И жили они недолго и несчастливо

Феникс

«Если найти феникса, то обретёшь удачу, а если поймаешь его — никогда не узнаешь бедности и несчастий», — так говорилось в старинном сказании, которое с горящими глазами слушал мальчишка.

— Я найду феникса! — восклицал он, и детская фантазия с каждым днём становилась всё смелее.

И он действительно искал. Обыскал все горы и ущелья рядом с родной деревней, а потом уходил всё дальше и дальше, ведомый упрямой верой. Казалось, он гонится за чем‑то несуществующим, но не терял надежды. Несмотря на все трудности, он продолжал верить: однажды отыщет свою удачу, найдёт феникса и, быть может, даже попробует его поймать.

Люди только качали головами. Называли его безумцем, крутили пальцем у виска. Говорили, что он ничего не добьётся, считали бездельником, зря тратящим время.

В тот день он снова бродил по ущелью, уходя всё глубже. Тропа вывела его в каньон с тёмно‑оранжевыми острыми скалами, словно выточенными бесчисленными дождями. Он будто попал в иную реальность. Скалы напоминали высокие дома с покатыми крышами; иные походили на крепостные стены с бойницами. Но все они сливались в единый ансамбль — словно руины древней, давно покинутой крепости.

Он не верил своим глазам. Хотелось прикоснуться к этому нерукотворному чуду. Заворожённый, он шёл вперёд, обходя каждый сантиметр, исследуя стены — именно так он мысленно называл эти исполинские скалы. Местами они были гладкими, местами — шероховатыми. По структуре камень напоминал песчаник с примесью красной глины, но вместе эти оттенки создавали ощущение живого, цельного пространства — будто перед ним и правда стоял древний город. Некоторые скалы имели округлые выемки, похожие на оконца, сквозь которые пробивался солнечный свет; другие напоминали перила балконов.

Шаг за шагом он продвигался дальше, минуя величественные глиняные башни с острыми верхушками. Казалось, эти башни сами расступались, ведя его всё глубже в сердце каньона. Там, среди каменных исполинов, он заметил водоём. Подойдя ближе, юноша удивился: несмотря на огненно‑оранжевую породу вокруг, вода в нём была белой, словно молоко. Рядом росли кустарники с ярко‑красными ягодами — таких он раньше не встречал в этих горах. Тёмно‑сизые иголки обрамляли плоды, манящие и будто ненастоящие. Побеги, похожие на хвою, скрывали ягоды, рассыпанные среди игл.

Рука невольно потянулась сорвать одну. Но какое‑то внутреннее чутьё остановило его. Он лишь слегка коснулся матовой красной ягодки — и тут же его взгляд поймал что‑то в полумраке каньона. Недалеко мелькнул слабый блеск. Он замер, вглядываясь, пытаясь понять: человек ли это или что‑то иное. Проблеск снова дрогнул.

Юноша поднялся, напрочь забыв о ягодах, и двинулся вдоль берега водоёма вглубь каньона. Там, на гладком пьедестале, мерцал маленький огонёк. Он переливался, будто танцевал. Юноша подходил всё ближе, и сердце отсчитывало каждый шаг. Он набрал в лёгкие воздух, боясь, что даже дыхание может загасить это хрупкое пламя. Ступал плавно, осторожно, пока наконец не оказался рядом.

На миг он не поверил своим глазам. На пьедестале лежало перо, объятое пламенем. Оно горело само по себе, не желая угасать. Не раздумывая, юноша схватил его — и тут же отдёрнул руку: перо обожгло пальцы. Он бросил его на землю, но оно продолжало гореть. Лишь на секунду, будто вздрогнув от падения, замерло — и снова заиграло язычками пламени.

— Перо феникса… Это же перо феникса! — закричал он.

Схватив плотную ткань, он бережно завернул пылающее перо и спрятал за пазуху. Затем помчался со всех ног к выходу из ущелья. Он чувствовал тепло, исходящее от свёртка: ткань была пропитана специальной смесью, отталкивавшей жар. Но не мог понять, что греет сильнее — пламя пера или огонь в его собственном сердце.

Добежав до деревни, он кричал и звал всех, чтобы узреть чудо, которое он отыскал. Люди собрались плотной толпой вокруг него. Дрожащими руками он достал ткань и начал медленно разворачивать её, словно раскрывал величайшую драгоценность. Сердце то замирало, то билось в бешеном ритме. Но когда ткань наконец раскрылась, на полотнище лежало лишь рыжее перо. Оно больше не сияло. Не обжигало. Не горело.

— Этого не может быть! — закричал юноша, хватая перо. — Клянусь, оно полыхало огнём! Я видел!

Он пытался убедить людей, но многие молча разворачивались и уходили.

— Дурак ты! Сам себе напридумывал, да ещё и нас с толку сбиваешь! — пробурчал старик, плюнув ему под ноги.

— Пора бы уже за ум взяться, — добавил кто‑то.

— Вон парни и поля пашут, и за скотом смотрят, а этот только по горам скачет да пёрышки собирает, — покачала головой женщина.

— Зря только с места сорвался, — проговорил мужчина с молотом в руке, не глядя на юношу, и пошёл прочь.

Парень остался стоять опустошённый. Он не понимал: он ведь видел, знал, что это было настоящее чудо. Почему же теперь перо стало обычным?

С тех пор прошло немало времени. Юноша действительно взялся за ум и ушёл в армию. Но в душе он по‑прежнему верил, что феникс существует. Пусть никто ему не верит — он‑то точно знал: в тот день он коснулся удачи. Перо он носил с собой как оберег. И, странное дело, с того дня за что бы он ни брался — всё получалось. Ему неизменно сопутствовала удача.

Пока однажды их отряд не обходил территорию у знакомого ущелья. В какой‑то момент земля ушла у него из‑под ног, и он сорвался вниз. Сознание померкло. Очнулся он глубокой ночью. Тело ныло, а конечности казались чужими, будто деревянными. Он пролежал так несколько дней, пока его не обнаружили. Но не сослуживцы, а люди в совершенно чужой форме. Они забрали его, изнеможённого, почти безжизненного.

Очнулся он уже в плену — в землянке, над головой которой была решётка, до которой даже нельзя было дотянуться.

После пробуждения к решётке подошёл человек. Его тень закрыла слепящий солнечный свет, падавший прямо на Вейаня. Эта внезапная прохлада принесла долгожданное облегчение: пытка палящим солнцем на время прекратилась. Человек склонился над решёткой, и сквозь железные прутья протянулась рука. В ней был сосуд, привязанный к верёвке, — не кувшин, а тыква, превращённая в бурдюк. Вейань схватил её и выпил воду залпом.

— Спасибо! Спасибо! — закричал он, поднимая голову.

Верёвка дёрнулась, и сосуд потянули наверх. Только теперь, привыкнув к полумраку, Вейань смог разглядеть руку, протянувшую ему глоток живительной влаги. Пальцы были длинными, изящными, совсем не похожими на грубые руки воина. Но на запястье виднелся металлический наруч — точно такой же, как у солдат вражеского фронта.

Этот человек с нежными, но твёрдыми руками приходил регулярно: приносил воду, еду, иногда — лекарства. Вейань потерял счёт дням, проведённым в этой яме. Днём её насквозь прожигало солнце, а ночью становилось невыносимо холодно — казалось, даже стены покрывались инеем. Но спасительная рука, протягивавшая ему воду, скрашивала одиночество и не давала сойти с ума.

Однажды дверь наконец открылась, и ему спустили подобие лестницы. Он поднялся по ней, но, едва его голова показалась над краем ямы, к горлу тут же приставили саблю. Он сглотнул: холодный металл угрожающе касался кожи.

— Простите! Я всё объясню! Поймите, я не собираюсь нападать! — торопливо заговорил он, пытаясь оправдаться.

Голос за спиной что‑то буркнул на незнакомом языке, но смысл был ясен и без слов. Вейань поднялся полностью и огляделся. Перед ним раскинулась бескрайняя степь. По периметру стояли круглые белоснежные жилища из ткани. Вокруг него стояли воины в доспехах, вооружённые мечами, луками и стрелами. Где‑то поодаль фыркали и топали лошади. В воздухе пахло полынью и пылью.

Его толкнули в спину, и он сделал шаг вперёд.

— Тез, тез, — проскрипел грубый голос.

Воины смотрели на него с суровыми лицами. Их головы венчали конусообразные шлемы, будто покрытые чешуйками; на концах развивались перья хищных птиц. Его толкали вперёд, и он шёл, озираясь по сторонам, чувствуя себя зверем, которого ведут на убой.

Они вошли в одно из круглых жилищ. Внутри было просторно. Деревянные перекладины, словно могучие ветви, устремлялись вверх и смыкались в подобие окна, через которое, как и в его темнице, падали лучи света. Здесь было непривычно уютно. На полу лежал огромный шерстяной ковёр, стены украшали полотна с узорами — странными завитками, похожими на рога баранов. В воздухе витал запах кумыса и бараньего жира.

Посреди помещения стоял стол, а за ним, на подушках, восседал мужчина. Лицо его избороздили шрамы; самый крупный тянулся от лба до подбородка, пересекая глаз. Тяжёлые доспехи придавали ему ещё более грозный вид. Высокий лоб и волосы, собранные в тугой узел на макушке, подчёркивали суровость облика. Он внимательно оглядел пленника и указал, куда пройти. Тот, кто всё время подгонял Вейаня, резко схватил его за плечо и заставил опуститься на колени. Клинок снова застыл у его горла.

Правитель отставил чашу и вновь посмотрел на пленника. Его взгляд был тяжёлым, словно в нём отражалась вся степь — бескрайняя, равнодушная, беспощадная.

— Говори, — пророкотал он, и голос его прокатился по юрте, как далёкий раскат грома. — Кто ты? Зачем пришёл на наши земли?

Вейань сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. Он рассказал всё: как служил в армии, как сорвался в ущелье, как очнулся в яме. Старался говорить спокойно, подбирая слова, чтобы они звучали правдиво, но не дерзко. Но чем дольше он говорил, тем холоднее становились глаза правителя.

Тот слушал, не перебивая, лишь время от времени постукивал пальцами по столу — ритм, похожий на шаги судьбы. Когда Вейань замолчал, правитель долго сидел неподвижно, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах. Потом наклонился вперёд, и шрам на его лице будто ожил, потемнел, стал похож на трещину в камне.

— Ты говоришь, что просто упал, — медленно произнёс он. — Но ты был на нашей территории. Ты шёл по нашим тропам. Ты видел наши стоянки. Ты всё это видел — и не мог не заметить. Значит, ты разведчик. Значит, ты собирал сведения, чтобы потом привести сюда войско.

— Нет! — Вейань рванулся вперёд, но крепкие руки стражников тут же вжали его плечи в пол. — Я не шпион! Клянусь, я ничего не хотел! Я просто… я просто оказался не в том месте!

Правитель не слушал. Он будто уже вынес приговор и теперь лишь доводил формальности до конца. Снова и снова он задавал одни и те же вопросы, кружа вокруг Вейаня, как степной орёл над добычей, выискивая малейшую нестыковку, малейшую ложь. Вейань отвечал, путался, снова твердил правду — но она звучала жалко, беспомощно, как крик в бурю.

Наконец правитель резко выпрямился. Его лицо исказилось гневом, будто прорвалась плотина, сдерживавшая ярость много дней. Он ударил кулаком по столу — так сильно, что чаша подпрыгнула, а узорчатый ковёр вздрогнул.

— Довольно! — прогремел он. — Ты предатель! Ты пришёл сюда под видом несчастного, а сам высматривал слабые места в нашей обороне. Ты хотел продать эти сведения врагам! Ты недостоин даже глотка воды, который мы тебе дали!

Стражники рванули Вейаня вверх, заставляя подняться. Его колени подгибались, но грубые руки не давали упасть.

— Казнить его на рассвете! — рявкнул правитель, и в этом приказе не было ни тени сомнения. — Пусть степь запомнит, что бывает с теми, кто ступает на нашу землю с ложью в сердце!

Вейаня выволокли из юрты. Выходя из жилища, Вейань заметил знакомый наруч на изящном запястье. Эту руку он узнал бы из тысячи. Она действительно принадлежала воину — или воительнице. Фигура была не выше остальных, доспехи и шлем — такие же, но тень от шлема скрывала лицо. Вейань пытался разглядеть глаза, но его снова толкнули, и он пошёл вперёд. Он чувствовал на себе взгляд, но не мог прочесть ни единой эмоции: ни оскала, ни раздражения — только абсолютное спокойствие.

Снова оказавшись в темнице, он всё ещё вспоминал этот образ и ждал, когда спаситель придёт вновь. Теперь ему хотелось только одного — заговорить со своим таинственным благодетелем.

Ожидание не затянулось. Вскоре снова появилась тень, и знакомая рука подтянула верёвку с тыквой‑бурдюком.

— Как тебя зовут? Можно узнать имя? — спросил Вейань из глубины ямы.

Тень на мгновение замерла, затем торопливо поднялась. Кувшин оставили, но ответа не последовало. Казалось, стражник ушёл.

Вейань вздохнул.

— Меня зовут Вейань! — произнёс он в тишину. (Прим. авт.: «Вей» переводится как «защищать, оберегать», а «Ань» — как «покой, безопасность».)

— Галмаа, — раздался низкий, резкий, но чёткий голос.

— Галмаа… Красивое имя, — ответил Вейань. (Прим. авт.: «Гал» — пламя, «Маа» — обозначение женского имени; в сочетании — «рождённая огнём».)

— Ты… — хотел спросить он ещё что‑то, но кувшин с водой резко потянули вверх. Вейань перехватил верёвку и притянул тыкву к себе.

— Галмаа, прошу, не уходи! — крикнул он.

Но фигура наверху дёрнула верёвку сильнее, обожгла ему ладони и исчезла.

«Удивительно, — подумал Вейань. — Не ожидал, что среди воинов будут женщины. Кисть и голос явно женские… Имя и правда красивое. Интересно, что оно значит…»

Перед казнью его вывели на площадь и связали руки и ноги. Он искал взглядом Галмаа. Вейань винил себя за то, что не сдержал язык и оскорбил военачальника. Ругая себя, он коснулся пера и подумал, что, видимо, удача погасла вместе с тем огнём, который когда‑то пылал на его краях.

Но всё пошло не так. Едва солнце отразилось в степи, как на поселение, словно гром среди ясного неба, обрушился шквал стрел. Чёрным облаком они летели и падали, поражая всех, кто собрался на площади. Это был его шанс. Чудом освободившись от верёвочных пут, Вейань бросился туда, куда глядели глаза.

Народ, среди которого он оказался, был поистине великим: вместо того чтобы бежать и прятаться, они почти мгновенно перешли в бой. Сгруппировавшись, воины достали маленькие наручные щиты и, отбивая стрелы мечами, вступили в сражение. Забыв о пленнике, они бросили все силы на отражение атаки.

Сначала Вейань рванулся к ним, но тут же остановился. Их боевой дух завораживал.

Бой вспыхнул мгновенно — будто степь, до этого казавшаяся безжизненной, вдруг выдохнула огонь. Стрелы летели чёрными жалами, рассекая воздух с тонким, леденящим свистом. Земля дрожала под топотом коней, а крики сливались в единый, нечеловеческий гул, от которого стыла кровь.

Вейань метался среди хаоса, разрываясь между двумя порывами: броситься прочь, пока есть шанс, и кинуться туда, где мелькнула изящная рука Галмаа — та самая, что столько раз приносила ему воду из темноты. Он видел, как она отбивалась коротким клинком, прикрываясь маленьким круглым щитом, и как рядом с ней падали товарищи, оседая на сухую землю, словно срезанные ветром травы.

Он рванулся к ней, проламываясь сквозь стычки, не чувствуя ударов, не слыша криков. В какой‑то миг ему показалось, что всё это — продолжение того старого сна, в котором он искал феникса: вот опять он бежит сквозь невозможное, сквозь чужую боль, надеясь ухватить что‑то важное, пока оно не исчезло.

— Галмаа! — выкрикнул он, и голос его утонул в рёве битвы, но она всё же обернулась, на секунду задержав взгляд. Этого хватило. Вейань схватил её за руку, рванул к себе, прикрывая плечом, и потащил прочь, туда, где степь переходила в пологие холмы, а холмы — в тёмную щетину леса.

Она сопротивлялась, вырывалась, шипела что‑то на своём языке — он не понимал слов, но понимал ярость и страх в её глазах.

— Стой! Там смерть! — кричал он, но она только мотала головой, дёргалась, пыталась ударить его локтем. Он не хотел причинять ей боль, но и отпустить не мог. В конце концов, когда они уже вбежали в тень первых деревьев, он неловко, почти стыдясь, связал ей запястья тонким кожаным ремешком — тем самым, на котором раньше держал перо феникса. Перо теперь лежало у него за пазухой, холодное и простое, как обычное птичье пёрышко.

— Прости, — выдохнул он, глядя ей в глаза. — Прости, я не знаю, как иначе.

Галмаа замерла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, а в глазах плескалась смесь ненависти и чего‑то ещё — возможно, благодарности за то, что он вообще вытащил её оттуда. Она что‑то сказала тихо, одними губами, и Вейань понял только одно: она не хотела быть спасённой вот так.

Они укрылись в узкой расселине между скал, где ветер свистел тонко и жалобно, а тени лежали густо, как пролитая краска. Ночь накатила быстро, и вместе с темнотой пришёл холод, такой резкий, что зубы начинали стучать сами собой. Вейань снял свой потрёпанный плащ и накинул на плечи Галмаа, но она оттолкнула его, отвернулась, будто стыдясь своей слабости.

И тут Вейань не знал о традициях этого народа которые гласили: «Если женщина остаётся на ночь с чужим мужчиной вдали от рода — она становится его женой по законам степи». Он не понимал всех тонкостей, но чувствовал, что эта ночь меняет всё. Галмаа же знала это. Он не видел это, как она сжимала губы, как смотрела в темноту, будто надеясь, что утро никогда не наступит.

— Я просто не мог оставить тебя там, — тихо сказал он.

Она не ответила. Только плотнее закуталась в плащ, который всё‑таки оставила на себе, и закрыла глаза, притворяясь, что спит.

На рассвете они двинулись дальше, пробираясь через лес, где деревья стояли плотно, как молчаливые стражи. Вейань вёл их наугад, надеясь выйти к своим горам, к своей деревне, к чему‑то знакомому. Галмаа шла следом, теперь уже не вырываясь, но и не помогая — просто шла, сохраняя ледяное молчание, в котором чувствовалась целая буря.

К ночи они вышли к небольшому плато, окружённому скалами. Вейань развёл костёр из сухих веток, но пламя казалось жалким и робким, будто боялось привлечь внимание. И всё же именно этот дрожащий свет выманил из темноты чудо.

Ночь легла на плато тяжёлым бархатным покрывалом, и даже искры костра казались жалкими, робкими огоньками, будто боялись потревожить тишину. Вейань долго не мог уснуть: мысли кружились в голове, как встревоженные птицы, то взмывая к надежде, то падая в холодную пустоту сомнений. А потом его выдернул из полудрёмы странный звук — не треск ветки и не крик ночной птицы, а будто кто‑то тихо звякнул крошечным колокольчиком, и следом по камням скользнул отсвет, яркий, как капля расплавленного золота.

Вейань сел, вглядываясь в темноту. Отблеск дрожал среди колючих кустов, манил, звал. Не думая, не взвешивая, он поднялся и пошёл туда, осторожно раздвигая жёсткие ветви, царапавшие руки. Сердце стучало где‑то в горле, а в груди росло странное чувство — будто он снова тот мальчишка, что верил в сказания и был готов бежать за чудом хоть на край света.

Среди колючек, будто нарочно спрятавшись в самом колючем месте, сидела птица невиданной красоты. Длинный огненный хвост струился по земле, переливаясь алыми и янтарными искрами, а на голове сиял венец — переливающийся хохолок, похожий на застывшее пламя. Птица клевала тёмные ягоды и двигалась так плавно, будто не касалась земли, будто сама была отражением огня, обретшим форму. Она казалась совершенно равнодушной ко всему — ни страха, ни любопытства, просто жила в этой ночи, как живёт рассвет в предрассветном холоде.

Вейань не верил своим глазам. Он стоял, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это чудо. Рука сама потянулась к пазухе, где лежало то самое перо — тусклое, простое, похожее на любое другое. Но стоило ему коснуться его, как перо вдруг вспыхнуло мягким светом, будто потянулось к птице, отозвалось на её огонь. В нём загорался свет, тихий, но упрямый, как память о тепле.

Птица вдруг подняла голову, будто услышала что‑то, чего не слышал человек. Её глаза, глубокие, на миг встретились с глазами Вейаня. И тут она пронзительно вскрикнула — звук был не птичьим, а каким‑то звенящим, почти человеческим, будто в нём слились сто голосов. Взмахнув крыльями, она взвилась в воздух, рассыпая искры, и растворилась во тьме, оставив после себя только запах горячего ветра и лёгкое мерцание, которое таяло в воздухе, как последний отголосок сна.

Вейань ещё долго стоял, пытаясь прийти в себя. Он сжимал в руке перо, которое теперь снова стало обычным, холодным и простым. Вернувшись к костру на рассвете, он увидел Галмаа, мирно лежавшую на своём месте, завернувшись в плащ. Её лицо было спокойным, будто ночь не принесла ей ни тревог, ни откровений.

— Галмаа! — выдохнул он, падая на колени рядом с ней. — Ты должна была видеть! Там была птица… такая, какой не бывает. Она клевала ягоды, будто это самое обычное дело, а потом вскрикнула и исчезла…

Он говорил быстро, сбивчиво, хватал её за руки, пытался передать словами то, что невозможно было описать. Но Галмаа смотрела на него с тревогой, качала головой, произносила что‑то на своём языке — слова, которые звучали как предостережение, как просьба остановиться. Она пыталась объяснить, жестикулировала, показывала на лес, на небо, на свои глаза, будто хотела сказать: «Это не для нас. Это не то, к чему нужно тянуться».

— Останься, — умолял он. — Пожалуйста, останься со мной. Я не понимаю твоих слов, но чувствую, что ты знаешь что‑то важное. Не уходи.

Но она упрямо мотала головой, снова и снова повторяла короткие фразы, в которых слышалась паника. Она указывала на кусты, на место, где он видел птицу, и в её жестах читалось: «Там опасность. Там то, что нельзя трогать».

Они поругались — не зло, не с ненавистью, а от бессилия понять друг друга. Слова разбивались о стену разных языков, превращаясь в осколки, которые ранили обоих. В конце концов Галмаа отвернулась, села, обхватив колени, и замолчала. А Вейань, несмотря на её страх, несмотря на её предупреждения, решил, что должен увидеть птицу снова.

Всю оставшуюся часть дня он готовился: проверил верёвки, подобрал кусок плотной ткани, чтобы накрыть птицу, если удастся её поймать, затачивал палку, которая должна была стать ловушкой. Галмаа наблюдала за ним с болью в глазах, пыталась снова что‑то сказать, но он уже не слушал. Ему казалось, что он наконец стоит на пороге настоящего чуда, и он не мог отступить.

Когда ночь снова опустилась на плато, Вейань был готов. Он сидел у костра, не сводя глаз с того места среди колючек, где видел птицу. Галмаа легла, но не спала — он чувствовал её взгляд, тяжёлый и горький, как пепел.

И птица пришла.

Она появилась так же беззвучно, будто выросла из теней. Тот же огненный хвост, тот же сияющий венец, та же странная отрешённость во взгляде. Она снова клевала ягоды, будто ничего не произошло, будто не было ни крика, ни полёта, ни страха.

На этот раз Вейань не стал медлить. Он вскочил, метнулся к ней, накинул ткань, схватил, чувствуя, как сквозь материю пробивается жар, как будто он держит в руках не птицу, а живой уголёк. Птица забилась, вскрикнула тем же звенящим криком, и воздух вокруг них дрогнул, будто реальность на секунду треснула.

Вейань прижимал к себе ткань, в которой трепетало пламя.

— Я поймал её! — кричал он, сам не слыша себя. — Я поймал феникса! Теперь все поверят, что я не безумец!

Вейань вернулся на плато,— но Галмаа там не было. Костёр давно остыл, только седой пепел ещё хранил едва уловимый запах дыма. Ткань, которой он пытался накрыть птицу, лежала скомканной, будто её отбросили в спешке, а рядом темнели следы босых ног — они уходили прочь, к лесу, где тени ещё лежали густо, как пролитая тушь.

Он позвал её сначала тихо, потом громче, пока голос не сорвался в хриплый крик:

— Галмаа! Галмаа, ответь!

Эхо прокатилось по скалам и вернулось пустым, насмешливым отзвуком. Вейань бросился по её следам, продираясь сквозь колючки, царапая руки, не чувствуя боли. Он выкрикивал её имя, будто надеялся, что звук сам по себе сможет удержать её, не даст уйти.

Но лес молчал. Только ветер шевелил листву, да где‑то далеко каркала ворона, и этот одинокий, равнодушный крик казался Вейаню приговором. Он метался между деревьями, вглядывался в каждую тень, надеясь увидеть знакомый силуэт, услышать резкий, нетерпеливый окрик на непонятном языке — хоть что‑нибудь, что докажет: она здесь, она просто прячется, сердится, ждёт, когда он поймёт свою ошибку.

А потом силы кончились. Вейань остановился, тяжело дыша, и прислонился к стволу старого дерева, будто оно могло удержать его, не дать упасть. Грудь разрывало от тяжести, и это была не усталость — это было чувство, будто он только что потерял что‑то бесконечно важное, то, что нельзя найти снова, сколько ни зови.

Он ещё раз выкрикнул её имя — уже не с надеждой, а с отчаянием, как бросают последний камень в тёмную воду, надеясь хоть на рябь. И тишина ответила ему.

Обхватив колени, и долго смотрел туда, где тропинка исчезала среди деревьев. В голове крутились обрывки воспоминаний: как Галмаа встряхнула его за плечи, как повторяла это короткое, горькое «нельзя», как потом взяла за руку и повела прочь — не как пленницу, не как ту, кого нужно тащить силой, а как того, кому нужно помочь не упасть.

И вот теперь её не было. И он вдруг понял: она не просто ушла. Она ушла, потому что он не услышал. Потому что для него «чудо» всё ещё означало «поймать», а не «сберечь».

Вейань сжал в кулаке то самое перо — оно снова было обычным, тусклым, ничем не примечательным. Он поднёс его к глазам, будто надеялся разглядеть в нём хоть искру вчерашнего света, хоть намёк на то, что всё это ему не приснилось. Но перо молчало.

Наконец он глубоко вздохнул, распрямил плечи и, не глядя больше на тропинку, махнул рукой — не с равнодушием, а с горькой решимостью, как человек, который признаёт поражение, чтобы не сломаться окончательно.

— Ладно, — прошептал он, и собственный голос прозвучал в тишине непривычно чужим. — Если ты решила уйти — пусть будет так. Но я больше не стану гоняться за чудесами, которые сгорают в моих руках.

Он поднялся, отряхнул пыль с одежды и пошёл прочь — не туда, куда вела тропинка Галмаа, а в другую сторону, туда, где небо уже наливалось утренним светом, обещая обычный, тяжёлый, но понятный день. Туда, где не нужно было пытаться удержать огонь.

Путь вниз по склону казался Вейаню бесконечным: каждый шаг отдавался в груди тупой, ноющей болью, будто сама земля тянула его назад, не желая отпускать. Он шёл, сжимая в кулаке тряпицу в которой спокойно сидела волшебная птица, и всё время ловил себя на том, что прислушивается — не раздастся ли где‑то впереди резкий, нетерпеливый голос Галмаа, не мелькнёт ли между деревьями её силуэт. Но лес молчал, и тишина эта была тяжёлой, чужой.

На развилке, где тропа ныряла в узкое ущелье, дорогу ему преградили трое. Грубые, припорошённые пылью плащи, тяжёлые ножи на поясах, взгляды цепкие, как крючья. Один из них, с лицом, пересечённым старым шрамом, шагнул вперёд и, ухмыльнувшись, ткнул пальцем в сторону Вейаня:

— Ну‑ка, покажи, что прячешь. Говорят, тут чудо ходит. Птица, что огнём дышит.

Вейань попятился, инстинктивно прижимая к себе ткань, в которой трепетало пламя. Но бандиты не дали ему отступить. Они окружили его полукольцом, отрезая путь к бегству.

— Не надо, — тихо сказал Вейань, и в этом «не надо» было не столько предупреждение, сколько мольба. — Она не для продажи.

— А мы не спрашиваем, для чего она, — процедил главарь, наклоняясь к нему так близко, что Вейань почувствовал запах пота и железа. — Продай. За хорошие деньги. Или… — он медленно провёл пальцем по горлу, и жест этот был до отвращения простым, будничным. — Или останешься тут лежать.

Внутри у Вейаня всё сжалось. Он смотрел то на птицу, то на бандитов, и в голове метались обрывки мыслей. Птица не принесла удачи, как обещали сказки. Она только обжигала, рассыпалась искрами, ускользала. Но деньги… деньги могли стать шансом. На них он наймёт проводника, купит припасы, найдёт Галмаа. А потом вернётся в деревню, где его хотя бы не будут считать безумцем.

«Я всё исправлю, — твердил он про себя, будто пытаясь заглушить голос, который шептал: „Ты опять делаешь то, чего она просила не делать“».

— Сколько? — голос Вейаня прозвучал хрипло, будто он разучился говорить.

Главарь прищурился, будто не веря, что добыча сдаётся так легко.

— Пятьдесят золотых. И ни монетой меньше.

Пятьдесят золотых. Сумма, о которой Вейань раньше не мог и мечтать. Этого хватит на многое. На всё.

Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Бандиты торопливо развернули ткань, и птица, ослепительно вспыхнув, забилась в их грубых руках. Вейань отвернулся, чтобы не видеть, как её сжимают, как перья мнутся под пальцами, лишёнными всякой нежности. Ему сунули в руки тяжёлый мешочек, звякнувший золотом. Он сжал его, чувствуя, как металл холодит ладонь, и это ощущение было странным, почти постыдным.

— Иди, — бросил главарь, не глядя на него, целиком поглощённый созерцанием своей добычи. — И не вздумай возвращаться.

Вейань пошёл прочь, не оглядываясь. Ноги несли его вперёд, но каждый шаг давался всё тяжелее, будто мешок с деньгами тянул его к земле, а не давал подняться.

Сначала он искал следы. Вглядывался в примятую траву, в сломанные ветки, пытался угадать, куда могла пойти Галмаа. Он выкрикивал её имя, но лес по-прежнему отвечал только шорохом листвы и криками далёких птиц. Потом он начал метаться, бросаясь то в одну сторону, то в другую, словно надеялся, что отчаяние подскажет ему верный путь. Но следов не было. Будто Галмаа растворилась в воздухе, оставив после себя лишь эхо своего «нельзя».

Когда солнце начало клониться к закату, Вейань понял: он не найдёт её. Не сегодня. Может быть, никогда.

Сгорбившись, он побрёл обратно, туда, где горы становились ниже, а деревья редели, уступая место полям и дорогам, ведущим к родной деревне. Мешок с золотом тянул карман, но радости от этого не было. Только тяжесть.

А в сыром, тёмном сарае на окраине леса, куда бандиты затолкали свою добычу, птица тихо плакала. Ткань, которой её накрыли, пахла чужим. Когда её наконец сняли, она на секунду замерла, вглядываясь в лица своих похитителей, а потом её тело дрогнуло, перья осыпались, как сгоревшие искры, и на полу, съёжившись и обхватив колени, сидела девушка с рыжими спутанными волосами и глазами, полными слёз.

Это была Галмаа.

Она пыталась объяснить Вейаню. Пыталась показать, кричала, шептала, жестикулировала — но он не слушал. Он хотел чуда, которое можно потрогать, показать людям, продать, если понадобится. Он хотел доказать, что не безумец. А она хотела только одного — чтобы он понял: огонь нельзя удержать в кулаке.

Теперь было слишком поздно. Клетка из толстых железных прутьев стояла в углу, холодная и безжалостная. Галмаа прижалась к стене, стараясь стать как можно меньше, и слёзы катились по её щекам, не останавливаясь. Она знала: пока она в клетке, её пламя спит. Оно не сможет вырваться, чтобы сжечь эти прутья, не сможет вспыхнуть, чтобы позвать того, кто когда‑то звал её по имени.

Русалка

История началась со встречи на берегу бирюзового озера, которое будто нарочно разлилось среди гор и острых скалистых камней — словно само небо уронило сюда осколок своей синевы и укрыло его кольцом суровых утёсов.

На песчаном берегу столкнулись два мира. Он поймал её случайно, а она, запутавшись в сетях, не могла вырваться. В тот год на побережье расцвело так много жёлтых маков, что земля казалась подернутой отблесками солнца: мягкий ковёр лепестков стелился по склонам и едва трепетал на ветру, будто шептал о чём‑то тайном.

Русалка, невзирая на строгие запреты отца, подплыла слишком близко к берегу. Раньше здесь часто рыбачили, но теперь рыбаки ушли, и тишина стала почти звенящей. Девушка сидела на скользких камнях, отчаянно пытаясь содрать сеть, опутавшую её хвост. Старая верёвка намоталась с такой силой, что сдавливала плавник, впиваясь в него, как безжалостная удавка, и причиняла ноющую, тягучую боль.

В тот миг ей было не до страха перед тем, что её кто‑то увидит. Больше всего она боялась гнева отца — его тяжёлого, не терпящего возражений взгляда, который умел одним движением бровей заставить дрожать даже самых смелых дочерей озера. Но сколько бы она ни дёргала мокрые узлы, они лишь затягивались туже. В отчаянии она нервно била хвостом по камням, поднимая брызги, а по щекам катились слёзы, смешиваясь с солёной водой.

Со спины послышался тихий шорох — будто кто‑то осторожно ступил на гальку. Девушка вздрогнула и, словно по невидимому свистку, рванулась к воде, надеясь одним рывком скрыться в глубине. Но что‑то тянуло её обратно, не давая уйти. Она рвалась, извивалась, но сдавленный плавник не позволял плыть.

Чьи‑то сильные руки уверенно держали её. Она билась, брыкалась, пыталась вырваться, но хватка была крепкой, удивительно ловкой — будто этот человек занимался подобным миллион раз. Он вытащил русалку на берег и бережно, но твёрдо уложил на тёплый песок.

— Да тихо ты! — сказал он, чуть нахмурившись, но в голосе не было злобы, только деловитость. — Надо же, какая попалась!

Русалка поняла его речь. Людская речь была ей известна: когда‑то два мира жили в мире, и языки свободно перетекали из одного берега на другой. Потом из‑за жадности и алчности людей связь разорвали, но слова, будто упрямые тени, остались, передаваясь из поколения в поколение.

Сдаваться девушка не хотела. Она не знала, с каким намерением этот мужчина решился ей помочь, и потому продолжала бороться: брыкалась, кидала в него горсти песка, царапалась, пытаясь вырваться.

Человек вскинул руку с ножом. Серебристый металл холодно блеснул на солнце, и русалка взвизгнула от испуга. В тот миг она замерла, закрыв лицо ладонями, приготовившись к самому страшному.

Но лезвие коснулось не её кожи, а мокрых верёвок. С лёгким лязгом нож рассек узел, и мёртвая хватка сети ослабла. Мужчина аккуратно освободил её, помогая вернуть возможность двигаться.

— Теперь можешь уходить, — сказал он, отступая на шаг и давая ей пространство.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными непонимания и осторожной благодарности.

Он улыбнулся — и от этой улыбки что‑то внутри у неё дрогнуло. Лицо его было прекрасным, добрым и удивительно располагающим: в нём не было ни хищной хитрости, ни холодной отчуждённости, только спокойная уверенность.

— Прости, что грубо, но иначе ты бы не смогла выпутаться, — пояснил он, глядя прямо на неё. — Я прикажу, чтобы старые сети убрали. Будешь ещё приходить на берег?

Русалка не ответила словами — ей пока не хватало смелости произнести хоть звук на человеческом языке. Но она кивнула, давая понять, что услышала. В груди у неё что‑то громко застучало, отдаваясь в рёбрах, и она сама не знала, страх ли это, или что‑то новое, незнакомое, от чего хотелось одновременно и спрятаться, и остаться.

Махнув хвостом, который всё ещё саднил от тугих узлов, она скользнула в воду. Одним рывком, потом ещё одним, она преодолела расстояние до глубины и исчезла в бирюзовой толще, оставив после себя лишь круги на воде и лёгкую дрожь воздуха над поверхностью.

После этого он приходил на берег каждый день. Садился на знакомый камень и смотрел вдаль, туда, где водные просторы сливались с небом. Его не останавливали ни дождь, ни шторм: даже когда ветер рвал волосы и швырял брызги ему в лицо, он оставался, будто надеялся, что сама стихия принесёт ему её силуэт.

А она изредка возвращалась к тем скалам, прячась в тени утёсов и наблюдая за ним. Видела, как его волосы развевает бриз, как он щурится от солнца, как иногда опускает голову, будто что‑то обдумывает. И каждый раз, когда она замечала его, сердце снова начинало биться так громко, будто хотело вырваться наружу. Она не смела появиться перед ним, но жаждала этого всем существом.

Однажды она всё же собралась с духом и подплыла ближе. Выбралась на камень, села и стала ждать. Он пришёл, и лицо его в тот миг словно озарилось счастьем — будто он увидел не просто русалку, а само чудо, ради которого стоило приходить сюда каждый день.

Они провели вместе почти весь день, не замечая, как солнце катится к закату, окрашивая скалы в тёплый медовый цвет, а воду — в глубокий аметистовый. Тени становились длиннее, ложились на камни тяжёлыми бархатными полосами, и казалось, что сама степь шепчет: «Останьтесь, спрячьтесь в этом мгновении, пусть оно длится вечно».

Теперь они встречались тайно, каждый раз боясь, что кто‑то из их миров заметит эту странную дружбу и разрушит её. Русалка всё ещё опасалась подниматься слишком высоко на камни — ей чудилось, будто из‑за каждого утёса за ней следят внимательные глаза, готовые донести отцу о её проступке.

— Как бы мне хотелось показать тебе всё вокруг, — говорил он, принося ей букеты полевых цветов — не пышных и дорогих, а простых: ромашек, васильков, диких колокольчиков, чьи головки клонились под собственной тяжестью. — Ты бы видела горные равнины: там цветы ещё красивее. Тебе бы они точно понравились. Там ветер не такой резкий, как здесь, у берега, а мягкий, тёплый, будто обнимает. И травы растут так густо, что по ним можно идти, как по ковру. А на рассвете всё покрывается росой, и каждая капля горит, как крошечный алмаз.

Она слушала, приоткрыв рот, и в её глазах отражался не только свет заката, но и восторг от этих картин, которые он рисовал словами. Ей хотелось верить, что однажды она действительно ступит на эти равнины, почувствует под ногами ту самую мягкую траву, увидит, как загораются на солнце алмазные капли росы.

— А птицы там поют по‑другому, — продолжал он, усаживаясь рядом на тёплый камень и стряхивая с рукава прилипшие травинки. — Не так, как у озера. Здесь голоса резкие, крикливые — чайки кричат, будто спорят друг с другом. А там — переливы, чистые и звонкие, будто кто‑то играет на невидимых флейтах. Я бы хотел, чтобы ты их услышала.

Русалка осторожно касалась лепестков, словно проверяя, настоящие ли они, и вдыхала аромат, который казался ей запахом самого мира людей — тёплого, шумного, загадочного.

— Расскажи ещё, — просила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что если заговорит громче, чары рассеются и этот день исчезнет, как утренний туман над водой.

И он рассказывал: про дороги, бегущие между холмов, про деревни, где по утрам пахнет свежим хлебом, про старые мосты над быстрыми реками, под которыми бурлит вода и поёт свою собственную песню. Он говорил так живо, что она почти видела эти места, почти чувствовала их. И в эти мгновения ей казалось, что граница между их мирами — не стена, а тонкая, едва заметная линия, которую можно перешагнуть, если очень сильно захотеть.

А когда солнце почти коснулось горизонта и небо вспыхнуло последними огненными полосами, принц вдруг замолчал и посмотрел на неё так, будто впервые по-настоящему разглядел.

— Знаешь, я бы всё отдал, чтобы показать тебе это не словами, а глазами, — тихо произнёс он. — Чтобы ты сама всё увидела, потрогала, почувствовала. Чтобы не пришлось ничего объяснять.

Русалка улыбнулась — робко, но искренне, и на мгновение ей показалось, что это обещание сильнее любых клятв. Её сердце всё больше отдавалось этому мужчине, который когда‑то вытащил её из сетей и не стал требовать ничего взамен.

Со временем он начал приходить позже. Каждый раз у него находились дела, обязанности, заботы, которые не отпускали его вовремя.

— Прости, были дела…

— Занят был…

— Навалилось в последнее время многое…

Он повторял эти фразы каждый день, и в них не было лжи, только усталость и тяжесть ответственности. А русалка грустила, сидя в тени камней, и желала быть рядом, делить с ним даже эти короткие мгновения. Она хотела выйти на сушу ради него — чтобы они могли быть вместе не у кромки воды, а там, где живут люди.

Наконец она решилась на отчаянный шаг. Придя к отцу, она рассказала, что встретила человека, и они полюбили друг друга. Отец вспыхнул гневом и наказал девушку, заперев её в самых глубоких покоях озера, куда не проникал даже лунный свет.

Дни тянулись медленно, как тяжёлые капли воды с потолка пещеры. Но вскоре сердце отца оттаяло. Он понимал: его единственная дочь должна быть счастлива. Пусть этот союз и казался ему опасным, пусть он боялся за её судьбу, но ещё больше он боялся увидеть её потухшие глаза. Освободив девушку, он благословил её.

— Ступай, — проговорил он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал эту слабость в его голосе. — Я поставлю метку, чтобы ты смогла выйти на сушу. Но знай: стать человеком навсегда ты не сможешь. Тебе нужно раз в полгода возвращаться в озеро, иначе проклятие поразит твоё тело, и ты будешь угасать.

Отец отпускал дочь с тяжёлым сердцем, и в его взгляде читалась вся боль родителя, который понимает, что должен отпустить, даже если это значит потерять часть себя.

— Отец, я вернусь, обещаю! Даже раньше, чем через полгода! Обещаю! Он очень хороший человек, тебе не стоит переживать! — восторженно проговорила она, обнимая его так крепко, будто хотела удержать эту минуту навсегда.

И он отпустил. Метка на её запястье вспыхнула изумрудным цветом, переливаясь и играя на свету, словно в ней жила сама вода. Стоило девушке ступить на землю, как хвост, будто по волшебству, превратился в ноги. Она села на песок, не в силах нарадоваться этому чуду: вместо тяжёлого, привычного хвоста теперь были стройные ноги, и каждый их изгиб казался ей необыкновенным, словно она впервые увидела себя со стороны.

Он пришёл под вечер. Увидев её на песке, он замер на мгновение, будто не верил своим глазам, а потом кинулся к ней.

— Ты! Как ты смогла?! — спросил он, заключая её в объятия и прижимая к себе так, словно боялся, что она растворится, как утренний туман. Его лицо светилось счастьем, и в этом свете она чувствовала себя самой желанной и самой защищённой.

— Теперь мы будем вместе! Всегда! Мне больше не придётся тебя ждать, а ты покажешь мне свой мир! — восторженно проговорила она, смеясь и плача одновременно.

— Это чудо! Просто чудо! — повторял он, не выпуская её из рук.

— Отец благословил! Он поставил печать! — сказала она, протягивая запястье, на котором изумрудный узор мерцал, будто в такт её сердцу.

Он слегка коснулся её запястья — осторожно, почти благоговейно.

— Очень красивый узор, — прошептал он, а потом обнял ещё крепче, приподнял с земли и закружил в танце. Его губы коснулись её губ, и в этом поцелуе было столько тепла, что казалось, будто даже холодный песок под ногами стал горячим.

Теперь его сильные руки обнимали её так уверенно, так надёжно, и в этих объятиях ей было так тепло и уютно, будто она наконец нашла то место, где её ждали всю жизнь.

Они поженились на следующий же день. Дел оказалось невпроворот: он был принцем, и берег, что принадлежал его землям, требовал неусыпного внимания. Город, куда он привёз её, раскинулся на пологих холмах, а над крышами домов гордо возвышался его дворец — каменный, строгий, будто сам говорил о тяжести власти.

Он познакомил её с семьёй — с отцом, суровым и немногословным королём, с придворными, чьи взгляды скользили по ней с вежливым любопытством, в котором угадывалась насторожённость. Принц помогал отцу нести тяжкую ношу управления страной: разбирал донесения, выслушивал жалобы, принимал решения, от которых зависели судьбы целых деревень.

Они не всегда бывали вместе, но теперь каждая ночь принадлежала им. А утром он исчезал за дверями спальни, растворяясь в заботах государства, и появлялся лишь поздно вечером, когда тени в покоях становились длинными, а воздух — прохладным. Но каждый день её комнату украшали полевые цветы: они стояли в простых глиняных кувшинах и в изящных серебряных вазах, наполняя пространство запахом лугов, свежести и солнца. Этот аромат будто напоминал ей о том, что где‑то за стенами дворца всё ещё живёт тот мир, который он когда‑то обещал ей показать.

— Почему? Почему ты не пускаешь меня? Я не могу выйти из дворца! Ты обещал мне показать мир! А в результате я — пленница здесь! — однажды не выдержала она, и голос её дрожал, как тонкая струна, готовая порваться.

Она стояла перед ним, сжав пальцы в кулаки, а в глазах плескалась обида, смешанная с тоской.

— Мир… Ты не понимаешь, — резко ответил он, не глядя на неё, будто разглядывал что‑то важное в свитке на столе. — У меня столько государственных вопросов, что голова идёт кругом. Мне некогда с тобой возиться.

— Но мне одиноко здесь! — тихо, почти шёпотом, повторила она, словно боялась, что если скажет громче, то голос её сломается.

— Займись чем‑нибудь. Вот, научись вышивать, — он бросил к её ногам кусок тонкого шёлка, и ткань легла на пол, как опавший лепесток. — Только не начинай снова.

— Мне не хватает тебя! — её слова прозвучали отчаянно, как крик в пустой комнате.

— Скажи спасибо, что я вообще прихожу, — рявкнул он, и в его голосе не осталось и тени той нежности, что когда‑то согревала её.

В его глазах она больше не видела того тепла, что когда‑то заставило её поверить в счастье. В его объятиях становилось холодно, а улыбка, прежде светлая и открытая, теперь пряталась за суровостью, словно стыдилась сама себя.

Она не смела ослушаться мужа. Изо дня в день покорно склонялась над шёлком, выводя золотыми нитями сначала цветы и солнце, потом водные просторы — те самые, что манили её издалека. Но с каждым днём метка на её запястье, некогда ярко‑изумрудная, становилась всё светлее, пока не превратилась в едва заметный след, похожий на бледную тень былого сияния.

— Мне надо уйти… Отпусти меня к озеру. Обещаю, я ненадолго. Мне нужно вернуться туда, иначе проклятие сгубит меня, — наконец решилась она, протягивая руку, где узор почти стёрся, оставив лишь тонкие разводы, будто выцветшие от времени.

— Вернуться? — он удивлённо приподнял бровь, будто услышал нелепую шутку. — Что за чушь ты несёшь? Совсем из ума выжила?

Его голос почти срывался на крик, и от этой резкости ей стало холодно, будто ледяной ветер пробрался сквозь стены.

— Вот, смотри, — она показала запястье, где след стал едва различим.

— Ну, стёрлось и ладно! Мне всё равно. Она никогда мне не нравилась, — произнёс он так резко и безжалостно, что по спине у неё пробежала нервная дрожь, а пальцы невольно потянулись спрятать руку, натянув рукав до самых костяшек.

«Не нравилась?» — повторила она про себя, будто пыталась осмыслить слово, которое ранило сильнее ножа. Ведь раньше он смотрел на этот узор с любопытством, даже с восхищением. Что же случилось? Может, она чем‑то обидела его? Может, сама виновата в том, что он отдалился?

— Я не уйду. Я буду с тобой, обещаю, — проговорила она покорно, наклонив голову, чтобы он не видел слёз, которые уже стояли в глазах, готовые пролиться.

Принц на мгновение замер, потом ухмыльнулся — не весело, а как будто устало, и наконец прикоснулся к её лицу, погладив по щеке тёплой ладонью.

— Вот и умничка, — сказал он, и в этом слове не было нежности, а скорее облегчение, будто он только что предотвратил неприятную сцену. — Не надо тебе уходить. У тебя же здесь всё есть: золото, серебро, эти цветы… Я ведь приношу их каждый день. Ты ведь их так любишь, правда?

— Да, люблю! И тебя люблю! — прошептала она, поднимая на него глаза, полные солёных слёз.

Он притянул её к себе и прижал к груди, как раньше. Его объятия были по‑прежнему сильными, но в них уже не было той трепетной осторожности, с которой он когда‑то обнимал её на берегу.

— Не огорчай меня, поняла? — строго, но уже мягче добавил он.

— Не буду, обещаю, не буду, — прошептала она, уткнувшись носом в его грудь, вдыхая запах пряностей и металла, запах его мира, который так и остался для неё чужим.

Дни тянулись, похожие друг на друга, как капли дождя, стекающие по оконному стеклу. Она сидела у окна, облокотившись на косяк, и слушала, как ветер доносит влажный запах озера — такой родной, такой далёкий. Где‑то там, за стенами дворца и шумом города, который она видела лишь однажды, среди скал разливалось солёное озеро. Вода в нём всегда была холодной и отливала бирюзой, а солнечные лучи, проникая сквозь толщу, рассыпались причудливыми узорами, будто кто‑то рассыпал по дну осколки света.

Она поднимала руку и смотрела на запястье: след исчезал, становясь белёсым, почти прозрачным. Прошло уже полгода. Проклятие, о котором говорил отец, начало проявлять себя. Ей будто всегда не хватало воздуха, словно сама атмосфера дворца была слишком густой и тяжёлой. Некогда румяная кожа стала бледнее рисового зёрнышка, а силы таяли, как лёд под весенним солнцем.

След на запястье постепенно серел, пока не стал почти незаметным. Она почти не поднималась с кровати. Лекари, которых приводили во дворец, разводили руками, бормотали что‑то о слабости и истощении, но ни одно из их снадобий не могло вернуть ей жизнь.

Она молила принца отвести её туда, где они встретились, — к тому самому бирюзовому озеру, к скалам, где ветер шептал её имя.

Но он оставался непреклонен.

— Отпусти, прошу… — еле слышно шептала она, цепляясь за его руку, как за последнюю надежду.

— Куда я тебя отпущу? Ты слабеешь с каждым днём. Вот станет полегче, обещаю, отведу тебя, — отвечал он, но в его обещаниях уже не было уверенности, только привычка говорить то, что, как ему казалось, должно её успокоить.

Вскоре он перестал приходить вовсе. По ночам она оставалась одна, слушая, как часы отбивают время, которое утекало сквозь пальцы. От служанок, жалевших её, она узнала страшную весть: принц женился во второй раз. Король, вне себя от гнева из‑за того, что невестка слегла, так и не оставив наследника, настоял на этом браке и отдал сына за девушку из древнего рода — гордую, статную, рождённую для дворцовых интриг и власти.

В день той свадьбы русалка попросила служанок принести ей воды из озера. Те послушно принесли чашу с солёной водой, пахнущей ветром и водорослями. Девушка сделала один глоток, и на её лице появилась лёгкая улыбка — будто она наконец услышала тот самый шёпот волн, который так долго ждала. С облегчённым выдохом она закрыла глаза и испустила дух.

Принц ворвался в её покои впервые за долгое время — будто что‑то толкнуло его, заставило вспомнить о ней. Он ринулся к её ложу, к этой бледной, почти прозрачной фигуре, в которой едва угадывалась та девушка, что когда‑то сидела на камне и смотрела на него с восторгом.

Отметка на её руке теперь была чернее ночи, резко контрастируя с просвечивающей кожей. А на лице застыла улыбка — спокойная, будто она наконец нашла то, к чему стремилась.

Принц схватил её за руку, провёл пальцами по запястью, по узору, который теперь казался высеченным из самой тьмы.

— Жаль… Очень жаль, — тихо произнёс он, опуская руку ей на грудь, словно хотел убедиться, что сердце больше не бьётся.

Он отдал приказ похоронить её за дворцом, на равнинах, где цвели её любимые цветы — жёлтые маки, похожие на рассыпанные по траве солнечные искры.

С тех пор каждую весну на её могиле маки цвели особенно ярко — так, будто в их лепестках жила частичка её света. Казалось, что земля сама бережёт это место: даже когда по равнинам гулял колючий ветер, цветы не склонялись, а тянулись к небу, словно хотели дотянуться до чего‑то далёкого и прекрасного. Их цвет был глубже и теплее обычного — словно в них отражался тот самый закат, когда они с принцем впервые сидели на берегу и смотрели, как солнце тает в бирюзовой воде.

А озеро, будто помня о своей дочери, каждую весну приносило к берегу один-единственный цветок — нежный, хрупкий, с лепестками, отливающими перламутром. Рыбаки и дети, игравшие у кромки воды, находили его и замирали, чувствуя, что держат в руках не просто цветок, а знак, послание из другого мира. Никто не знал, откуда он берётся: ни один куст не рос поблизости, ни одно течение не могло принести его издалека. И всё же он появлялся неизменно, день в день, будто озеро само выбирало момент, чтобы напомнить о той, что когда‑то запуталась в сетях, а потом нашла и потеряла своё счастье.

Слухи об этом цветке разлетались по побережью, обрастая легендами. Одни говорили, что это слёзы отца-короля вод, застывшие в форме цветка. Другие уверяли, что это знак прощения — будто сама стихия простила и людей, и принца, и даже ту тяжесть власти, что отняла у русалки её радость. А старики, сидевшие на камнях и глядевшие на волны, шептали, что цветок — это её голос, который до сих пор шепчет у берега: не о мести, не о горечи, а о любви, которая была настоящей, пусть и слишком короткой.

Дракон

В те времена, когда небо ещё помнило имена древних ветров, а реки шептали сказания, что не записывали в книгах, стояло поместье — словно сон, сотканный из шёлка и лунного света.

Изогнутые крыши тянулись к звёздам, будто хотели дотянуться до небес. По вечерам фонари зажигались не сразу, а по очереди — словно кто‑то невидимый ходил между ними и зажигал огоньки один за другим.

В тот вечер двор готовился к большому пиру. В садах расставляли низкие столики, покрытые тканями с вышитыми журавлями. На столах стояли чаши из тонкого фарфора, расписанные синими волнами. В воздухе плыл аромат жасмина и корицы, а где‑то в глубине дома тихо звенели струны — музыканты настраивали инструменты, чтобы мелодия не перебивала шёпот гостей, а становилась его продолжением.

Поместье существовало своей неторопливой жизнью: где‑то смеялись, где‑то шептали, где‑то поднимали чаши в честь старых клятв и новых надежд.

Гости текли по залам, как река, — шуршали шёлком, звенели драгоценностями, смеялись над шутками, которые забывались прежде, чем успевали долететь до соседнего уха. Фонари отражались в золотых ободках чаш, в глазах танцующих, в полированных поверхностях столов. Казалось, весь мир кружится в этом танце — кроме одного.

Лун Цзюнь стоял у колонны. Один. С фужером в руке, который он почти не пил. Он смотрел на всё это с лёгкой скукой, будто видел этот бал в сотый раз и знал наперёд каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку.

И Ло Чэнь, который в этот момент проходил мимо, замер. Он увидел дракона — и впервые за весь вечер почувствовал, что этот бал имеет смысл.

Тогда на бале они столкнулись случайно. Молодой граф Ло Чэнь и взрослый Дракон Лун Цзюнь. И взгляд графа был прикован к величественному на вид гордому дракону, который сразу своим видом показал, что его ничего не интересует. Его сдержанность и холодность зажгли в молодом графе неподдельный интерес. Собрав всю свою гордость, он подошёл первым и завёл разговор с драконом, но к удивлению даже для самого себя — тот ответил. У них завязался разговор.

— Мне кажется, вам не нравится здесь, — начал он.

— Вам показалось, — сказал Лун Цзюнь, держа в руках лёгкий фужер и слегка касаясь губами края, делая маленький глоток игристого, будто пригубив.

— Мне нравится в этом поместье. Оно такое большое, и есть сад. Вы были в нём?

Дракон посмотрел на графа, слегка приподняв бровь, при этом держался гордо, чуть запрокинув голову назад, отчего казалось, что он смотрит на Ло Чэня свысока.

— Не был. — ответил Лун Цзюнь.

А внутри графа будто зажглась надежда, совсем путая мысли и туманя разум.

— Позвольте вас проводить, — сказал Ло Чэнь, протягивая руку, будто уступая дорогу дракону. И тот шагнул вперёд, а граф за ним.

— Знаете, в этом саду цветут такие цветы. Пионы на разный вкус и цвет.

— Вы пробовали? — спросил Лун Цзюнь.

Вопрос вызвал у графа ступор.

— Пробовал?

— Ну да. Вы говорите о вкусе. Какой у этих пионов вкус? — сказал он, заинтриговав Ло Чэня. И тот глубоко задумался: а какой же вкус у пионов? Он шёл молча, провожая дракона через стеклянный витраж, спускаясь по лестницам в сад, где и впрямь пышно цвели пионы, гортензии и хризантемы. Запах наполнялся цветами и был до умопомрачения сладким и пьянящим — не меньше, чем хорошее вино.

— Знаете, я подумал: пион, — он взглянул в глаза Лун Цзюню, старательно пытаясь удержать его взгляд, — белый — как мёд. Будто тягучий. Розовый — как ягодное вино, лёгкое и сладкое. Да, именно такие они на вкус. А вы как думаете?

Дракон промолчал.

Они шли молча. Ло Чэнь восхищался драконом, который в лунном свете, в этом саду, был ещё чарующее. Казалось, что сама луна освещает его бледное лицо, играя с тенями на его коже, подчёркивая черты и делая его ещё привлекательнее.

— Действительно, — сказал Лун Цзюнь, склонившись над одним из кустов пионов. Один из цветов был настолько большим, что сломал стебель, на котором рос. — Очень красиво.

Проговорил он, отчего в груди у графа разлилось счастье — настоящий детский восторг. Будто его похвалили лично, назвав особенным. Ло Чэнь не мог поверить своему счастью и, уже окрылённый этим чувством, стоял рядом, не сводя глаз с дракона. Тот склонился ещё сильнее, тонкими пальцами ухватил раскрывшийся цветок, оторвал от сломанной ножки и протянул его графу. Лун Цзюнь заметил приподнятое настроение Ло Чэня и, вручая ему цветок, проговорил:

— Не переоценивайте своих возможностей, граф, а то станете как этот цветок. Сломитесь под весом собственных амбиций.

Вложив цветок в ладонь графа, дракон направился к выходу, оставляя Ло Чэня в растерянности. Тот не знал, как реагировать на подарок от Лун Цзюня, и смотрел то на нежные лепестки, то на спину удаляющегося собеседника.

Ло Чэнь остался стоять среди пионов. В руке — цветок, ещё тёплый от прикосновения дракона. Он смотрел на уходящую спину, на то, как лунный свет скользит по плечам Лун Цзюня, как тот исчезает в стеклянном проёме, и вдруг понял, что не может пошевелиться. Будто корни проросли сквозь подошвы, будто сад взял его в плен.

Он стоял так долго, пока луна не перевалила через вершину сада, пока не погасли последние фонари в доме. И только тогда, когда ночной ветер коснулся его лица, он поднёс пион к губам.

— Можно я буду вам писать? — наконец произнёс граф, сорвавшись и побежав следом за драконом, прижимая к груди пион.

— Пишите, если хотите, — ответил Лун Цзюнь, не глядя на графа, и продолжил идти к лестнице.

Ло Чэнь не мог поверить своему счастью. Он уткнулся носом в благоухающий аромат лепестков, будто зарываясь в него полностью, пытаясь запомнить этот момент, запечатлеть в сознании этот запах, этот вечер, этого человека — оставить там навсегда.

Не прошло и ночи — граф сел за своим письменным столом и стал писать. Достав самую дорогую бумагу, разложил её на столе, разгладил, взял кисть, размешал чернила с водой в предвкушении и начал:

«Уважаемый Лун Цзюнь. Когда я вернулся в зал, я не смог вас отыскать. Мне сказали, вы отправились домой. Я, наверное, утомил вас прогулкой. Но я хотел вам ещё столько рассказать. Казалось, что эта встреча послана судьбой. Вам так не показалось? Мне бы хотелось стать с вами друзьями по переписке. Пишу вам адрес, чтоб вы могли присылать ответные письма. После нашей прогулки я ещё долго был под впечатлением. Я принёс цветок домой. Сейчас в комнате пахнет пионами. Он очень красивый. Спасибо вам за этот чудесный вечер. Я надеюсь, вы тоже хорошо провели сегодняшний вечер. С наилучшими пожеланиями, Ло Чэнь».

Письмо было отправлено. Он никак не мог уснуть. Каждую ночь он метался и переживал: вдруг письмо не пришло? Вдруг потерялось? Он снова кидался к столу, писал, снова отправлял.

Прошёл день. Он каждое утро ждал посыльного, вслушивался в топот копыт во дворе и выбегал. Возвращался разочарованным. Вечером перечитывал собственное письмо и убеждал себя: «Наверное, Лун Цзюнь просто ещё не получил его».

«Дорогой Лун Цзюнь. Я стал переживать, что письмо потерялось, и решил отправить вам ещё одно. Сегодня я снова видел луну. Знаете, она напомнила мне о вас. Она такая же, как вы: далёкая и манящая. Надеюсь, вы тоже вспоминаете тот вечер в саду».

«Милый Лун Цзюнь. Сегодня был очередной вечер, но музыка уже не была такой весёлой, а вино, кажется, испортилось. Стало совсем не таким, как тогда. Кажется, я соскучился по вам. Даже краски этого мира стали меркнуть».

«Милый Лун Цзюнь. Я так рад! Сегодня я нарисовал ваш портрет. Я столько дней бился, чтоб перенести ваш образ на лист. И наконец смог подобрать краски, чтоб описать вас».

«Любимый. Матушка ругается, говорит, что я сошёл с ума. Я снова отправляю ваш портрет. Ночами спится плохо. Всё думаю, почему вы молчите. Наверное, вы просто заняты. Но я верю, что вы читаете. Просто обстоятельства, из-за которых вы не отвечаете, я понимаю».

Шли дни. Он перебирал очередную пачку почты — среди конвертов не было знакомого почерка. И тогда он впервые написал не просто «надеюсь, вы ответите», а начал придумывать объяснения: «Наверное, письмо задержалось». Потом: «Наверное, Лун Цзюнь болен». Потом: «Наверное, его семья не позволяет ему писать». А потом уже: «Они не дают ему написать мне». Разум постепенно искал любую причину, лишь бы не принять простую истину: ему не отвечают, потому что не хотят.

«Любимый. Сегодня из носа пошла кровь. Вызвали лекаря. Он говорит, что у меня переутомление, не знаю, с чем это связано. Но, наверное, мне стоит меньше писать и больше бывать на свежем воздухе».

«Ты. Сегодня мне снился сон. Мы снова гуляли и разговаривали. Я проснулся с чётким ощущением, что слышу твой голос, ощущаю твои касания на своей коже. И так долго ощущал это, что казалось — это было реальностью».

«Ты. Сегодня опять ругался с матушкой. Она пыталась пичкать меня какими-то пилюлями, вызвала шамана. Они считают, что мою душу похитил злой дух. Ну бред же, а ты как думаешь?»

Она вошла в его комнату и едва не вскрикнула. Сын сидел у стола, бледный, с тёмными кругами под глазами, и что-то писал. Его пальцы дрожали, чернила разлетались по бумаге неровными каплями, но он не замечал. Он вообще, казалось, не замечал ничего вокруг. Только буквы. Только имя, которое выводил снова и снова.

Мать села напротив. И попыталась мягко сказать:

— Сынок, Ло Чэнь, он не ответит.

Граф сначала спокойно:

— Ответит.

— Ты пишешь ему уже третий месяц.

— Значит, ему нужно время.

— Ты пишешь ему каждый день.

— Потому что он должен знать, что я жду.

А потом мать произнесла совсем простое:

— А если он не ждёт тебя?

И вот тут Ло Чэнь впервые сорвался. Он вспыхнул, закричал, захлопнул дверь. В ту ночь он писал до рассвета.

Вечером та же девушка-служанка принесла ужин. Граф не притронулся к еде. Она поставила поднос, хотела уйти, но остановилась у двери.

— Господин, — тихо сказала она. — Вы бы поели. Вы же совсем не едите.

Ло Чэнь медленно поднял голову. Посмотрел на неё так, будто видел впервые.

— Зачем? — спросил он. И снова уткнулся в бумагу.

Девушка вышла. На кухне она заплакала, уткнувшись в фартук. Никто не спросил её, почему. Никто не знал, что она видит каждый день.

«Помнишь, я писал тебе о том, что…»

Каждое утро девушка‑служанка тихонько заглядывала к молодому господину. Она с тревогой замечала, как он худеет, теряет аппетит и всё время рисует. Ей не хватало смелости войти, и она лишь шептала: «Господин, ну напишите ему сами… хоть пару строк…»

Сердце её сжималось от беспокойства: казалось, она молилась каждый день, глядя, как юноша понемногу теряет рассудок, растрачивая жизнь на письма, которые, похоже, никуда не доходили. В её глазах эти строки были напрасной надеждой — будто он бросал слова в безмолвную пустоту, и они растворялись, не найдя адресата.

И так день за днём. За столом сидел уже не цветущий и благоухающий изнутри молодой юноша, а сгорбленный, истощённый, бледный, обтянутый кожей и костями Ло Чэнь. Впавшие щёки, глубокие синие круги под глазами. Он писал, зачёркивал и переписывал послания, которые сочинял каждый день, но отправлял только одно. Из миллионов эскизов и зарисовок, всё ещё валяющихся на полу, были иллюстрации его и Лун Цзюня: прописанная целая жизнь в картинках, где они гуляют по саду, где держатся за руки, соприкасаются губами, просто улыбаются друг другу, сидят за пышным столом — только они вдвоём. Рядом — миллион сгоревших свечей, которые казалось горели даже днём. Весь стол был залит воском. И пионы — пионы всех мастей и красок. Они были везде: даже нарисованные на стенах, на полу. Казалось, он рисовал их на своём теле: шее, руках, ногах, плечах, груди. Он не спал, продолжая писать и рисовать.

— Господин Ло Чэнь, матушка… — начала девушка-служанка, протягивая поднос с лекарствами.

— Да что мне ваши лекарства! Вы уже достали! — вспыхнул граф, вскочив из-за стола и ударив по столешнице рукой. — Пошли вон! Все вон! И матушке передайте, что я не желаю больше никого видеть! Не приходите! Надоело!

Кричал он, пугая бедную девушку до полусмерти. Она склонила голову, поклонилась и медленно вышла из комнаты, прикрыв дверь.

«Милый. Они хотят, чтоб мы расстались. Но я не могу жить без тебя. Почему они хотят, чтоб мы расстались? Ведь нам вместе так хорошо! Ведь так! Ты же меня любишь? Любишь так же, как и я тебя люблю!»

«Дорогой. Опять этот вечер без тебя. Мне так тяжело, мне кажется, что я безумно устал. Но в моём сердце всё ещё жив твой образ. Ты перестал мне сниться. Наверное, ты обиделся на меня за то, что я так и не смог приехать к тебе. Но ты не выслал ни одного приглашения. Наверное, пока не время. Но знай: я ещё жду. Жду, когда ты напишешь мне! Каждый день. Всегда твой, возлюбленный Ло Чэнь».

«Любимый. Я так счастлив. Безумно счастлив. Ты снова приснился. Ты звал меня к себе. Сказал, что завтра ты снова придёшь. И я пойду за тобой. Обещаю, я приду! Жди, любимый. Мы скоро увидимся».

Утром он действительно начал готовиться. Выбрал одежду, взял засохший пион, написал последнее письмо. И, возможно, впервые за долгое время улыбнулся. А потом сел у окна и стал ждать.

Сначала он сидел прямо, смотрел на дорогу, всматривался в каждую тень, в каждый силуэт, который появлялся вдали. Сердце билось часто-часто, он сжимал в руке засохший пион, гладил пальцами его хрупкие лепестки и шептал: «Сейчас, сейчас он придёт… Он обещал. Он сказал во сне».

Солнце поднималось выше. Лучи заливали комнату, играли на пыльных стёклах, но Ло Чэнь не замечал их. Он видел только дорогу. Только её поворот, откуда должен был появиться Лун Цзюнь. Должен. Обязательно.

Прошёл час. Другой. Он не шевелился. Только иногда поправлял воротник, который казался ему сбившимся, и проводил рукой по волосам — чтоб быть красивым. Чтоб когда дракон войдёт, он увидел его лучшим. Самым лучшим, каким только можно быть.

К полудню солнце стояло в зените и жгло немилосердно. Ло Чэнь уже не смотрел на дорогу — он смотрел сквозь неё. Глаза покраснели от напряжения, но он не моргал. Боялся пропустить. Боялся, что если хоть на миг отведёт взгляд — Лун Цзюнь придёт, а он не увидит. И тогда всё будет зря. Все письма, все ночи, вся жизнь — зря.

К вечеру тени стали длиннее. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, такой же красный, как пион, который он когда-то держал в руках. Ло Чэнь сидел неподвижно, но уже не всматривался вдаль. Он просто сидел. Пион лежал на коленях, смятый, почти рассыпавшийся. Граф смотрел на него и вдруг понял, что уже не знает: ждёт ли он человека или просто ждёт, когда сможет уснуть.

— Лун Цзюнь… — прошептал он одними губами. — Ты придёшь?

Тишина. Только ветер за окном, только где-то вдалеке лай собак, только собственное дыхание — хриплое, прерывистое.

Он закрыл глаза. И когда открыл — за окном уже была ночь. Луна висела над садом, холодная, безразличная, такая же, как в тот первый вечер. Ло Чэнь улыбнулся. Ему показалось, что он видит в лунном свете знакомый силуэт. Тонкий, гордый, с чуть запрокинутой головой.

— Ты пришёл, — выдохнул он и протянул руку к пустоте.

В ту ночь он так и не уснул. Он сидел у окна до рассвета, держа в ладони остатки пиона, и ждал. Хотя уже знал, что никто не придёт. Но ждал. Потому что только это и осталось.

… Лун Цзюнь продолжал жить своей жизнью. После бала он направился в родную страну. В большом особняке его встречали родители, братья и сёстры, возлюбленная. Его закрутила повседневность. И разбирая очередную почту, он наткнулся на конверт. Нахмурил брови. Не ожидая, что из далёких мест, где он побывал когда-то с экспедицией и политической миссией, вдруг придёт письмо, он вспомнил молодого графа Ло Чэня. Слегка улыбнувшись, он вскрыл письмо, прочитал содержимое, лишь покачал головой и выбросил его, оставив без ответа. Через время снова увидел письмо от Ло Чэня — и снова, прочитав, отправил в мусор. Письма шли и шли.

— Дорогой Лун Цзюнь, — окликнула дракона уже жена, протягивая давно знакомый конверт. — Тебе снова письмо от этого графа. Может, ответишь? Которое это уже?

— Не имеет смысла, — ответил он и в очередной раз выкинул послание.

— Может, человек хочет поговорить. Ты посмотри, какой настойчивый. Может, ему это важно!

— Милая, мне это не интересно. Я не давал ему никаких обещаний. И письма, — он тяжело вздохнул, — рано или поздно прекратятся.

— Тогда давай я буду отвечать на них. Ну он же пишет.

— Пусть пишет, если так хочется. А я не имею желания отвечать. Если хочешь, прочти, — сказал он, передавая письмо девушке-дракону.

Она раскрыла конверт, прочитала содержимое — и в её руках оно вспыхнуло огнём. Брови сошлись к переносице.

— Какая неслыханная дерзость! — сказала она, чуть ли не шипя сквозь зубы. — Этот Ло Чэнь смеет писать такое моему мужу!

Лун Цзюнь пожал плечами, обнял жену и спокойно сказал:

— Я же говорил, не имеет смысла. Не стоит злиться.

— Как его зовут? — спросила жена.

Лун Цзюнь задумался на мгновение, потом пожал плечами:

— Кажется… Ло Чэнь. Или Ло Шэнь. Неважно.

Это «неважно» прозвучало как приговор. Жена успокоилась, а дракон вернулся к своим делам. Он даже не заметил, как выпал из рук конверт и упал в камин.

А в это же время, в тысячах миль отсюда, Ло Чэнь всё ещё сидел у окна. И смотрел на пустую дорогу. Там, где никто никогда не появится.

… В тот день Ло Чэня нашли лежащим на письменном столе. Казалось, он заснул — будто сладко задремал после бессонной ночи. Ветер из открытого окна всё ещё трепал его волосы. Но даже лучи солнца были не в силах разбудить засидевшегося до рассвета человека. В одной руке он держал давно засохший, потускневший цветок пиона — тот самый, что подарил ему Лун Цзюнь. Он уже не пах, как прежде. Лепестки надломились и иссохлись, превратившись в полупрозрачный пергамент, местами испачканный чернилами. Вторая рука юноши свисала бессильно, истощённая.

Рядом с засохшим пионом лежал лист бумаги. На нём было всего несколько строк, оборванных на полуслове:

«Лун Цзюнь, я понял… ты никогда не любил меня. Но знаешь, что я понял ещё? Что даже если бы ты любил — я бы всё равно не поверил. Потому что я уже давно живу не с тобой, а с тем образом, который сам придумал. И мне… мне…»

Дальше шли только разводы чернил. Рука дрогнула, перо упало. Он так и не дописал. Но улыбка на его лице говорила о том, что он наконец нашёл ответ там, где не искал.

Но тем утром он больше не проснулся. Ничто на свете не смогло бы пробудить его ото сна. Ло Чэнь ушёл в мир собственных грёз, наконец найдя покой. Его сердце больше не билось в клетке безответной любви к Лун Цзюню. И наконец успокоилось.

Спустя неделю после похорон в дом Лун Цзюня пришло ещё одно письмо. Последнее. Оно было отправлено за день до смерти. Дракон держал его в руках, но не вскрыл. Положил в ящик стола и забыл. Там оно и осталось лежать — непрочитанное, непонятое, неоценённое. Как и вся жизнь того, кто его написал.

Через несколько месяцев до Лун Цзюня дошла весть. Слуга принёс письма, где среди коротких некрологов мелькнуло знакомое имя: «молодой граф Ло Чэнь скончался от истощения». Дракон замер. Перечитал строку дважды. В памяти всплыл тот вечер, лунный сад, пион, который он сорвал для мальчишки. И собственные слова: «Не переоценивайте своих возможностей». Он не почувствовал вины. Только лёгкое, почти незаметное сожаление. И мысль, которую тут же отогнал: «Зачем он так сильно любил? Бессмысленно» Дракон отложил донесение и больше никогда не думал об этом. Жизнь шла своим чередом.

Лисица

В детстве всё кажется лёгким. Ярким и безмятежным. Нет предрассудков и страхов. А если они есть — то такие наивные и милые, что ты сам не понимаешь, как можно было их бояться.

— Там, в лесу! — начал один из детей.

Они сидели в переулке, скрывшись от глаз родителей, и рассказывали друг другу страшные истории. Сейчас настала очередь Ли Вэя — мальчишки, который знал больше всех. Он обладал по-настоящему живым воображением и на те годы — выразительным лицом. Он вскинул руку в сторону леса и заговорил:

— Там живёт дух леса. Лисица с шестью хвостами! — он округлил глаза и старался напугать присутствующих ребятишек, которые были крайне вовлечены в рассказ. — Эта лисица похищает души детей, а тела их съедает на завтрак!

— Почему на завтрак-то? — вдруг спросил Чэнь Юй. В отличие от остальных, он был не самым высоким — щупленьким и худеньким. — Если бы я был лисицей, я бы не отказался ни от завтрака, ни от обеда, ни от ужина.

Он сказал это, прикоснувшись к животу: тот урчал от одного лишь слова «съедает». Ведь уже несколько дней он толком ничего не ел. Его отец был охотником, но несколько месяцев назад погиб, оставив семью — его и мать — одних. Мать хоть и пыталась заработать хоть какую-то копейку, но этого едва хватало, чтобы нормально питаться.

— Хорошо, не только на завтрак! — вспыхнул Ли Вэй, раздосадованный, что его историю прервали, и продолжил пугать детей подробностями о жестокости лисицы над заплутавшими в лесу.

Как и все истории, эту послушали, испугались, а на следующий день благополучно забыли.

В пылу игры они не заметили, как ушли слишком далеко от деревни. Перед ними выросла стена леса. Они всё ещё пинали старый, потрёпанный самодельный мяч, звонко смеялись и наперебой кричали: «Мне! Мне! Пинай мне!» Когда один из ударов оказался слишком кручёным и сильным, дряхлый бурдюк, служивший мячом, улетел в тёмную чащу и скрылся за колючими кустами. Игра остановилась в одночасье. Дети смотрели в ту точку, где исчез их мяч.

— Ну всё! — сказал один из ребят, махнув рукой по лбу. — Пропал мяч.

— Ничего не всё! Нужно, чтобы кто-то пошёл и нашёл его! — сказал другой — Ли Вэй.

— Я не пойду! — за противился третий. — Не ты ли вчера рассказывал, что там живёт лисица, которая похищает души?

Ли Вэй замолчал. Он и забыл уже эту историю, но и без неё в лес не стал бы совать нос.

— Может, Чэнь Юй пойдёт?

— А я-то что сразу? — воспротивился он.

— В тебе есть что-то такое… да и твой отец охотником был — он же тебя приёмам научил!

Все дети закивали, и в конце концов вынудили мальчика войти в лес.

Он обогнул кусты и зашагал меж вековых высоких деревьев, которые будто поглотили весь солнечный свет собственными ветвями. Лес казался безмолвным — с каждым шагом становилось всё страшнее. Он врал, что отец обучал его. Но кто из детей не придумывал? Он тоже хотел показаться не просто слабым ребёнком без отца, с матерью, которая вечно искала деньги и подработки, оставляя маленького Юя одного дома. Ему приходилось выдумывать истории, чтобы не казаться ущербным.

Он шёл и шёл по дорожке, обогнул кусты, но мяча будто и не было. Он стал искать дальше, почти залез под колючие ветви, решив, что тот мог просто затеряться. И тут из кустов что-то выскочило.

Чэнь Юй закричал что было горла. Его крики услышали и с той стороны. Закричав в ответ, дети разбежались кто куда, бледные от страха, напрочь забыв про мяч и товарища.

Сам же мальчик повалился на землю, схватившись руками за лицо, сжавшись, словно маленький котёнок, и кричал что есть мочи:

— Не ешь меня, прошу! Я невкусный! Душа у меня чёрная-пречёрная, я врун, обманщик, и вообще я — я…

Поняв, что ничего не происходит, он открыл глаза. Истерика немного поутихла, и на её место пришло любопытство. Он увидел два золотых глаза, которые смотрели на него. Он был уверен, что там кто-то был. Но почему не нападает?

Когда ладошки наконец отпали от лица, он, прищурившись, приоткрыл глаза и увидел девочку. На ней было лёгкое платье персикового цвета с изящным изумрудным узором на воротнике. В маленьких руках она держала мячик — тот самый, что искал Чэнь Юй. В этой девочке было что-то странное, но Юй никак не мог понять, что именно.

— Вот, держи, — сказала она, протягивая мяч. — Меня зовут Линь Линь. А тебя?

Она слегка наклонила голову набок.

Юй потянулся к мячу и принял его, слегка кивнув. От страха или от того, что он так громко кричал, в горле пересохло — он не мог произнести ни слова.

Девочка громко хихикнула и направилась вглубь леса.

— Погоди! Туда нельзя! Там лисица живёт! — вдруг заговорил он, пытаясь образумить её.

— Лисица? — девочка звонко засмеялась. — Чего их бояться? А вот ведьма, что живёт на вершине той горы, — она вскинула руку в сторону, — вот её точно нужно бояться!

Сказав это, девочка встряхнула юбкой платья и снова пошла в лес.

— Меня зовут Чэнь Юй, — отозвался мальчишка, поднимаясь с земли и вглядываясь в ту сторону, куда пошла девочка. Она обернулась — её лицо сияло даже в кромешной тьме деревьев.

— Очень приятно! Приходи завтра, Чэнь Юй, вместе поиграем! Мне пора, — сказала она и ушла извилистой тропинкой в глубь леса.

На следующий день они встретились на том же месте. Девочка и правда пришла к кусту и ждала Чэнь Юя. Сколько бы он ни уговаривал своих друзей познакомиться с незнакомой гостьей, те наотрез отказались, сославшись на то, что эта девочка и есть та самая лисица, которая съест их души.

— Привет, Чэнь Юй! — крикнула она, заметив знакомого. Помахав рукой, она подбежала к нему и протянула ладошку. В ней лежали ягоды. — Это тебе, сорвала по дороге, пока шла к тебе.

Мальчик поблагодарил, взял сочные ягоды и почти сразу проглотил их.

— Лучше бы мяса, но и на том спасибо, — сказал он.

— Мясо… — задумалась Линь Линь. — Ты вряд ли сырое есть будешь, но если надо — принесу.

— Я пошутил, не надо! — сказал мальчишка. — Я хотел познакомить тебя с друзьями, но они боятся идти. Говорят, ты лиса, похищающая души.

Линь Линь звонко засмеялась, чуть ли не рухнув на землю, и повалилась на траву, хватаясь за живот.

— Лисы не похищают души и не едят людей. Это предрассудки.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда. Я лиса — и не ем людей. Максимум — оленину, которую ловит мой отец.

— Твой отец охотник? — удивился мальчик.

— Да, все лисы охотники.

— Значит, ты лиса?

— Конечно. А хвост тебя ни капли не смутил? — спросила девочка. И только сейчас Чэнь Юй увидел, что за спиной у неё покачивается рыжий хвост.

— Ох, — воскликнул он и попятился.

— Не бойся! Правда, мы не едим людей. Мы защищаем их. Если бы ели, то мы бы здесь не жили, ведь так?

Чэнь Юй почесал затылок и задумался. В самом деле, отец много раз ходил в лес — если бы лисицы ели людей, они бы давно его съели. Но всё равно он засомневался.

— Да брось. Давай лучше поиграем, — девочка достала из кармана камешки разных цветов и протянула Чэнь Юю.

— Лучше расскажи про ведьму на вершине горы.

Линь Линь рассказала про ведьму, про свой дом, про лес, который по ночам шепчет имена тех, кто забрёл слишком далеко. Чэнь Юй тоже рассказал про ребят, про мать, про отца, которого больше нет. Так незаметно прошёл день.

На следующий день они встретились снова. Потом ещё и ещё. Они проводили вместе все дни до заката. Чэнь Юй мог быть с Линь Линь откровенным. Он не врал ей, как ребятам, что на что-то способен. А она принимала его таким, какой он есть. Она приносила ему что-нибудь съестное, рассказывала удивительные истории — он слушал, наевшись до отвала, потом они играли, а к вечеру расходились по домам.

Шли годы. Они уже были совсем не детьми. Их игры переросли в долгие прогулки и изучение леса. Она учила его охотиться. Вскоре они вдвоём загоняли дичь и делили её пополам. Так Чэнь Юй постепенно смог зарабатывать охотой и помогать матери. Их жизнь улучшилась с появлением Линь Линь.

Они всё чаще уходили в горы — там дичь было легче поймать. В один из дней они забрались очень далеко, но добыча всё не шла в руки.

— Думаю, надо идти домой, — сказала Линь Линь. Она уже была взрослой девушкой: от природы высокий рост, длинные каштановые волосы, и черты лица уже не напоминали в ней лисицу — скорее юную женщину в самом расцвете сил.

— Нет, я не вернусь без добычи. Пошли дальше! — ответил возмужавший Чэнь Юй. Он тоже вырос, став статным молодым человеком, за которым уже не было той худобы и голодного вида — он пылал здоровьем. Отчего все местные девушки выстраивались в очередь за красивым женихом.

— Юй, уже темнеет! — останавливала его девушка.

Но парень не слушался и продолжал идти вперёд. Она тяжело вздохнула, крепко сжала свой лук и побрела следом.

Юй шёл по горам в надежде отыскать хоть одно животное. Наконец удача улыбнулась ему: впереди он увидел чёрного дикого барана. Он уже взял прицел и натянул тетиву, как Линь Линь коснулась его руки, останавливая.

— Не стоит его убивать, — сказала она.

— С чего это? — воспротивился Юй, сурово взглянув на лисицу.

— Это может быть баран ведьмы, что живёт в горах. Не трогай.

— Ха! Линь Линь, — улыбнулся Юй, — ты же уже давно не ребёнок, а всё ещё веришь в сказки? — Он погладил её по голове, широко улыбнувшись. — Глупая маленькая лисица, не бойся. Я тебя защищу. Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю!

Его слова смутили лисицу, и она отступила. Но на сердце ей было нелегко. Какое-то тревожное чувство сжало грудь ещё до того, как она поняла, что это предчувствие. Однако она позволила Чэнь Юю выстрелить — и его стрела попала в цель. Он подбежал к добыче, сияя от счастья.

— Линь Линь! Сегодня будут бараньи рёбрышки! — воскликнул он, достав нож из-за пояса.

— Юй! — вдруг окликнула его лисица, коснувшись плеча.

Он не отреагировал и продолжал заниматься своим делом.

— Юй! — с тревогой повторила она.

— Да что?! — он поднял голос и обернулся.

Перед его взором стояла взрослая женщина. Её лицо было морщинистым и серым, с острым колючим носом. Она подняла руку с пальцами, сухими, как старые ивовые ветки, и протянула их к Чэнь Юйю.

— Ты! Разве не знаешь, что здесь охотиться нельзя? — прохрипела старуха. Её рваная грязно-серая одежда, словно саван мертвеца, развевалась от внезапно налетевшего ветра.

Юй замер, но потом вскочил на ноги и громко заявил:

— А где сказано, что тут нельзя охотиться?

Старуха медленно опустила руку. Её цепкий взгляд смотрел прямо наЧэнь Юйя. Линь Линь отдернула его за рукав.

— Нельзя, это та самая гора.

— Да помолчи ты! — сказал он, отмахнувшись от лисицы.

— У девчонки больше мозгов, чем у тебя, мальчишка! Ты убил моего любимого барана. Чем платить будешь? — голос старухи звучал зловеще: хоть говорила она тихо, но эхо разносилось по всей округе.

— Платить? С чего мне платить тебе, старуха? Этот баран — моя добыча! На нём не написано, что он твой. Не написано — значит ничей! — заявил парень.

Линь Линь казалось, что с каждым его словом она прижимается к земле всё ниже, пряча голову, как черепаха в панцирь. Она понимала: с этой старухой лучше так не говорить, потому что веяло от неё совсем не доброй энергией. «Он человек, он не понимает, что делает», — думала лисица.

Старуха сухо хмыкнула.

— Наглец! Благо я знаю, как наказать тебя, несносный мальчишка! — сказала она и снова вытянула вперёд свои когтистые сухие кисти.

— Я оплачу! Я оплачу вам за него! — выкрикнула Линь Линь.

Старуха моментально переключила взор на лисицу.

— Ты? — она пристально посмотрела на неё, оценивая с ног до головы. Чёрные глаза старухи загорелись странным огоньком. Затем она перевела взгляд на парня. — Не пойдёт!

Сноп искр из её пальцев метнулся к парню. Линь Линь толкнула что было сил Чэнь Юйя и приняла удар на себя. Её грудь словно молнией прожгло. Она взвизгнула, схватившись рукой за грудную клетку. Юй отлетел в сторону, ударился головой о стоявший рядом камень и потерял сознание.

— Глупая лисица! — сказала ведьма, сделав несколько шагов вперёд и склонившись над лисицей, которая корчилась на земле от боли. — То сердце, что не знает любви, будет страдать от боли, пока её не познает. Ты же будешь страдать от любви, пока твоё сердце не захлебнётся этой болью. Ну, раз решила нести это проклятие — неси за него!

Она хрипло хмыкнула и растворилась в воздухе, будто её и не было. Вместе с ней исчезла и туша убитого чёрного барана.

Линь Линь, превозмогая жар в груди, кинулась к Чень Юйю, взяла парня за плечи и попыталась привести его в чувство. Он наконец открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он, увидев заплаканное лицо Линь Линь.

Он оттолкнул её, огляделся, не увидел на земле добычи и рассвирепел, вскочив на ноги.

— Ты что, отдала этой ведьме нашу добычу?! — повысил он голос на девушку.

— Прости, — прошептала она. — Прости… я…

Чэнь Юй вздохнул, с досады пнул лежавший на земле камень.

— Ладно, не судьба, значит. Пошли! Солнце садится, — сказал он, схватившись за голову. Только сейчас он заметил, что на месте удара проступила кровь.

— С-с… — прошипел он, — больно!

Линь встала на ноги — в груди разрывало от боли. Но она скинула сумку, достала тряпицу и чистую воду, смочила ткань и приложила к ране Чэнь Юя.

— Мы ещё легко обошлись. Она могла нас и убить. А так — всего лишь ранила.

— Ранила меня ты! Зачем полезла? Я же сказал — разберусь! Меня зашибла и барана упустила! — он вздохнул, оттолкнул Линь Линь и забрал у неё тряпицу. — Ладно, не надо больше. Пошли.

Они вдвоём возвращались в деревню. Присев ненадолго у реки, Чэнь Юй встал на колено и посмотрелся в отражение.

— Крови вроде больше не видно, — сказал он.

За ним на камень тихонько села Линь Линь. Грудь схватывало, словно удавками.

— Дышать тяжело, — выдохнула она.

Чэнь Юй оглянулся и посмотрел на лисицу.

— Что-то ты совсем бледная. Давай умойся! — он протянул ей в ладонях воду, передавая влагу.

— Спасибо, — сказала она, слегка смочив щёки, которые, казалось, обожгло от воды.

— Я всё равно не понимаю, зачем ты так сделала, — цокнул он, но всё же снова погладил её по голове. Его взгляд стал мягче. — Давай завтра отдохнём. Ну не поймали — не поймали. Главное — живы.

Линь кивнула и улыбнулась Чэнь Юйю. От улыбки её грудь сковало ещё сильнее — будто невидимые тиски сжали сердце.

— Больно? Ты тоже ударилась? — спросил Чэнь Юй.

— Да. Ведьмино заклятье. Теперь вот тут болит, — она прикоснулась ладонью к области сердца.

Чэнь Юй протянул свою ладонь к её груди, коснувшись.

— Ничего, мы справимся! Завтра отдохнёшь — и всё пройдёт. Ты же сильная! — он улыбнулся сильнее и обнял девушку.

Она прильнула к его груди. Но чем сильнее билось её сердце, тем невыносимее становилось от каждого удара — будто колючие иглы врезались в стенки сердца, прокалывая их насквозь.

Ночью Линь Линь не спала. Она лежала на циновке, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как внутри прорастает что-то острое, живое, чужое. Ей снился сон: она стоит на той же поляне, а ведьма ухмыляется и крутит колючие ветки шиповника.

— Красиво, правда? — говорит ведьма. — Каждая игла — это твоя любовь. Чем сильнее любишь, тем глубже входит.

Линь Линь просыпалась в слезах, но наутро, увидев Чэнь Юйя, снова улыбалась.

Но не через день, не через неделю лучше лисице не становилось. Она всё ещё могла ходить и охотиться, но с каждым разом иглы и жгуты в груди всё сильнее оплетали её внутренности, вонзаясь в рёбра, отчего дышать становилось всё сложнее. От каждого прикосновения Чэнь Юйя ей становилось всё больнее. Но она терпела, потому что действительно любила его всем сердцем и надеялась, что их чувства взаимны. Ведь он всегда был с ней, и даже когда-то признался, что любит. Признавался не раз и не два. И она верила — несмотря на трудности, он останется с ней.

Время шло, а шипы всё грубее прорастали, терзая душу и сердце. Чэнь Юй, заметив, что Линь Линь становится всё хуже, стал реже приходить, всё чаще отправляясь на охоту один. Он оставлял её одну с её недугом. Она всё ждала, что после охоты он вернётся. И он приходил. Рассказывал ей, как прошёл день, касался её руки, смотрел в глаза, наполняя её сердце счастьем — которое моментально становилось проклятием. Стиснув зубы, она улыбалась, держа спину ровно. Её глаза всё так же сияли, глядя на него. Но стоило ему покинуть порог её дома — во рту чувствовался металлический привкус крови, заполнявший рот. Она закашливалась, сгибалась пополам, стонала и скулила каждый раз после его ухода.

В один из дней Чэнь Юй снова пришёл навестить Линь Линь. Он принёс букет полевых цветов, с порога обнял лисицу и закружил её в объятьях.

— У меня новости! Хорошие новости! — сказал он, опустив её на землю. Взяв за руки, он заглянул ей в глаза. — Давай присядем!

Он светился так, как никогда раньше. Она смотрела на него в ожидании. «Нашёл лекарство от проклятия», — билось в голове. «Убил ведьму. Он спасёт меня, и мы будем снова любить друг друга и проводить все дни вместе».

— Линь Линь, — он держал её за руку, в его глазах было полно надежды и света. Такого, что наполнял комнату. Если бы не шипы, пронизывающие и стягивающие грудь, наверное, она бы тоже так же сияла. — Я женюсь на дочери одного из чиновников! — радостно проговорил он.

Его улыбка стала ещё шире. А Линь сникла вовсе.

— Что? — переспросила она, не поверив своим ушам, надеясь, что ей послышалось. Но он повторил предложение — и оно было точно таким же.

— Представляешь! Теперь мне не нужно будет добывать пропитание в лесу. Мы переедем в столицу, и там начнётся настоящая жизнь! — сказал он.

— Мы переедем? — прошептала она. Её мир будто превратился в мыльный пузырь, который лопнул, обрушив на плечи отчаяние.

— Да, я и Лю Янь — моя невеста. Она такая красавица! — продолжал Чэнь Юй.

Казалось, что всё это сон и вот-вот она проснётся. Но этот кошмар не желал останавливаться.

— А как же я? А как же мы, Чэнь Юй?

— А что мы? — вдруг замотал головой парень, внимательно посмотрев на лисицу.

— Ты ведь говорил, что любишь меня. Я взяла проклятие на себя. Я думала… — говорила Линь Линь. Но в груди становилось всё меньше воздуха, слова обрывались, переходя на тяжёлый вдох.

— Линь Линь, нам было по десять, когда я сказал, что люблю тебя. Мы были детьми. А проклятие я не просил тебя брать на себя. — Он встал из-за стола, сурово посмотрел на лисицу, которая держалась за грудь, не в силах вздохнуть. — Я люблю тебя, но как сестрёнку. Не более!

Холодный пот проступил на лбу девушки. Казалось, что-то сломалось внутри. Надломившись, по её щекам покатились слёзы. Она отказывалась верить в эти слова, но они всё ещё звенели в ушах.

— Линь Линь, прости, но я не смогу больше быть с тобой, — сурово проговорил Чэнь Юй. — Я надеюсь, ты сможешь найти в себе силы. Ты ведь сильная!

Он в последний раз погладил её по голове и вышел из комнаты, оставив лисицу одну на один с удушающей волной боли и отчаяния. Тяжёлые, сухие, колючие лозы, казалось, ещё сильнее сдавили сердце. Изнывающая плоть, проколотая шипами, ныла и кровоточила от натиска.

Он ушёл. Но боль продолжала терзать лисицу изо дня в день. Его слова всё ещё звучали в голове: «Ты сильная!»

Казалось, шипы уже были повсюду — вот-вот покажутся сквозь рёбра и тонкую, нежную кожу. Она лежала на полу, скорчившись, и каждый вдох отдавался острой вспышкой в груди. Она перестала есть, перестала пить. Она ждала, что он вернётся. Он не вернулся.

На рассвете третьего дня она встала. Впервые за долгое время. Встала и пошла. Она шла и шла в гору — на то самое место, где когда-то встретила ведьму, где спасла любимого. Ноги дрожали, в груди хрипело, кровь сочилась из уголков губ, но она не останавливалась.

Она смогла дойти лишь к ночи. Упав на влажную холодную землю, она опустилась на колени. Платье мгновенно промокло, ноги окутал холод. Ветер завывал, развевая её волосы.

— Прошу, — проговорила она. Из уголка губ сочилась алая кровь. — Я больше не могу! Прошу, избавьте меня от этой боли!

Перед ней появилась старуха — всё в том же грязно-сером саване. Она протянула руку к девушке.

— Хочешь избавиться от боли? А что дашь взамен? — прохрипел старый голос ведьмы.

— Я отдам своё сердце!

— Израненное сердце мне не нужно, — сказала старуха.

— Раз сердце вам не нужно — забирайте душу! Всё что угодно, забирайте, только избавьте от этой боли в груди!

Старуха ухмыльнулась, прикоснувшись к девушке своей старческой рукой.

— А за душу мы договоримся.

Через мгновение старуха обернулась молодой девушкой. А в груди лисицы, прорастая всё сильнее, вырвались лозы шиповника, превратившись в роскошный пушистый куст, мгновенно окрасившийся розовыми лепестками.

Лисица замерла. Глаза её потухли, тело обмякло, а вместо сердца бился только ветер, шевеливший колючие побеги. На вершине горы, под звёздами, расцвёл куст шиповника — алый, как кровь, и нежный, как память о первой любви.