И явились сыны Божии

Глава 1

И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа.

Чертог Бога сиял безупречной, ледяной белизной, подобающей месту Его Престола. Бесчисленные сонмы ангелов замерли в идеальных шеренгах — по ранжиру, уставу и протоколу, не шелохнув ни единым крылом. Летописцы скрипели алмазными перьями, внося в небесные свитки движение светил и учтённые до последнего вздоха молитвы земных праведников.

На высоком престоле восседал Сам Иегова Бог. Окруженный ослепительным сиянием, Он обозревал сотворённое мироздание с благодушием великого Монарха, у которого вся вселенная подшита к делу, пронумерована и покоится в надежном космическом порядке.

По правую руку от Него высился Иисус. Но не было в Нём ни кротости галилейского пастыря, ни следов земной скорби. Перед небесным двором предстал свирепый и могущественный Царь Царей, который был готов в скором времени принести расплату за всё зло, которое творилось от сотворения мира. С ног до головы закованный в ослепительную, отливающую золотом броню, с напряжённым от праведного гнева взглядом и прищуром подозрения как у полководца, Он сжимал в руке гигантский боевой лук. За Его широкой спиной погромыхивал золотой колчан, туго набитый молниями и стрелами — смертоносным арсеналом, заготовленным для немедленного истребления восьми миллиардов нераскаявшихся жителей Земли в надвигающемся огне Армагеддона.

Царь-Воитель был полон нервного нетерпения. Каждую минуту Он поправлял перевязь, со звоном проверял тетиву и то и дело всматривался сквозь хрустальный помост чертога вниз, на клубящиеся земные облака. Стрелы жгли Ему плечо. Приказ к тотальной зачистке человечества явно задерживался, но строгий регламент утреннего небесного собрания обязывал соблюдать приличия.

В отдалении, у подножия мраморных колонн, куда едва долетал чистый небесный свет, кучковались странные тени. Древние боги народов, давно низведенные Писанием в чин бесов и праздных наблюдателей, зябко кутались в истлевшие от времени шкуры жертвенных животных. Молох угрюмо разглядывал свои закопчённые медные ладони; Ваал почёсывал свои подсохшие рога; ненасытный Мамона тихо перебирал пальцами, зевая от стерильной праведности затянувшейся церемонии. Им было смертельно скучно. Древние чудовища полагали, что эпоха изощренной жестокости осталась в прошлом, в глубине веков, и пока не догадывались, какое зрелище для них уготовано.

В чертоге воцарилась тишина как в глубоком вакууме. Летописцы замерли, опустив перья.

Иегова шевельнулся на престоле, собираясь открыть совет вступительным благостным словом и указать небесному воинству на копошащихся смертных.

Но в этот миг торжественную тишину разорвал посторонний звук, совершенно не подобающий столь торжественному месту. Сквозь расступающиеся ряды херувимов донеслось размеренное, сухое цоканье начищенных туфель.

К черте собрания, неспешно поправляя галстук и неся под мышкой пухлую кожаную папку с сотнями архивных подшивок, приближался Сатана.

---

Сквозь шеренги херувимов, брезгливо сторонившихся его безупречно выглаженного костюма от Brioni, Сатана прошагал к авансцене небесного зала. В его облике не было ничего от чудовища с церковных фресок: ни рогов, ни копыт, ни серного дыма. Перед собравшимися предстал респектабельный господин с холёным лицом и спокойным взглядом человека, которому предстояло обсудить весьма неприятные финансовые результаты деятельности одного из подразделений. Он окинул зал беглым взглядом, чуть заметно улыбнулся и остановил свой взгляд на Престоле.

При его приближении Иисус сделал резкий шаг вперед. Золотые пластины Его доспехов лязгнули, рассыпая снопы искр. Воитель с яростным свистом натянул тетиву; наконечник стрелы Судного Дня, готовый распороть мироздание, замер ровно в дюйме от переносицы пришельца.

— По какому праву ты явился, клеветник! — прогрохотал Царь Царей так, что хрустальные плиты помоста мелко задрожали. — Одно слово Отца — и я превращу тебя и твоих демонов в пыль в преддверии Нового Мира!

Сатана даже не моргнул. Он лишь скользнул взглядом по наконечнику стрелы, затем посмотрел на Иисуса с выражением снисходительного сожаления.

— Опусти оружие, Мессия. В прошлый раз, когда мы собирались обсудить дело Иова, всё тоже начиналось с невинного вопроса о пределах человеческой веры. В итоге человек потерял детей, имущество и здоровье, а мы так и не пришли к единому мнению относительно допустимых методов проверки. Не хотелось бы повторения.

У колонн оживились тени. Молох, оторвавшись от созерцания закопчённых пальцев, подтолкнул локтем Ваала:

— Смотри-ка, стряпчий пришел. Сейчас начнется...

Голос с престола прозвучал не гневно, а с той монументальной неспешностью, с какой движутся галактики. Иегова воздел десницу, останавливая нетерпеливый порыв Воителя.

— Откуда ты пришёл? — спросил Вседержитель, соблюдая вечный протокол.

— Совершал инспекционную поездку по Твоим земным владениям, Боже. Изучал положение дел на местах, оценивал моральный климат, знакомился с достижениями местной администрации. Обошёл всё вдоль и поперёк. Должен признать, работы там ещё непочатый край, — ответил Сатана с любезной улыбкой.

Иегова благодушно разгладил складки сияющего облака, словно поправляя одеяние перед торжественной речью, и обратился к собранию с нескрываемой гордостью Творца, уверенного в безупречности своего творения:

— Впрочем, обратил ли ты внимание на народ, носящий имя Моё, на Свидетелей Иеговы?

Есть ли на всей земле другие, столь преданные слову Моему? Те, кто славит Престол Мой и от первого луча зари до последнего отблеска заката, кто возводит Залы Царства во Имя Моё, исполняет заповеди без рассуждений и принимает уготованную им участь без единого слова против?

В чертоге воцарилась торжественная тишина. Ангелы уже набрали воздуха для хвалебной осанны. Иисус с удовлетворением опустил лук и расправил плечи, отчего золотые пластины доспехов победно блеснули в небесном сиянии.

Сатана выдержал паузу, позволив всеобщему благоговению достичь своего апогея. Затем едва слышно хмыкнул, поднёс кожаную папку повыше и приготовился раскрыть её.

— Имя-то они носят Твоё, Всевышний, — произнёс он с интонацией человека, вынужденного сообщить клиенту неприятные результаты аудита. — Тут никаких претензий. Бренд узнаваемый, символика выдержана в благородных лазурных тонах, маркетинговая стратегия отработана безупречно. Но позвольте уточнить одну любопытную деталь: с каких это пор абсолютная власть Творца мироздания перешла в управление закрытому акционерному обществу, зарегистрированному в штате Нью-Йорк? Неужели Царь Небес теперь осуществляет свою волю исключительно через передаточные акты типографского треста и решения одиннадцати почтенных старцев, присвоивших себе исключительное право говорить от имени Всевышнего, которые распоряжаются чужими судьбами, устанавливают правила семейной жизни, регулируют доступ к спасению и при этом ни разу не удосужились предъявить доверенность, подписанную непосредственно Тобой?

— Дерзкий богохульник! — вскипел Иисус, сжимая кулаки в латных рукавицах. — Это Мой Верный и благоразумный раб! Единственный канал связи между Небом и грешной плотью! Они несут чистое учение, терпят гонения за истину и готовят миллионы душ к грядущему великому бедствию!

— Канал связи? — Сатана с неподдельным удивлением приподнял бровь. — Вы хотите сказать, что вот эта жуткая мешанина из заскорузлых догм, запретов и ежемесячных циркуляров и есть Ваш канал связи? Ах, увольте, мой дорогой Мессия. Вы так увлеклись полировкой наконечников стрел, что совершенно перестали интересоваться земными новостями.

Он приблизился к хрустальному парапету и с глухим стуком водрузил на него свою ношу. Латунные замки сухо щёлкнули. Из распахнувшейся папки потянуло типографской краской, пылью старых архивов, пожелтевшей бумагой и специфическим запахом казённой сырости, навсегда въевшимся в коридоры вефильских канцелярий.

— Прежде чем стирать с лица земли восемь миллиардов человек ради спасения этой конторы, — негромко произнёс Сатана, извлекая из папки увесистый том с потёртым тиснением «The Watchtower», — не соблаговолит ли Высокий Cуд назначить хотя бы одну независимую проверку? Предлагаю начать с пророчеств. С тех самых безошибочных предсказаний, которыми ваш благоразумный раб вот уже почти полтора столетия кормит доверчивых смертных, раз за разом перенося дату конца света на следующий отчётный период.

Он раскрыл том, бережно перелистнул несколько страниц и остановился на заложенной красной ленточкой главе.

— Начнём с 1914 года. Или, быть может, сразу перейдём к 1925-му? У меня, знаете ли, всё систематизировано.

Сатана неторопливо перебирал листы пожелтевшей от времени бумаги и, наконец, достал и поднёс к глазам один листок.

— Итак, вернёмся к истокам этого богоугодного предприятия. Конец девятнадцатого века, штат Пенсильвания. Благочестивый галантерейщик Чарльз Тейз Рассел внезапно осознаёт, что Писание со всеми его пророками — это лишь прелюдия, а подлинный замысел Всевышнего зашифрован... в каменных вентиляционных шахтах пирамиды Хеопса.

Сатана поднял взгляд на ослепительный Престол и развёл руками с вежливым недоумением:

— Тысячелетиями Ты, Всевышний, являлся в горящих терновых кустах и распахивал морские пучины. Но, оказывается, чтобы рассчитать точную дату кончины мира, Твоему будущему «каналу связи» потребовалось бегать с рулеткой по гробницам языческих фараонов и высчитывать так называемые «пирамидальные дюймы»! И ладно бы только геометрия усыпальниц. Паства платила звонкой монетой за святую веру. Вспомним хотя бы знаменитую «чудо-пшеницу» — дивный агрономический стартап пастора Рассела, продававшийся простодушным овцам по баснословным шестьдесят долларов за бушель с клятвенным заверением, что приближающееся Царство Божие дарует зерну пятикратный урожай! Правда, бруклинский суд и эксперты Министерства земледелия почему-то сочли это рядовым надувательством, но кого волнуют мирские законы, когда на носу конец света?

Иисус заскрежетал зубами. Золотые пластины Его латных перчаток со звоном сжались на рукояти лука.

— Сначала был обещан 1874 год, затем торжественный перенос на 1878-й, и наконец — коронный номер программы: октябрь 1914 года! — Сатана повысил голос, обращаясь уже к замершим шеренгам серафимов. — Миллионам людей громогласно объявили: в октябре четырнадцатого все земные царства будут стёрты в порошок, а верные во плоти вознесутся на небеса! Наступил ноябрь. Небеса пустовали. Человечество продолжало методично месить грязь в окопах Первой мировой, но пастор Рассел ничуть не смутился. Если видимого конца не случилось — значит, он произошёл невидимо! Гениальный ход, снимаю шляпу.

У подножия мраморных колонн Мамона тихо хихикнул, потирая худые пальцы: — Продавать воздух под видом невидимого пришествия... А парень-то был с хваткой!

— Но подлинный расцвет этого балагана наступил, когда у руля встал «судья» Джозеф Рутерфорд, — продолжал Сатана, перелистывая пухлую пачку пожелтевших отчётов. — Человек редкого самодурства, разогнавший законный совет директоров юридическим крючкотворством и превративший верующих в запуганную армию разносчиков макулатуры. Помните его громогласный слоган, гремевший на всех стадионах: «Миллионы теперь живущих никогда не умрут»? Рутерфорд торжественно назначил генеральную уборку мироздания на 1925 год. И не просто Армагеддон — он обещал, что из праха восстанут древние князья: Авраам, Исаак и Иаков, дабы лично принять бразды правления на Земле!

Сатана сделал паузу, выразительно посмотрев на Иисуса:

— Верующие продавали фермы, бросали работу и ждали патриархов. А заботливый судья Рутерфорд, пока миллионы голодали в тисках Великой депрессии, возвёл в солнечной Калифорнии роскошную испанскую виллу «Беф-Сарим» — «Дом Князей»! И купил два новейших шестнадцатицилиндровых «Кадиллака» — разумеется, исключительно ради того, чтобы ветхозаветным пророкам было на чём с комфортом доехать от вокзала. Правда, Авраам с Исааком в Сан-Диего так и не доехали, поэтому в особняке до конца своих дней в одиночестве потягивал коллекционный контрабандный виски сам Рутерфорд. Какое трогательное самопожертвование!

По рядам ангелов прокатился сдавленный шепоток. Иегова на троне оставался недвижим, словно гранитный утес, лишь сияние вокруг Его чела чуть сгустилось.

— А дальше потянулась бесконечная ярмарка несбывшихся надежд! — папка в руках Сатаны сухо хлопнула. — Сколько раз ваш «верный раб» будоражил умы доверчивых смертных? Вспомним туманные намеки на сороковые годы, когда в разгар Второй мировой литература уверяла, что до конца остались «считанные месяцы»! Вспомним нервозные перешептывания о 1954-м, намеки на шестидесятые... И, наконец, шедевр свидетельской драматургии — психоз вокруг осени 1975 года!

Сатана обернулся к помосту, глядя прямо в горящие яростью глаза Иисуса:

— С 1966 года Ваши Рабы вдалбливали пастве в головы: ровно шесть тысяч лет от сотворения Адама истекают осенью семьдесят пятого! Люди за бесценок сбывали дома, бросали учёбу, влезали в долги, отказывались заводить детей, чтобы отдать последние месяцы перед Армагеддоном разносу журналов. И что произошло осенью 1975 года, Царь Царей? Листья облетели, пошёл дождь, а верхушка в Бруклине просто развела руками и заявила, что братья... «проявили излишнее человеческое воображение» и сами во всём виноваты!

Сатана небрежно отложил увесистый том обратно на парапет и мягко, ядовито улыбнулся:

— Почти столетие сплошных фальстартов, шарлатанства и переписанных задним числом пророчеств. И ради этой конторы Ты всё ещё держишь натянутой тетиву Своего боевого лука, Мессия?

Сатана выдержал эффектную паузу, окинув собрание холодным, торжествующим взглядом, и неторопливо перелистнул страницу своего громоздкого досье.

— Впрочем, оставим в покое влажные фантазии о воскресших патриархах. В конце концов, от несбывшегося конца света люди теряли лишь фермы, сбережения да рассудок. Перейдём к делам куда более осязаемым — к человеческим жизням. К здоровью тех самых доверчивых овец, которых Вы доверили пасти своим бруклинским стряпчим.

Он извлёк из папки тонкую брошюру времён тридцатых годов и со скучающим выражением лица подбросил её на ладони.

— Начнём с медицины. С той самой божественной мудрости, которая лилась со страниц журналов «Золотой век». Помнится, в двадцатые и тридцатые годы Верный и благоразумный Раб объявил вакцинацию прямым осквернением завета Бога и введением сатанинского звериного яда в чистую плоть христиан! Тысячи верующих покорно болели оспой и дифтерией, свято веря, что шприц с вакциной отлучает от вечной жизни. Прошло тридцать лет, в бруклинском Вефиле сменился президент — и вакцинация тихо, без малейших извинений, превратилась в богоугодное дело! Но то была лишь робкая разминка перед настоящим шедевром фарисейской мысли.

Сатана перевёл тяжёлый взгляд на Иисуса:

— Вспомним 1967 год, Царь Царей! В «Сторожевой Башне» выходит программная статья, где пересадка донорских органов торжественно объявляется… людоедством и каннибализмом! Тринадцать долгих лет люди с больными почками и отказывающими сердцами медленно угасали на руках своих родных, гордо отвергая операцию, дабы не предстать перед Твоим судом в образе каннибалов! А затем, осенью 1980 года, в крошечной заметке на последней странице читателям меланхолично сообщили, что трансплантация отныне — просто «вопрос личной совести». Те, кто умер, ожидая прежнего воскресения, видимо, просто не дожили до очередного выпуска свежей периодики!

Иисус сурово сдвинул брови, сжав боевой лук так, что золотые пластины на костяшках заскрежетали.

— Это был поиск истины! — жёстко бросил Он, сверкнув очами. — Свет праведных разгорается всё ярче до полного дня! Мой Раб учился понимать волю Небес и отсекать мирскую скверну!

— Свет разгорается? — перебил Сатана с ядовитым смешком. — Мой дорогой Мессия, да у Вас этот свет мигает, как дешёвая китайская гирлянда с распродажи! Но даже это блекнет перед их главной жемчужиной — догматом о крови.

Он вытащил пухлую стопку цветных журналов и швырнул её на хрустальный парапет перед Престолом. Глянцевые обложки заскользили по зеркальной поверхности, раскрывая фотографии улыбающихся подростков и младенцев.

— С 1945 года бруклинская канцелярия сделала запрет на переливание крови священной коровой культа. Сколько тысяч верующих легли в могилы во имя сумасшедших идей бруклинских старцев? Их журналы с упоением публиковали галереи детских портретов, захлёбываясь от восторга: «Молодёжь, которая ставит Бога на первое место»! Родители сидели у реанимационных коек и смотрели, как их дети истекают кровью, потому что старейшины из Комитетов по связям с больницами дежурили у дверей, проверяя, не согрешит ли мать спасением собственного ребёнка! Восемьдесят лет непререкаемого догмата! И во что же эта святая непреклонность выродилась в итоге?

Сатана достал последний, ещё пахнущий типографской краской документ и театрально развернул его перед собранием:

— В постыдную биохимическую казуистику! Сначала они заявили, что цельную кровь нельзя, но если промышленным гидролизом расщепить её на микроскопические фракции — альбумины и иммуноглобулины, — то принимать их уже можно. То есть литр крови — смертный грех, но три цистерны донорской крови, переработанные в порошок ради одного укола, — благодать и вопрос совести! А теперь взгляните на этот венец лицемерия, утверждённый буквально на днях, осенью двадцать шестого года!

Он победно тряхнул листом бумаги:

— Четыре основных компонента! Эритроциты, лейкоциты, тромбоциты и плазма — то самое, за отказ от чего они восемьдесят лет укладывали людей в гробы, — теперь тоже отданы на личное усмотрение и совесть верующего! Влить в вену четыре флакона по отдельности отныне праведно и богоугодно! Но, упаси Господь, слить их в одну общую ёмкость — ибо тогда немедленно наступает смертный грех и бунт против Творца!

В тишине небесного чертога у дальних мраморных колонн раздалось громкое, смачное хлопанье в ладоши.

Молох, доселе безучастно ковырявший закопчённым ногтем хрустальную основу колонны, не выдержал. Он встал во весь свой чудовищный рост, осклабился во всю ширь медной пасти и зашёлся хриплым, завистливым хохотом:

— Ай да сукины дети! Ай да молодцы! — просипел древний божок, потрясая обугленными кулаками. — Нет, вы только послушайте этих гениев! Мы в долине Еннома честно просили принести человеческих первенцев на раскалённую медь под бой барабанов, без всякого лицемерия! А эти святоши заставили родителей морить детей на койках из-за эритроцитов, чтобы потом просто выпустить бюллетень: «Ой, братья, свет стал ярче, теперь можно»! Я снимаю шляпу перед вами, бруклинская богадельня, я перед вами просто сопливый мальчишка!

Глаза Иисуса вспыхнули нестерпимым белым пламенем. Золотые пластины доспехов со звоном сомкнулись, Он в яростном развороте вскинул боевой лук и единым слитным движением натянул тетиву. Наконечник стрелы Судного Дня, гудящий первозданной мощью и готовый испепелить пространство, уставился прямо в центр медного лба опешившего Молоха.

— Молчать, демонское отродье! — прогремел Царь Царей, и эхо Его голоса раскатилось по небесному чертогу подобно грому. — Ещё одно твоё мерзкое слово — и ты сгинешь в озере огненном прежде назначенного часа!

Молох моментально сдулся. Спесь с него слетела как позолота с дешёвой безделушки. Он вжал голову в плечи, торопливо спрятал закопчённые ручищи за спину и, пятясь в глубокую тень за колонну, залопотал тонким, испуганным голоском, словно школьник, застигнутый директором у разбитого окна:

— Да чего я-то? Я ничего, Владыка… Я чисто с технической стороны, из сугубо профессионального интереса к методике утилизации биоматериала… Стою себе, молчу, примус починяю, никого не трогаю…

Иисус тяжело перевёл дыхание, но тетиву не ослабил, продолжая испепелять взглядом съёжившегося идола.

Сатана лишь снисходительно улыбнулся, наблюдая эту сцену.

— Какое потрясающее воинское мужество, Мессия, — негромко заметил он, аккуратно складывая страницы отчёта обратно в папку. — Но заставить замолчать перепуганного ветхозаветного беса куда проще, чем ответить на простой вопрос: что Ты скажешь тем матерям, чьи дети погибли во имя прошлой версии инструкции Твоего Раба?

Иисус стоял, тяжело дыша, и с яростным бессилием вглядывался в темноту за колоннами, куда только что юркнул Молох. Рукоять боевого лука жалобно скрипнула в латной рукавице.

Сатана лишь снисходительно покачал головой, любуясь произведённым эффектом. Затем он неторопливо перелистнул ещё один пожелтевший лист своего досье и с тихим шорохом положил его поверх открытой папки.

— Впрочем, Царь Царей, биохимия и некрологи — это для бруклинских мудрецов материи слишком приземлённые. Куда с большим размахом Твой «благоразумный раб» упражнялся в высшей математике и квантовой физике! — Он обернулся к замершим шеренгам серафимов, повысив голос: — Вспомним великую эпопею о «поколении 1914 года»!

Иегова на высоком троне едва заметно шевельнул бровью. Сияние вокруг престола дрогнуло.

— Десятилетиями! — раздельно произнёс Сатана, очертив пальцем круг в воздухе. — На титульной странице каждого номера журнала «Пробудитесь!» Твоим земным подданным торжественно вдалбливали в головы непреложную истину: Создатель обещал, что поколение людей, видевших события 1914 года, ни в коем случае не исчезнет до того, как наступит Армагеддон! Сначала речь шла о тех, кто встретил Первую мировую в сознательном возрасте. Миллионы людей продавали имущество, отказывались от высшего образования, не копили на старость и не рожали детей, свято веря, что не успеют поседеть до Твоего победоносного залпа из лука!

Он вытащил из папки крупную ламинированную таблицу и демонстративно повернул её к Престолу:

— Шли годы. Сознательные свидетели четырнадцатого года начали банально и предательски вымирать от атеросклероза. Руководящий совет спешно понизил планку: дескать, достаточно было просто родиться в 1914-м, хотя бы в пелёнках услышать гул канонады! Но законы биологии, увы, плевать хотели на бруклинскую периодику. К середине девяностых даже младенцам Первой мировой перевалило за восемьдесят! И что же делает Твой «канал связи», когда земля под ногами начинает гореть? В ноябре 1995 года они совершают кульбит, достойный лучших акробатов шапито: тихо вымарывают обещание Создателя с первой страницы журнала и объявляют, что «поколение» — это вовсе не временной отрезок, а просто собирательный образ плохих, нечестивых людей!

— Они искали глубинный смысл Писания! — вскинулся Иисус, и Его рука взметнулась в защитном жесте. — «Не прейдёт род сей» — это пророчество верности! Раб стремился понять замысел Отца в меняющемся мире!

— Замысел Отца? — ядовито усмехнулся Сатана. — Ах, если бы они на этом остановились! Но без 1914 года разваливалось всё здание: ведь если нет поколения, то летит к чертям и Твоё невидимое воцарение, и вся их монополия на истину! И тогда на сцену вышел непревзойдённый гений схоластики — почтенный брат Дэвид Сплейн со своей бессмертной указкой!

Сатана театральным жестом развернул цветную диаграмму, испещрённую разноцветными стрелками, пересекающимися временными шкалами и пунктирными линиями:

— Взгляните на этот шедевр деменции, ангелы и архангелы! Догмат о «перекрывающихся поколениях»! Оказывается, поколение состоит из двух групп помазанников! Группа «А» видела четырнадцатый год. Группа «Б» получила помазание при жизни группы «А»! И поскольку старик из первой группы однажды попил чаю в Вефиле с молодым карьеристом из второй группы, они объявляются... одним и тем же неразрывным поколением!

Сатана повернулся к Иегове и всплеснул руками:

— По этой потрясающей логике, Всевышний, если мой прадед в детстве видел живого Наполеона, а я в детстве застал живого прадеда — значит, мы с Бонапартом сверстники и должны были сидеть за одной партой! Благодаря этой богословской резине Армагеддон теперь можно оттягивать хоть до третьего тысячелетия, назначая новых помазанников прямо у смертного одра предыдущих!

У мраморных колонн раздалось громкое, смачное сопение.

Ваал, доселе сидевший на корточках и задумчиво скребший длинным когтем свои подсохшие рога, медленно поднялся во весь рост. Древний хананейский владыка туч и плодородия поправил истлевшую львиную шкуру на плече, окинул чертёж Сплейна горящим глазом и восторженно присвистнул:

— Нет, Молох, ты как хочешь с этой своей дешёвой анатомией, но я преклоняюсь перед этими ребятами! — прогудел Ваал, тыча узловатым пальцем в сторону схемы. — Мы в Сидоне и Тире драли с простолюдинов быков и зерно прямо здесь и сейчас. Пообещал дождь — давай тучи, иначе жрецов завтра же вздернут на пальмах! А эти гроссмейстеры продали людям спасение в вечную ипотеку под залог несуществующего поколения! Люди бесплатно горбатятся на стройках, сдают квартиры, метут залы, продают родовые поместья, а срок сдачи объекта им просто продлевают ещё на сотню лет по закону сообщающихся стариков! Браво! Клянусь песками Кармила, такой схемы отъёма имущества ради абстрактной даты не знали даже лучшие храмы Вавилона!

Иисус стиснул зубы так, что их скрежет эхом разнёсся под ледяными сводами чертога. Остриё молниеносной стрелы в Его луке нервно подрагивало, перескакивая с глумящегося Ваала на спокойного, лоснящегося Сатану.

— Довольно кощунствовать! — проревел Царь Царей, и золотые искры брызнули из-под Его латных перчаток. — Ты выдёргиваешь цитаты из контекста эпохи, клеветник! Мой Раб на земле служит в поте лица, не жалея сил, сохраняя святость и верность среди развращённого мира!

Сатана аккуратно отложил диаграмму Сплейна и тихо щелкнул замками своей папки.

— В поте лица, говоришь? Сохраняя святость среди развращённого мира? — Он мягко, почти сочувственно улыбнулся и повернулся к безмолвному сиянию Престола. — Знаешь, Вседержитель, мы можем бесконечно препираться о герменевтике, стрелочках на ватмане и древних финикийских налогах. Но к чему ломать копья заочно? Зачем гадать, что именно имел в виду Твой Сын две тысячи лет назад, если прямо сейчас на планете Земля, в благословенном штате Нью-Йорк, процветает целый совет из одиннадцати непогрешимых господ, которые знают Твою волю куда лучше Тебя Самого?

Сатана сделал шаг вперёд и развёл руками в безупречном судебном поклоне:

— Разве справедливо судить пастырей в их отсутствие? Я предлагаю Высокому Суду очную ставку. Вызови их сюда, Всевышний! Всех одиннадцать, прямо из их уютных апартаментов и студий в Уорвике! Пусть архитектор поколений Дэвид Сплейн лично начертит эту схему пред Твоим лицом! Пусть златоуст Стивен Летт объяснит Тебе Своими неподражаемыми ужимками, почему младенцы суть Твои личные враги! И пусть Джеффри Уиндер повторит Твоим серафимам, почему верный раб никогда не обязан извиняться за враньё!

Иегова не шелохнулся, но в ледяной белизне чертога на мгновение смолк скрип алмазных перьев летописцев. В наступившей абсолютной тишине десница Творца едва заметно опустилась, давая безмолвное соизволение.

Пространство перед хрустальным парапетом с тихим гулом сжалось. Воздух закружился оптической воронкой, запахло кондиционированным офисным озоном, дорогим мужским парфюмом, кофе без кофеина и типографской краской свежих брошюр.

В следующую секунду прямо на зеркальный помост Небесного чертога с глухим топотом кожаных подошв вывалились одиннадцать растерянных мужчин.

Они стояли плотной, сбитой кучкой, в безупречно отглаженных костюмах-тройках, с лазурными значками JW.ORG на лацканах и массивными золотыми кольцами на пальцах. Кеннет Кук замер с недопитой фарфоровой кружкой в руке; Марк Сандерсон судорожно сжимал наполовину съеденный сэндвич с индейкой; Джеффри Уиндер прижимал к груди папку с грифом Комитета по кадрам; Стивен Летт всё ещё держал пальцы у щеки, застыв в отрепетированной гримасе скорбного сопереживания перед невидимой камерой; а Дэвид Сплейн растерянно моргал, сжимая в правом кулаке телескопическую лазерную указку. Рядом с ними испуганно переглядывались Гейдж Флигл, Сэмюэл Хёрд, Джеффри Джексон, Джоди Джеделе, Джейкоб Рампф и престарелый Геррит Лёш.

Несколько секунд стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением ламп, которые они словно притащили за собой из телепавильона.

— Что... что за сбой освещения? — хрипло выдавил Сандерсон, пряча сэндвич за спину и щурясь от ослепительного небесного сияния. — Джоди, мы в съёмочном павильоне в Рамапо? Кто врубил прожектора на полную мощь?

— Это... это не павильон, — прошептал Гейдж Флигл, пятясь назад и наступая на начищенный туфель Геррита Лёша. — Братья... взгляните наверх...

Одиннадцать пар глаз медленно поднялись к Престолу. Перед ними, застилая горизонт, высилась нестерпимая слава Создателя, а чуть правее, закованный в ослепительную золотую броню, возвышался грозный Царь Царей с натянутым гигантским луком, наконечник которого полыхал белым пламенем Судного дня.

Стивен Летт первым нарушил оцепенение. Его брови взметнулись к самой лысине, челюсть привычно опустилась вниз, придавая лицу выражение елейного экстаза, а руки сами собой сложились домиком на животе:

— Братья... — пропел он своим фирменным, растянутым голосом ведущего бродкастинга, обращаясь к коллегам. — Кажется... свершилось! Мы... на небесах! Это перенос помазанников! Нас забрали первыми, прямо посреди утреннего поклонения!

— Слава Иегове... — облегчённо выдохнул Сэмюэл Хёрд, поправляя галстук и расправляя плечи перед ангельскими шеренгами. — Наконец-то отпала необходимость готовиться к ежегодному собранию...

— Прошу прощения, что прерываю этот трогательный триумф корпоративного духа, джентльмены, — раздался сбоку бархатный, насмешливый голос.

Члены Руководящего Совета синхронно вздрогнули и повернулись. У мраморного парапета, небрежно засунув руку в карман брюк от Brioni, стоял Сатана.

— Вынужден огорчить вашу дружную делегацию: это не почётный банкет по случаю выхода на пенсию. Это — внеплановая аудиторская проверка небесной канцелярии. И на повестке дня — результаты вашей бурной финансово-пророческой деятельности.

Сатана скользнул взглядом по испуганно сжавшимся старцам, плотнее придвинувшихся друг к дружке, прищурился и с преувеличенным удивлением приложил ладонь к щеке:

— Батюшки! Глазам своим не верю! А где же наш всеми любимый ветеран Вьетнама, гроза узких джинсов и ценитель двенадцатилетнего шотландского сингл-молта брат Энтони Моррис Третий? Неужели исключён из элитного рабского кооператива и выслан во тьму внешнюю в глушь Северной Каролины без права на небесное вознесение? Какая чудовищная потеря для небесной кавалерии! Кто же теперь будет обещать растопить грешников в Армагеддоне, как дымящийся жир на сковородке?

Старцы побледнели. Геррит Лёш судорожно кашлянул, Марк Сандерсон нервно задвигал челюстями, а Джеффри Джексон сделал шаг вперёд, прикрывая собой других членов Совета:

— Мы... мы не уполномочены давать комментарии по кадровым вопросам вне официальных пресс-релизов Общества, — деревянным голосом отрапортовал он, глядя куда-то сквозь обвинителя.

— О, мы дойдём и до кадров, дорогой брат Джексон, — сладко протянул Сатана. — Но начнём мы с науки. С высшей геометрии!

Он резко указал пальцем на съёжившегося лектора с указкой:

— Брат Дэвид Сплейн, к барьеру! Достаньте-ка вашу знаменитую лазерную указку и будьте так любезны: объясните Самому Создателю мироздания, почему Его простое слово «род» вдруг превратилось в перекрывающийся сэндвич из престарелых помазанников! Творец слушает вас исключительно внимательно!

Тут Иисус сделал шаг вперёд, и от движения Его золотых наплечников по хрустальному помосту метнулись ослепительные блики. Он не отвёл натянутого лука, но в стальном блеске Его зрачков, прежде пылавших яростью праведного суда, промелькнуло тяжёлое, почти брезгливое недоумение. Воитель Армагеддона смерил взглядом сбившуюся у Его ног кучку испуганных мужчин в помятых галстуках и с лазурными значками на лацканах.

— Так вот они… — глухо произнёс Царь Царей, и в Его раскатистом басе впервые зазвучало не грозное величие, а затаённая горечь обманутого полководца. — Вот те, ради кого Я веками держал колчан полным молний! Те, кто клялся на площадях, будто знает каждый вздох Моего воинства! Отвечайте пред Престолом, рабы: на какую истину вы разменяли Моё имя перед народами? С чем вы пришли на суд Вседержителя?

Он резко опустил лук, уперев его нижний конец в помост. Золотая тетива затихла, издав последний звон.

Сатана лишь мягко улыбнулся и выразительным жестом указал на Дэвида Сплейна.

Сплейн нервно сглотнул ком в горле, чувствуя, как взмок воротник сорочки. Ноги слушались плохо, однако десятилетия перед студийными софитами в Уорвике выработали в нём безусловный рефлекс: если на тебя смотрят — выдвигай указку. Пальцы сами нащупали в кармане холодный цилиндр. С сухим металлическим щелчком телескопическая указка вытянулась на полную длину.

— Б-братья… то есть… Ваше Небесное Величество, — залепетал Сплейн, судорожно озираясь по сторонам в тщетной надежде увидеть привычный телесуфлёр и зелёный хромакей. Он попытался придать лицу то самое мягкое, вкрадчивое выражение добродушного дядюшки-наставника, с которым обычно растолковывал сложные места Писания домохозяйкам, но губы предательски подёргивались. — Мы… мы исключительно рады этой уникальной духовной возможности прояснить глубину понимания…

Он нажал кнопку на указке. Тонкий красный луч метнулся к хрустальному парапету, задрожал на складках неземного сияния вокруг Престола и бессильно погас в ослепительной белизне чертога.

— Видите ли, — Сплейн кашлянул в кулак и замахал указкой в воздухе, чертя невидимые прямоугольники. — Слово «род»… или «поколение» в двадцать четвёртой главе Евангелия от Матфея… мирские учёные-эллинисты наивно понимают как отрезок времени, равный жизни одного человека. Но это плотский, ограниченный взгляд! Мы провели колоссальную исследовательскую работу в Писательском комитете!

Он покосился на Кеннета Кука, ища поддержки, но тот лишь сильнее вжал голову в плечи.

— Представьте себе две параллельные линии! Линия «А» и линия «Б»! — голос Сплейна сорвался на визгливый фальцет, когда он попытался начертить пальцем на полированном полу схему. — В группу «А» входили те помазанники, которые своими глазами видели Первую мировую войну в 1914 году! Но они состарились и… э-э… уснули смертным сном. Однако до того, как они умерли, появилась группа «Б» — другие помазанники! И поскольку их жизни пересеклись во времени… понимаете? Они дышали одним воздухом, пили чай в столовой Бруклина, жали друг другу руки! А значит, по закону контекстуального перекрытия, группы «А» и «Б» составляют… одно неделимое, неразрывное сверхпоколение! Это же так просто, логично и духовно созидающе!

В чертоге воцарилась мёртвая тишина. Летописцы замерли с перьями на весу, глядя на почтенного лектора с неприкрытым сомнением в его душевном здоровье. Иегова на троне даже не пошевелился — лишь ледяной холод струился от Престола.

Иисус медленно перевёл взгляд с начерченной на полу невидимой схемы на Сплейна. В глазах Царя Царей отразился такой вселенский, невыносимый стыд, словно Его только что заставили расписаться в получении циркового реквизита.

Сатана неспешно похлопал в ладоши, нарушая леденящее безмолвие.

— Блестяще, Дэвид. Снимаю шляпу перед квантовой теорией рукопожатий. Но оставим геометрию для строителей. Поговорим о христианской любви. Брат Стивен Летт, сделайте шаг вперёд!

Стивен Летт вздрогнул всем телом. Но едва прозвучало его имя, его лицо сработало автономно: брови взметнулись к залысинам, уголки рта поползли к ушам, а глаза округлились до размера чайных блюдец. Он сложил пухлые ладони на животе «домиком», качнулся на каблуках и заговорил тем самым неподражаемым, протяжным тоном, словно беседовал с группой умственно отсталых дошкольников:

— Ка-а-акое… ве-ли-ко-лепное… небесное собрание! — пропел он, растягивая гласные так, что эхо заметалось по сводам. — Мы все та-а-ак признательны Иегове за это… своевременное напоминание! Но позвольте заверить Высокий Суд: наша организация… никогда не была настолько духовно богаче, чем сегодня! Ни-ког-да!

— Включая тех младенцев, которых вы на региональном конгрессе окрестили «личными врагами Бога»? — елейно осведомился Сатана. — Тех самых новорождённых, которые ещё даже ложку держать не научились, а ваш трибунал уже приговорил их к сожжению в Армагеддоне?

Летт ни на секунду не смутился. Его резиновое лицо мгновенно перестроилось из сияющего восторга в скорбную, преувеличенно трагическую маску:

— Мы лишь… отражали… святой гнев Создателя против развращённого человечества! И потом… затраты на производство контента в студиях Рамапо непрерывно растут! Инфляция, юридические издержки… Братьям и сёстрам полезно жертвовать на Царство с самого раннего возраста! Даже если ради этого придётся отказаться от лишнего стаканчика мороженого, организация с благодарностью примет эти скромные центы в фонд всемирного дела!

Иисус закрыл глаза латной рукавицей, сдерживая глухой стон.

— Довольно финансов, — холодно отрезал Сатана, перелистывая страницу архива. — Обратимся к кадрам. Брат Джеффри Уиндер, Комитет по кадрам. Скажите, как поживает ваша непререкаемая догма о непогрешимости?

Уиндер, плотный и строгий, шагнул вперёд с непробиваемым выражением лица партийного функционера. Он крепче прижал к груди служебную папку, словно щит.

— Наша позиция была чётко и недвусмысленно озвучена на Ежегодном собрании, — отчеканил он деревянным голосом. — Руководящий совет не является вдохновлённым свыше и может ошибаться в доктринальных вопросах. Однако Руководящий Совет ни в коем случае не должен извиняться за прошлые ошибки в истолкованиях! Это наш твёрдый принцип. Извинения подрывают теократический порядок и ослабляют доверие паствы к назначенному каналу руководства!

— Вот как? — Сатана подошёл к нему вплотную, глядя прямо в холодные глаза функционера. — Вы вышвыривали из собраний искренних людей, лишали их семей, доводили до петли за один лишь робкий вопрос о вашей правоте! Вы заставляли родителей смотреть, как их дети угасают без переливания эритроцитов, потому что тогда свет ещё якобы «не разгорелся»! А теперь вы стоите перед Престолом вечности и заявляете, что не обязаны даже сказать простое «простите» тем, чьи жизни растоптали ваши ошибочные бюллетени?

Уиндер надменно вскинул подбородок:

— Мы следовали указаниям действующей на тот момент публикации. Вопрос закрыт.

Одиннадцать членов Совета сплотились ещё теснее. Они стояли, утирая холодный пот шелковыми платками, перебирая пальцами массивные перстни и судорожно поправляя галстуки, уверенные, что их бюрократическая броня выдержит любой небесный шторм.

И в этот миг из глубокого мрака у дальних колонн, куда не долетал небесный свет, донёсся сдавленный, ядовитый шёпот.

Древние боги больше не могли молчать. Они сгрудились у основания мраморных пилонов, обмениваясь тычками и саркастичными смешками, не скрывая своего искреннего профессионального восхищения.

— Слыхал, Ваал? — прохрипел Молох, брезгливо сплёвывая окалину на плиты помоста. — «Извиняться не положено»! Слыхал формулировку? Я-то, дурак медный, думал, что круче всех устроился: требовал первенцев в топку под рёв труб! Но я хоть не врал финикийцам, будто делаю это ради их вечного спасения в райском саду! А эти хлыщи уложили в землю три поколения пациентов из-за лейкоцитов с тромбоцитами, потом пожали плечами: «Ой, свет поменялся, кушайте на здоровье», — и даже открытки с соболезнованиями не прислали! Это ж какой гранитный лоб надо иметь!

— Да брось ты свою анатомию, железяка, — зашипел на него Мамона, алчно щуря масляные глазки и перебирая тощими пальцами невидимые купюры. — Ты на указку посмотри! Ты на галстуки их погляди! Они же выкачали миллиарды с людей на постройку Залов Царства, оформили всю недвижимость на нью-йоркское юрлицо, потом эти залы оптом распродали, а паству согнали на складские хабы в Рамапо монтировать им ролики за тарелку супа! И паства ещё и карманные деньги с мороженого им волочёт! Клянусь золотом Тира, у меня от зависти аж в печёнках колет!

— Молчи уж, торгаш, — прогудел Ваал, насмешливо поглаживая рога. — Я на Кармиле с Илиёй бился за каждый кувшин воды. Мои жрецы себе вены стеклом резали, доказывая, что дождь пойдёт! А этот очкарик со стрелочками просто вышел к народу с куском пластмассы: мол, если дедушка в Вефиле поздоровался за руку с молодым карьеристом, значит, они — один и тот же человек, и конец света переносится ещё на семьдесят лет! И восемь миллионов дураков кивают и аплодируют! Нет, Молох, мы перед этой шарагой — просто жалкие щенки из ясельной группы. Нам в преисподней пора открывать курсы повышения квалификации у бруклинских бухгалтеров!

Шёпот древних чудовищ змеился по чертогу, смешиваясь с ледяным безмолвием Престола. Одиннадцать старцев испуганно жались друг к другу, а Царь Царей, не проронив ни слова, медленно отвернулся от них, опустив пылающие очи долу.

Иисус медленно поместил боевой лук в колчан за спиной. Золотое оружие Судного Дня опустилось туда и замерло, потускнев. Наконечники стрел больше не пылали белым пламенем: грозный свет Армагеддона угас, оставив лишь холодный металлический блеск.

Царь Царей стоял неподвижно. Доспехи, выкованные для битвы, в которой были бы истреблены восемь миллиардов грешников, вдруг показались Ему нестерпимо тяжёлыми, чужими и нелепыми. Он перевёл взгляд с напыщенного, самодовольного лица Джеффри Уиндера на Стивена Летта, чьи пухлые пальцы всё ещё подрагивали на животе, на Дэвида Сплейна, судорожно прятавшего лазерную указку во внутренний карман пиджака. А затем на всех остальных членов Совета.

Две тысячи лет ожидания. Миллиарды воздетых к небу рук. Молитвы мучеников, кровь, пот, слёзы… И ради чего? Ради того, чтобы одиннадцать лоснящихся клерков из городка неподалёку Нью-Йорка торговали вечностью по подписке, жонглировали биологией и перед лицом Самого Создателя цедили сквозь зубы: «Мы не обязаны извиняться»?

В глазах Мессии не было ярости полководца. В них плескалась бездонная, вековая горечь человека, чьё имя втоптали в грязь канцелярского протокола.

— «Канал связи»… — негромко произнёс Иисус. Его голос больше не гремел подобно раскатам грома, но в мёртвой тишине чертога каждое слово падало с тяжестью гранитного жернова. — Значит, вот как вы пасли овец Моих? Переписывая правила задним числом и отбирая у них даже право на раскаяние?

Джеффри Джексон робко кашлянул, пытаясь натянуть на лицо благообразную улыбку: — Господь наш… Мы действовали строго в рамках теократического порядка… согласно текущему пониманию Писания… — Замолчи, — не повышая голоса, оборвал его Иисус. Он даже не взглянул на говорившего. — Довольно слов. Вы слишком долго говорили от Моего имени. Теперь пришло время выслушать тех, кто оплачивал ваш бесконечный праздник.

Иисус повернулся к Престолу и слегка склонил голову: — Отец. Позволь позвать свидетеля. Не из вефильских апартаментов. Из тех, кто остался внизу.

Сияние Престола едва заметно пульсировало. Вседержитель хранил безмолвие, но лёгкое дуновение небесного ветра послужило знаком согласия.

Пространство посреди чертога дрогнуло. Не было никаких театральных эффектов. Воздух просто подёрнулся прозрачной дымкой, пахнуло сухим сосновым опилом, дешёвым стиральным порошком, остывшим кофе и сырым ветром осеннего Среднего Запада.

Когда марево рассеялось, перед хрустальным парапетом замерли трое.

Это была обычная семья. Мужчине было чуть за сорок — крепкий, широкоплечий рабочий с местного деревообрабатывающего комбината. На нём были простые, чистые тёмно-синие джинсы и фланелевая клетчатая рубашка, из-под застиранного ворота которой виднелась белая футболка. Его пальцы, огрубевшие от многочасовой возни с шлифовальными станками и досками, сохранили в мелких трещинах несмываемую древесную пыль. К его плечу жалась жена — худенькая, невысокая женщина в скромном вязаном кардигане поверх опрятной блузки; такие женщины сутками напролёт разносят тарелки в придорожных семейных кафе, терпеливо улыбаясь клиентам, пока гудят натруженные вены на ногах. С другой стороны стоял двенадцатилетний мальчик в мешковатой серой толстовке с капюшоном. Он сутулился, пряча руки в карманы, и затравленно озирался вокруг с той болезненной, въевшейся в привычку настороженностью, которая бывает у детей, ежедневно ждущих тычка в спину в школьном коридоре.

На плече у мужчины висел потёртый тканевый портфель — с такими ходят по вечерам и в выходные проповедуя от двери к двери. И в руке он держал свежий бланк отчёта об участии в служении.

Увидев вокруг себя бескрайнее сияние, ряды херувимов и возвышающийся Престол, женщина тихо ахнула и закрыла рот ладонью. Мужчина смертельно побледнел. Ноги его подкосились, и он, повинуясь годами вбитому рефлексу благоговения, рухнул на колени прямо на зеркальный помост, увлекая за собой жену и сына.

— Это… Это что? Великое бедствие прошло, и мы в раю? Но ведь рай должен быть на Земле — прерывающимся, хриплым шепотом выдавил мужчина, не смея поднять глаз. Он судорожно прижал портфель к груди. — День Иеговы?.. Мы… мы старались, братья… Мы не пропустили ни одной встречи собрания… Я отработал смену на распиловке и успел сдать тридцать часов подсобного пионера… Вот, в отчёте всё записано…

Одиннадцать членов Руководящего Совета инстинктивно подались назад. Марк Сандерсон брезгливо подобрал полы своего безупречного пиджака, словно опасаясь, что древесная стружка с рукава рабочего испачкает ткань за три тысячи долларов. Стивен Летт при виде реальной паствы на секунду потерял свою кукольную улыбку, а Джеффри Уиндер недовольно нахмурился, словно в приёмную дирекции без стука ворвался слесарь в спецовке.

Иисус медленно подошёл к стоящей на коленях семье. Тяжёлые латные сабатоны мерно ступали по хрусталю. Он опустился на одно колено перед мужчиной и мягко, обеими руками коснулся его огрубевших ладоней.

— Встань, брат мой, — тихо, но отчётливо произнёс Мессия. — Встаньте. Не надо передо Мной склонять головы в страхе.

Мужчина поднялся, дрожа всем телом. Женщина судорожно прижала к себе сына. Мальчик исподлобья смотрел на Иисуса, а затем его взгляд метнулся влево — к кучке испуганных мужчин в костюмах. Глаза ребёнка расширились. — Папа… — едва слышно прошептал мальчик, дёргая отца за рукав. — Смотри… Это же они. Брат Летт… Брат Сплейн… Те самые, из экрана в Зале Царства…

Старцы замялись. Стивен Летт попытался вернуть привычную маску пастырской доброты, приподнял руку в вялом приветственном жесте и пропел: — Приветствуем… дорогих овечек… Стойте прямо пред лицом Создателя…

— Молчать, — не оборачиваясь, бросил Иисус, и от звука Его голоса Летт поперхнулся и втянул голову в плечи.

Иисус снова посмотрел в глаза рабочему. В них читалась не гордость святого, а бесконечная, многолетняя усталость человека, который разрывается между сменами на заводе, выплатой кредита за каркасный домик, починкой старого пикапа и вечным, сосущим под ложечкой чувством вины: «Ты сделал недостаточно для Иеговы. Ты мог бы отдать больше».

— Скажи Мне, — мягко спросил Иисус, глядя на женщину, — почему твой сын смотрит на мир так, словно кругом одни враги? За что его ненавидят сверстники в школе?

Женщина не выдержала. Слёзы, копившиеся годами, покатились по её щекам, размывая скромную пудру. — За… за верность, Господи… — всхлипнула она, комкая край кардигана. — Его не пускают играть… На переменах обзывают сектантом. Вчера был день рождения у его одноклассницы, все ели пирог, смеялись, а ему… ему велено сидеть в коридоре у шкафчиков, потому что это языческий праздник… На линейке все поют гимн, а он стоит молча, опустив голову, и на него тычут пальцами… Мы учим его терпеть ради Царства! Ради чистоты от мира!

Иисус перевёл взгляд на мальчика: — Тебе тяжело?

Мальчик шмыгнул носом, глядя в пол, и тихо, по-детски честно выдохнул: — Я просто… я просто хотел хотя бы один раз съесть с ними кусок торта… Но папа сказал, что Иегова расстроится и не пустит меня в Новый Мир…

По рядам ангелов прокатился глухой вздох. Летописцы замерли, забыв об алмазных перьях. Иисус медленно повернул голову в сторону Совета. Дэвид Сплейн судорожно теребил пуговицу пиджака, не зная, куда деть глаза.

— Пирог, значит… — прошептал Царь Царей. — Значит, детская радость — это мерзость перед лицом Небес? А вы в это время строили студийные комплексы за сотни миллионов, уверяя, что Царство Божие измеряется запретом задувать свечи на именинном пироге?

Но рабочий, боясь, что разговор пойдёт не туда, торопливо вмешался: — Господи! Мы не ропщем! Мы всё вынесем! Ради надежды… Ради того, чтобы снова увидеть… его… Голос мужчины оборвался. Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Рука жены судорожно вцепилась в его локоть.

В чертоге повисла звенящая, давящая тишина. Иисус заглянул в самую глубину их сердец, туда, где под слоем заученных цитат из журналов кровоточила незаживающая, чёрная рана. — Твой первенец, — тихо сказал Он. — Ему было всего восемь месяцев.

Женщина закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала, содрогаясь всем телом. Мужчина судорожно сглотнул, сдерживая рвущийся из груди крик: — Острая лейкемия… Врачи в окружной больнице умоляли нас. Они говорили: «Всего один курс, просто перелейте тромбоциты и плазму, он будет жить, у него огромные шансы!» А старейшины сидели в коридоре… Они принесли синюю папку от Комитета по связям с больницами. Они сказали: «Если вы согласитесь — вы предадите Иегову. Вы потеряете вечную жизнь и убьёте его душу. Проявите верность». И мы… мы держали его за крошечную ручку, пока он синел на простынях… Мы смотрели, как он угасает, и шептали ему стихи из Псалмов… Потому что верили! Верили, что такова Твоя священная воля! Что кровь нельзя переливать, что это осквернение завета!

Рабочий поднял на Иисуса полные муки, воспалённые глаза: — Скажи мне, Господи… Мы ведь всё правильно сделали? Он ведь воскреснет первым? Скажи, что эта жертва была не зря!

Иисус не успел ответить.

Из глубокой тени у подножия мраморных колонн раздался низкий, вибрирующий звук. Это был смех — жуткий, скрежещущий, похожий на треск ломающихся костей и гул раскалённого горна.

Молох медленно шагнул вперёд. Огромный медный идол, закопчённый тысячелетиями языческого дыма, больше не прятался. Он вышел на свет, тяжело опираясь на заляпанные сажей ступни, и уставился прямо на одиннадцать побледневших господ в дорогих костюмах.

— Нет, вы только поглядите на это… — просипел Молох, и из его широкой медной пасти пахнуло гарью. — Первенец! Настоящий, чистый первенец! Вы только послушайте этого парня! Божок осклабился во всю ширь своего чудовищного лика и повернулся к Ваалу: — Ваал, дружище, ты слышишь? Я в Карфагене и долине Тофет хотя бы честно разжигал в своём чреве дрова! Мои жрецы били в медные тимпаны, чтобы заглушить крики матерей, но мы никогда — слышите, никогда! — не врали родителям, будто это ради их же блага в цветущем парке с пандами! Мы говорили: «Отдай дитя богам, или боги сожгут твой урожай!» Грубо? Жестоко? Да! Но честно!

Молох сделал шаг к съёжившимся членам Совета, нависая над ними раскалённой громадой: — А вы?! Вы, чистенькие крысы с золотыми заколками на галстуках! Вы заставили этого бедолагу смотреть, как задыхается его младенец, потрясая перед его носом своей дешёвой макулатурой! Вы сказали ему, что тромбоциты — это билет в ад! А теперь… — Молох ткнул закопчённым, дымящимся когтем прямо в лицо Герриту Лёшу, — теперь, в двадцать шестом году, вы тихонько черканули в своём вестнике: «Ой, братья, мы тут посовещались в комитете… В общем, тромбоциты, лейкоциты и плазма — это теперь просто вопрос личной совести верующего! Кушайте на здоровье, свет стал ярче»!

Идол захохотал так, что задрожали хрустальные плиты: — Вы убили его первенца ради параграфа в журнале, который сами же выбросили на помойку спустя двадцать лет! Я снимаю перед вами шляпу, уорвикские упыри! Я жрал плоть младенцев на углях, но до такой сатанинской изощрённости не додумался даже весь наш финикийский пантеон! Вы превзошли меня! Вы — лучшие жрецы смерти, каких только видела эта проклятая земля!

— Молчать! — в панике взвизгнул Кеннет Кук, пятясь за спину Сэмюэла Хёрда. — Это провокация! Братья, не слушайте демона! Организация следует руководству святого духа!

— Святого духа? — из тени выступил Мамона. Древний бог наживы брезгливо оглядел членов Совета с ног до головы, потирая худые, унизанные перстнями пальцы. — Не приплетай сюда дух, щегол. Вы продали веру этих людей по оптовой цене. Они горбатятся на заводах и разносят тарелки, откладывают гроши, отказывая сыну в лишней конфете, и несут их в ваши ящики для пожертвований! Вы собрали с них миллиарды на строительство Залов Царства, клянясь, что эти здания принадлежат Богу! А потом что? Оформили всё на своё нью-йоркское юрлицо и пустили с молотка, согнав паству смотреть ваши елейные рожи по зуму! Вы продали их молитвы, вы продали их пот, а взамен выдали им мультики про барашка и сняли запрет на тосты! Даже я в древнем Вавилоне брал процент скромнее, чем ваша типографская шарашка!

Одиннадцать членов Совета сжались в бесформенную, трясущуюся кучу. Их лица посерели. Ни телесуфлёров, ни отрепетированных улыбок, ни монтажных склеек — перед обнажённой правдой Небесного суда от их непогрешимого величия не осталось ничего, кроме помятых пиджаков и липкого, животного страха.

Иисус медленно повернулся к семье. В Его взгляде больше не было боевого блеска. Он положил широкую ладонь на плечо рыдающего отца, а второй рукой ласково коснулся макушки мальчика.

— Твой сын не умер напрасно для Меня, — тихо, с неизбывной нежностью произнёс Мессия. — Но кровь его — не на Моём алтаре. Ибо Бог живых никогда не требовал в жертву детей ради чистоты медицинских формуляров. Вся эта кровь, до последней капли… — Иисус обернулся и бросил ледяной взгляд на оцепеневший Совет, — останется на ваших холёных руках. Вся, до единой капли.

Сатана, всё это время стоявший у парапета, негромко захлопнул свою пухлую кожаную папку. Латунные замки щёлкнули с сухим звуком гильотины. Он окинул старцев прощальным, полным холодного презрения взглядом аудитора, закрывающего дело о безнадёжном банкротстве.

— Кажется, Ваше Небесное Величество, прения сторон можно считать оконченными, — негромко произнёс Сатана, слегка поклонившись Престолу. — Факты говорят громче любых пророчеств.

В небесном чертоге воцарилось великое, неземное молчание. Сияние Престола сгустилось, затмевая блеск позолоты и звёзд.

Великая корпорация, именовавшая себя единственным ковчегом спасения человечества, стояла нагой перед вечностью. И в этом суде не потребовалось ни стрел Судного Дня, ни огня Армагеддона. Вся фарисейская громада, строившаяся полтора века на страхе, запретах, сломанных семьях и несбывшихся датах, рассыпалась в прах перед простой истиной: искренняя, слепая вера обманутого рабочего с мозолистыми руками оказалась бесконечно ближе к Богу, чем вся напыщенная, сытая святость одиннадцати господ, превративших спасение человеческой души в закрытое акционерное общество.