Интернат

Интернат

За окраиной поселка на берегу реки стоит унылый брошенный дом – длинная трехэтажная коробка из серого кирпича. Окна выбиты, крыша провалилась. Там так грязно, тоскливо и холодно, что даже мальчишки обходят его стороной.

Лет десять назад дом был живой. Хотя и тогда здесь царили тоска и уныние. В этом доме был интернат: здесь жили почти двести девчонок и мальчишек у которых не было родителей или были, да бросили своих детей.

Говорят, нужда сближает. Но в интернате не было ни близости, ни дружбы. Воспитатели работали грубые и пьяные. Дети обращались друг с другом сурово. Старшие тиранили младших, сильные – слабых, а слабые и младшие пытались мстить, делая гадости из-под тишка. Так, наверное, продолжалось бы и по сей день, но однажды в интернат пришла красная рука.

Началось все просто, хотя и страшно. Как-то утром оказалось, что один мальчик лежит в своей постели мертвый. Поднялась суматоха, кто-то плакал, приехала милиция. Кто-то сказал, что мальчика задушили. Ребят долго расспрашивали, не видели ли они чего-нибудь необычного, не слышали ли? Никто ничего не видел и не слышал, лишь какая-то маленькая девочка, больше других перепуганная, бессвязно пробормотала сквозь слезы:

- Красная рука… Я красную руку… видела…

Никто не обратил внимания на ее слова – мало ли что могла вообразить со страху малышка? Тело мальчика увезли, все пошло своим чередом. Но через несколько дней еще один парень утром оказался мертвым.

Дело приняло серьезный оборот, интернат был полон народу. Снова расспрашивали всех подряд. Милиционеры особенно долго трясли старших ребят, среди которых было немало хулиганов. Но все зря. В интернате жило много злых и даже жестоких детей, но ходить по ночам и хладнокровно душить товарищей никто из них, конечно, не стал бы.

Женщины в мундирах много говорили с малышами. Среди них уже несколько человек твердили о красной руке, но им, конечно, не верили. Тем более, что ничего связного малыши рассказать не могли. Лишь один мальчик, спокойный и серьезный, основательно подумав, сказал, что ходил ночью в туалет и видел, как красная рука проплыла вдалеке по коридору. Но когда его попросили точно показать место, где он видел красную руку, малыш испуганно замолчал и заплакал.

Теперь все двери и окна интерната крепко запирались на ночь, а в коридорах до утра дежурили воспитатели. Но это не помогло. Через несколько дней еще один мальчик оказался мертвым.

Поднялась паника. Милиция больше не покидала интернат. Взрослые обсуждали, что надо перевести детей в другое место. Дежурные сидели всю ночь в каждой спальне, милиционеры бродили по коридорам и вокруг здания.

На малышах не было лица. Все они говорили о красной руке, дрожали днем, плохо спали ночью. Уже и ребята постарше шептались про красную руку, кто-то говорил, что даже ее видел.

Усиленная охрана не помогла. Всего толку от нее и вышло, что следующая смерть обнаружилась не утром, а посреди ночи. В одной из мальчишеских спален оказалось сразу двое задушенных – дежурный воспитатель и парень. Самое удивительное, что воспитатель явно не спал, когда его задушили. Мертвый он остался сидеть на своем стуле у включенной лампы, с открытыми глазами и выражением ужаса на лице.

Тут уже и взрослые принялись потихоньку шептать о какой-то дьявольщине. Никакой человек не мог бы пробраться в интернат, задушить воспитателя и мальчишку, да так, чтобы его не заметили две дюжины сторожей, не услышали двадцать находившихся в спальне ребят.

Интернат решили немедленно закрыть, девчонок и мальчишек развезти по другим детским домам. Но в тот день (дело было в конце октября) пошел страшный ливень. Скверные грунтовые дороги развезло так, что проехать стало можно лишь на тракторе. Вдобавок, смыло мост на речке и стало ясно, что хочешь-не-хочешь – ребятам придется провести в интернате еще четыре-пять дней. И тогда заработал Большой Совет.

Начальником в Интернате считался директор, в общем, не злой, но всегда пьяный опустившийся человек. Помогали ему старшие воспитатели. Но их власть была не настоящей. В интернате действовала другая, тайная власть – старшие ребята собирали Большой Совет, и если этот Совет что-то решал, никто не смел его ослушаться.

Не смотря на проливной дождь, в интернате было по-прежнему полно взрослых. Но ребята, когда хотели, умели не попадаться им на глаза и могли сделать все что угодно за их спинами. Хотя выходить из здания теперь никому не разрешалось, ровно в назначенный час все девять членов Совета и пять младших советников собрались в обычном месте – в кочегарке, стоявшей на отшибе в углу интернатского двора.

В Большой Совет входило семь парней и две девушки. Им было не меньше четырнадцати, двоим по пятнадцать, а одному – по прозвищу Седой – даже шестнадцать лет. Младшие советники – два парня и три девчонки – все были четырнадцатилетние. Подавать голос на Совете им не позволялось: они могли лишь слушать и выполнять приказания Совета.

Когда все собрались, Седой торжественно закурил (курить в интернате азрешалось лишь членам Совета) и сказал:

- Значит, так. Лежать и ждать пока меня придушат в собственной койке, я больше не собираюсь. С этим делом надо разобраться и покончить. Поэтому – выкладывайте всё, что знаете.

Особенно выкладывать членам Совета было нечего. Некоторые спали в тех спальнях, где находили задушенных, но никто ничего не видел и не слышал.

- Значит, так! – сказал Седой, когда все рассказали, что могли рассказать. – Я так думаю. Человек это сделать не мог. Ладно первых двух – тут еще как-нибудь можно было пролезть потихоньку. Но теперь по ночам шагу не ступишь. Позавчера проснулся я ночью – покурить захотелось. Только зашевелился – Марья (так Седой звал воспитательницу, дежурившую в его спальне) вскакивает: «Что? Куда?» Я говорю: «По нужде». Выхожу в коридор – тут же мент: «Куда?» Я ему: «Отлить». Он мне: «Ну, иди». Я в сортир, отлил, форточку открыл, закурил. А мент уже морду сует: «Чего долго?» Ну, мент-то ничего оказался. Увидел, что я курю, орать не стал, сам со мной закурил. Стоим, говорим. Вдруг другой мент влезает, моему сразу втык: «Почему не в коридоре? Что тут делаешь, так твою маму?» Во, у них как все устроено! Ночью шагу не ступишь. Так что не человек это наших душит.

- А кто? – робко спросил кто-то из младших советников.

- Тебе, сява, - сурово сказал Седой, - пасть разевать никто не разрешал. Штраф – пачка сигарет, принесешь мне завтра, где доставать будешь – меня не волнует. А еще раз квакнешь – морду разобью, понял?

Младший советник испуганно кивнул.

- Значит так, - Седой снова обратился к членам Совета. – Что там о красной руке слышно?

Членам Совета стало не по себе. Все они что-то слышали о красной руке, но мимоходом. Подробно о ней говорили малыши, да кое-кто из средних.

- Ну, - медленно начал Макар Тундин, самый здоровый и мрачный из членов Совета, - мелкие говорят, что видели ее, руку. Аккурат в те ночи, когда кончали кого-нибудь.

- Где видели? – спросил Седой. – Как видели?

- Да их разве разберешь, мелких-то, - презрительно хмыкнул Макар.

- А надо разобрать, - веско сказал Седой. – Так. Кто там больше других о красной руке болтал?

- Машка Чапкина. Ромка, Смирнова Витьки, брательник. Пищугина, знаете… малявка такая с болячками на губе. Этот, как его, круглоголовый такой.., - наперебой вспоминали члены Совета.

- Так! – Седой негромко хлопнул ладонью по столу. – Хорош для начала. Эй, вы, сявы! – младшие советники вскочили. – Живо всех этих четверых мелких – сюда. И смотрите у меня, не пугать! Мне эта малышня в здравом рассудке для дела нужна.

Младшие советники убежали, а Седой протянул кружку, чтобы ему налили чаю.

- Начнем с этих, - сказал он. – Там конфет нет каких-нибудь? Есть? Давай сюда! Придут мелкие – сунуть им, чтоб не трусили. Расспросим их аккуратно. Будет мало – других позовем. Но запомните, покуда не разберемся – никто отсюда живым не выйдет!

Прошло часа три. В кочегарке накурили так, что дым лениво стлался пластами, а чайник кипятили столько раз, что сбились со счету. От увесистого мешка с карамельками осталась жалкая липкая горка, но конфеты пропали не зря. Два десятка малышей и человек семь средних, побывавшие перед Большим Советом, рассказали столько, что Седому пришлось вооружиться листом бумаги, карандашом и что-то записывать неровными каракулями. Теперь Седой отчаянно дымил очередной сигаретой, чесал в затылке и разглядывал свой лист. Но выглядел очень даже довольным.

- Значит так! – Седой прищурился от евшего глаза дыма и поглядел на товарищей. – Такая у нас петрушка выходит. Буду, значит, по пунктам. Первое. Прикончили четырех парней (воспидрила не в счет), одного старшего и трех средних, так?

- Так, - отозвался Большой Совет.

- Второе. Малышня твердит, что в те ночи, когда кого-то кончают, в интернате появляется красная рука. Вблизи ее никто не видел, а вот вдали – видели многие. Либо когда в сортир шли, либо не спали и видели как мимо дверей в спальни проплывает. Так?

- Так, - снова отозвался Большой Совет.

- Руку видели только младшие или те средние, что вчера из пеленок. Подохли старший и средние, что уже близко к старшим стояли. Так?

- Так.

- Значит дохнет народ от того, что красная рука его душит, и опасна она только старшим и средним. Они ее не видят и нападения ждать не могут. А младшим красная рука не страшна, их она не тронет, потому они ее и видят. Так?

Большой Совет потрясенно молчал. Хотя в него входили ребята взрослые и тертые жизнью, сейчас они сидели с открытыми ртами и выглядели совершенно по-детски. Наконец, Макар Тундин с трудом сглотнул:

- Слышь, Седой, - хрипло спросил он. – Ты, это, не слишком круто завернул, а?

- Так! – Седой заговорил спокойно, но глаза его сверкнули. – Значит, по-твоему, младшие все врут, нет никакой красной руки. Кто тогда парней душит?

- Ну, не знаю, - тупо прогудел Макар.

- А не знаешь, так и заткнись! – приказал Седой. – Мне во всякую чертовщину тоже верить никакой охоты нет. Только ничего другого не получается. Прикончить пятерых – одного взрослого! – так, чтобы никто не заметил, человек не может. Мелкие, даже и со страху, все разом спятить тоже не могут. И спеться, чтобы врать в один голос, тоже не могут, потому что – мелкие. А стало быть, красная рука есть, она и душит, и, кстати, Тумба, до твоей шеи тоже дотянуться может. Кто знает другое объяснение, давайте, выкладывайте! А я не знаю.

Все молчали.

- Значит, решили, - кивнул Седой. – Теперь третье. Красная рука кончает народ по графику. Строго через четыре ночи на пятую. С последнего случая прошло три ночи, значит снова явится послезавтра, так?

- Так, - выдохнул Большой Совет.

- Пятое и последнее, - сказал Седой. – Мелкие видели красную руку только на первом этаже и только в правой части коридора. А это что значит?

- Что? – ляпнул Макар.

- Тупой ты, Тумба, как деревянный буратино, - спокойно сказал Седой. – В самом конце правого коридора на первом этаже что?

Большой Совет молчал.

- Да дверь там! – с досадой бросил Седой. – Дверь в заколоченный подвал, ясно? Мы все закоулки в интернате знаем, все – кроме заколоченного подвала, там никто никогда не бывал. А стало быть, рука оттуда, из заколоченного подвала, приходит.

Седой строго оглядел замерших членов Совета.

- Значит, так решаем, - он закурил сигарету. – Послезавтра надо пролезть в заколоченный подвал и там с рукой разобраться. Кто со мной пойдет?

Члены Совета молчали и, наконец, одна из девушек не выдержала:

- Седой, - тихо спросила она, - а ты не боишься?

- Чего бояться-то? – Седой нахмурился. – Если я у красной руки в списке, так она меня все равно найдет. А если нет – то и бояться нечего. Так это, кто со мной?

- В заколоченный подвал попасть сложно, - рассудительно произнес Остап Галушко. – Как охрану обойдем?

- На боись, Пельмень, - хмыкнул Седой. – У меня план есть. Короче, идет со мной кто-нибудь?

Вечером следующего дня Седой, Галушко и еще один парень по имени Сашка Каргалов (он не считался даже младшим советником, но старшие выбрали его за ловкость и отчаянную храбрость), перед ужином куда-то исчезли и товарищи ловко замаскировали их исчезновение. Седой охотно взял бы с собой сильного, как слон, Макара Тундина, но парни спали в одной спальне, а для того, чтобы исчезновение обнаружилось не сразу, нужно было подобрать народ из разных спален и классов.

На улице по-прежнему лил дождь, было темно и туманно. Это оказалось парням на руку. Они незаметно прокрались вдоль стены интерната и присели у единственного окна, ведущего в заколоченный подвал. Про это окно во всем интернате не знал никто кроме Седого. Оно пряталось у самого основания здания, было надежно скрыто колючими кустами шиповника, сразу за которыми находилась помойка. Пахло тут отвратительно, и даже завзятые игроки в прятки не полезли бы прятаться в колючий куст, который даже когда цвел летом не мог заглушить помоечных ароматов. Седой бы тоже никогда здесь не оказался, если бы однажды, давным-давно, когда ему было лет восемь, ему не пришлось спасаться от пары старших, собиравшихся по какой-то веской причине как минимум переломать ноги дерзкому малолетке.

Окно в подвал было наглухо заколочено досками, но парни это предусмотрели. Седой раздобыл топор, ломик и стянул на кухне большую бутыль подсолнечного масла. Ребята основательно полили доски маслом и пустили в ход ломик. Без шума не обошлось – от масла старые ржавые гвозди, скреплявшие доски, скрежетали тише, но все-таки скрежетали. Однако Седой специально выбрал время ужина – весь интернат был в столовой, на помойку явиться было некому, и парни смогли выломать окно незаметно. Из подвала дохнуло сыростью.

- Давай, Кара! – приказал Седой Сашке Каргалову. Парень скинул куртку и ужом ввинтился в узкое окно. Седой тут же просунул ему фонарик и нетерпеливо спросил: - Ну?

- Ничего особенного, - донесся приглушенный голос Сашки. – Залазьте!

- Давай! – велел Седой Галушке. Тот вздохнул (он совсем не был трусом, но не очень любил приключения) и с трудом протиснулся в окошко. Седой передал ему ломик, топор, сашкину и свою куртки и ловко залез в окно сам.

Парни стояли плечом к плечу. Окно не пропускало света. Только три луча фонариков обшаривали заколоченный подвал.

- И на шо ж его заперли? – удивился Галушко. – Подавал и подвал.

Подвал и правда был самый обычный. Низкие, обросшие грязью, бетонные перекрытия. Толстые ржавые трубы. На полу сырость. Вдоль стен – ломаные полугнилые шкафы. А посередине – единственная примечательная вещь: старинный овальный стол, тяжелый, с резьбой, но обшарпанный и рассохшийся.

- Слышь, Седой! – полушепотом окликнул Сашка. – А почему этот подвал «заколоченным» называют?

- Заколочен потому что, дурья твоя башка, - ответил Седой, медленно обводя подвал лучом своего фонарика. – Всегда был заколочен.

- Всегда?

- Ну, всегда-не-всегда не знаю. Но я в интернате девять лет, и он всегда был закрыт. А когда я совсем малый был, старшие рассказывали, что никто из них не помнит, чтобы его отпирали.

- Пойдем отсюда, а, хлопцы? – спросил Галушко. – Ничего тут нет, а там, может, еще на ужин успеем…

- Ничего? – переспросил Седой и подошел к овальному столу. – Нет, Пельмень, погоди с ужином. Гляди!

Парни подошли ближе. На полу возле стола чернели четыре лужицы засохшей крови.

- Вот так вот, Пельмень! – прошептал Седой. – Вот так вот.

Спустя несколько минут свет в подвале погас и ничто не напоминала о парнях. Но они были здесь. Седой приказал спрятаться за старыми шкафами и замереть. Перед этим он еще раз проинструктировал товарищей.

- Значит, так. Если нечисть явится – читайте «Отче наш», креститесь и вот, - он сунул каждому по небольшой пластиковой бутылке, - брызгайте во все стороны. Это мне поп, отец Андрей дал. И объяснил – крест, молитва и святая вода любых чертей разгонят. Ясно? Теперь, если тут без нечисти заварушка выйдет – у всех есть чем защищаться (Галушке достался лом, Сашке топор, а у самого Седого был большой нож). Ну, а на крайний случай – вот, - Седой протянул парням по фальшвейеру. – Это я у рыбаков добыл, - пояснил он. – Палите все вокруг и орите громче. Ясно?

Парни кивнули, спрятались и застыли. Навалились темень и тишина.

Прошло, наверное, часа два. Из интерната доносился отдаленный шум – ребята вернулись с ужина. Потом постепенно все смолкло – детей загнали спать. В темной тишине подвала тоже можно было заснуть, и каждые четверть часа Седой шепотом окликал товарищей. Они откликались, правда в последний раз Галушко чуть опоздал и пробормотал что-то уж совсем невнятное. Похоже он, все-таки, задремал, и Седой беспощадно объяснил ему, к какой маме придется идти Остапу, если тот совсем заснет. Каргалов хихикнул, Галушко принялся обиженно сопеть, но Седой шикнул:

- Цыц! – и опять все смолкло. Светящиеся стрелки часов на руке Сашки Каргалова ползли к полуночи, когда в заколоченном подвале раздался тихий скрип. Парни встрепенулись и всякий сон мигом слетел с них.

Посреди подвала медленно разгорался неяркий красный свет. Смутно обрисовались очертания чьей-то фигуры возле стола. Послышался едва уловимый, но какой-то неприятно монотонный, вибрирующий стон. Свет разгорелся еще ярче и вдруг…

- А ты что тут делаешь? – с неприятным удивлением спросил Седой, выступая из-за шкафа, и включил свой фонарик. Лучи фонариков Сашки и Остапа тоже упали на смутную фигуру. Остап открыл рот, Сашка засмеялся.

Посреди подвала у стола стоял не черт, не нечисть, не грозный дух, а обычные интернатский парнишка – двенадцатилетний Толя Костин. Правда, он был как-то странно одет – босой, в черных штанах в обтяжку и широкой черной рубашке без воротника и пуговиц. Но этого никто, кроме Седого, не заметил.

- Кость?! – воскликнул Сашка. – Ты…

- Погоди, Кара! – строго сказал Седой. – Я тебя спросил, Кость, что ты здесь делаешь?

Толя Костин стоял неподвижно и затравленно переводил взгляд с одного парня на другого. А потом он упал на колени и отчаянно разрыдался.

- Кара, Пельмень.., Седой, - всхлипывая, кричал он. – Помогите мне! Это я… я… Я!..

- А ну, заткнись! – властно приказал Седой и Толя поутих. – Давай живо, колись по порядку. Что там ты?

- Я.., я.., - Толю трясло, слезы густо катились из глаз, но он старался овладеть собой. – Красная рука… Это из-за меня… Это моя рука! Вот!!!

Он рывком отдернул правый рукав, и трое старших парней невольно попятились. Вместо тонкой мальчишеской руки из рукава торчала огромная, как у здоровенного мужика, ручища: вся в узлах стальных мышц, несокрушимо сильная и… красная, словно с нее содрали кожу.

- Мама! – тихо пролепетал Галушко, но Седой уже опомнился и дернул толин рукав обратно.

- Ты где ее взял? – резко спросил он.

- Я.., я.., - Толю затрясло так, что начали клацать зубы, - ребята, скорее! Помогите! Она сейчас опять…

- Что опять? – яростно закричал Седой.

- Оторвется!!! – взвыл Толя. Секунду Седой смотрел на него, словно не веря, потом вдруг выпрямился и со всего маха ударил мальчишку в лицо.

- Ух, ты! – восторженно прошептал Сашка Каргалов. Толя пролетел весь подвал, врезался спиной в стену и медленно сполз по ней на пол. Из обоих ноздрей у него потекли струйки крови.

- Ну, и ударище у тебя, Седой! – воскликнул Сашка, но Седой грубо оборвал его:

- Заткнись! – быстро подошел к Толе и присел перед ним на корточки.

- Так, пацан, - сказал он строго. – Остынь! Много у нас времени или мало, а разобраться надо толком. Поэтому так: давай рассказывай по порядку. Да не тяни!

- Но она же сейчас оторвется! – простонал Толя.

- Оторвется – назад пришьем, - сказал Седой. – Рассказывай. Или тебе еще врезать?

- Я.., - Толя в ужасе зажмурился, - у мамки… Ох…

- Спокойно, малой, - Седой ободряюще положил ему руку на плечо. – Ну?..

- Я у мамки родился, когда ей всего четырнадцать было, - шмыгая носом начал Толя. – Меня пра… прабабушка взяла.

- Кто? – просил Седой.

- Прабабушка, - пояснил Толя. – Мамкина бабушка.

- Ясно. И что?

- Ну, а где мамка не знал никто. Она, это, ушла.

- Знакомое дело, - хмуро пробормотал Седой. – И?..

- А она сатанисткой была, мамка, - всхлипнул Толя. – Ну, знаете, такие, в черном ходят, страшные, дьяволу молятся.

- Знаю, - коротко сказал Седой. – Дальше!

- Когда мне семь исполнилось, мамка пришла, - Толя говорил все тише, все быстрее и все больше дрожал. – Их много пришло. И мамка, и еще – девки, парни. Все молодые… Страшные… Мамка сказала прабабушке, чтобы меня… ей отдала. Что меня надо посвятить ему… сатане. А прабабушка не хотела. И тогда они ее… они ее…

- Что? Убили? – безжалостно спросил Седой.

Толя судорожно кивнул.

- А потом они меня, - продолжал он, - забрали. Увели в лес. Там костер был. Они… кричали что-то… выли. А меня на землю положили и стояли вокруг. А потом…

- Что?

- Они закричали «Посвящен!» и мамка меня схватила, обнимала, плакала, сказала, что он меня взял, сатана, что я его, что он теперь всегда со мной, что я… я все могу… А потом…

- Что потом?

- Упала мамка. Все упали. И умерли. Все…, - Толя безудержно зарыдал.

- Дальше! – Седой грубо встряхнул мальчишку и тот снова заговорил.

- Меня утром нашли. Сказали мамка умерла… наркотики… и все тоже… Прабабушку убили… Меня сюда привезли. И ничего не было пока… пока…

- Пока что? Говори!!! – Седой закричал так, что стало страшно.

- Мне темную устроили, - давясь рыданиями, завопил Толя. – Ни за что, по ошибке! Били, били, долго били. Потом описали. И я потом плакал, здесь у дверей. Плакал и сказал, руку отдам, лишь бы мне отомстить, а ночью… ночью…

- Ночью твоя рука пришла, чтобы душить парней, - тихо закончил седой.

- Да-а-а! – с мукой прокричал Толя. – И сейчас… Сейчас опять пойдет!

Мальчишка вдруг вскочил, кинулся к столу, упал перед ним на колени и положил руку на столешницу. Рукав его рубашки треснул и разорвался.

Теперь красная рука, уже полная жизни, казалась еще больше и страшнее. Она вся пульсировала, дрожала, словно желая оторваться от тела Толи, и она действительно отрывалась: кожа на локте лопнула (выше локтя рука Толи оставалась обычной мальчишеской рукой), потекла кровь.

- Сейчас оторвется.., - простонал Толя.

- Удержать ее можно? – быстро спросил Седой.

- Не знаю! – Толя уже почти не соображал, что говорит.

- Значит, проверим! – звонко выкрикнул Сашка Каргалов и бросил Галушке: - Держи!

В другое время Остап бы сперва основательно обдумал, стоил ли вот так вот ни с того, ни с сего трогать какую-то чертовщину, но вид красной руки, истошные вопли, рассказы про сатанистов – от всего этого у Галушки помутилось в голове и он послушно вцепился в красную руку. В тот же миг Сашка взмахнул топором и метко рубанул как раз по локтю, туда, где красная рука соединялась с Толиным предплечьем.

Мальчишки ждали отчаянного крика, фонтана крови – ничего этого не было. Толя шумно, с облегчением вздохнул, и осел на пол. Из обрубка его руки текла черная кровь, но совсем немного, как при слабом порезе. А отрубленная красная рука лежала на столе, крепко прижатая Галушкой. Потом она ожила, грациозно выскользнула из рук Остапа, поднялась в воздух и вцепилась Галушке в горло. Остап не хрипел, не бился – он просто сразу безмолвно умер. Грузное тело парня шумно упало на пол, а красная рука исчезла.

- Вот как она, значит.., - хрипло прошептал Седой в наступившей тишине. – Прощай, Пельмень…

Первым очнулся Сашка Каргалов. Его била крупная дрожь, но это был не такой парень, чтобы терять время в опасности.

- Бежим! – крикнул он. – Надо всех разбудить. Предупредить!

- Отсюда не выйти, - раздался незнакомый голос, пустой и холодный. Толя Костин сидел на коленях, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, и остекленевшими глазами смотрел в пустоту.

- Отсюда не выйти, - повторил парень, - пока она не вернется.

- Ты откуда знаешь? – недоверчиво спросил Сашка.

- Я пытался, - все так же ровно и холодно сказал Толя. – Но когда она уходит, окно и дверь исчезают. И криков отсюда не слышно.

- Так что же делать? – сник Сашка.

- Ничего.., - отозвался Толя. – Ничего не поделаешь…

- Но… но.., - лицо Сашки посерело. – Она вернется и убьет… нас…

- Нет, Кара, - откликнулся, но уже не Толя, а Седой. С бесовщиной он до сиих пор не сталкивался, но в жизни повидал многое, привык к испытаниям и теперь, уже оправившись от потрясения, был готов снова думать и действовать разумно. – Думаю, что нас с тобой эта штука кончать не станет.

- Не станет? – Сашка со страхом посмотрел на тело Галушки. – Почему?

Седой присел, взял Толю за плечо и тихонько тряхнул.

- Тебе когда темную устроили? С месяц назад?

- Ровно тридцать дней, - монотонно ответил Толя.

Седой вздохнул с облегчением.

- Расслабься, Кара. Эта штука кончает только тех, кто Кость мутузил.

- Чего? – не понял Сашка.

- И почему во всей этой конторе только я один соображать умею? – мрачно пробурчал Седой. – Смотри! – он повернулся к Сашке. – Кость посвятили сатане, так?

- Ну…

- Кость отвалтузили, он мстить захотел, а кому – не знал. Обещать руку отдать, если узнает и отомстит, так?

- Так.

- Сатана его и услышал. Взял его руку и стал ею давить тех, кто Кость пинал, мстить за него. Сатана-то их знает…

Сашка несколько мгновений оторопело смотрел на Седого.

- А Пельмень? – спросил он наконец, оглядываясь на мертвого Галушку. – Он что, тоже Кость бил?

- Нет, конечно, - терпеливо пояснил Седой. – Но темные в интернате просто так устраивать нельзя. Кто хочет устроить – разрешения спрашивают, у меня или у кого из Большого Совета. Месяц назад мне Пельмень рассказывал, что у него спрашивали, и он разрешил. Вот и поплатился.

- И что? – спросил Сашка. – Эта лапа всех передушит, кто темную делал, а потом уйдет?

- Она не уйдет, - монотонно произнес Толя, и Седой с Сашкой вздрогнули. – Она отомстит, а потом останется, и будет приходить каждый месяц.

- Откуда знаешь? – спросил Сашка.

- Знаю, - все так же монотонно ответил Толя. – Ведь это моя рука…

- Так, - Седой вновь присел рядом с Толей. – Эй, на меня посмотри! – Толя медленно перевел взгляд на Седого, но глаза его были пустыми и бессмысленными. – Кость, – тихо, но очень внушительно позвал Седой. – Толя!.. Ты знаешь, как ее остановить?

Что-то ожило в лице Толи, во все еще пустых глазах блеснули слезы.

- Нет, - он медленно покачал головой. – Я пробовал. Но у меня не получается…

- Так, - Седой на мгновение прикрыл глаза. – А теперь скажи, только честно скажи. Ты хочешь ее остановить?

- Хочу, - голос Толи зазвучал живее. – Не надо никого убивать… Я очень хочу!

- Так, - очень тихо сказал Седой. Он выпрямился, оценивающе посмотрел на Толю, потом на Сашку. – Ну, если очень хочешь, то я, пожалуй, средство знаю.

- Какое? – спросил, но не Толя, а Сашка.

- Кость, ты слышишь, что я говорю? – строго спросил Седой и Толя медленно кивнул. – Тогда в оба уха слушай. Ты заплатил сатане за то, чтобы за тебя отомстил. Значит, если хочешь, чтобы он больше не мстил, надо еще раз заплатить. Ту же цену.

- Какую цену? – слабо спросил Толя.

- Ты дал ему одну руку, чтобы он пришел. Хочешь, чтобы он ушел – отдай вторую руку.

- Отдам, - равнодушно сказал Толя. – Пусть уйдет…

Седой схватил парня за плечи и как следует встряхнул.

- Пацан, ты понял что я сказал? Ты не деньги, не шмотки отдаешь, а руку. Свою руку!

Толя посмотрел в глаза Седому и вдруг ожил, задрожал и по щекам его покатились слезы.

- Я.., - он едва мог говорить. – Я согласен. Я отдам руку. Я только не знаю как.

Седой крепко сжал губы, а потом выговорил очень медленно и четко.

- Руку надо отрубить. Слышишь, Кость? И ты на всю жизнь безруким останешься.

Толя отрицательно качнул головой. Казалось, что он борется, отчаянно борется с чем-то внутри себя, лишь бы снова не впасть в холодное равнодушие.

- Я не буду безруким, - тихо сказал он. – Эта рука, - он шевельнул обрубком правой руки, - вернется после того как убьет.

- Так она еще кого-то собирается сегодня убить? – резко спросил Седой. – Пельменя ей мало?

Толя кивнул.

- Пельмень попался случайно… Она хотела другого…

Судорога прошла по его телу, он цепенел на глазах. Из последних сил он выдавил:

- Она уже нашла его… Сейчас…

Седой выпрямился.

- Тогда нечего тянуть. Последний раз спрашиваю, ты согласен?

Вместо ответа Толя отчаянным усилием положил на стол левую руку. Седой решительно отдернул с нее рукав черной рубахи и скомандовал Сашке:

- Руби!

- Ты что?! – Сашка в ужасе попятился. – Это же живая рука! Я не могу…

- Из-за тебя, падла, - бешено прошипел Седой, - сейчас человека прикончат, ты понимаешь? Руби!!!

Столько ярости, столько силы было в этом последнем слове, что Сашка забыл себя, взмахнул топором и изо всех сил рубанул Толю по локтю.

Дикий крик боли разбудил интернат. На втором этаже, далеко от запертого подвала, в своей кровати бился Толя Костин. Его левая рука была отрублена по локоть, из страшной раны фонтаном хлестала кровь. Дежурившая в спальне воспитательница бросилась на помощь, отовсюду сбегались люди. В суете и страхе никто не обратил внимания, что обрубка руки нигде нет…

А в запертом подвале перед окровавленным столом стояли Седой и Сашка Каргалов. Как только Сашка ударил топором, Толя исчез и его далекий крик едва слышался сквозь перекрытия. Лишь отрубленная по локоть левая рука лежала на столе.

- Блин!.. – слабо простонал Сашка и выронил топор. – Блин…

- Кончай раскисать! – строго сказал Седой. – Дело сделано.

- Я.., да я сейчас.., - Сашка вдруг побледнел и его вырвало.

- Маму твою направо! – выругался Седой. – Чего теперь-то? Все уже!..

- П-прости, - неловко вытирая рот пробормотал Сашка. – Я…

- Ладно! – махнул рукой Седой. – Пошли отсюда. Пельменя сами наверх потащим, или потом за ним пришлем?

Сашка нехотя посмотрел на мертвое тело Галушки, и вдруг, вскрикнув, указал на стол.

Отрубленная рука Толи Костина ожила и превращалась в красную руку. Она раздувалась, вытягивалась, наливалось кровью. В ней бурно пульсировала жизнь… нет, не жизнь, но сокрушительная и смертоносная сила тьмы. Глаза Седого расширились, и впервые за всю эту бесконечную ночь в них отразился страх.

- Все.., - прошептал Седой, отступая и утыкаясь спиной в стену.

- Бежим! – закричал Сашка и кинулся искать дверь. Но двери не было.

- Некуда бежать, - заворожено глядя на красную руку, сказал Седой. – Конец нам…

И красная рука набросилась на него. Нет, Седой умер не сразу. Он боролся, боролся долго и яростно, до самого конца. Он рвал, терзал красную руку, выламывал ей пальцы. Но разве мог он одолеть слепую ненависть орудия сатаны… Красная рука больше не могла хозяйничать в интернате, она уходила, но перед уходом хотела отомстить тому, кто понял ее тайну и освободил Толю Костина от власти ее хозяина. Она душила Седого, и Седой понял, что погибает. Последним, отчаянным усилием он на мгновение оторвал пальцы красной руки от своего горла и успел прохрипеть:

- Тольку к отцу Андрею… сведи… Пусть… молятся…

А потом Седой упал, забился и вдруг затих. Красная рука выпустила шею мертвого парня, медленно проплыла мимо оцепеневшего Сашки, просочилась сквозь стену и исчезла.

Так закончилась эта история. Интернат, все-таки, закрыли. Ребят развезли по другим детским домам. Тольку – он так и остался одноруким – усыновил священник, отец Андрей. Каждый год в октябре на кладбище, где похоронен Седой и другие жертвы красной руки, приходит молодой монах и долго-долго молится на их могилах. Левой руки у него нет по локоть. Это и есть Толька, правда, теперь он носит другое имя. А красная рука… Кто знает? Может быть, она все еще там, в развалинах…