Имя на ветру

Глава 1

Холодно, холодно под порывами ветра всякому, кто пасёт стада Айфе. Ибо нет проку в стаде без коров, и нет радости в доме без детей.

Из древних ирландских преданий

1.

В стародавние времена, когда речка Айлех ещё не знала бурь и текла смирно по лесистой долине Глендалох, в одном ирландском селении жил охотник Эримон. Это потом течение унесет воды реки из раздольной лесистой долины Глендалох в ущелье Бешеных псов. А в те времена жена Эримона, Этне, плела силки да штопала мужнину одежду, изодранную на скалах.

Долго не было у них детей, но в первый месяц лета, в пору сбора урожая, дал Господь им первенца.

Услышав крик младенца, Эримон распахнул двери настежь и, не заходя в дом, взбежал на гору, дабы возвестить миру о счастье. Стрелял он из ружья, выкликая имя сына — Антэн. И отозвался мир на его радость: вереск порозовел, утёсник засверкал золотом, и даже днём зажглись на небе звёзды, переливаясь разноцветием, будто не для земли, а для неба родился младенец.

— Нет! — вскричал Эримон. — Я никому его не отдам!

Сбежался народ со всей округи. Все, кто был на полях и в Чёрном лесу, побросали топоры и зажгли свечи. Много гостей поднялось на холм к дому Эримона, ибо в то лето Бог разрешил лишь одного дитя.

Стали они ждать, когда Этне вынесет младенца и покажет миру, но из дома никто не выходил. Старый шут Трайг, что давно выжил из ума, принялся крушить столы: кувшины бил оземь, дерево крошил топором, плоды топтал ногами, а вино выливал себе за шиворот. Всякое за ним водилось, но такого ещё не видали.

Взмолился народ: — Эримон! Где сын твой? Не девка ли родилась? — Охотник! Поторопи роженицу!

Девушки надели на новоявленного отца венок, да тот свалился с головы, рассыпав синие цветы. Плюнул Эримон, присел у порога. По обычаю, пока мать не вынесет дитя, отцу входить нельзя.

Но вот вышла бабка-повитуха, и всё смолкло.

— Этне перед родами видела сон, — молвила она, — будто орел летал над домом, хотел украсть младенца. То знак для роженицы. Нельзя показывать дитя до осенней луны — иначе горе придёт на всех.

Никто не проронил ни слова. Сбывались приметы, что Эримон встречал в горах. Гости, не смея касаться охотника, не смея оглядываться, покинули его двор. Последний, кто ушёл, — тот одарит дитя своим нравом. Если дитя живо...

2.

Настала ночь. В деревне зажглись огни, но в доме Эримона царила тьма. Охотник сидел при потухшей луне и считал звёзды. Седьмым чутьём понял он: дьявол наложил печать на его отродье, вот и не показывается жена, вот и не дают ему подержать в руках младенца.

Вместо праздника будет схватка страшная, и не выжить ему, но он обязан победить.

В полночь двери растворились, и во тьме мелькнула звериная лапа. Эримон ждал сына, каким бы он ни был, но не ждал дьявола. Несчастный отец рубанул топором — брызнула кровь, запахло смертью. Но чья была кровь?

— Выйди, сын! — кричал он.

Снова скрипнули двери, – в тишине, по двору пошли следы лап с перепонками между пальцев, – их оставляла большая невидимая птица.

Эримон пошел по следу. Вдруг перед ним разлетелись птичьи перья, будто общипали сотню чаек.

— Что за черт! Этне, выйди!

И опять тишина.

Голос жены позвал его, и Эримон переступил порог. Повитуха и роженица стояли на коленях у люльки и шептали заклятия. Младенец лежал на брюшке, головка, руки, ноги — на месте. Только спинку и головку покрывали светлые слипшиеся волоски, а на локтях — кисточки перьев.

Эримон перевернул дитя и остолбенел. Птичье лицо глянуло на него: жёлтый клюв, тонкая плёнка век, и все усеяно перьями. Младенец, не открывая глаз, как птенец в гнезде, поднимал головку и тут же ронял её, раскрывая клювик.

— Его не обмыли? — спросил охотник, не смея сказать «сына».

Ему не ответили. Жена стояла с опущенной головой, будто её не было в комнате.

— Она не говорит, как родила, — шепнула повитуха.

— Она позвала меня...

— Нет, Эримон, тебе почудилось. Нельзя тебе было входить. Горе будет в доме.

Наутро пришли старики. Эримон молчал, они присели под домом.

— Уходите! — выкрикнул он.

Никто не увидел младенца, но тень упала на дом охотника, и орел кружил над крышей. Повитуха ушла на хутор и пропала.

А через три дня нагрянула беда: умерла роженица Этне.

3.

Прошло лето. Наступили холода, – не успел Эримон заготовить припасов к долгой зиме, – все думал, как ему быть с сыном. Осень хозяйничала в горах с ветрами и промозглыми дождями, а в душе охотника хозяйничала еще более лютая осень.

В том году рано пришли ураганы с гор Норстонг. Жизнь в селении затихла. Эримон уходил в горы ни свет ни заря и возвращался затемно. Все думали, что он оплакивает жену, но не знали они тайну: он учил сына всем охотничьим премудростям — и лазать по скалам, и стрелять из лука, и от медведя обороняться. Не знали они, что мальчик высоко прыгает, быстро бегает и... летает.

Ибо у него росли крылья, правда еще и хвост.

4.

Обычный ненастный день выдался, когда старик Трайг переступил порог дома Эримона с корзиной черники.

— Птицы любят чернику, — промолвил он и поднял Антэна на руки. — Сколько ягод в корзине — столько сердец вместится в твоём теле.

Уходя, натянул старик на голову малыша шапку из овечьего меха, да так, что только две изюминки глаз выглядывали наружу.

У Эримона отлегло на душе. Единственный сельчанин, которого он посвятил в свою тайну, принял его сына за человека. А так лишь охота осталась утешением Эримона. Но удача, верная подруга, покинула его. Раньше он бил без промаха, а теперь все стрелы летели мимо. Однажды он свалился в пропасть, и спас его сын, который сплёл верёвку из травы да помог отцу выбраться.

5.

Настала осенняя луна — время охоты на вепря. По древнему преданию, если убить вепря осенью, то дитя, рождённое летом, станет вождём племени, и ждёт то племя благоденствие.

Охотники подстерегли зверя и принесли его к дому Эримона. Напялили на себя звериные шкуры, зажгли паклю, запели песни.

— Нам старик Трайг рассказывал, что у тебя сын. Быть сыну твоему вождём! Покажи своего маленького охотника!

Вдруг над деревьями вспорхнула большая птица — больше белого лебедя. Проворный охотник Айомхар натянул тетиву, но Эримон сбил его с ног.

— Не стреляй! — закричал он.

— Пошел прочь! — оттолкнул его Айомхар.

— Не стреляй! Это мой сын!

Все увидели мальчика-птицу на высокой ветке. На шее его звенел колокольчик, а за спиной свисали настоящие крылья.

— Это наш будущий вождь? — ахнули люди.

— Он просто нарядился! — не растерялся Эримон.

— Пусть слезет и покажет, что крылья не его!

Но мальчик тяжело взмахнул крыльями и перелетел на другое дерево.

— Вождь-чудовище! — завыла толпа.

— Он проклят! Это подменыш! Горные феи украли человеческое дитя и подложили уродца!

— Мы должны его убить! — крикнул кто-то.

— Нет! — Эримон падал в ноги каждому, обнимал их, умолял. Таким его ещё никто не видал.

Кахал, самый хитрый из охотников, увёл людей в деревню.

6.

Но Кахал задумал злое дело. Любил он смотреть сны про богатство, а больше того — само богатство. Решил он продать тайну Эримона самому Эримону. Ночью прокрался Кахал к дому охотника и всё разведал: маховые перья на крыльях и хвостовые перья — всё на месте.

На тропе подкараулил он Эримона и молвил: — Хочу попросить тебя об ответной услуге, когда утихнут дожди.

7.

Ранней зарёй отец с сыном отправились в горы. Антэн был необычайно весел, взлетал выше деревьев, нетерпеливо ждал, когда отец разрешит подняться выше.

— Вот пройдём луг, — сказал Эримон, — где лютики — любимые мамины цветы, а там начнётся вереск и морошка — тогда лети хоть до звёзд.

У реки они увидели прачку, стирающую бельё. Вдруг старуха вскочила и издала ужасный нечеловеческий крик. Эримон вспомнил о Банши — злой ведьме, принимающей образ прачки, — и опустил голову.

Не знали они, что за камнями скрылся Кахал. Вышел он на охоту, да не на зверя, а на сына Эримона.

Разорил Кахал птичье гнездо, разбросал птенцов. Антэн прилетел на крик — тут коварный охотник набросил на него сеть, облил водой, чтобы не взлетел, и в клюв вставил сломанную ветку, чтоб не позвал на помощь.

Эримон вышел на плато — сына нет. Долго ждал, но дом оставался пуст. Ночью глаз не сомкнул, а на заре ушёл в горы, да горы не узнал: поблёкли цветы, завяли травы. Где искать след в горах? Немые камни не расскажут ничего.

— За что я так наказан? — рыдал Эримон. — Только я вырастил сына — у меня его отняли.

8.

До зимы пришла непогода. Лавина ветра, снега и льда бушевала тринадцать дней. Селение занесло по крыши. Люди откапывали соседей. Когда дошли до дома Кахала, нашли его мёртвым. А перед домом на снегу — отпечаток крыльев, точь-в-точь как у мальчика Антэна.

— Эримон, зови своего сына!

— Пропал мой сын, — признался охотник. — Нет его в доме.

У Эримона затеплилась надежда: следы крыльев — значит, сын жив! Но почему у дома Кахала? — Эримон понял: Кахал похитил Антэна и был наказан.

9.

Шли годы, и каждая осень приносила беды: ураганы били урожай, зимы морили голодом, зверье пропало в лесах. Пошли к старухе Агнесс, и сказала она: «Все несчастья от сына Эримона. Он бесами послан. Если объявится — надо его убить».

Разъярённая толпа пришла к дому охотника. — Где ты прячешь своего выродка? Отвечай, не то спалим дом!

Эримон молчал. Его сбили с ног, перерыли всё жилище. В доме не было зеркал — Эримон не хотел видеть своего отражения, не хотел знать, что и на него пала печать проклятия.

10.

Эримон состарился. Волосы стали белее снега. Каждый день уходил он в горы и звал сына, но ответа не было.

Однажды под вечер, когда выпал первый снег, на пороге появился незнакомец. Лицо его скрывала борода, покрытая инеем, а шапка готова была рухнуть с головы.

— Давно ты не был на охоте, Эримон, — сказал он и выпил две чашки козьего молока. — Вкусом как мёд, хмелем как вино. Но сыну твоему нельзя ни глотка молока, ни куска мяса. Он рождён для того, что людям не понять. Не бойся сына — он прилетит, когда люди забудут зло. Бойся того, кто ищет славу, кто красив в шкурах убитых зверей, кто добирается до гнёзд и пожирает яйца, кто сдирает шкуру с живого зайца.

Незнакомец извлёк из котомки шапку, сапожки и тулупчик из меха гагар. — Найдёшь эти вещи у кого — тот и есть враг, спрятанный в звериной шкуре.

С тем гость исчез, а ручьи воды, что стекали с него, вдруг пропали.

11.

Людская молва липнет как смола. Сколько бед случилось с рождения Антэна! Неурожаи, вьюги, гибель скота, смерть Кахала. Виноват во всём мальчик-птица, – считали все, как один, и даже старик Трайг.

Как-то в морозную ночь Эримону почудилось зарево. Наутро явились братья Лине и Лиген: — Вспыхнули наши дома. Весь народ тушил — не смогли.

— Меня вы знаете с тех пор, как белки ростом были выше вас, — ответил Эримон. — Неужто я или мой сын станем жечь ваши дома? Я строил их вместе с вашим отцом.

— Твой сын проклят! Его уродство накликает беду! Избавься от него, или мы сами найдём его и убьём.

Эримон поднялся в горы, в ту долину, где они гуляли с Антэном, и долго кричал имя сына. В ответ лишь свистел ветер и выли волки.

12.

Зима была лютая. Ветры срывали крыши, скот замерзал в овинах, и люди находили овец, превратившихся в льдины.

И вдруг в завывании урагана всем послышался звон колокольчика — того самого, что носил Антэн. Звон вёл их к дому красавца Коирхе. Дом стоял невредим, а на шее Коирхе висел тот самый колокольчик.

— Откуда он у тебя? — вскричали охотники.

Стальные руки схватили Коирхе, и под страхом смерти он во всём признался:

Он видел след у дома Кахала, поднялся в горы, выманил Антэна звоном, чтобы спасти замерзающих в ущелье птиц. Но в ущелье Коирхе выхватил у мальчика колокольчик, схватил его за крылья и столкнул со скалы. Крылья обрезал и принёс в деревню, велел всем молчать. Колокольчик носил с собой, надеясь получить волшебную силу, но колокольчик онемел, а беды стали лишь страшнее.

13.

Люди взмолились о спасении, да поздно. В снежной мгле открылась узкая дорожка, ведущая в ущелье. Там не было пурги — стояла каменная тишина, и за камни, чёрствые как их души, попрятались люди.

Весной из-под камней выползли красивые жуки с твёрдым панцирем и перелетели в долину, где прежде было селение. Долина расцвела роскошными травами, деревья оделись в пышные уборы, и лес вокруг перестал быть чёрным.

Однажды из леса вылетели две птицы, сели в ущелье и свили гнездо. На небе зажглась первая звезда и поспешила подарить свой свет тому гнезду. Птицы взлетели, и вслед им посыпались камни, навеки засыпав ущелье.

Ожил лес: звери и птицы высыпали на поляну, горная речушка разлилась по лугам, и все стали плескаться в той воде. Когда птицы сели на макушку самого большого дерева, вода стала зеркальной, и начался торжественный бал зверей и птиц.

И продолжалось так каждую ночь.

А утром одна из птиц поднималась высоко-высоко, к той не мигающей звезде над гнездом.

А люди, что прятались за камнями, так и остались в ущелье, и никто не знает, почему они из-за камней не вышли.

Лишь ветер гуляет по опустевшей долине, и звон колокольчика слышится в нём — слабый, печальный, будто плачет дитя по отцу, а отец — по сыну. А когда ветер срывается с ущелья Бешеных псов люди долины улавливают отдаленный голос, который кого-то зовет. «Антэн! Антэн!» – слышат они.

Ибо воздалось каждому по делам его: птицам — небо, камням — молчание, а людям — пустота одиночества.