Истории, которые высыпались из кармана

1. Ведро дохлой рыбы (драма)

Светка любила, когда родители оставляли ее у бабушки Полины. Когда она была совсем маленькой, ей казалось, что та немножечко волшебница. В ее карманах и сумке постоянно оказывались какие-нибудь удивительные штуки — отполированные водой камни, птичьи перья, разноцветные стеклышки или красивые осенние листья. Бабушка часто рассказывала ей всякие небылицы про летающих рыб и об отважных лягушатах и много смеялась. Слишком громко для приличной старушки, качала головой мама.

Бабушка Полина и разговаривала слишком громко, и смотрела порой слишком грозно, и то и дело задавала неудобные и странные вопросы. Соседи ее побаивались. И мама тоже, чего уж там. Вечно скрывала от нее какие-то свои секреты и строго приказывала Светке о них не болтать. А еще она то и дело ворчала, что бабушка дожила до старости, а так и не научилась делать дома влажную уборку.

В бабушкиной квартире всегда было не слишком прибрано, в углах под потолком потихоньку копилась паутина, а на полках месяцами лежала пыль. Зато все подоконники были уставлены горшками с какими-то невиданными цветами, а стену увивали вьющиеся зеленые плети. А самое главное — аквариум, конечно.

Светка могла сидеть возле него часами, с восторгом разглядывая пестрых рыбок, мерцающую воду, загадочно изогнутые раковины и маленький каменный грот. Бабушка уверяла, что он ведет в далекую подводную страну, где живут русалки. И если посидеть тихо и внимательно прислушаться, можно расслышать их чарующие песни. Конечно, Светка прислушивалась. И была готова поклясться, что порой слышала какие-то едва уловимые неземные звуки.

Но однажды бабушка Полина заболела, и ее увезли в больницу. Светка слышала, как мама по телефону жаловалась подругам, что это, конечно же из-за того, что та — в ее-то возрасте! — много курила и пила вино. А спустя какое-то время мама подозвала Светку и, глядя куда-то в сторону, сказала, что бабушка уехала к своей сестре в деревню. Далеко-далеко. И, скорее всего, уже не вернется.

Светка сразу подумала, что мама ее обманывает. Ни в какую дурацкую деревню бабушка не уезжала, а вернулась в свою родную страну — к летающим рыбам, отважным лягушатам и поющим русалкам.

А потом мама позвала Светку в бабушкину квартиру — делать генеральную уборку. Они захватили полный рюкзак разных тряпок и порошков, и мама заранее вздыхала, что разгребать бабушкин бардак им придется не один день.

Квартира без бабушки показалась Светке еще более маленькой, темной и пыльной, чем обычно. Растения в горшках успели совсем засохнуть и жалко обвисли вдоль стен. Но печальнее всего выглядел аквариум — вода позеленела, а рыбки всплыли кверху брюхом.

И Светка вдруг совершенно отчетливо поняла, что больше никогда-никогда не увидит бабушку. Не услышит ни ее небылиц, ни громкого смеха. И для нее никогда-никогда не споют русалки. Она села у аквариума, обняла его руками и разрыдалась.

Мама подошла и неловко погладила ее по голове.

— Ну чего ты, а? Было бы из-за чего рыдать. Это же просто ведро дохлой рыбы.

2. Вопрос с подвохом (юмор, фэнтези)

— Слушай, Фафни, я все в толк не возьму. Они у тебя что — мастерицы какие-то? Вышивают, ткут, готовят? — Мерлин с интересом проводил взглядом чахлую блондинку, которая медленно и бесцельно брела по галерее, кутаясь в роскошную песцовую шубку.

— Да какой там, — тот вяло махнул чешуйчатой лапой. — Принцессы же. Белоручки.

— Ну, может, они умницы? — не отставал волшебник. — Беседу поддерживают, начитанные или магией балуются?

— Нет, ты что! Они и грамоте-то не все обучены, — дракон пыхнул дымом через нос и отпил из золотого кубка.

— Значит, они тебя развлекают? Поют, танцуют?

— Вообще-то, мне больше русалочьи песни нравятся. У принцессок моих всего-то две-три октавы, а там все восемь.

Мерлин задумался, глядя на пышную брюнетку в полупрозрачных шароварах, капризно теребящую дракона за хвост, а потом хитро подмигнул:

— Ну тогда они того-этого, да? Затейницы, шалуньи?

Дракон с негодованием взревел:

— Да ты за кого меня принимаешь?! Я тебе что, извращенец какой-то?

Мерлин снова помолчал и покачал головой:

— Тогда у меня вопрос с подвохом: зачем тебе этакая прорва не самых красивых девок, раз они совершенно бесполезны?

Дракон погрозил когтистым пальцем:

— Не просто девок, а самых породистых и редких девок из разных стран, ясно тебе! Не ясно? Эх, не коллекционер ты, дружище, не коллекционер.

3. Сухой валежник (хоррор)

— Здесь заночуем. Глядите! — Пётр деловито потыкал носком сапога сухой валежник. — Не придется хворост собирать и дрова рубить — этакая куча до утра гореть будет. Да и ручей совсем рядом.

Степан и Михаил спорить не стали: слишком умаялись после долгой и трудной дороги, да и петрова мысль показалась им дельной. Плотно сбитый не то ветром, не то разлившейся водой холмик из веток и тонких стволов все же отсырел внутри и в полную силу заниматься огнем не спешил. Но пока распаковывали рюкзаки да обустраивали лагерь, пламя все-таки разгорелось.

Пётр поставил к костру котелок с водой, сыпанул в него чай и горсть свежесобранных смородиновых листьев и подсел помогать Степану чистить овощи. Михаил в это время шустро разделывал подвешенного на ветке зайца. Совсем скоро во второй котелок полетели щедро нарезанные лук и мясо, а следом и картошка с капустой.

Пётр деловито разлил по кружкам самогон. Выпили, закусили салом и черным хлебом и, как водится, принялись травить охотничьи байки. Михаил повторил прошлогоднюю историю про свою тупую собаку, которая отказалась лезть за лисой в нору и оставила хитрую тварь безнаказанной. Пётр вспомнил случай с кабаном, неудачно закончившимися патронами и ночью на ёлке. А Степан посмотрел на огонь, отхлебнул самогон и начал замогильным голосом:

— Старого Егора помните? Который медведю правую лапу топором оттяпал и с ней убежал? Он потом, выпимши, все жаловался, мол, зовет его тот медведь, просит вернуть лапу. Говорил, если бы не сжег ее со страху, пошел бы возвращать.

Степан замолчал.

— Ну, слышали, и чего? — нетерпеливо подогнал его Пётр.

— Сёмка, внук евойный, говорил: совсем дед сдвинулся, бормотал ночами, по дому бродил. Верну, мол, верну, окаянный, отстань только! А на той неделе Колька хвастал, что Старый выторговал у него засушенную медвежью лапу за ведерную бутыль самогона.

Степан сделал новую паузу. В тишине было слышно, как трещит и сыплет искрами не на шутку разгоревшийся валежник.

— В общем, ушел Старый в лес... Видать, совсем поехал от кошмаров своих, — закончил Степан.

Охотники примолкли. А потом Пётр шумно втянул ноздрями воздух:

— Эй, а не горит ли наш заяц?

Но котелок стоял на самом краю костра, жаркое в нем спокойно побулькивало, даже не думая выкипать.

— Хм, а чем тогда воняет? — удивился Михаил, тоже принюхиваясь.

Котелок отодвинули совсем, но запах не исчез, а только усилился. Через минуту горелым мясом воняло уже просто нестерпимо.

— Тьфу ты! Вот мы идиоты! — Михаил сердито хлопнул себя по лбу. — Да этот валежник наверняка же медведь навалил, засыпал им мертвечину, чтоб протухла как следует, а лисы не растащили! Они ж так делают с добычей. А мы подпалили — вот оно прожарилось и завоняло.

— Ну точно, — буркнул Пётр, досадуя на свою промашку. — И что ж теперь — лагерь переносить?

— Стемнело уже, — недовольно покрутил головой Степан. — Куда мы попремся, в темноте-то? Похрен, что мы — девки? Небось повоняет и перестанет. Давайте-ка, еще закурим лучше.

Дым от папирос немного смягчил вонь паленого. Но разговор как-то не шел.

— Не та рука, — вдруг произнес Степан прежним замогильным тоном.

— Чего? — с удивлением повернулся к нему Пётр.

— Чего? — не понял тот в ответ.

— Какая, нахрен, рука? Ты о чем вообще?

— Да я молчал! — Степан вытаращил глаза.

И тут горящий валежник затрещал громче, зашипел, плюясь уже не отдельными искрами, а целыми снопами.

И посреди огня восстала горящая человеческая фигура с по-боксерски поднятыми руками.

Охотники заголосили и врассыпную кинулись во тьму леса.

Они прятались в кустах и оврагах до самого утра. И лишь когда рассвело, осмелились вернуться к собственному лагерю.

Обгоревший труп так и лежал в успевшей уже остыть куче обугленных веток.

— Придурки мы, — хрипло произнес Михаил. — Как я и сказал — это медведь кого-то задрал. Грибника какого-нибудь... А от жара сухожилия скукожились и труп подняли.

— Точно, — с облегчением выдохнул Степан. — Фу, блядь. Кто куда, а я к ручью, портки стирать.

— Смотрите, — сказал Пётр помертвевшим голосом и указал на правую руку трупа.

На ней не было кисти.

4. Пыль в глаза (трагикомедия, фэнтези)

На праздничную вечеринку Грег едва не опоздал — как обычно, засиделся в офисе. На пороге паба торопливо нахлобучил на голову зеленую шляпу с листочком клевера, а на лицо — радостную улыбку, и распахнул дверь. Вся компания была уже в полном сборе, и его встретил радостный рев друзей. И сияющий взгляд Мэй.

Не то, чтобы Грег был душой компании. Уж скорее — ее душнилой. Рыжим, длинноносым и крупнозубым обладателем унылого юмора, который редко кого веселил. Зато он неизменно и весьма щедро оплачивал общую выпивку. По собственной инициативе, да еще и с видом, будто деньги достаются ему даром, как какому-нибудь лепрекону.

Наверное, это был его единственный способ почувствовать себя хоть сколько-нибудь значимым. Он пускал пыль в глаза, и эта пыль была золотой.

Но этот вечер как-то не задался. Грегу хотелось любви и внимания, особенно от Мэй, а его компания с жаром обсуждала какой-то футбольный матч. Грег попытался привлечь к себе внимание шутливыми комментариями, но его довольно грубо оборвали. Должно быть, он слишком много выпил. Но терпеть такое невнимание оказалось выше его сил, Грег обиженно выскочил на улицу и зашагал прямо под холодным мартовским дождем, куда глаза глядят.

Вскоре он обнаружил себя на краю парка. Дождь закончился, и в небе засияла яркая радуга. Он по давней детской привычке проследил за ней взглядом, и его сердце бешено застучало: разноцветный призрачный столб упирался прямо в кусты у парковой дорожки, покрытые по-весеннему полупрозрачной зеленью. В голове тут же всплыли бабушкины сказки про лепреконов, и Грег, не в силах противиться двум пинтам пива и ирландскому азарту, крадучись, двинулся к кустам.

Он осторожно раздвинул ветки и... разглядел маленького человечка! Тот напевал и увлеченно стучал по серебряной наковаленке совсем уж крошечным молоточком, подковывая чей-то миниатюрный башмачок.

Грег действовал рефлекторно: сорвал со своей головы шляпу и молниеносно накрыл ею человечка.

— Попался! — закричал он торжествующе.

Шляпа содрогнулась, словно кто-то попытался перевернуть ее изнутри — раз, другой. А потом лепрекон пронзительно завопил:

— Ладно, ладно, ты меня поймал! А теперь отпускай.

— Даром? Ну уж нет! — возмутился Грег, лихорадочно формулируя то, о чем собирался просить.

— Я дам тебе неразменный шиллинг, — пропищал лепрекон недовольно.

— Нет! Я хочу, чтобы ты исполнил мое желание.

— Тогда бери горшок золота — золото людям всегда было полезно.

— Исполни желание! — не сдавался Грег.

— Тьфу ты, дурень. Чего ты хочешь?

— Я хочу всем нравиться! И чтобы Мэй в меня влюбилась!

— Это я могу. Но мне кое-что от тебя потребуется. Сущий пустячок, — лепрекон захихикал.

— Какой это? — спросил Грег с подозрением.

— Твоя душа. Ты же все равно никогда в нее не верил. Да и не пользуешься ей совсем. Зачем она тебе? Зато твоя красотка влюбится в тебя без памяти, как только увидит! И все, кто на тебя посмотрит, тут же захотят с тобой подружиться.

Грег колебался недолго.

* * *

— Ой, смотрите, котик! — взвизгнула Мэй. — Ути, какой холосый! Иди ко мне, рыжик!

Девушка схватила его поперек живота и крепко прижала к своей пышной груди. Остальная компания окружила ее с такими же восторженными лицами, норовя погладить упирающегося и отчаянно голосящего кота.

Лепрекон ухмыльнулся и положил монетку души в кошелек, представляя, как будет кутить на пиру у Королевы Фей.

В конце концов, пускать пыль в глаза придумали вовсе не люди.

5. Теперь банановый (юмор, мистика)

Каэрулиэль всегда очень ответственно относился к своим подопечным. Ему не раз пеняли, что он балует клиентов. Но сам он рассуждал так: если уж Божественная лотерея, которую принято называть Судьбой, избрала какого-то смертного, значит он, Каэрулиэль, должен приложить все усилия, чтобы этот смертный стал ее настоящим баловнем!

Нынешний подопечный заставлял его преизрядно волноваться — взял и выбрал профессию гонщика. Но зато и развлекал, как никто до него. Так что, Каэрулиэль проявлял недюжинную изобретательность, чтобы все случаи вмешательства сходили за удачное стечение обстоятельств. Ангел познал и азарт, и возбуждение, и стресс. А в качестве благодарности за такое бурное шоу выпрыгивал из перьев, чтобы сделать короткую жизнь своего человека максимально приятной.

Нынешнее ралли точно добавило бы ему седых волос, если бы ангелы умели седеть. Его человек словно поставил своей целью угробить себя каким-нибудь особо жестоким способом. Дрифтовал на максимальной скорости, проходя в паре сантиметров от бетонных блоков, прыгал с пригорков, едва не становясь на бампер вертикально, мчался на паре боковых колес и позволял себе другие смертельно опасные маневры. Каэрулиэль лишь надеялся, что это не попытка покончить с собой наиболее зрелищным способом и не окончательно отказавшие тормоза инстинкта самосохранения. А всего лишь простое и понятное желание победить.

И Каэрулиэль рассердился. Он ведь не какой-нибудь букмекер, а ангел-хранитель! Ему важна не победа, а жизнь клиента! И после того, как подопечный в очередной раз перевернулся в воздухе, Каэрулиэль аккуратно выбросил его на обочину и заглушил его болиду мотор.

Клиент взвыл и несколько раз ударился шлемом о руль. А потом с удивлением сглотнул и покатал слюну по рту.

— Вкус поражения, — подсказал Каэрулиэль нежно. — Теперь банановый!

6. Презумпция виновности (юмор, сатира)

Однажды у Белочки пропали из ее дупла в старой сосне припасенные на зиму орешки.

— Обидели сироту! — завопила расстроенная Белочка на весь Лес. — Что ж такое творится, что за беззаконие?

Эхо у этого вопля получилось очень громким. Таким громким, что лесные жители собрались под сосной и начали ее расспрашивать, что случилось.

— Может, в другое дупло сунула и забыла? — сочувственно спросил Лось. — С тобой это бывает...

— Их укр-рал кто-нибудь! — с возмущением каркнула Ворона. — Кр-ругом одни вор-ры!

Вороне, конечно же, было виднее: она и сама частенько промышляла воровством, а значит, в вопросе разбиралась. Так что, ей сразу поверили.

— Как думаешь, кто этот подлый вор? — спросил Волк Белочку прямо.

Ведь если есть виновный, его нужно будет наказать. А кому наказывать, как не Волку? Волк ведь санитар Леса и всегда за справедливость! И от дармовой добычи никогда не отказывался.

Белочка призадумалась. А потом выпалила:

— Это Заяц! Он же тоже грызун. Значит, он и сгрыз мои орешки!

Все осуждающе посмотрели на Зайца, и тот оторопело закрутил головой:

— Да вы что? Да как же это? Да с ума все сошли, что ли?

Сова, проснувшись на секундочку, многозначительно изрекла:

— Презумпция виновности! — Никто ничего не понял, но все почтительно притихли, и Сова снисходительно пояснила: — Пусть докажет, что это не он.

А потом снова уснула. Но мудрые слова упали в благодатную почву, и Свиристели разнесли по всему Лесу новость о коварстве Зайца и громком судебном процессе у старой сосны.

— Давай, доказывай, — лениво щелкнул Волк зубами перед самым носом Зайца.

Заяц выглядел очень аппетитно, а дело казалось полностью беспроигрышным.

— Во-первых, я не грызун, — начал Заяц дрожащим голосом.

Его негодующе освистали. Послышались крики: «Каков лжец!», «Все знают, что зайцы — грызуны!», «Врет всему Лесу в глаза, точно, он украл!». Заяц пытался продолжить, убеждая лесных жителей, что по последним научным данным он из отряда зайцеобразных, а это вовсе не грызуны, и они грызунам даже не родственники. Но его никто уже не слушал.

— Я не ем орехи! — зашел Заяц с другого бока. — У меня даже челюсти не приспособлены скорлупу раскусывать. И жирное мне нельзя, я только травку ем, и корешки.

— Зубы есть, значит и раскусить можешь, — презрительно оскалился Волк, демонстрируя отличные клыки. — А жирное никому нельзя. И кого это останавливало?

Лес снова загалдел, обсуждая уход за зубами и различные диеты.

— Помилуйте, да я даже у старой сосны не хожу никогда, — взмолился Заяц, от страха начав косить еще больше, и в основном — на зубы Волка. — Вот ты, Сорока, меня у старой сосны хоть раз видела?

— Тебя не видела. Видела Белочку, Волка, Ворону, Медведя... — начала перечислять та.

— А ты, Дятел? — перебил ее Заяц. — Ты же все время тут сидишь.

— Нет, — буркнул Дятел неразборчиво, орудуя длинным языком в жучинной норе.

— Так ты, наверное, ночью украл! — нашелся Волк, которому суд начал уже надоедать, а аппетит напоминать о себе все настойчивее. — Дятел и Сорока ночью спят.

— Я тоже ночью сплю! — закричал Заяц.

— Докажи! — захохотал Волк.

Лес подхватил смех, хотя смысла шутки никто не понял. Но трудно удержаться, когда перед вами скалят такие внушительные зубы.

— Погодите, есть еще доказательство! — собрав все силы, завопил Заяц. — Я не умею лазать по деревьям! У меня лапки даже хватать не могут.

— Ой, ну... наверное, твой преступный разум изобрел какое-нибудь ужасное подручное средство, — рыкнул Волк, окончательно потеряв терпение.

Лес потрясенно замер, пытаясь это средство представить и ужасаясь все больше.

Заяц отчетливо понял, что сейчас его начнут есть, и в спасительном озарении рявкнул:

— А вы слышали сказку, что Царь Зверей Лев неравнодушен к Зайцам?! Даже кино такое есть.

Лес взволнованно загудел. Такое кино действительно имелось. А вдруг — правда? Самые осторожные на всякий случай покинули место суда, а самые любопытные решили досмотреть, чем все кончится. Поджатый хвост Волка наводил на размышления.

— Хм, кино-то, конечно, не доказательство, — забормотал Волк, глотая слюну. — Но вдруг Царь Зверей и вправду... — он задумался. А потом рыкнул: — Невиновность доказана! Суд окончен!.. Ну его, из-за него со Львом ссориться.

— Погодите! — закричала Белочка, проводив взглядом удирающего Зайца. — А как же мои орешки? Кто-то же их украл! Может, это Медведь? Он орешки любит, по деревьям лазать умеет, и Сорока его тут видела...

— Цыц, дура, — снова проснулась Сова. — На Медведя действует другое правило: презумпция невиновности!

7. Цвет Авокадо (притча)

Жил-был березовый листок. Но не какой-то-там обычный зеленый листочек! Вовсе нет. Он был Листочком Цвета Авокадо.

Об этом ему нашептал беззаботный Южный Ветер. В то время как миллионы его братьев и сестер в березовой роще безыскусно росли на ветке и суетливо и бессмысленно трепыхались в воздухе, он элегантно танцевал в воздушных струях, сосредоточенно предавался фотосинтезу и вдумчиво испарял влагу. И понимание его неповторимого стиля было доступно далеко не каждому.

Наш листочек слегка презирал своих заурядных соседей, гордясь тем, что он особенный. И выгибался в воздушных потоках грациозно, с полным осознанием своей высокой миссии. Что с того, что он так одинок? Что с того, что существование этой особой миссии его братья и сестры все время подвергали сомнению и нагло заявляли, что заняты тем же самым? Что с того, что восторженных зрителей, кроме Южного Ветра не находилось? Да и тот, редкий и непостоянный, вскоре позабыл о Листочке Цвета Авокадо, увлекшись чем-то другим.

Главное — он сам твердо об этом помнил.

Дни летели за днями, Листочек Цвета Авокадо исполнял свои особенные ритуалы, пока воздух не начал холодеть. И тогда накопленный за лето хлорофилл его покинул.

— Вот видишь? — смеялись его собратья. — Теперь ты такой же желтый, как и мы!

Листочек Цвета Авокадо оскорбился:

— Разумеется, нет. Я просто стал Листочком Цвета Мякоти Авокадо!

И продолжил гордо танцевать и глубокомысленно испарять влагу.

А потом ночи стали совсем уж холодными, и береза, решив, что с нее хватит, сбросила с себя листья. Наш Листочек не сплоховал и тут, и, преисполнившись мудрости и смысла, станцевал напоследок особенно замысловато. Улегся на землю и продолжил делать то, что умел — педантично испарять влагу.

— Посмотри, — через какое-то время прошелестели его братья и сестры сонно. — Ты коричневый, как и мы...

— Ошибаетесь, — прошелестел он в ответ. — Я — Листочек Цвета Косточки Авокадо. И я все еще особенный...

8. Десять стрел (сказка)

Стрела пронеслась так близко, что оцарапала кожу и вонзилась в комель старого пня, который служил ей домом. Что ж, у ее нового жениха были сильные руки. Василиса вздохнула, слизнула капельку крови и осторожно коснулась лапкой гладко обструганного древка. Перед ее внутренним взором возникло молодое румяное лицо в обрамлении пшеничных кудрей, ясные голубые глаза и яркая улыбка. Царевич Иван.

Откажется, конечно.

Василиса с тоской заглянула под темный свод своей пещерки, где она, неведомо зачем, хранила все девять пойманных стрел. Боярские сыновья, юные витязи, молодые и предприимчивые купцы и даже один безбородый калика-богомолец — кто только не приходил к ней, притянутый силой заклятия. Одни убегали сразу, стоило ей с ними заговорить. Другие требовали в обмен на согласие золото и волшебную силу. Калика так и вовсе попытался прибить ее своим посохом, приняв за злую болотную нечисть. А когда за ней жадно потянулся прекрасный витязь с глазами, как два лазоревых яхонта, Василиса сама нырнула в болото и сидела под камнем почти до ночи. Потому что увидела в тех глазах такую безобразную темень, куда там Кащею.

Василиса с нелягушачьей силой выдернула стрелу из пня и поймала языком на лету комара. Комар был вкусным, с кровью. Быть может, бросить эту стрелу в топкое болото и забыть навеки о том, как она была могущественной колдуньей? Когда-то Василисе нравилось надевать звериные личины, а бабка рассказывала, что змеиное тело носит с куда большей радостью, чем человечье.

Но у той были подземные чертоги, полные чудес, и верные слуги, а у нее — лишь непролазное болото, комары да мухи. Даже водяные и кикиморы сторонились этих мест.

А ведь она сама жила в прекрасном дворце, и у ее ворот толпились женихи — красивые, богатые, искусные и в бою, и в колдовстве. Красноречивые, бойкие, хитрые. Но ни один не тронул ее сердце, потому что и сам не за ее сердцем приходил. За наследством ее отца — Волхва-венценосца — и богатым престолом.

Василиса поглядела на свое отражение в темной воде. Когда-то замужество для нее казалось пленом. А сейчас — спасением.

Жених явился через три дня. Усталый, вымазанный грязью с головы до пят. И только васильковые глаза глядели с живым детским любопытством. Иван похлопал глазами и промолвил, будто давно привык разговаривать сам с собой:

— Ну и дела — лягушка с моей стрелой! Хотя, чего я ждал? Дворца посреди болота? Эх, а смотрит-то как. Даже как-то отбирать неловко... Послушай, лягушка, будь добра, отдай мою стрелу.

— Ква-ква, — начала она, потом спохватилась и продолжила на русском наречии, как и было положено: — Здравствуй, Иван-царевич! Возьмешь меня замуж — отдам.

Царевич от удивления приоткрыл рот и сдвинул шапку со лба:

— Ничего себе! Так ты что — говорящая?

Кажется, этот претендент был не особо умен. Василиса не могла пожать плечами, а потому ответила просто:

— Да, Иван-царевич. Говорящая.

Тот в задумчивости почесал затылок. Василиса вдруг поняла, что, если он начнет ее о чем-то просить, она ляжет на дно и будет там лежать, пока не вмерзнет в лед.

Но тот пробормотал:

— Это, конечно, диковинно... Но как я возьму в жены лягушку? Меня ж старшие братья окончательно засмеют!

— Бери, знать судьба твоя такая, — ответила Василиса тихо, не смея надеяться.

— Пожалуй, так и есть, — уныло кивнул царевич. — И лучше уж лягушка, чем косая-кривая злыдня, с моим-то везением. А тебе самой не страшно? За водяного замуж пойти небось почетнее, чем за Ивана-дурака. Будут дразнить Лягушка-Дурак!

Он рассмеялся своей незамысловатой шутке, присел и подставил ладонь. Василиса в нее запрыгнула, ощущая, как воздух трещит от магии и меняющейся паутины судьбы.

Ладонь была широкой и теплой. А жених — храбрым и глупеньким. Зато хорошеньким, управляемым и крепким. Детки родятся здоровыми. Когда придет пора сбросить лягушачью шкуру, Иванушка в нее конечно же влюбится. А уж она постарается, чтобы любовь никогда не ослабела. Бабка обучила ее женским хитростям.

Ах, у него есть старшие братья? Не беда. Она ведь снова может колдовать.

Иванушка положил невесту за пазуху и пошлепал обратной дорогой.

Василиса сладко зажмурилась. Десять стрел, десять лет. Но все позади. Ее ждет славное будущее. И новое Тридесятое — их с Иванушкой — царство.

9. Лесные ягоды (драма, фанфик)

В общем-то, было понятно, чем все закончится.

Мать всегда ее баловала. Это твердили все в их разбойничьей шайке. Приносила ей из рейдов бархатные лоскутки, блестящие бусы или шелковые ленты. Или еще лучше — собранную по дороге пригоршню спелых лесных ягод. Бросала их ей на колени с довольной ухмылкой и уходила праздновать. Дозволяла делать все, что угодно. Грубить, драться, бегать, где вздумается, рисовать на стенах. Брать все, что хочется: самый вкусный кусок из общего котла, самую пушистую звериную шкуру, самый-самый острый в замке нож. Красивые и такие бесполезные в лесу золотые монеты. Разрешила завести живые игрушки — голубей, северного оленя и даже вечно хнычущую девчонку с ореховыми глазами. Ух, как же злило это хныканье!

А потом девчонку и оленя пришлось отпустить. Играть с ними было здорово, но думать, что благодаря ей, дочери свирепой атаманши, где-то случилось маленькое чудо... Оно того стоило.

Жаль, с их уходом тепла в жизни совсем не осталось. Мать и прежде не особо-то с ней нежничала. А тут принялась ворчать и позорить перед своими удальцами. Ну ничего, скоро все узнали, что острым ножом и острым языком она научилась пользоваться на славу. И власть оказалась неплохой заменой теплу: с подрезанными сухожилиями ее мать из грозной атаманши превратилась в беспомощную старуху. Запугать ее удальцов оказалось так же просто, как северного оленя — прижми к горлу острое лезвие да любуйся, как гонор сменяется страхом. А спать с ножом под одеялом мать приучила ее еще в раннем детстве.

Теперь она сама водила шайку на рейды. И добычу выбирала побогаче, потому что страха в ней оказалось поменьше, а ума — побольше, чем у мамаши. Она смекнула, где лучше устраивать засады и как правильно ставить ловушки.

Она каждый раз возвращалась в старый замок победительницей. Пила вино, терзала зубами не прожаренное мясо, страшно и громко хохотала и щекотала ножом каждого, кто пытался проявлять к ней даже тень неуважения.

Но никогда не забывала бросить старухе у погасшего камина жареную кроличью ножку, круг колбасы или хотя бы горсть спелых лесных ягод. И предпочитала не замечать, как та вытирает с морщинистых щек слезы.

Хныканье всегда ее злило.

10. Ключи души (метафорический рассказ)

Ключи души она хранила под камушком у ворот.

Зайти к ней в гости мог каждый. Пройти по тропинке, почти скрытой высокой нескошенной травой, напиться из колодца, полежать в тени высоких яблонь, срывая яблоки с низко склоненных ветвей — то сочные и сладкие, то невыносимо кислые. Прогуляться по тропинке и увидеть, как та начинает плутать, свиваться в петли, приводя к шалашам, в которых было так удобно прятаться от непогоды. Выводя к пруду, заросшему тиной и рогозом. От пруда веяло сыростью и разлетались кусачие комары.

Некоторые тут же уходили, отмахиваясь, ворча и совершенно не понимая, как можно жить среди этого глупого хаоса. Некоторые задерживались. Ночевали в шалаше, слушали пение соловьев и лягушек, любовались звездным небом. Иные воровато трясли яблони, ломали ветки, без разбора срывали плоды, набивали свои мешки и шли к воротам, распинывая попавшиеся под ноги камешки.

И лишь немногие шли вглубь сада и находили там невысокий, но добротный дом с широко распахнутой дверью. Проходили внутрь, гуляли по комнатам, щедро уставленным безделушками. Тут было светло, тепло, и, сколько бы гостей здесь ни бродило, никому не было тесно. Здесь можно было остаться на ночь или на месяц, или на несколько лет. Это было отличное место для дружеских посиделок у камина или разудалых пирушек. Кто-то жил здесь безвылазно, считая себя уже почти хозяином этого места. Кто-то возвращался сюда снова и снова — принося дрова и вино. Кто-то мусорил или с любопытством заглядывал в шкафы, или брезгливо проводил пальцем по пыльным полкам, или украдкой клал в карман приглянувшуюся вещицу.

Но мало кто обнаруживал за буфетом, набитым разнокалиберной посудой, незаметный проход на кухню. Именно там в рассованных по шкафчикам шкатулках хранились всякие дорогие для нее сокровища. Там готовилась еда, хранились хлеб и вино. А из заросших паутиной чуланчиков могли выпасть не только швабры и ведра, но и припрятанные скелеты, а то и вовсе неведомые лохматые и страшные твари. Именно кухня была здесь главным местом. Только и здесь гости вели себя по-разному. Кто-то закатывал рукава и помогал мыть посуду. Кто-то отпугивал скребущихся в дверцу тварей. А кто-то ел хлеб, пил вино, бил бутылки и опустошал шкатулки.

И никто-никто не знал, что пестрый коврик посреди кухни скрывает люк с тяжелой крышкой.

Под ним была лестница с множеством ступеней, которая вела в бункер. Лишь здесь она была по-настоящему дома и лишь здесь чувствовала себя в безопасности. И именно бункер скрывал самое-самое ценное и сокровенное!

Вот только, что это было, она не знала. В бункере царила абсолютная темнота.

11. Добро с кулаками (сказка)

Истинная любовь и в самом деле сотворила чудо — после их свадьбы королевство волшебным образом преобразилось.

Замок засиял отмытыми окнами, золочеными флюгерами и свежей черепицей, на стенах затрепетали яркие флаги. Залы, сверкающие драгоценными зеркалами, разноцветными витражами, навощенным паркетом и сотнями свеч, наполнились музыкой лучших менестрелей. Все колючки из дворцового парка исчезли подчистую, сменившись ароматными розами и изысканным жасмином. Зыбкие тропки превратились в ухоженные дорожки, посыпанные белейшим песком. По заново вымощенным дорогам заспешили повозки с товаром.

Прекрасная королева остановила междоусобные войны баронов, накормила голодных, открыла школы, библиотеки и даже университет, который принял величайшие умы мира. На месте пустошей появились пастбища с тучными стадами, на месте дремучих лесов — цветущие сады. Раз в год в столице страивали пышные карнавальные шествия, во время которых королева ехала в золоченой, увитой благоухающими лозами колеснице и бросала своим подданным из прелестной корзинки цветы и монеты...

...А к тем, кто не хотел платить непомерные налоги или отказывался работать на вырубке лесов, корчевке пней и других принудительных повинностях, кто отказывался отдавать детей в школы, предпочитая, чтобы они хотя бы немного облегчили непосильный труд в поле или ремесленной лавке — ночами приходил он. Король.

Чудовище.

Потому что за красивую сказку кто-то должен платить. И вообще, добро должно быть с кулаками.

12. Зеленый рассвет (фантастика)

— Оно такое страшное, — прошептала Дисса, прижимаясь к нему. — Давай вернемся обратно на корабль? Мне кажется, оно меня сейчас проглотит...

— Не бойся, милая, — Фрейн потрепал ее плечу. — Это просто наше новое солнце. И небо. Как в голо-сказках, помнишь?

— В сказках оно маленькое и желтое, а небо голубое. А тут огромное! И все цвета перепутаны, — Дисса поежилась, хотя скафандр надежно защищал ее от всех воздействий окружающей среды. — А облака красные, как... как...

«Как кровь», — хотел подсказать Фрейн, но не стал. Незачем пугать ребенка еще больше.

На самом деле, ему тоже было не по себе. Этот мир оказался и похож, и непохож на свои снимки, доставленные на борт рободронами. Но разве камера способна передать жуткие бело-голубые переливы лучей громадной Веги и этот раскаленный небосклон тревожного желтушного оттенка? Или эту пугливую траву, которая сжималась при приближении людей, а потом снова расправляла свои пушистые коралловые ворсинки, больше напоминающие шерсть животного. Да она и травой-то не была — скорее уж гигантским грибом с корневой системой на весь континент. Или взять вот эту странную пародию на стаи птиц. На самом деле, они были чем-то вроде разноцветных семян, которые кружились высоко в небе, слагаясь в удивительные и гармоничные рисунки.

— Ты привыкнешь, — тихо пообещал он дочери. — Мы все привыкнем. Построим здесь города и сперва будем жить под куполом. Будем много работать и много путешествовать — подниматься в горы, нырять на самое дно морей. А потом, когда изучим Ноту получше и подружимся с ней, начнем ее осваивать и приспосабливаться. Вживим себе нужные аугменты, изменим генокод. У меня, как у нанобиолога, скоро будет полно работы. Но мы сделаем так, что Нота станет нашим новым уютным домом. И уже твои дети будут любить и это солнце, и это небо. И гордиться тобой и мной, потому что именно мы станем первопроходцами Ноты.

Дисса вздохнула и принялась осматриваться уже не со страхом, а с любопытством. Фрейн улыбнулся. Успокаивая дочь, он успокоился и сам.

— Вот вы где! — к ним подошла Танниш, даже в скафандре стремительная и грациозная. — А я вас всюду ищу. Пойдемте, вы же еще озеро не видели! Оно великолепно! Командор говорит, начнем ставить лагерь прямо на берегу. Я на минутку вырвалась, чтобы вас проводить, идемте скорее! Нам нужно успеть все сделать до темноты.

Они взялись за руки и побежали к озеру.

Вода в нем оказалась синей, как темный сапфир, и слегка светилась от миллионов обитающих в нем рачков.

— Как красиво! — воскликнула Дисса с радостью и удивлением. И присела на корточки, глядя на медленно кружащиеся в воде живые созвездия.

— Сунь руку, не бойся, они безобидные, — засмеялась Танниш.

Дисса послушалась, и на ее затянутой в серо-голубой пластик ладошке ярко загорелись причудливые снежинки.

— А теперь отпусти их, — мягко сказал Фрейн. — Пусть и дальше плавают на воле.

Танниш вскоре убежала работать, а они оставались на берегу в компании других ученых и детей до самого вечера.

И когда на Ноту опустились зеленые сумерки, временный лагерь уже сиял защитным куполом и был готов встретить своих жильцов. Но возвращаться в ярко освещенный пузырь никто не спешил, и даже строители и технари вышли к озеру и завороженно уставились на творящееся здесь волшебство. Сверкающие рачки с тихим нежным пением собрались в огромные плотные структуры и медленно воспарили над водой. Они поднимались все выше и выше, танцуя, словно прекрасные безликие джинны, и распускались в вышине дивными сияющими цветами фейерверков. Замерли там, принимая в свои облака со странной архитектурой стаи грибных семян. Запульсировали, рассыпались радужными брызгами, а потом стремительно свернулись спиралью и ушли на глубину, оставив воду черной и неподвижной.

Шоу длилось около часа, и все это время никто не мог вымолвить ни слова. А потом кто-то робко захлопал в ладоши, и вскоре уже вся экспедиция рукоплескала представлению, показанному им планетой.

А утро встретило их зеленым рассветом. Вега обнимала дугой сразу половину небосвода, и тот нежно сиял оттенками изумруда. По нему изысканной клинописью вновь скользили стаи семян, оставляя за собой длинные шлейфы сияющей дымки.

Фрейн почувствовал, что его сердце бьется радостно и возбужденно. Он вдруг окончательно понял, что он больше не путешественник во Вселенной, а Нота перестала быть пунктом назначения. Она стала чем-то большим: прекрасной загадкой, сбывшейся мечтой. Он нашел нечто великое и непонятное. И это чудо пребудет с ним, пока он жив: его ждут десятки и тысячи вот таких невероятных зеленых рассветов.

А еще Фрейн осознал подлинное величие своей собственной миссии. Ведь именно ему и ему подобным предстояло сделать так, чтобы люди, расселяясь по этому странному миру, это чудо не испортили и не спугнули.

13. Ураган на поводке (философская сказка)

Новый мир ему очень нравился: он получился уютным, нарядным и эстетичным. Особо хорошо удался оттенок неба — чистый и глубокий кобальт. Море вышло искристо-лазурным и испускало приветственное мягкое сияние каждый раз, когда он открывал эту шкатулочку с миром. На дивном синем волшебно смотрелось изумрудное ожерелье архипелагов с шапками изобильной растительности и крупные геммы небольших континентов. Потрудился он и над фауной, оттачивая свое чувство стиля и дизайнерские навыки. А вот разумное население решил сделать по устоявшемуся шаблону — так было меньше шансов, что мир завянет и уничтожит себя сам.

И все же своей гордостью он считал ветра. Золотой западный нес благоухание благовоний, вселял надежду, заставлял поднимать голову и жадно дышать полной грудью. Бронзовый восточный наделял силой, решимостью и упрямством, и в то же время переливался изысканными нотками грусти. Серебристый северный приносил покой и смирение, погружал в размышления и даровал просветление.

А вот с медным южным он немного дал маху — вложил в него столько веселой бесшабашности и непокорства, что мирок оказался не рассчитан под этакую свирепую мощь. Пришлось надеть на ветер поводок и выгуливать лишь изредка. Впрочем, он всегда предупреждал жрецов о начале выгула.

Мирок, как ему и положено, рос и развивался, продолжая радовать глаз. Он открывал эту шкатулочку чаще других, охотно беседуя с избранными, отвечая на искренние молитвы и время от времени являя чудеса. Население обдавало его теплом любви и послушания, принося в общем-то не нужные жертвы и придумывая все более замысловатые обряды его почитания. И вот это было весьма приятно и весьма сытно.

Единственное, что его беспокоило — это ураган на поводке. Южный начал скучать и хиреть, теряя интерес к бытию и саму искру своей сущности. Тогда он начал выгуливать его все чаще и чаще, разумеется, предупреждая об этом жрецов. Южный вылетал на простор с ненасытной жаждой движения. Крутился, входил в штопор и переходил на ультразвуковые пике так, что трещал поводок. Разумеется, постройки населения от этого страдали, да и сами создания массово покидали телесные оболочки.

И население начало роптать. Сперва они приносили все более обильные жертвы, изобретали все более вычурные обряды, чтобы его умилостивить. Он пытался объяснить жрецам, что иначе никак — не мог же он оставить южный ветер, свое не менее любимое творение, прозябать в бездвижности и страдать? Но жрецам это вовсе не казалось справедливым. Они почему-то думали, что создания имеют для него приоритетное значение. И когда он рассказал, что ему важен весь мир целиком, они принялись негодовать.

Так продолжалось еще какое-то время. Южный грустил, тосковал и просился на волю, население роптало и требовало уничтожить южного. Жертвы и обряды иссякали, в то время как вера и надежда южного были безграничны.

И однажды он понял, что ему необходимо сделать выбор. Только этот выбор оказался очевиден. Он в последний раз взглянул на глубокий кобальт и искристый лазурный, приласкал взглядом изумрудные ожерелья и цветистые геммы. И простился с жрецами, объявив им, что скоро настанет финал. Выждал еще семь циклов, чтобы население подготовилось к окончанию существования, а потом спустил ураган с поводка.

Южный радостно взревел, расправил свои величественные медные крылья во всю ширь небосвода и ринулся на волю.

Он наблюдал за тем, как гаснут изумрудные цвета, сметенные ураганом, как прекрасные геммы погружаются в океан — уже не лазурный, а охряный, со странной смесью грусти и восторга. Созданный им мир преобразился до неузнаваемости, играя теперь оттенками огня и ржавчины.

Он все еще любил эту шкатулку и время от времени в нее заглядывал. Бушующее в ней неистовство меди просилось наружу и трогало душу своей завораживающей яростью.

И он все чаще задумывался над тем, что будет, если распахнуть ее нараспашку и даровать возлюбленному детищу окончательную свободу?

14. Рябь на воде (мистика)

Иван добрался сюда перед закатом. И даже присвистнул от восхищения, подумав, что это маленькое лесное озеро похоже на зеркало в драгоценной изумрудной раме. Метафора даже в голове прозвучала банально, но что поделать, если это сравнение оказалось самым точным? И дополнить его можно было лишь одним словом: «колдовское». Дело было не только в том, что эта вытянутая полумесяцем серебристая гладь без единой морщинки, окруженная склоненными к самой воде ветвями, выглядела и вправду завораживающе. Здесь стояла удивительная, неправдоподобная тишина. Не летали комары, не стрекотали кузнечики, не щебетали птицы...

В этом неподвижном воздухе было разлито молчаливое обещание.

Иван присел на мягкую траву, устилающую берег, и глубоко выдохнул, позволяя своей надежде на чудо вновь поднять голову. Бабка, у которой он останавливался на ночлег, оказалась права, настойчиво отправляя его сюда, а ведь он не хотел, не верил ей. Ворчал, что идти слишком далеко, еще и по бездорожью. Что он заблудится без интернета и карты. Или попадет под дождь, или заболеет из-за промозглой озерной прохлады. Но бабка притворялась глухой и, знай, собирала ему в дорогу нехитрую снедь.

Все его опасения оказались напрасны. Озеро отыскалось будто само, небо без единого облачка сияло такой синей глубиной, что это выглядело нереальным. Да и никакого холода от воды не ощущалось, как раз напротив — зеркальная гладь так и манила в нее окунуться. Он перекусил, посидел еще чуть-чудь, отдыхая, и, наконец, решился.

— Вот нырну — и окажусь в Зазеркалье, — нервно усмехнулся Иван вслух и принялся раздеваться. Остался в одних трусах, а потом, подумав, снял и их, все равно тут никого больше не было.

Озеро казалось таким прозрачным, что он отчетливо мог разглядеть и золотистый песок, и гладкие камешки, и мелкие осколки агатовых раковин, и причудливые заросли каких-то подводных растений. В первое мгновение ступни обожгло холодом, но Иван сделал еще один шаг и понял, что это ему почудилось с перепуга — на самом деле прохлада была вполне терпимой. Он зашагал дальше, ожидая, что под ногами окажется пологий спуск, но дно неожиданно исчезло, и он ухнул в эту прозрачную, будто невидимую, толщу с головой. Даже заорал от неожиданности и наглотался воды. Но вынырнул и с облегчением рассмеялся. Это кристальная чистота воды так его обманула! Он захватил ртом еще несколько глотков — чистая и нереально вкусная, к тому же.

Иван сделал несколько мощных гребков, выплывая на середину озера, и лег на спину, наслаждаясь тишиной и покоем. Солнце окончательно скрылось, расцветив вышину нежными розовыми и золотыми оттенками. Но постепенно эта потрясающая палитра потемнела, небо почернело, а видимый за высокими кронами окоем окрасился кровью. Озеро стало ониксовым, словно ритуальный нож в руках великана. Иван почувствовал холодок, пробежавший вдоль хребта. Ему было одинаково страшно от мыслей, что чудо случится, и что не случится.

Вскоре из-за ветвей показалась луна, зеркальная гладь снова засеребрилась. И тут Иван заметил крупную рябь на воде, нарушившую эту гладкость, хотя никакого ветра не было, и ветви все так же неподвижно склонялись к озеру.

— Рыба! — пробормотал он. — Наверное, здоровенная.

Холод вдоль позвоночника усилился, и Иван нырнул, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Однако ничего в этой темноте не разглядел, немного поплавал взад и вперед, согреваясь, и снова, раскинув руки, распластался на поверхности озера.

Ждать.

Небо сияло звездами — огромными и яркими, каких ни за что не увидишь в городе или даже в деревне. Он смотрел и смотрел вверх, пока не почувствовал, как кто-то так же неотрывно глядит на него. И вот тут ему стало страшно окончательно. На что он согласился? Ему нестерпимо захотелось обратно на берег, чтобы ощутить под ногами твердую поверхность. А еще лучше — надежный городской асфальт как можно дальше от этого места.

Но бабка ясно сказала — надо дождаться полуночи. И вот тогда громко произнести вслух свое самое заветное желание, а потом назвать цену за его исполнение. Но желание непременно должно быть истинным. Если сфальшивишь — назад уже не вернешься.

Иван все повторял и повторял про себя: «Хочу дописать свою книгу, издать ее огромным тиражом и сразу стать знаменитым! Взамен отдаю возможность иметь детей!»

Все равно дети ему никогда не нравились.

Но чем дольше он думал об этом, глядя в бесконечное великолепие неба и ощущая спиной такую же черную бездну под спиной, тем больше сомневался, что желание — истинное. Что, если он ошибается, подчиняясь навязанным и чужим шаблонам, а его сердце просит иного? Не успеха, а...

Любви? Ярких впечатлений? Чистой совести? Чего же? Решать нужно было скорее, он чувствовал, как его конечности начали неметь, а все тело пронзила дрожь.

Рябь на воде пробежала снова — уже ближе. Потом еще и еще, сливаясь в безмолвный мерцающий водоворот. Иван сглотнул пересохшим от ужаса горлом. Вот так выглядит чудо, да? Как немое и страшное нечто, не имеющее формы?

— Хочу счастья! — выкрикнул он, почувствовав озарение. — Хочу его осознавать и наслаждаться им! А взамен... — и тут Иван понял, что просто не может принести сейчас в жертву своих нерожденных детей. Что они на самом деле — часть того самого счастья, которое он просит. — Взамен отдаю свои амбиции!

И в самом деле, зачем нужны амбиции тому, кто уже счастлив?

Рябь на воде заскользила еще быстрее. Вода закрутила Ивана, словно ключик в каком-то часовом механизме. Словно монету на пальце фокусника. Словно водящего перед игрой в жмурки.

«Иван-болван, с тишиной болтал-болтал, да тишину не выболтал, тайну не выведал, не вытоптал, не выпил, не выплыл — что был, что не был, такая небыль...»

Серебристая вода медленно смыкалась над его лицом. Грудь ломило от острого, как экстаз, счастья. И чем глубже он погружался, тем мягче и умиротвореннее становилось счастье, пока не сменилось бархатным и холодным покоем. Что может быть лучше покоя?

Озеро не знало. Оно умело дарить только покой.

15. Время собирать камни (постапокалипсис)

Самодельное мачете с хрустом отсекло половину куста разом, и Стив едва не задел скрытый густой зеленью заборчик. Покосившийся, облезлый, но все еще отмечающий границу территории, которую когда-то давно хозяева считали своей. Джо, как обычно, не стал миндальничать и пренебрежительно пнул сгнившие доски, проделав им проход. Они продолжили орудовать мачете дальше — до тех пор, пока едва заметная дорожка не вывела их к дому.

— Одноэтажный, — сплюнул Джо. — Снова пустышка, помяни мое слово.

— Не обязательно, — возразил Стив. — Окна большие, здоровущий. Не бедняки тут жили, поверь. Может и ухоронка нормальная.

На убежище им указала провалившаяся дыра воздуховода. Они расчистили площадку вокруг него и таки обнаружили солидный стальной люк. Может, поначалу он и сдерживал мародеров, но у них обоих был куда более богатый опыт медвежатников, чем у оголтелых бандитов, которые наводили на людей ужас сразу после конца света.

— Мда, дверь дорогущая, а на воздуховоде сэкономили, придурки, — невнятно пробурчал Джо, выхватывая лучом фонарика четыре мумифицированных трупа, лежащих на койках вдоль дальней стены.

Два больших, два поменьше — обычное дело.

Стив вздохнул, тоже надел респиратор и спустился вслед за товарищем. Сосредоточенный разбор добычи прерывался только радостными возгласами, когда попадалась удачная находка вроде целых аккумуляторов или нужных запчастей.

— Тушняк, Стиви! — заорал вдруг Джо и даже сдвинул в возбуждении респиратор. — Целых три ящика осталось, чтоб я сдох!

— Надень маску, придурок! А то и вправду сдохнешь, — прикрикнул Стив.

Обратно они шли нагруженными до предела, а потому лениво и неспешно.

— Хорошая ходка, скажи, — хохотнул Джо, но тут же приглушенно выругался, отмахиваясь мачете от оборзевшей кошки, которая решила на него поохотиться и напрыгнула с ветки.

Вдвоем они быстро срубили ей башку и привесили к рюкзаку. Дичинка так себе, но на черный день сгодится и такая. Три ящика тушенки — вещь, конечно, замечательная, но, к сожалению, конечная. Все в этом мире конечно. Даже сам мир.

— Знаешь, какое сейчас время? — спросил Стив в приступе философского настроения.

— Ну, вечер. Осень, сентябрь вроде. А что? — удивился Джо. — Ты работающие часы нашел, что ли?

— Да нет, придурок! Я не в том смысле, — Стив поморщился. — Я в глобальном. Нынешнее время когда-нибудь назовут Эрой собирания камней.

— Чего-о? Ты дурак, что ли? Камни мы еще пока ни разу не собирали!

— Сам ты дурак! Ты даже Библию позабыл, мать твою? Это ж этот, как его? Эклиазет, во! «Время разбрасывать камни и время собирать камни». Понял? Наши предки разбрасывали — все ресурсы просрали, планету загадили, вирусню расплодили и загнали все человечество в жопу. А мы теперь собираем, что от них осталось.

— Нет, ты точно болван, Стиви, — хмыкнул Джо невесело. — Кто назовет-то? Ты когда в последний раз хоть одного ребенка видел? Или хотя бы бабу беременную? Все, нету нового поколения. Походу, на таких, как мы, человечество и кончится. А все вирусня проклятая.

— Или мать-природа приложила для верности, — Стив вздохнул. — Помнишь, предки на кухне болтали, мол, люди природу загубят? А, ты ж тогда совсем мелкий пиздюк был. Ну и вот, все наоборот вышло. Природа-то живехонька, а нам пизда.

Некоторое время они грустно молчали, а потом Джо недовольно буркнул:

— Хватит тоску наводить! Мы тут три хренова ящика тушняка домой тащим! Радоваться надо. Все рано или поздно помрут, но мы с тобой не прямо сейчас — и ладно. Баб своих накормим, братву. Хорошо же?

— Хорошо, — кивнул Стив. — Прости, братишка. Поддадим хода? К ночи доберемся. И да будет праздник!

16. Цветы зла (фантастика, юмор)

— Бляха-муха! — рявкнул Борька с чувством. — Да сколько вас?! На, получи!

Лазерная пила с чавканьем срезала мясистый стебель, и взметнувшееся было стрекало бессильно опало на землю.

— У, гадина, развелось тут, — ругнулась за спиной верная подруга Люська. А потом взвизгнула: — Борь, сзади!

Он резво обернулся и отчекрыжил хищному растению еще пару щупалец.

Вот так, с матюгами, воплями и нервными перекурами, они и зачистили весь участок уже к вечеру.

— Утром же снова наползут, твари, — пробормотала Люська тоскливо. — Вон, гляди, уже и плети перекинули, что ставь электрозащиту, что нет.

— Цветы зла, блин, — вздохнул Борька и задумчиво почесал затылок. — Ну ничего, мать. Я завтра электромагнитный купол смонтирую, я ж у тебя запасливый, уйма запчастей в багаже. Авось, через купол не пролезут.

— «Авось» да «небось» — вечная твоя сказка! — рассердилась вдруг жена. — А я говорила, что надо было круиз по Галактике брать! А ты мне: «Нет, зая, своя земля, возвращение к корням, дача, шашлыки, свежий воздух!» — передразнила она, протирая от грязи лицевой щиток скафандра.

— Да ладно, зая, чего ты, — протянул Борька смущенно. — Соберу генератор купола, и все сразу станет классно. Домик поставим, с климат-контролем, как ты любишь. Я и мангал привез! Засеем газон, зелененький, как дома. А хочешь — клумбы разбей. С нормальными цветами, не хищными!

Борька заржал, и Люська подхватила. А потом посмотрела на него с каким-то пугающим воодушевлением:

— Да нафиг клумбы! Я лучше картошку посажу! И парник мне сделаешь, огурцы там, помидоры... Что еще-то? А! Кабачки! Давно хотела посмотреть, как они икру мечут.

Борька занервничал, чувствуя подвох:

— Зая, а может лучше бассейн? Я даже искусственную волну сгенерирую!

— Нет уж! — непреклонно возразила жена. — Дача — значит дача. Чтоб как у людей.

Борька вздохнул и задумчиво пожал плечами. А может и вправду: лучше бы махнули в круиз?

17. Тень огня (сказка)

Ангхаманна называли сильнейшим магом Лемурии. Он пережил более трех сотен зим и не тратил их зря, неустанно накапливая мудрость.

Не было в землях Му библиотеки, богаче, чем та, что занимала лучшие залы его гранитной крепости, скрытой в Облачных горах. Не было сокровищницы блистательнее, чем та, что таилась в его глубоких подвалах. И не было арсенала мощнее, чем тот, что хранил его покой и безопасность. В подвалах обитали гигантские разумные пауки, помнившие Эпоху Чудовищ, залы патрулировали неутомимые и бдительные золотые големы, питающиеся грозой и солнечным светом. На стенах возвышались требушеты, заряженные лавой и ядовитой пылью.

В далекой юности Ангхаманн служил и могучим магам, и фанатичным жрецам, и хитроумным правителям, и сумрачным отшельникам. И с каждого взымал оплату не суетными богатствами, а тайными знаниями. Его тело и его разум не знали усталости, его жизнь была подобна кипящему котлу. Он вдыхал пыль в запретных скрипториях, прикасаясь к древним рукописям. Он покрывал себя ратной славой в поединках и водил в бой тысячи воинов. Он правил городами и объединял земли, пользуясь лишь вдохновенными речами и изощренной хитростью. Он изведал любовь самых знойных красавиц и познал все самые изысканные удовольствия от возвышенных до мерзостных.

И последние пятьдесят лет пребывал в черной меланхолии от того, что испытал все, что могли ему предложить цивилизованный мир и Дикие Пустоши, но эти дары ему наскучили. Находясь во власти хандры, Ангхаманн создал собственное философское учение и невольно стал объектом религиозного поклонения, но и это его не развеяло. Он штудировал древние писания в поисках рецепта счастья, пока не прочел древний свиток, повествующий о Повелителях огня. В нем говорилось, что на далеком востоке все еще тайно обитает Красота, вышедшая из лавы, Мать всего Бытия и всех существ вокруг. Имя ей — Огонь, и слава ее — Пламя. И знает она ответы на все вопросы, ибо в ней заключен Главный Ответ.

И тогда Ангхаманн сел в свою летающую колесницу и отправился на далекий восток, к побережью теплого и смертоносного океана, который принес гибель прежней Великой Расе. Его поиски были долгими и трудными. Он вновь сражался и с чудовищами, что пережили крах своей Эры, и с болезнями, что уничтожили предков Му, и с изнуряющей жарой, что иссушала тело и отравляла мысли.

И все же нашел Ее.

Она была подобна сияющей птице, прекраснее которой не бывало на всем свете. Ее перья горели золотом и огнем. В ее хвосте струились кровь и лава. В ее хохолке вставало солнце и умирала смерть. Огонь был в ней и вокруг нее, свиваясь, будто божественное гнездо. Ангхаманн пал перед ней ниц, сперва онемев от Ее величия и красоты.

— Я искал тебя, чтобы задать тебе один вопрос. Ответь мне, Великая, молю!.. — начал было он.

Но голос Матери Сущего — тихий и слабый — оборвал его речь:

— Поздно, дитя... Разве ты не видишь? Это мой последний всполох.

И Ангхаманн понял, что божественная птица не просто горит — она сгорает. Нестерпимый жар разгорается все ярче, смазывая утонченный силуэт и пожирая его. Что перед ним вовсе не гнездо, а погребальный костер.

И Ангхаманн заплакал, впервые за сотню лет, прощаясь с Красотой и Чудом.

Огонь полыхал, поднимаясь все выше, и Ангхаманн решил уйти, чтобы не сгореть самому. Но прежде, чем отвернуться, он заметил странное явление — тень огня. Она скользила по спекшейся до стекла земле, металась, повторяя танец пламени. А потом судорожно дернулась, отделившись от костра, — и оказалась птенцом.

Ангхаманн замер, с трудом веря своим глазам. Птенец был голым, черным и слепым, его клюв широко разевался в жалком неслышимом писке. Но Ангхаманн не был бы мудрецом и магом, если бы не разглядел в этом несуразном существе спящую до поры мощь.

Возможно, ему стоит подождать еще сотню лет и задать свой вопрос подросшей дочери Матери Сущего? И кто знает, какие тайны она ему со временем откроет!

Он кинулся к ревущему пламени, подхватил птенца на руки и укрыл полой своего плаща. А пока нес его к колеснице, тот больно ущипнул его за палец и жадно сглотнул выступившую на нем кровавую каплю. Ангхаманн остановился, разрезал руку золотым кинжалом и напоил птенца своей кровью. А потом тем же кинжалом настрогал один из нежнейших плодов Вечного сада, которые вкушал во время путешествия, и один за другим скормил кусочки птахе. Птенец дрожал, Ангхаманн посадил его себе за пазуху, где тот пригрелся и уснул.

Вернувшись в крепость, Ангхаманн обустроил птенца в одном из каменных залов. Соорудил ему гнездо из меха и пуховых одеял. Создал золотую поилку с всегда свежей водой. Построил террариум для разных мелких тварей, которыми он его кормил.

Было глупо обращаться к высшему существу, именуя его Птенцом. Но и называть Матерью это несуразное создание не поворачивался язык. Поэтому он называл ее Зарей. Разговаривал с ней, как с несмышленым ребенком. Читал ей вслух философские трактаты и древние летописи. Протирал черное тельце благовонными маслами. Играл с ней цветным пушистым перышком.

Заря не торопилась вырастать, но покрылась алым пухом и научилась издавать громкие, отчаянно фальшивые, зато радостные трели, едва завидев Ангхаманна. Она часто убегала из своего обиталища, и Ангхаманн то и дело спасал ее от пауков или от падения с высоты. Беседовал с ней, ворчал и стыдил. А потом привык к тому, что она сидит на жердочке напротив его рабочего стола и нежно воркует, глядя на него своими золотыми глазами. С интересом склоняет голову, вслушиваясь в его голос. Восторженно пищит, когда он ставит рядом с ней поднос с лакомствами.

И Ангхаманн все чаще думал о том, что даже неплохо, что птица-богиня не спешит взрослеть. Ведь от его хандры не осталось и следа.

А еще он думал о том, что, когда Мать Бытия все-таки вырастет, он задаст ей какой-нибудь другой вопрос. Потому что на прежний он, кажется, себе уже ответил.

18. Готовность двести! (романтика, юмор)

— Уверена, что тебе это нужно? — Вадик, немного нервничая, поправил очки. — Помнишь, ты же говорила мне, что осуждаешь тех, кто это делает...

— Я все обдумала и поняла, что нужно, — отозвалась Анька серьезно. — Как я могу судить — хорошо это или плохо, если сама никогда этого не делала? Тебе же это нравится, хотя ты не псих и не извращенец.

Она слегка улыбнулась, и на ее щеках появились любимые им ямочки

— А вдруг тебе не понравится, это окажется твоим самым неправильным решением, и ты меня возненавидишь? — он не понимал, зачем ее сейчас отговаривает, если сам сделал ей это сомнительное предложение, да еще и расписывал, какой кайф она получит.

Наверное, потому что понял: он просто хочет, чтобы его девушка была счастлива. Даже если она не сможет разделить с ним его страсть, Вадик все равно будет ее любить.

Анька улыбнулась и нежно погладила его по плечу:

— Не возненавижу. Это же мое решение. Если бы я не захотела, ты бы меня сюда на веревке не притащил. Но я хочу узнать, что ты чувствуешь, хочу разделить это с тобой. Может, это будет нашим секретом. Может мы, наоборот, станем основателями новой секты и будем всех в нее заманивать — вместе! Ну а если я пойму, что ошиблась, что ж. Думаю, я найду мужество не сваливать ответственность за свое решение на любимого человека.

Сердце Вадика учащенно застучало. Какая же она прекрасная, мужественная, добрая, чуткая и понимающая!

— Значит... ты готова? — уточнил он еще раз.

— Готовность — двести! — решительно кивнула Анька.

Взяла с тарелки кусок пиццы с ананасами и вонзила в него зубы.

19. Самый лучший день (драма)

«Завтра будет самый лучший день в моей жизни», — подумал Крейд, ложась спать в этой незнакомой, огромной и чужой пока спальне. На кровати, которая была больше, чем домик его матери.

Ох, как же долго он шел к этому! Сколько пережил. Сколько пролил крови — своей и чужой. Сколько слов произнес, а еще больше — прожевал и проглотил, не дав им сорваться с языка. И куда чаще говорить приходилось ложь, а глотать правду. Ничего, оно того стоило.

Крейд повернулся набок, пытаясь привыкнуть к пуховой перине и безбожно мягким подушкам. Привыкнет, куда он денется. Привык же когда-то спать на голой земле, положив под голову почти пустой вещевой мешок и укрываясь прохудившимся плащом? Годы походов и успешных сражений превратили голую землю в шатер командира, а дырявый плащ — в алую мантию. И все же он не позволял себе роскоши, к которой стремилась его душа. Не хотел давать повода своим солдатам в нем усомниться. Ел с ними из одного котла, пил с ними крепкий самогон, поминая павших. Сражался на передовой, демонстрируя свою ярость и свою правоту.

Ничего, теперь он будет есть с золотых тарелок деликатесы и пить из драгоценных кубков лучшее вино на всем континенте!

Сон все не шел. Кровать казалась неудобной, а воздух в спальне — спертым. Наверное, потому, что он не решился открыть на ночь окна, опасаясь стрелы какого-нибудь лоялиста-самоубийцы. Со временем он переловит их всех, а пока можно и потерпеть.

Всю ночь его преследовали воспоминания. Неприятные, по большей части: смерти, заговоры, предательства. По хребту стекал ужас от мыслей, что всего этого скоро станет еще больше. Ему нужно было решить, что делать с мятежными провинциями и лордами, отказавшимися преклонить пред ним колени. Хотя, решение было очевидным — они поймут только силу. И лучше уж напугать до смерти сейчас их, чем самому страшиться бунта потом.

И что ему делать с овдовевшей королевой? Самым простым выходом было бы жениться, не беда, что она старше него на добрый десяток лет. Это укрепило бы его позиции и заставило бы многих его противников смириться... Но проклятая баба оказалась с норовом. Пришлось запереть ее в башне и приставить надежных служанок. И чтоб не убежала, и чтоб не наложила на себя руки. Он даст ей время остыть и подумать. И если не надумает — казнит, как заговорщицу. Жаль, конечно. Неглупая и все еще красивая. Но что поделать?..

Глаза удалось сомкнуть только под утро.

И сразу после рассвета его спальня начала наполнятся народом. Слугами, советниками и всякими подлизами. Может отменить со временем эти публичные одевания? Но канцлер говорил, что это может подорвать его авторитет. Что ж, он привыкнет и к этому.

Людей вокруг было много, ужасно много, но он хранил спокойствие — его телохранители не дремали, зорко оглядывая толпу и не позволяя никому приближаться к нему излишне быстро. Молодцы, надо их потом поощрить. Но вот от чего они не могли его защитить, так это от гула голосов, бесконечных просьб и непрошенных советов. Крейд невольно подумал, что, смертные казни эту толпу существенно проредили бы. Каждый второй мог оказаться тут шпионом или наемным убийцей. Но нет, терпение и еще раз терпение. Может, этот ажиотаж возник только из-за коронации. В самом начале важного дела всегда поднимается какая-то суета, а потом все входит в колею.

«Самый лучший день!» — напомнил себе Крейд, втайне морщась по дороге в тронный зал от разыгравшейся мигрени.

Вокруг все блистало, как и положено. Но этот блеск сейчас почему-то раздражал и усиливал головную боль. Бравурные речи все длились и длились, а потом епископ возложил-таки вожделенную корону на его голову. И зал разразился такими восторженными криками и славословиями, что Крейд не выдержал и заскрипел зубами. Сверкающие витражи огромных окон, золотое шитье на нарядах его новообретенных подданных, начищенная сталь алебард охраны, хрустальные подвески люстр закрутились перед его глазами, будто трубка с цветными стеклышками.

Калейдоскоп, так она называлась. Мать подарила его ему на седьмой день рождения. «Королевский подарок королевскому сыну!» — смеялась она. Ее убили через год после этого, но тогда... Тогда, теплым летним днем он прижимал к глазу картонную трубку, крутил ее и глядел на солнце сквозь сверкающие самоцветы. И впервые подумал о том, что скоро вырастет, придет к своему венценосному отцу и потребует все, что тот им с матерью задолжал. И станет королем куда более добрым и мудрым. Превратит их королевство в райский сад, где все будут сыты, здоровы и счастливы...

Взревели трубы глашатаев, и Крейд вздрогнул.

Наверное, самый лучший день был у него тогда. А сейчас просто новый день с новыми проблемами, которые, кажется, никогда не закончатся.

Но оно того стоило! Ведь стоило, правда?

20. Пятый день без сна (хоррор)

— Вера Сергеевна, мне нужен отпуск без содержания. По семейным обстоятельствам, — Олеся старалась говорить твердо и убедительно. Но ее голос все равно задрожал.

И в голове двоящимся эхом прокатился голос чужой: «Семейным, семейным! Ты наконец-то признаешь, что мы семья? Девочка моя! Я же говорил, что мы подружимся!»

Должно быть, ее лицо тоже задрожало, потому что Вера Сергеевна, переспросила с сочувствием:

— Что-то серьезное, да? Хорошо, Олесенька, пиши заявление. Недели тебе хватит?

Если б она знала!

Проклятый голос изводил ее со вчерашнего дня, когда она, в романтическом настроении гуляя по старому кладбищу, нечаянно порезала руку прямо над чьей-то заброшенной могилой. Ночь Олеся провела без сна, слишком напуганная неясным шепотом, доносящимся из ниоткуда. Однако голос становился все громче и отчетливей, уже к обеду он совершенно освоился в ее голове, перебрал все воспоминания и принялся в наглую предлагать впустить его в ее тело. Мол, так ее жизнь станет только интереснее.

Олеся торопливо застучала по клавиатуре, и чужой голос в голове зашептал нежно: «Это ты отлично придумала, милая! Всю неделю только ты и я. А если ты меня впустишь...»

— Обойдешься! — прошипела Олеся злобно, и коллеги с удивлением на нее покосились.

Она прикусила язык, отправила документ на печать, поставила число и подпись и снова побежала к начальнице:

— Вот! А можно, я уже сейчас пойду?

— Хорошо, иди, — произнесла та с сомнением. И добавила: — Ты не хочешь рассказать, что случилось?

Олеся затрясла головой:

— Потом, когда вернусь, ладно?

Она вылетела из офиса, застегивая пуховик на бегу. Сначала — в церковь!

Но серьезный бородатый священник, которого она поймала перед самой службой, на просьбу о помощи только поморщился:

— Иди и проспись, дочь моя. А потом сходи к наркологу. Я помолюсь за твою грешную душу... Бес ее одержал, надо же...

Святой воды Олеся все же набрала, купила несколько икон, молитвослов, толстую связку свечек и даже, на всякий случай, ладан. Приехала домой и оборудовала иконостас прямо над кухонным столом — в красном углу напротив двери, все, как полагается. Обрызгалась святой водой, отпила несколько глотков, зажгла свечи и начала громко читать молитвы.

— И избави нас от лукавого! — сказала она громко. — Яко твое...

Голос в голове расхохотался издевательски:

— И царство, и сила, и слава, да-да! Не бес я, дурища! Сколько повторять нужно?

— Ну, призрак! Не одна ли мне разница? — огрызнулась Олеся, сбившись. — Брысь из моей головы!

— До чего же ты дремучее существо, — вздохнул голос. — Не хочешь со мной дружить — и не надо. Я и сам справлюсь.

— С чем это ты справишься? — спросила Олеся с подозрением.

— Вот ляжешь спать — и узнаешь.

— Тогда я не лягу! — запальчиво пообещала Олеся.

— Да куда ж ты денешься, — хмыкнул голос.

Олеся твердо решила сдержать слово и не спать. И больше не вступать с голосом в разговоры. Она все-таки довела молитву до конца, повторила ее еще несколько раз, для верности опустившись на колени. И даже три раза осторожно стукнулась лбом об пол. А потом заметила, что пол давно не мыт, и решила совместить одно полезное с другим и устроить генеральную уборку.

Увлеклась она так, что и не заметила, как наступило утро. Наскоро позавтракала и села к ноутбуку — выискивать всяких внушающих доверие ведьм или ворожеек. Созвонилась сразу с пятью, назначила встречи и ринулась на автобусную остановку.

Но ни потомственная колдунья Ефросинья, ни шаман Виктор, ни таролог Эсмеральда не смогли определить причину ее беспокойства, засыпав пустыми словами о разбалансированных чакрах, сглазе соперницей и ретроградном Меркурии. А экстрасенс Зульфия Нурзали-Магомедовна запросила за срочность такую сумму в долларах, что Олеся стыдливо извинилась и сбежала.

Баба Дуся просто не пустила ее на порог, даже дверь не открыла, и прямо через дверь велела ей проваливать и не таскать всякую дрянь по всему городу.

Надо ли говорить, что голос веселился вовсю и язвительно комментировал все происходящее? Олеся сжала зубы и, приехав к вечеру домой, сварила полную кастрюлю кофе и принялась разбирать оба шкафа и балкон.

На третий день она решила сдаться психиатру. Голос обрадовался:

— Отлично! Там тебе непременно вколют транквилизаторы, и проснешься ты уже мной!

Олеся устало вздохнула и полезла читать, какие стимуляторы сможет купить без рецепта. Вышло не густо, но она понадеялась, что таблетки окажутся все же получше, чем кофе.

На четвертый день она пила таблетки уже горстями и от безысходности все же принялась с голосом разговаривать. Голос растрогался. Сказал, что его зовут Станислав, что он тоже был колдуном, и что тело ему, в общем-то нужно ненадолго. Так, проведать кое-кого. Точнее, кое-чьего потомка. А потом он потеснится и впустит Олесю обратно, честное колдунское.

Олеся истерически рассмеялась. Она собрала все таблетки в доме, истолкла в миске, залила водой и проглотила получившуюся жижу. Станислав отговаривал, стыдил и пугал, мол, самоубийц на том свете тоже по головке не гладят. Но Олеся слишком не хотела, чтобы ее тело шло и кому-то там мстило. Даже не самому кому-то, а его потомку.

Но самоубийца из нее получился хреновый — сперва Олеся как следует проблевалась, а потом как следует пропоносилась. Станислав сказал — это благодаря ему. Но благодарить его вовсе не хотелось. Олеся попыталась сделать петлю, но от вынужденной бессонницы руки ужасно дрожали, да и закидывать петлю было вроде как некуда. Голова работала еще хуже, чем руки.

Она снова принялась молиться — куда более истово, чем в первый раз. И головой об отмытый до блеска пол билась от души.

Пятый день без сна она провела, бесконечно заваривая кофе, шагая с кружкой из угла в угол и монотонно повторяя:

— Отче наш, иже еси на небеси... Отче наш, иже еси на небеси...

Села в уголок, поскуливая и раскачиваясь. А потом застыла.

Ополовиненная кружка начала выскальзывать из пальцев, но была вовремя поймана. Девушка сделала еще один глоток, поморщилась и вернулась на кухню. Поставила кружку в мойку и остановилась напротив подставки с отличными немецкими ножами. Вытащила тесак и тронула лезвие. На ее лице заиграла удовлетворенная улыбка.

21. Беспечный нрав (юмор, мистика)

Сергей Степанович сидел над квартальным отчетом начальника. «Просто перепроверь там все» превратилось в глобальное переписывание с нуля. Часы показывали три ночи. Сергей Степанович волновался все больше, а потом почувствовал сильное жжение в левой руке, съехал со стула и умер.

Выход из тела произошел моментально. А вот память прошлых жизней возвращалась постепенно.

— Нет, ну надо же! — горько вздохнула душа Сергея Степановича. — Столько попыток, и всегда как-то безрадостно...

Душа полетала немного над городом, а потом присела на облачко прямо над золотым куполом собора — ждать отправку на пункт перераспределения. Вокруг было удивительно красиво, особенно если смотреть не глазами, а в целом. Жалко, что при жизни сидеть и любоваться хоть чем-то никак не получалось. Все время было некогда.

Через какое-то время рядышком приземлились еще две души в сопровождении усталого взъерошенного ангела. Души весело болтали, поглядывали на просыпающийся город и пересмеивались. Из их разговора душа Сергея Степановича поняла, что они точно так же щебетали и при жизни.

— Ну вот почему у меня никак не получается беспечный нрав? — вырвалось у нее. — Почему каждая жизнь — тяжкий крест и никакого удовольствия?

Одна из душ обернулась и сочувственно протянула:

— Ого, инфаркт в сорок лет... Слишком ответственный, да?

— Две жизни назад я пыталась махнуть на все рукой, — призналась душа Сергея Степановича. — Мол, будь, что будет. Умерла, рожая первенца! А до этого хотел предаваться всю жизнь веселью. Проигрался в карты и застрелился... И монахом был, и героем, и все время сплошной надрыв. Ну что со мной не так?!

— Слушай, а ты какой режим сложности выбираешь, когда жизнь настраиваешь? — вдруг подал голос ангел. — Высокий небось?

— А... а что, можно как-то по-другому? — ошарашенно переспросила душа Сергея Степановича.

— Конечно! — фыркнул ангел. — Снизь сложность, да все.

Две души синхронно закивали:

— Я третью жизнь на нормале живу! — сказала одна. — Мне нравится.

— А я вообще на истории. Просто сказка! Будут говорить, что это скучно — так ты не слушай. Просто расслабляешься и живешь. Всем советую!

22. Выстрел в упор (хоррор)

Когда она заметила его впервые? Энн уже не помнила. Возможно, еще в раннем детстве. Тогда он был лишь смутной тенью где-то на границе видимости, призрачным движением в кустах, еле различимым шорохом, прячущимся в ветре. Пристальным взглядом в спину.

Она сказала о нем вслух, когда ей было пятнадцать. Молчать она больше не могла — слишком страшно ей было. Ведь Энн уже совсем ясно слышала и скрежет когтей, и гулкое утробное рычание. Видела красноватые огоньки глаз и очертания этой жуткой ссутуленной туши.

Ее попросили успокоиться и не выдумывать себе страшилок.

Но Энн точно знала — Зверь подбирается к ней все ближе и ближе! С каждым годом. С каждым часом. Он обнюхивает ее следы, капает на них тягучей слюной и воет где-то неподалеку, стремясь нарушить ее защиту, подобраться уже вплотную. И тогда... Энн замирала от невыносимого ужаса всякий раз, когда об этом думала.

Чудовищный потусторонний Зверь. Страшный враг, невидимый для других... Чего он от нее хочет? Почему именно ее избрал своей жертвой? Она пыталась вступить с ним в контакт, уговорить, разжалобить или подкупить. Тщетно. Зверь жаждал ее крови — так сильно, что у нее на миг останавливалось сердце, когда она чуяла его вожделение.

Энн прочла десятки книг, пытаясь выяснить природу Зверя, его цели и способы борьбы с ним. Но книги не давали ответов. Она укрепляла свою защиту множеством разных способов, но та неумолимо таяла, грозя оставить ее беззащитной совсем скоро.

У нее оставался лишь один путь — встретить Зверя лицом к лицу и победить его в поединке.

Энн понимала, что она — никудышный боец. И за отведенное ей время не успеет натренировать свое тело так, чтобы стать если не равным, то хотя бы достойным противником. Но, к счастью, кроме холодного оружия существовало и огнестрельное.

Энн стащила охотничье ружье своего отца, заказала к нему серебряные пули и освятила их в церкви.

И все равно не чувствовала себя в безопасности. Невыносимый ужас давным-давно разлучил ее с покоем, оставил без друзей и теперь ночь за ночью воровал ее сон. Энн боялась выходить из дома и все время держала заряженное ружье под рукой.

Зверь был совсем рядом. Он жаждал ее с такой сокрушительной силой, что ее тело покрывала ледяная испарина.

И однажды он все-таки вошел в ее дом.

Энн сразу услышала его тяжелые шаги, приближающиеся к ее спальне. Она схватила ружье и затаилась за дверью, чтобы встретить Зверя зарядом серебра прямо в голову. И когда дверь беззвучно приоткрылась, выждала еще пару мгновений, приставила дуло к его огромной лохматой голове и выстрелила в упор...

* * *

— Двенадцатый, прием! Вы сейчас в районе Гринхолл? — голос Роуз, как всегда, немного терялся в шорохе помех, но прозвучал громко и немного взволнованно. — Поступило сразу несколько звонков, говорят, слышали звук выстрела. Девятнадцатый дом, прием.

Майк поставил стаканчик с кофе на приборную панель и нажал кнопку рации:

— Двенадцатый на связи, прием. Вас понял, Роуз. Еду туда.

— Только без ненужного героизма, двенадцатый! — отозвалась Роуз ворчливо. — Аккуратно проверьте дом, если потребуется, вызывайте подкрепление. Буду на связи, прием.

Майк усмехнулся. Надо все-таки позвать ее выпить как-нибудь вечерком.

Дверь в девятнадцатый дом оказалась приоткрытой. Майк прислушался, стоя наизготовку с пистолетом.

— Двенадцатый на месте. Пока тут все тихо. Захожу внутрь, — прошептал он в закрепленный на воротнике микрофон.

Роуз благоразумно промолчала.

Майк медленно вошел в дом, стараясь не скрипеть старым ламинатом. Первый этаж был погружен во тьму и казался запущенным. В свете фонарика он увидел толстый слой пыли и затянувшую углы паутину. Стены и косяки покрывали странные символы, намалеванные вкривь и вкось. Пол тоже оказался испещрен нанесенными мелом надписями.

— Первый этаж — чисто, — доложил он, подобравшись еще больше. — Иду наверх. Кажется, у хозяев беда с башкой.

Наверху его ждали две двери. За одной скрывалось небольшое помещение, заваленное книгами, уставленное оплавленными свечами и тоже разрисованное какой-то оккультной дребеденью. А когда Майк посветил на вторую, тоже слегка приоткрытую, увидел, как из-под нее медленно растекается лужа крови.

— Твою ж мать! — прошептал он, крепче сжал рукоять пистолета и толкнул дверь.

Это была спальня — так же вся расписанная символами. Но его взгляд упал не на них. Прямо у порога лежала женщина. В ее руках было охотничье ружье, а часть ее черепа отсутствовала. Судя по брызгам на стене, причиной стал выстрел из ружья.

Майк вздохнул, вытер пот и громко сказал:

— Двенадцатый. Вызывайте труповозку и криминалистов, прием. Похоже, самоубийство.

Он еще раз вздохнул и зашагал вниз по лестнице. Ему полагалось испытывать облегчение — никаких бандитов, никакой перестрелки. Всего лишь покончившая с собой сумасшедшая. Но кое-что не давало ему покоя.

Майку упорно казалось, что его спину сверлит чей-то холодный немигающий взгляд.

23. Последний звонок (постапокалипсис, драма)

Дождь всё хлещет. Мы все думали — будет снег, холод, белое безмолвие и радиационные бури. Но нет — дождь, дождь, без конца и края, один лишь проклятый дождь. Я порой думаю: как здорово, что мы родились и выросли в Питере, нам не привыкать. Я знаю, многие не смогли, сломались. Иногда я думаю: мама, ты что-то знала? Подозревала, что дело закончится именно так?

Ты говорила мне: «Этот мир давно спятил, Сеня. Сеня возьми свою логику, сожми её в кулаке и выбрось в окно. Она не нужна тебе, Сеня. Потому что мир спятил, а когда мир спятил, логика делает только хуже».

Мы теперь даже не знаем, кто тогда ударил первым. Какая разница? Ведь этот мир давно спятил. Может быть, это были мы, может быть — они. Может быть, каждый из нас, кто с ненавистью вставал по утрам, с ненавистью смотрел в зеркало, с ненавистью ехал в метро. И ненавидел, ненавидел, ненавидел каждое мгновение своего существования. Каждое лицо, каждое сказанное кем-то слово. Мы так здорово и самозабвенно тогда ненавидели, мама!

Ты говорила мне: «Сеня, ты дурак. Ты вечно ищешь виноватых и ответственных. Но виноваты все, Сеня, потому что все — дураки. Даже тот, кто притворяется умным, в глубине души знает, что он круглый дурак. Ты спрашиваешь, Сеня, почему всё так? Именно поэтому. Потому что все — дураки. Никто не виноват. Пожалей себя, Сеня, быть дураком трудно. Пожалей других, потому что они тоже дураки, и им тоже трудно».

Да, мы дураки, мама. Мы позволили страху и ненависти взять верх. И теперь всегда идет дождь. Этот несчастный мир, полный дураков, тихо тонет. Я жалею его, мама. Я жалею его со всей своей небольшой силой, что во мне ещё есть. Я всё ждал счастья, мы все его ждали, несчастные глупцы. А оно было рядом. В солнце, в ясном небе, в запахе кофе и свежей выпечки. В елагинских тюльпанах, в карельской морошке, в выборгском пиве, в вонючем финском сюрстрёмминге, в конце-то концов. Во всем этом огромном мире, мама.

Мой мир теперь — либо серый потолок убежища, либо зелёная резина противогаза и удушливый запах дезактивации. Но я хотя бы иногда вижу небо. Эти проклятые облака, этот чёртов дождь, эти мерзкие руины. И плесень. Вездесущая плесень, которая сожрала этот мир за считанные месяцы.

Я теперь старше, чем была ты, мама. Но мне никогда не стать таким мудрым, какой была ты.

Ты говорила: «Радуйся, Сеня! Радуйся, как будто каждый день, который ты живёшь, последний! И когда прозвенит последний звонок, у тебя хотя бы будут воспоминания о счастье!»

Но я помню только ненависть и страх, мама. Я живу уже без надежды на счастье. Без веры в завтра. Я хожу по этому разрушенному городу, каждым часом сокращая свою жизнь на год. Ищу то, что, возможно, сохранит жизнь другим. Несу это назад, в убежище.

Может быть, им повезет, мама? Я не знаю, во что мне верить ещё, ради чего жить? Я дурак, мама. Последний звонок уже прозвенел, а у меня ни счастья, ни воспоминаний. Только эта вера.

И я возвращаюсь из медленно убивающего меня дождя в убежище с тяжелым рюкзаком. Становлюсь под такой же медленно убивающий меня душ дезактивации. А потом иду в общий зал и рассказываю. О том, что заметил крысу на Софийской. О том, что ветер, наконец, сменился, и наше убежище, возможно, всё-таки не затопит. О том, что купол Исаакиевского все так же сияет в этих вечных сумерках... Они меня слушают, мама. Они мне верят. Они тоже дураки, мама, но я так хочу, чтобы надежда в них не погасла!

«Ты добрый мальчик, Сеня», — говорила ты мне. Я держусь за это, мама.

Я так устал ненавидеть.

24. Сухая гроза (фэнтези)

Грохотало так, что закладывало уши. Раскаты начинались со звонкого медного удара, продолжались гулким басовитым крещендо и заканчивались мощной глухой барабанной дробью. Молнии прошивали небеса так часто, что глаза рисковали ослепнуть — от востока до запада стояло сияние нервных натянутых струн, что ветвились, множились, гасли, а потом вспыхивали вновь.

Под низкими тучами гудело настолько напряженно, что рождение смерча можно было ощутить собственным хребтом. И когда он спрыгнул на землю, вскинул вверх сухую траву, пыль и песок, показалось, будто это грозное дитя грозы начало свое победное шествие по миру, неся ему гибель.

Но самое главное действо началось, когда одной из молний все же удалось поджечь яростно пытающийся взлететь вслед за смерчем ковыль. Над степью поднялось зарево пожара. Огонь торжественно двинулся вперед, подгоняемый новым, только что рожденным смерчем. Неотвратимо, величественно и смертоносно, словно предвестник Армагеддона. Симфония ужаса, скорого конца и обреченности — вот, чем была эта гроза.

Юлианна с гордостью оглянулась на учителя, опуская руки. Она ни секунды не сомневалось, что созданное ею заклинание стихий достойно самой высокой оценки.

Но его лицо оставалось бесстрастным.

— Сухая гроза? — спросил он дребезжащим голосом, который, однако, перекрыл звуки бушующего вокруг светопреставления. — А где стихия воды, аколит? Слабо, слабо. Незачет.

25. Тысяча завтра (фэнтези)

Ее белоснежная дверь всегда открывалась бесшумно. Покупательница сделала шаг по блестящему мраморному полу и замерла. Удивилась. Они все всегда удивлялись, и Сьюир никак не могла перестать этим гордиться.

Скрипучие петли, паутина по углам, пыльные полки с загадочными безделушками и якобы таинственный, а на деле весьма раздражающий полумрак — удел продавцов затрапезных заведений. Покупатель мог приобрести там либо откровенную рухлядь, либо слабенькие амулеты и ветхие свитки с банальными заклинаниями. Настоящее же волшебство стоило дорого и было штучным товаром.

Сьюир заслуженно считалась элитой Квартала Диковинок. В ее лавке все было не так. Помещение заливал яркий белый свет бестеневых ламп. Стены занимали не полки, а зеркала — высокие, от пола до потолка. И, конечно же, картины. Они притягивали взгляд куда лучше, чем позеленевшие бронзовые статуэтки или ржавые кинжалы магической лавки. Ведь на них яркими красками было изображено будущее. Здания, подпирающие облака, летательные повозки, самодвижущиеся механизмы, люди в диковинных одеждах.

Она видела все это своими глазами. Ведь Сьюир не раз бывала в будущем. И торговала не чем-нибудь, а временем.

— Я думала, здесь будут часы, — улыбнулась покупательница.

Она выглядела платежеспособно — дорогой камзол, редкий розовый топаз в перстне, аристократические руки. Цепкие и умные глаза человека, знающего, что такое ответственность. Ее возраст Сьюир определить не смогла, что случалось с ней нечасто — либо дамочка уже покупала молодость, либо напротив, страдала от болезни, добавившей ей лет.

— Распространенное заблуждение, — Сьюир вежливо улыбнулась в ответ. — Но часы не имеют ко времени никакого отношения. Измерение времени — всего лишь наивный способ создать иллюзию его постоянства.

Некоторые покупатели любили поболтать, и Сьюир этим пользовалась, как поводом набить цену. Иногда она говорила им, что время есть бог. Иногда, что время — лишь производная пространства. А иногда, что время — это пыль Мироздания, мельчайшие частицы, выбитые из него Хаосом... Каждое утверждение являлось истиной, тем забавнее было вступать с посетителями в философские споры. Сьюир давно поняла — какой бы концепции времени они не придерживались, боялись они его все одинаково.

Но новая покупательница на разговоры не клюнула.

— В самом деле? — переспросила она рассеянно. — Что ж. Как бы вы его не отмеряли, единицу измерения вы обговариваете с покупателем?

— Разумеется... — Сьюир чуть заметно прищурилась. Что-то с этой женщиной было не то. — Вы позволите взглянуть на ваше время? Это нужно для того, чтобы откалибровать единицу измерения.

Покупательница сделала приглашающий жест рукой. Улыбка, что притаилась в уголках ее губ, стала горькой. И прежде, чем Сьюир навела на нее линзу четвертого измерения, она уже знала, что в ней увидит. Каждое живое существо — это хроночервь, голова которого — новорожденный, а хвост — умирающий. И хвост хроночервя этой женщины был предельно коротким: она умирала. И, кажется, знала об этом.

Что ж, значит, она пришла по адресу.

Сьюир зачехлила линзу и вынула из закрытого белоснежного шкафчика кристалл Ниорры.

— Следует проверить, нет ли на вас каких-либо магических воздействий. Они могут дать искажение, и мне потребуется рассчитать поправку.

— Есть, — негромко сказала женщина.

Сьюир и сама его увидела — густой черный дым демонического проклятия. Класс третий, не меньше.

— Издержки профессии, — на этот раз ее улыбка была кривой. — Я — демонхантер.

Сьюир настроила шкалу и покачала головой:

— Четвертый класс... Боюсь, это слишком сильное искажение. О длительной хронопересадке речи быть не может. Мне жаль.

— Но какой максимум времени я смогу купить? — женщина стиснула руки. Не похоже, что она сильно удивилась.

— Сутки, не больше, — ответила Сьюир мягко, ожидая, что женщина сейчас начнет умолять, ругаться или просто уйдет, хлопнув дверью.

— Сутки, — она снова улыбнулась, набрала воздух и задала вопрос, который, кажется, подготовила заранее: — А если эти сутки будут дискретными и закольцованными?

Вот теперь удивилась Сьюир:

— Вы хотите, чтобы я поместила вас во временную петлю? Но... какой смысл проживать один и тот же день многократно? Это же быстро наскучит!

— Всей моей жизнью была работа. Весьма специфическая, как вы понимаете, — глаза женщины блестели иронией. — Путешествия, погони, обряды, зубрежка новых ритуалов. Я скопила целое состояние, но мне было некогда его тратить. Я почти не отдыхала. Не развлекалась, не влюблялась, не кутила в трактирах, — она тихо рассмеялась. — Мне хотелось бы напоследок пожить для себя, понимаете? Я уеду на курорт. Буду каждый день заводить новые романы, пить дорогие коктейли, купаться в море и лежать на пляже с томиком стихов о любви. Смотреть на ночное небо, вдыхать аромат цветов. Да мало ли что еще! В моей жизни всего этого не было. Будет обидно умирать, зная, что я ни разу не танцевала под звездами.

— Я вижу, вы все для себя уже решили, — протянула Сьюир задумчиво. — Но я на всякий случай предупреждаю — договор обратной силы не имеет и товар возврату не подлежит.

— Уверяю вас, мне не захочется ничего возвращать. У меня будет «завтра». Снова и снова будет «завтра»! — ее глаза заблестели. — Скажем, тысяча завтра. Вы сможете это устроить?

Сьюир бы присвистнула, если бы умела. И назвала цену. Женщина кивнула и лишь уточнила:

— Золото или банковская расписка?

Когда она ушла, Сьюир оглядела свою лавку. А что видела она сама кроме своей работы? Да, интересной, любимой и престижной. Но даже хронопутешествия, которыми она так гордилась, были продолжением работы! Когда она в последний раз делала что-то для себя?

Сьюир повесила на дверь табличку «Закрыто» и решительно зашагала в сторону Квартала Отдохновения.

26. Соль и сахар (фэнтези)

Новая ученица ведьме понравилась. Она была внимательной, исполнительной и трудолюбивой. Качества, которые в иных учеников приходилось вколачивать, в этой цвели от природы, сами собой. Ей не хватало лишь малости – любопытства. Ну какая из нее будущая ведьма, если она просто кивает на все приказы и выполняет их, даже не поинтересовавшись, что за ними стоит? К чему она может прийти, если даже не спрашивает себя – куда она идет? Ведьмы не могут без цели и смысла, они от этого дичают и превращаются в лесную нечисть.

Чуть позже ведьма поняла, в чем тут дело. Глупая девчонка попросту давила и утаптывала свои чувства. Избавлялась от них, как от лишнего груза в своей колдовской сумке.

Ведьма не могла ее винить. В их деле чувства и в самом деле вредили до отвращения часто. То обида, то гнев, то жалость толкали под руку, мешая выполнять свою работу точно и беспристрастно. Она и сама не раз страдала из-за того, что шла на поводу у чувств. Пожалев одну сиротку, дала ей в руки слишком много могущества, и та стала злобной королевой-тираном, устроившей охоту на одаренных. Рассердилась на какого-то короля, бросила в сердцах проклятие, которое потом самой же пришлось выкорчевывать целых сто лет. Позавидовала ведьме-конкурентке, в услужении которой было ручное чудовище, и создала дракона, который едва ее не сожрал. А уж что она творила от любви, и вспоминать страшно!

Но если не чувствовать совсем ничего, не заметишь, как станешь чудовищем сам. Куда более жутким, чем ведьма в гневе или голодный дракон.

Ледяные ведьмы – так их называли. Они, устав от собственных ошибок или чужих жестоких слов, замораживали свои души, перестав отличать добро от зла, превратившись в холодный инструмент своего долга. Да и долг быстро отбрасывали за ненужностью. Они больше не видели смысла ни в живых существах, ни в результатах их трудов. А потому переставали ценить чьи-либо жизни, кроме собственной. Становились жестокими и алчными до власти, через которую пытались установить на земле новый – разумный – порядок. Стоит ли говорить, каким бесчеловечным оказывался тот порядок?

Рано или поздно их обезвреживали – все ведьмы объединялись, на время отбросив былые ссоры. Но крови при этом лилось немеряно.

Ведьма решила, что обезвредит эту личинку ледяной ведьмы уже сейчас – пока не поздно.

Во время ужина она поставила перед ученицей тарелку с грибным супом. Та отправила первую ложку в рот и замерла, мелко моргая.

– Невкусно? – спросила ведьма с иронией. – Смотри в глаза и отвечай честно!

– Невкусно, мистрис, – ответила та тихо.

– А знаешь, почему?

– Вы… забыли положить в суп специи.

Ведьма подвинула к ней соль и сахар. Рядом плюхнула мисочку со сметаной. Разложила веточки укропа, розмарина, тимьяна и базилика. Поставила на стол бутылочку уксуса, головки лука и чеснока, высыпала прямо на стол горошинки разноцветного перца, звездочки гвоздики и корешки хрена, имбиря и сельдерея. А потом протянула ученице гвоздику:

– На-ка, съешь.

Ученица покорно положила приправу в рот и разжевала. Из ее глаз брызнули слезы, а бесстрастное лицо исказила невольная гримаса.

– Гадость, да? – спросила ведьма и, дождавшись кивка, пояснила, указав на специи: – Вот это – наши чувства. А это, – она ткнула пальцем в сторону супа, – наша душа. Когда специй слишком много, даже помереть можно, так это вредно. Но и без них паршиво и пресно. Можно привыкнуть, конечно. Есть только для насыщения, чтобы ноги не протянуть. Но зачем лишать себя радости?

Ведьма ловко собрала нужные специи, порубила, добавила в тарелку ученицы, размешала:

– Ну? Так ведь лучше?

Та молча зачерпнула ложкой и отправила суп в рот. Потом еще раз, и еще.

– Очень вкусно, мистрис! – вырвалось у нее.

– Вот! – ведьма назидательно подняла палец. – Чувства нужны, деточка. Как соль и сахар для еды. Без них это не еда, а корм. Без специй чем мы отличаемся от свиней, жрущих все подряд? Мы – люди. Помни об этом. – Она выдержала паузу, выжидая, пока в голове ученицы улягутся ее слова. А потом небрежно прибавила: – К тому же, ведьм, отказавшихся от человечности, выслеживают и убивают свои же. Кушай, детка, кушай…