнув с усилием пальцами (не очень просто было переманить огонек из вокзального фонаря и не оставить при этом перрон без света), я поселил зеленоватое сияние внутрь маленького снеговичка. Последний снег зимы всегда должен быть чем-то особенным, пусть в этот раз он не проверяет на прочность цветы и пчел, а живет вместе с сердцем любопытного фонаря, уставшего светить одному и провожать взглядом вагоны. Я надеялся, Венцеслава не обидит малыша и не испугается, обнаружив утром, что поезд ей не приснился.

Снеговичок уселся ей на колени, девушка пощекотала ему живот как котенку и расплылась в улыбке:

– Спасибо! Знаешь, какое у меня было в детстве самое жуткое разочарование? Когда снилось что-то вот такое же, странное существо или вещь, которую жаль из рук выпустить, а как вытащить это из сна не понятно. И лежишь утром в кровати с такой обидой на себя, что жизнь не в радость. Вещи еще полбеды. Плохо было, когда мне снилось, что у меня есть сестра, вообще на меня ни капли не похожая, но главное-то что есть, правда?

Я кивнул, чувствуя, как страстно хочет пить дерево, растущее напротив нашего окна, как оно смотрит на меня с терпением и доверием, зная, что я не виноват и не всесилен, но еще немного и сделаю все, что могу. И мне очень хотелось спать, просто лечь к могучим корням, кое-где проломившим асфальт перрона и видеть сны о тепле и сладковатом вкусе солнечных лучей.

– Да, тем более, даже у совсем разных может быть что-то общее, – я старался расплести язык и не завалиться на ночь прямо в коридоре. – Пожалуйста, давай вернемся в купе?

Выпив молока с остатками льда, мы продолжили беседу. Белка спала, повеселевший Сатурн тихонько жужжал и вился над головами.

– Ну, как-то раз мне так это надоело, что я проснулась, и твердо себе сказала: хорош, никуда больше сестра не денется, – что-то в Венцеславе неуловимо изменилось, как, будто изнутри наполнилась теплом замерзшая река или подснежники начали расталкивать снежинки над головами. – И никто больше не будет один.

– А как ты так смогла? – мне очень хотелось прикоснуться к руке, на которой еще не до конца сошел прошлогодний загар, согреться, наконец, и заняться более нужными делами.

– Я решила, что иногда мы сможем превращаться друг в друга. Сперва это получалось минут на десять, не больше, слишком все-таки разные, а потом наладилось. Только я себя в итоге чувствую, словно меня наизнанку вывернули, словно двустороннюю куртку или словно мы с ней две стороны одного колодца, а где верх и где низ разницы особой нет, правда же?

– А вы не ругаетесь?

– Бывает, конечно, но больше как облачко и тучка, ходим разными путями. Мама сперва удивлялась, что такое, то мирный ребенок, то как взрывчаткой набитый, не тронь зря, но потом с ней легче стало, одна другую защищала, выбирали, когда кому лучше с мамой поговорить, и не только с мамой.

Девушка задумалась, скрестив на груди руки, а потом потерла переносицу явно привычным жестом, который, впрочем, я видел впервые за вечер.

– Так точно, говоришь, встретит? А то я бы с тобой доехала, слишком уж выглядишь плохо, краше... – она покосилась на проснувшуюся белку и не договорила.

– Краше в секретик закапывают, понял, – я взял белку на руки, почесал за ухом и легонько подкинул в воздух, зверек запищал, но потом уцепился лапками за кольца планеты и повис над столиком, довольно помахивая хвостом. Венцеслава, еле пошевелив пальцами, подняла их повыше потоком прохладного ветра, а потом резко мотнула головой и стала прежней девушкой-мороженым с колкими нотками в голосе.

– Ой, мне же вот-вот выходить! – тетрадки книги кое-как залезли в сумку. – Вот я растяпа, так уснула сладко, вечно у меня все не как у людей! – она взглянула на нас, огорченно и не очень доверчиво. – Извините, что всю ночь сидела при свете, учеба – не сахар. Да еще ничего не запомнила толком, так вот и живу, все бегом, бегом... Спасибо за молоко! Удачно встретиться с братом! – девушка порылась в карманах и накинула на Сатурн широкий браслет, сплетенный их медных проволочек. – Вот, носи, малыш, мне он не особенно пригодится с этой кутерьмой.

Когда за Венцеславой, стукнувшей пальцами на прощание мне по плечу, а белке по уху, закрылась дверь, зверек вопросительно глянул на меня.

– Нельзя решать за кого-то сон он видит или нет, – а что еще я мог ответить? Оставалось лишь надеяться, что снеговичок, в пылу новых впечатлений, не забудет сказать Венцеславе, как найти меня, если ей захочется узнать, куда же делся кот с её тетрадки.

11. Колодец

Котик и пес сошли с подножки там же, где и мы, и я не имел ничего против. Белка обеспокоенно косилась на меня, притихшая и серьезная. Пахло медом и конфетами, ветки радостно стучались в окна домов, дремавших вдоль пыльной дороги.

– Здесь почти как дома, там, откуда мы ушли из-за похолодания! Вот, даже некоторые домики точь-в-точь такие же, как те, на крышах которых я училась прыгать. Люди там никогда не обижали зверей, оставляли на чердачных окошках медовые пряники и тыквенные семечки. Но не слишком часто, чтоб мы не отвыкали сами о себе заботиться. А затем все ушли... Может, правда, сюда?

Я сделал вид, что крайне занят ушами пса и тем, что симметрично поправлял складки на его синем дорожном плащике, что-то везет мне на вопросы, которым не стоит давать ответы. Кот с тетради выскочил из-под деревянной калитки с резными петухами и объявил, что через три дома сельская библиотека, после чего оба зверя унеслись туда и прахом пошли аккуратные складки плаща. Впрочем, за них я не беспокоился: столь начитанные создания не позволят себе попасть в глупую ситуацию. И, надеюсь, не слишком начудят у меня в доме, за которым обещали присмотреть, до осени.

– А куда нам вообще надо тут? – белка вертела головой, стараясь смотреть одновременно во все стороны, любуясь узорными солнышками, птицами, оленями и морями, хранящими дома.

– Близко, на самом деле, до околицы дойдем только, – я шагнул в сторону от неё, надеясь, что это не выглядит слишком резко и обидно, но от белки шло почти солнечное сияние, а я хотел дойти до границы деревни собой.

– Хорошо, а то я устала. Правду сказать, дойдем до деревьев, можно будет немножко посидеть, да? – зверек покосился на рюкзак, явно думая о пакетике с бутербродами, который забыла Венцеслава и о карамельках Лулу.

Присыпанная песком и пылью дорога текла между синих и зеленых заборов, кое-где блестели истертые в крошку стекляшки, потерянные какой-то неряхой золотистые бусинки. Белка, не слушая моих возражений, собрала их, потребовала у меня ниточку, которую мне пришлось изобретать из пряди волос и маленькой вьюжки-прялки, а затем нанизала чужую потерю и повесила себе на шею.

– Я люблю оставлять что-нибудь в память о путешествии, – заявила она. – Хоть их у меня и было-то всего два.

– А что от первого осталось?

Она недовольно приподняла шерстку на лапке, и я увидел белый шрам, опоясывающий запястье узорным браслетом:

– Отморозила, когда мы искали новый дом. Долго заживало, просто надоело терпеть. Я сперва злилась страшно, а потом поняла, что память все-таки и перестала. Мороз тогда был и ветер, чуть мне хвост с ушами не отдул.

Я потер глаза, стараясь смотреть на неё и не показывать, как мне плохо от окружающего тепла и света, идущего отовсюду, что от рыжей шкурки, что от солнц на наличниках и крышах. Белка стерла лапкой холодные капли, стекающие с моей ладони, перевела взгляд на пятно на груди, и в карих глазах появилось понимание. Ей не надо было говорить очевидное, а мне глупо было извиняться за то, что вещи в мире катились своим чередом. Я был бы разочарован, скажи она сейчас что-то лишнее, но белка махнула лапкой в небо, легко запрыгнула мне на плечо и тревожно вскрикнула:

– Смотри, вон радуга! У нас говорят, она круглая на самом деле, просто растет из подземных вод и корней, потому в нашем мире видно только половину.

До околицы мы дошли, провожаемые пением белого петуха с чуть помятыми после зимы синими перьями хвоста, похожими на ночной дождь или сливы с восковым налетом, созревающие под теплыми каплями.

Колодец был еле виден, спрятанный колючим шиповником, смородиной и лещиной, высохшими и будто вовсе мертвыми по сравнению с зеленью, уже забывшей про зиму, вокруг.

Белка заметила на хрупкой ветке прошлогодний орешек и, молнией оказавшись рядом, с громким треском разгрызла скорлупу, выпуская на волю сияние прошлого лета, заточенное в ядре.

– Ты был прав, это такие же орешки как дома! Как я по ним скучала! Только кусты же сухие как черенок метлы, как я их у нас посажу, не приживутся же, – белка хотела добавить что-то еще, но, заметив, что я, оставляя на колючках клочки от рубашки, продираюсь к колодцу, одним махом перелетела через ветки и уселась на краю.

– Ничего себе!

И правда, ничего себе, я глянул вниз и не увидел дна, лишь толстенную паутину, на которой лежала скинутая ветром ветка, а по ветке бродил голубоватый паук.

– Кхм, а нельзя это все куда-то убрать? – я разрывался между желанием просто затопить без разговоров паутину, давая ткачу урок на будущее и мыслью оставить все как есть и искать другой выход из ситуации, понимая той частью разума, которая еще не растаяла, что правильное решение где-то между двумя берегами.

Паук едва двинул лапкой в ответ, но движение стоило понимать как отрицательное: зачем мне убирать, когда и так все хорошо, а прочее – это твои сложности.

Я облокотился на теплое дерево, на широкий бортик колодца, чувствуя, что мои три дня вот-вот истекут. На паутину полилась капель, заливая сложную работу, собираясь на белом полотне, но не проникая вниз.

– Прошу прощения, но, может, вы согласитесь пожить у меня дома? Просто у вас такая чудесная паутина, как галактика, наверно, вы любите наблюдать за звездами? А у меня живет планета, думаю, вы с ней друг другу понравитесь.

Белка говорила так быстро, что я еле разбирал слова и недоумевал, как глуховатый паук улавливает ход её мысли. Но он был согласен, в нем жил большой художник, а колодец исчерпал себя за зиму, став тесным и слишком маленьким.

Паук поднялся к нам на ниточке, не толще солнечного луча, перебирая ногами, забрался в белкин рюкзак, бормоча что-то о неухоженных вещах и дырах, мерзких дырах в ткани.

– Ну, вот и хорошо, мы как раз вчера гвоздиком на лавке порвали карман, пусть займется любимым делом, – белка помахала хвостом перед моим носом, но я остановил её. – Не надо, пусть все идет как должно.

Где-то совсем рядом, судя по влажному, пахнущему мокрой пылью и небесными реками ветру, шел дождик, из деревни пахло свежим хлебом, может, даже ватрушками с творогом или грибным пирогом. Мне жгуче захотелось оказаться там, на празднике, который будет вечером, посидеть у костра и пустить с горки у реки пылающее колесо, а потом с замиранием сердца слушать из темноты шипение гаснущего огня.

Я обнял белку, прижал к груди и наконец-то взъерошил огненную шкурку, ничего больше не опасаясь, поднимая к спешащим облакам веселые искры.

– Белый, – зверек на миг перестал весело пищать, отбиваясь от рук. – И ты каждый год так? – в голосе звучало сочувствие и грусть, которую я не в силах был понять. – Это же больно, все время так?

Перед моими глазами появилось огненное колесо, мчащееся прямо на меня, и я не мог дождаться, когда же оно завершит очередной поворот, унося меня в темноту и прохладу.

– Мы же дома, зачем бояться того, что идет правильно? – ответили за меня капли, просочившиеся сквозь паутину в гулкую тишину колодца. И еще я еле успел, но должен был добавить: – Скажи брату, что я очень по нему скучаю.

12. Весна

Из-подо льда, что никогда не тает в самом сердце колодца, я видел, как белка прячется под крышей колодца от хлынувшего ливня, как балансирует на поскрипывающем вороте и боязливо косится в глубину. А потом, радостно замахав лапками, спрыгивает на влажную, в золотистых бусинах, траву и трогает лапкой еле заметные, чуть больше её коготка, почки орешника и смородины.

Выкопанные черешки она сложила корешками в пачку от сладких палочек и, как-то очень грустно вздохнув, протянула Сатурну алый браслет-сувенир, седьмое, последнее, из потерянных колец.

–Ты одна не донесешь ведь саженцы, хочешь, я помогу тебе? А вечером в деревне будут встречать весну, идем скорее! Жаль только, я опять не успел встретить брата.