И пусть цветут сирень и черемуха

Глава 1

Солдатам посвящается

У меня было обычное бесшабашное детство. Я, племянник царя маленького Верхнесадового царства, вместе с мальчишками играл в казаки-разбойники, бегая по лугам и садам, ловил рыбу в ручье с гордым названием Царская речка и гонял мяч на полянке перед дворцом. Наше царство было маленькое – обойдёшь за день – и граничило с такими же маленькими королевствами, графствами и княжествами. Карта близлежащих земель, висевшая над столом дяди, была похожа на лоскутное одеяло, состоящее из разноцветных, примерно равных по размеру кусочков.

И одним из нашей шумной ватаги был королевич Пашка из Лугового королевства, которое от нашего царства отделял старый покосившийся забор. Возле куста сирени в заборе был лаз, через него мы обычно и пробирались в гости к соседям. Пашка был заводилой среди луговских мальчишек, и тот, кто не знал о его королевском происхождении, ни за что не отличил бы его от сыновей землепашцев, кузнецов, садоводов. Те же разбитые колени, исцарапанные ноги, те же встрёпанный вихор на затылке и блестящие озорством глаза.

Я не помню как, но вскоре мы с ним стали не разлей вода. Долгая, крепкая дружба часто начинается с неприметного события, о котором потом трудно вспомнить. Дня не проходило, чтобы мы не повидались с Пашкой. Даже если кого-то из нас в наказание за проделки запирали дома, другой обязательно прибегал под окошко, чтобы утешить друга хотя бы разговором.

Пашка вечно затевал какие-то проказы, и сторожа всех окрестных стран отлично знали его и нещадно гоняли, грозя отлупить крапивой. Однако Пашка ловко избегал наказания, перелезая через пограничные заборы. Случалось, правда, что по другую сторону забора нас поджидал и ещё один сторож.

Я, бывало, пытался отговаривать Пашку от дерзких забав, но он всегда лишь насмешливо щурился и говорил:

– Струсил, да? Ног своих пожалел?

Я не отвечал ему. Только обречённо вздыхал и снова отправлялся с другом. Я знал, что мы скорее всего попадёмся, но как я мог оставить Пашку? Уже тогда я неосознанно понимал: может так случиться, что Пашка пропадёт, если рядом не будет меня.

Несколько лет назад, когда мы только учились ходить и мало что понимали, по нашим странам опустошающей бурей пронеслась война. Никто из нас не запомнил её, но среди друзей были те, кого война лишила отцов и братьев. В глазах этих мальчишек и девчонок было что-то взрослое, печальное, среди игры они иногда замолкали, звенящий смех обрывался, на лицо ложилась тень, словно от летнего облака. Мы все жалели их, но помочь ничем не могли. Такой была и наша Олеська.

Она появилась в нашей жизни в весенний день, когда мешались запахи запоздалой черёмухи и зацветающей сирени. Ребята затеяли игру в рыцарей, и поляна возле реки превратилась в место оживлённого сражения. Стоял треск бьющихся друг о друга палок, что заменяли нам шпаги, и слышны были весёлые крики. Как всегда, мы с Пашкой бились спина к спине, но вскоре вдвоём направили наши «шпаги» против одного хитрого мальчишки, графа Синего Озера, который не по правилам со спины напал на Ваньку Кузнецова, моего соседа по улице. Мы уже оттеснили его к реке и вынуждали сдаться, как вдруг откуда ни возьмись между нами появилась отчаянная девчонка с разметавшимися по плечам пшеничными волосами:

– Двое на одного?!

Мы с Пашкой на мгновенье замешкались, проныра-граф Синего Озера тут же зайцем проскочил между нами и – только его и видели.

Мы с досадой переглянулись и повернулись к девчонке, так некстати встрявшей в наши дела:

– Ты чего влезла-то?

– Кто тебя просил?

– Это нечестно, – заявила она, – вдвоём драться с одним.

– Твоё какое дело – честно, нечестно? – шагнул вперёд Пашка. – Иди, куклам платья шей.

– Это дело всех, а не моё или твоё, – упрямая девчонка стояла на своём и отступать не собиралась.

– Он вообще-то первым правила нарушил. На Ваньку Кузнецова со спины напал, – заметил я, небрежно опираясь на «шпагу».

– Да? – девчонка растерялась. – А я не знала… И всё равно, надо было с ним сражаться кому-то одному. А его я ещё встречу, покажу, где раки зимуют…

Мы с Пашкой снова переглянулись.

– Тебя как звать-то, защитница? – спросил Пашка, и в голосе его слышалось извинение за прежнюю резкость.

– Олесей, – чуть улыбнувшись, ответила она.

– А меня Пашкой. А это Егор.

Так мы и познакомились. И Олеська часто вместе с нами бегала по соседним странам. А когда она вдруг грустнела, и я, и Пашка были готовы сделать любую глупость, чтобы она вновь улыбнулась.

Раз мы, как обычно, путешествовали по ближним землям и в графстве Синего Озера наткнулись на пройдоху-графа. Он сидел под забором и ел яблоки, видимо, чужие, потому что часто озирался и с особой радостью кусал румяные бока. Мы переглянулись и вылезли из зарослей лопуха прямо перед ним. Мы не произнесли ни слова, не сделали ни шага в его сторону, просто стояли и смотрели. Бедный граф сжался, словно хотел уйти под землю, и с минуту таращил на нас полные ужаса глаза. А потом вдруг заревел густым басом. На наше несчастье поблизости проходил сторож, он услышал рёв и подумал, что мы обижаем графа.

– А ну, шпана! – закричал он, появляясь из-за поворота. – Не троньте парня!

Ох, и дали же мы дёру, потому что этот сторож, как и многие другие, сначала надрал бы нам уши, а потом уже стал разбираться. К тому же, за Пашкой уже водились кое-какие проказы и в этом графстве.

Петляя по улочкам, мы выбрались к пограничному забору, перелезли через него и скатились в глубокий овраг. Поднявшись, прошли немного низом, затем взобрались вверх по склону.

– Странно, – пробормотал Пашка, – не пойму, где мы. Вроде, все окрестные земли обошёл, а здесь не был. Егор, ты понимаешь, куда мы забрались?

Я огляделся: за оврагом расстилался луг и виднелась небольшая рощица. Другой склон был ниже, и всё графство Синего Озера лежало перед нами, как на ладони. Но больше никаких поселений видно не было. Я покачал головой:

– Я тоже здесь впервые. Попробую вспомнить дядину карту.

Я закрыл глаза и мысленно нашёл на карте, в низу её, жёлтый лоскуток – графство Синего Озера. Мы сейчас ниже, но ниже… ниже оставшаяся часть карты была оторвана.

Пашка и Олеська смотрели на меня с надеждой, я опустил глаза:

– Эта часть карты у нас оторвана, – я не стал говорить, что оторвал её сам, теперь и не вспомню, зачем.

– Так, – сказал Пашка, – обратно в графство нам нельзя. Значит, пойдём в обход. Куда-нибудь да выйдем.

И мы пошли за Пашкой по густой траве, путаясь в повители и мышином горохе, раздвигая руками высокие стебли купыря с белыми соцветиями. Олеська то и дело отставала, высмотрев в траве то гвоздику, то ромашку, то колокольчик. Вскоре она собрала небольшой букет и теперь шла, не глядя под ноги, потому что меняла цветы в нём местами, раздумывая, как лучше. Я то и дело оглядывался на неё, а потому Пашка первым заметил одинокий дом в стороне.

– Эй, цветочники, – окликнул он нас, – смотрите! – и указал вправо.

Маленький домик под ветхой соломенной крышей был окружён покосившимся забором. Возле дома гуляли пёстрые куры, некоторые из них, блаженно вытянув крыло, грелись на солнце. Старая берёза бросала тень на угол двора, её длинные ветви касались крышки колодца.

Мы уморились от жары, устали.

– Зайдём? – спросил Пашка и, не дожидаясь ответа, свернул к дому.

Дверь была открыта, и Олеська осторожно вошла в сени, нагретые половицы скрипнули под её ногой.

– Здравствуйте… Есть кто дома? – несмело произнесла она.

Со двора навстречу ей в сени вошла невысокая старушка.

– Здравствуйте, ребятки. Чай, устали по жаре-то ходить? Ну, проходите в избу, отдохнёте и меня, старую, потешите, – просто сказала она, словно знала нас давным-давно.

В избе было прохладно и стоял запах сухих трав, которые пучками висели под потолком. Некоторые мы с Олеськой знали: тут были зверобой, чабрец, глухая крапива, мать-и-мачеха, березовые и дубовые веники. Остальные были либо неузнаны, либо нам неизвестны.

Старушка просила называть её бабой Зоей, и скоро мы освоились у неё, точно она была нашей соседкой. Пашка принёс воды, Олеська отыскала какой-то кувшинчик для цветов, а я помог поставить самовар.

– Баб Зой, – сказал Пашка, прихлёбывая чай с мятой, – я смотрю, у вас забор того и гляди упадёт. Давайте мы придём с Егором как-нибудь, починим, – он выразительно взглянул на меня и вдобавок пнул ногой под столом.

– Конечно, починим, – торопливо поддержал его я, не забыв при этом ответить Пашке сердитым взглядом.

– А вы что же, одна совсем живёте? – несмело спросила Олеська. – Может, у вас родня где поблизости?

– Нет, дочка, нет у меня родни. Но я и не одна, вон у меня куры на дворе, ласточки гнездо под крышей свили, разве ж я одна? – улыбнулась Зоя. – Да и люди ко мне заходят, я им помогаю, чем могу, травами целебными лечу.

– А-а-а, – протянул Пашка. – Да я про вас слышал! Говорят, живёт ста… – теперь уже я отдавил Пашке ногу под столом, и он поспешно поправился, – старенькая бабушка на окраине, людей лечит.

На самом деле любители поязвить говорили: «Живёт старая ведьма одна, кому деваться уж некуда, те к ней и идут».

Баба Зоя улыбнулась, и мы сразу поняли, что всё это она знает, но не обижается.

Жара уже начала спадать, когда мы покинули старый домик. И, едва оказавшись на лугу, я вдруг вспомнил, что тем самым отодранным куском карты я заклеил порванную страницу любимой книги. Книгу эту я открывал едва ли не каждый день, а потому и кусок карты помнил до мелочей. Теперь я знал, куда нужно идти.

– Пошли, – сказал я друзьям, – я карту вспомнил.

И мы, минуя опасные для нас места, добрались до дома.

К бабе Зое мы потом стали заходить часто, починили забор и вообще сделали много полезного, а Олеська всегда весной и летом приносила ей цветы. Мне и Олеське нравилось слушать, как старушка рассказывает о травах, о птицах и зверях, о том, как можно узнать, будет завтра дождь или нет. Пашке, думаю, тоже было интересно, но он был уверен, что «всей этой старушечьей ерундой заниматься могут только девчонки», и поэтому слушал бабу Зою с недоверчивым прищуром.

Так, в незаметных заботах, и шло наше детство. Со временем мы всё реже пробирались через пограничные заборы по тайным лазам. И сторожа уже не пытались отлупить нас крапивой, да и поводов для этого становилось всё меньше. Мы уже заботились о том, чтобы не порвать ненароком новых красивых рубах и ломали головы над тем, как лучше причесать непослушные волосы. Мы взрослели. И однажды и я, и Пашка заметили, что оба мы смотрим на Олеську с особым светом в глазах. Ссориться мы не хотели, а потому договорились сразу, что решение примет сама Олеська, и мы оба смиримся с ним. Наша высокая, стройная, как молодая берёзка, подруга с важным разговором не торопилась. Но я видел, как она улыбалась Пашке, и понимал, что выбор её уже сделан, и ничего не попишешь.

В ту пору мы с Пашкой мечтали о славе. Мечтали, что станем великими полководцами и разобьём всех врагов, даром что окрест нас был в то время мир. Юность всегда готова сей же миг рвануться в полёт, не заметив, что крылья её ещё малы и слабы.

Иногда, правда, я задумывался и говорил Пашке:

– Знаешь, а зачем она нам, эта слава? Я, может, хочу стать садоводом и разбить на всех пустых землях сады. То-то было бы здорово.

Пашка задорно хохотал:

– Садоводом, скажешь же! Нет, я вовсе не против садоводов, но разве это подвиг? На подвиг способны двое из тысяч, и их имена будут помнить вечно. И пусть это будут наши имена!

Если бы мы знали тогда, что совсем скоро нам придётся понять, способны ли мы на этот подвиг! Если бы мы только знали!..

Нам было семнадцать, когда мы впервые встретились с ней. Молодость сделала нас дальнозоркими, а то мы бы, наверно, заметили тогда, что жители окрестных государств встревожились, поползли по царствам и королевствам тёмные слухи. Виной всему было то, что в наших землях появилась одна женщина-чужестранка. Её звали Дамой в чёрном, потому что она всегда носила чёрное и лицо её скрывала тёмная вуаль. Раз мы увидели её издалека, и её гордая прямая поступь и таинственная печаль на прикрытом вуаль лице поразили нас. Про неё говорили разное, но мы слышали лишь то, что хотели, – что она владетельная особа и что служба у неё может принести нам славу.

– Пойдём! – загорелся Пашка, схватив меня за руку. – Давай подойдём и познакомимся с ней, глядишь, и возьмёт нас к себе!

Помню, как сейчас: озарённый мечтой Пашка и её чёрный силуэт вдалеке. Я тогда почувствовал неосознанный страх и попытался отговорить друга:

– Паш, какая служба? Такие вещи не в секунду решаются.

– Ой, Егор, перестань занудствовать, – отмахнулся Пашка. – Раз в жизни такая удача выпадает, идём.

Олеська тогда тоже была с нами.

– Не ходите к ней, – вдруг резко сказала она.

– Это ещё почему? – усмехнулся Пашка.

– Не будет добра, не ходите… Паша, Егор! – она видела, что не убедила нас, и решилась высказать свой довод: - Бабы зовут её разлучницей, а они не скажут зря.

– Бабы! Завидуют, вот и зовут! Не будет ничего плохого, Олесь, – беспечно говорил Пашка.

– Паша, пожалуйста, – ох, как же Олеська смотрела на него! Многое я бы отдал, чтобы хоть раз в жизни она так взглянула на меня.

Мгновение Пашка стоял, словно очарованный, потом принуждённо засмеялся и предложил:

– Не хочешь пускать нас, так пойдём вместе.

Олеська покачала головой.

– Тогда идём, Егор, – Пашка дёрнул меня за руку. – До скорого, Олеська.

Я пошёл тогда с ним не по своему желанию. А почему? Наверно, побоялся отпускать одного.

Мы выбрались на дорогу и пошли навстречу ей, Даме в чёрном. Когда поравнялись, Пашка сказал:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, мальчики, – негромко ответила она и остановилась. – Куда держите путь? – её тихий голос, плавная походка, мерцающее платье и, главное, тайна, окружавшая её, словно околдовали нас. Мы думали только о том, как понравиться ей.

– Счастье своё ищем, – дерзко ответил Пашка.

Она, вроде бы, улыбнулась под вуалью.

– Что ж, мальчики, может, я знаю, где ваше счастье? Я ищу помощников. Пойдёмте в мой дворец, я расскажу вам о службе у меня. Глядишь, понравится, и мне послужите, и счастье найдёте.

Мы пошли за ней, не сказав ни слова поперёк, словно комнатные собачки на поводке.

Дворец её был велик и красив, но не горел свет в занавешенных окнах, не слышны были шум и человеческий голос. Хотя мы знали, что Дама живёт одна, и не удивились.

Когда мы вошли, меня поразила тишина – во дворец не проникали звуки весеннего дня, только наши шаги по каменному полу рождали громкое эхо. В зале был полумрак, лишь один светильник на стене тихонько чадил, и мы, едва вошедшие, поначалу ничего не различали в темноте. А когда глаза привыкли, я осмотрелся, и мурашки побежали по коже. Этот зал был чем-то вроде старой оружейной комнаты. На стене висели старые, покрытые пылью и ржавчиной латы и кольчуга. В углу лежал помятый щит, паук натянул меж ним и стеной нити своей паутины. В другом углу стояла большая чугунная пушка с двумя ядрами. Повсюду валялись старые сломанные или притуплённые мечи, наконечники стрел, обломки луков, пистолеты, старые и поновее, шлемы и каски. Я поднял одну, увидел в ней небольшое отверстие с рваными краями. От пули. Всё это наводило мрачную тоску. Но Пашка по-прежнему смотрел на Даму сияющими глазами. То ли он по-другому воспринимал то, что видел, то ли вообще видел другое, я не знал.

– Идёмте дальше, мальчики. Здесь у меня прихожая, слуги оставляют разные вещи.

Дама привела нас в большой зал, где стоял длинный стол. Все окна были закрыты плотными шторами, неярко горели светильники на стенах. И у меня появилось ощущение, что уже давно глубокая ночь, и ночь эта будет длиться ещё очень долго, а может, и вообще никогда не закончится.

Дама накормила нас сытным обедом и, пока мы ели, рассказывала нам о службе у себя.

– Мои воины часто служат охранниками в далёких странах, – начала она, – хранят людской покой, и это самое малое из их службы. Они возвращаются покрытые славой. Ведь они служат Справедливости, защищают обиженных и наказывают виновных. Они несут мир в города и страны. И жители встречают их с радостью и богато одаривают… – она говорила ещё и ещё о дальних странах и славных походах, и мы с Пашкой, околдованные её голосом, уже представляли, как вернёмся со службы прославленными. Мы воображали себя рыцарями, служащими Даме…

Рыцари… Это слово вдруг начало вытягивать из колодца моей памяти цепочку воспоминаний: весна, сирень и черёмуха, наши детские игры, Олеська, посиделки у Зои, мамины пироги. Я встрепенулся, огляделся вокруг и понял, что нужно уходить отсюда сей же миг, иначе не уйдём вовсе.

–Спасибо за угощение! – вскочил я на ноги. – Но пора и честь знать! – я схватил Пашку за руку и потащил из-за стола. – А о службе мы подумаем! – крикнул я, обернувшись на выходе из зала.

Я протащил Пашку через тёмную прихожую, спотыкаясь о старое оружие. Наконец, толкнув тяжёлую дверь, мы вышли на свет. Я был рад солнцу, словно не видел его целый месяц. Но радость моя была недолгой.

– Егор, – позвал меня Пашка, – Егор, я остаюсь.

– Что?!

– Я иду к ней на службу. Я решил.

–Пашка, ты с ума сошёл! Ты доверяешь ей? Не будет добра от этой службы, вернёмся, Паш!

– Нет, Егор. Это мечта моя, и я буду исполнять её. Видишь, всё получается, как и должно. Ты не мечтал о славе, тебе и оставаться, – я видел спокойную решимость в глазах друга и понимал – не отговорить. Но я попытался ещё раз.

– Паш, а что я Олеське скажу? А родителям твоим? Пашка, ты же королевич, тебе королём скоро быть, а ты уходишь! Неужели тебе всё равно, что станет с Луговым королевством?

На мгновенье мой друг засомневался, но лишь на мгновенье.

– Олеську береги, – тихо сказал он мне. – А королевство… Таких королей, как я, здесь дюжины. А вот случая стать кем-то другим больше не будет. Ну всё, прощай, Егор!

Мы пожали друг другу руки, обнялись крепко и расстались. Я шёл, словно во сне, не осознавая до конца, что случилось. А когда на полпути я понял, то остановился, как вкопанный. Что же я наделал?! Что натворил? Я оставил Пашку! Я струсил! Разве можно было отпускать его! А если!..

Я развернулся и побежал обратно, но, сколько ни плутал, дороги ко дворцу Дамы я так и не нашёл. И я вновь шёл в сторону дома, пытаясь заглушить дурное предчувствие и уверить себя, что всё будет хорошо, что Пашка скоро вернётся… Ноги сами принесли меня к старому домику бабы Зои, и, едва я подошёл к калитке, с крылечка навстречу мне сбежала Олеська.

– Где он? – переводя дух, спросила она.

Я не мог поднять глаз и проговорил:

– Ушёл, Олесь.

– С ней?

Я кивнул. Олеська схватила меня за плечи и закричала:

– А ты! Как ты мог отпустить его?! Ты должен был удержать, отговорить! Ты!

Я молчал и только взглянул на неё. Олеська утихла, руки её затряслись:

– Прости, я не должна была… Почему он ушёл, Егор? Зачем? Куда его понесло? Почему он оставил тебя, меня, мать с отцом ради какой-то?.. Ведь ты же не ушёл, ты остался. Почему я-то, дура, тогда так… – она не договорила, но я понял.

– Мы будем ждать его, и он вернётся, – тихо сказал я.

Так мы с Олеськой остались вдвоём. Кто-то из вас, может, подумает, что втайне я был этому рад. Но ведь Пашка по-прежнему оставался моим другом. И Олеська, хоть и не хотела говорить о нём, но тосковала, я видел это.

В затаённой тоске по другу прошёл год. За это время в окрестных землях многое изменилось. Всё чаще и чаще доходили до нас чёрные вести о разбоях, грозная сила приближалась к границам родных нам земель. Тревога поселилась у нас, словно зловещая птица, кружила она над нами. Мы стали готовиться к войне. Мы, восемнадцатилетние мальчишки, не по возрасту серьёзные, учились держать в руках оружие.

И снова безумно цвела весна, как будто хотела убедить всех вокруг, что нельзя воевать среди этого буйства жизни и красоты. Но было поздно. Неведомый враг уже захватил Пашкино Луговое королевство и подходил к границам моего родного царства. На совете у дяди царя были и главы других окрестных государств и решили дать врагу бой вместе, спастись или погибнуть.

И вот наступил день сражения, который мы будем помнить всю жизнь. Мы стали ровно на линии границы и увидели врага. Не верьте тому, кто будет говорить, что совсем не испугался. Страх был в глазах каждого, как бы ни был он храбр и отважен. Но мы побороли его и шагнули вперёд.

Загрохотали пушки, чёрный дым заволок небо. В начале жутко было даже подумать, что мы должны драться с теми людьми, ведь они такие же, как мы, живут, дышат, чувствуют. Но когда мы увидели, как падают на землю наши товарищи, мы ринулись в схватку. Наши лица почернели от порохового дыма, мы дышали им, и не он ли был виноват в том, что с каждым вдохом мы становились всё безжалостнее? Я уже плохо понимал, что происходит вокруг и что делаю я сам, когда вдруг увидел, что Васёк Соколов, мой друг детства, упал от удара какого-то человека. Злость полыхнула во мне, я накинулся на врага. Но когда мы сошлись с ним лицом к лицу, я вдруг понял, что, несмотря на слой копоти, мне знакомы его черты. Я верил и не верил и ошеломлённо прошептал:

– Пашка?..

Он вздрогнул, отпустил меня, а потом, наоборот, кинулся ко мне:

– Егор! Как хорошо, что ты узнал меня, Егор! Я не мог остановиться, не мог, понимаешь?! Но теперь я всё помню. Это всё она, Егор, она! Никакая она не Дама в чёрном, и слуги её никого не освобождают, они завоёвывают, убивают! Егор! Помоги мне! Помоги мне остановить её! Ведь здесь, среди её слуг и наши с тобой друзья!

Я бы рад был помочь, но как можно было остановить охваченных ненавистью людей? И всё же нам с Пашкой удалось образумить одного, другого, третьего… Люди узнавали друг друга и прекращали сражаться. Тишина опускалась на поле. И я вдруг снова почувствовал, как сладко пахнет черёмуха. И тут на поле появилась она – Дама. Куда подевалась плавность её движений? Она бешено мчалась в развевающемся платье, и даже сквозь вуаль можно было заметить, что злость перекосила её лицо.

Пашка шагнул вперёд и громко, звонко заговорил:

– Посмотрите! Вот она, та, кто несёт с собой беды и несчастья. Я видел её лицо, она вовсе не прекрасна! Не слушайте её разговоров о справедливости, не справедливость нужна ей, а ваши жизни! Потому что имя её – Война!

Глубокий вздох прокатился по полю:

– Война…

– Война?

– Война!..

Я на мгновение отвернулся и потому заметил лишь краем глаза, как в руках её мелькнул кривой кинжал и Пашка начал валиться на землю, зажимая рану в боку.

Я закричал так, как не закричу, верно, никогда больше в жизни, и подхватил Пашку. Рядом мгновенно очутилась Олеська с лицом бледным, но отчаянным:

–К Зое! Скорее, к Зое, только она может помочь!

И мы – я с Пашкой на руках и Олеська – рванули к старенькому домику на окраине наших земель. Сбоку от нас мелькнула чёрная тень, но во мне был лишь один страх – страх за Пашку, и я заорал:

– Уйди!!!

Она исчезла, из-за меня ли или ещё из-за чего, не знаю.

Я не помню, как мы добрались до Зои, как преодолевали заборы и овраги. Помню лишь бледное запрокинутое Пашкино лицо и шёпот Олеськи:

– Пашенька, родной! Держись, милый!

Мы ввалились к Зое без стука, но она как будто ждала нас. Я положил Пашку на кровать, Олеська и Зоя захлопотали вокруг него, а я вышел на порог перевести дух. И тут передо мной уродливой чёрной птицей появилась Война. Я упёрся руками в косяки:

– Ты не войдёшь сюда.

– Ах, какая уверенность, – голос её теперь был похож на вой зимнего ветра. – Тебе не остановить меня, как бы ты ни старался.

Она откинула вуаль. И я увидел, что она стара, что морщины избороздили её бледную дряблую кожу. От правого виска вниз по щеке тянулся неровный шрам. На чёрном её платье виднелись бордовые пятна крови. Но страшнее всего были глаза – чёрные, пустые, в них зияли ненависть и смерть. Я смотрел и не мог отвести взгляда, в ушах моих звенел отчаянный плач детей и крики женщин. Где теперь её прежние слова о справедливости и помощи страдающим в неволе? Сладкие речи тоже оказались вуалью. Я чувствовал, что не владею собой, что страх и отчаяние душат меня, и я сделал шаг в сторону. Она проскользнула мимо, я закрыл глаза, и всё равно видел лишь её лицо и был не в силах сдвинуться с места. Казалось, что так будет всегда и жить больше незачем. И тут я услышал Олеську:

– Уходи отсюда, ты не заберёшь его! – яростно кричала она.

– Кто ты такая, чтобы говорить со мной так? – холодно откликнулась Война. – Он мой, он сам пришёл ко мне, и он уйдёт со мной.

– Нет!!!

– Да. Я заберу его, как забрала твоего отца.

– Неправда! Мой отец всегда со мной, я помню и люблю его, тебе не забрать у меня ни его, ни Пашку!

– Что ж, можешь помнить его, как и отца, но он уйдёт со мной. Он сам вызвался служить мне и отдал мне свою жизнь.

– Нет, нет, нет!!! Я не отпущу его, если ты заберёшь его, я уйду с ним!

И снова до меня донёсся запах черёмухи. Я не мог больше стоять за дверью. Я заставил себя сделать несколько шагов и встал между Олеськой и Войной, взглянув в бездну её глаз.

– Нет, Олеська, ты останешься. И Пашка тоже. Тебе ведь всё равно, кого забирать, верно? – я опять заставил себя взглянуть Войне в лицо, покрываясь мурашками. – Так я пойду вместо него… Молчи, Олеська. Я пойду, а вы живите и помните меня. У вас будет добротный деревянный дом с резными наличниками, а перед ним будут расти цветы… Обязательно заведите большого лохматого пса, чтобы сторожил ваш сон. А ещё посадите перед домом клён, чтобы его кудрявая шапка напоминала вам обо мне… Ну что ты молчишь, Олеська? Тебе трудно посадить одно деревце в память обо мне?

Я обернулся к ней и увидел, что Олеська плачет. Слёзы катились по её бледным щекам и плотно сжатым губам.

– Ну так что? – я сглотнул и закрыл глаза. Как же мне хотелось жить в то мгновенье! И самой страшной почему-то была мысль о том, что я никогда больше не увижу цветущей черёмухи.

– Что молчишь? – я решился открыть глаза. – Я готов, идём.

Но Война исчезла. Её не было в домике, лишь чуть скрипнула распахнутая дверь. И тут же я услышал слабый стон Пашки. Олеська сразу кинулась к нему, а я не мог шевельнуться. Я всё ещё стоял на краю чёрной бездны и не мог понять, что жив.

Чья-то тёплая ладонь коснулась моей руки, я повернулся – это Зоя подошла ко мне. Я непонимающе взглянул на неё:

– Почему она ушла?

Старушка ласково улыбнулась:

– Она боится тепла.

– Тепла? Какого тепла? – удивился я. – Здесь холодно, очень холодно – я чувствовал, что меня трясёт.

– Ничего, мы отогреем тебя, – Зоя взяла меня за руку и подвела к Пашке. – Посиди с ним, и ему будет легче, и тебе.

Я опустился на колени возле Пашкиной кровати, взял его за руку и так и заснул.

Я видел странный сон. Как будто в этой маленькой избушке встретились Война и Зоя. Только Зоя уже не казалась простой старушкой, статная, высокая, с сияющей улыбкой и с полными мудрости глазами, она была молодой и счастливой. Война и Зоя о чём-то спорили.

– Ты надоешь им, как надоедала уже сотни раз, и они вновь позовут меня, – утверждала Война. – Сами позовут.

– Не позовут, – улыбалась Зоя. – Если будут помнить тебя. Многие из них видели твоё лицо, и они будут помнить его всегда.

– Защищаешь их? А они ругают тебя на все лады, зовут несправедливой.

– Это если ты или твои слуги появляетесь возле них. Меня ругают, но я нужна им. А ты – нет.

Война завопила, их образы смешались, и сон пропал.

Я проснулся на полу возле Пашкиной кровати, всё ещё сжимая его руку. Сам Пашка уже очнулся и слабо улыбнулся мне:

– Здравствуй, друг!

– Здравствуй. Как ты?

– А, пустяк, – махнул рукой Пашка. – На мне заживает, как на собаке. Ты это, Егор… Спасибо тебе, что ты спас меня вчера. Зоя мне рассказала.

– Ну что ты, Пашка, – улыбнулся я. – Как могло быть по-другому?

И Пашка поправился, хоть и не очень быстро. Поначалу он часто был угрюм и зол – Война ещё крепко держала его. Но Олеська отогрела нашего друга. Наши маленькие королевства и царства оправлялись от разрухи, и у меня нашлось много работы – я разбивал сады на выжженной земле.

Мы нашли пещеру, где спряталась Война, и завалили её огромным камнем. А вокруг я посадил черёмуху и сирень, и мы смеялись, когда слышали, как она там скрежещет зубами от злости. Конечно, она ещё может выбраться оттуда, и слуги её – ненависть, зависть, жадность, злоба – бродят по земле. Но каждый год весной, когда сладко пахнет черёмухой и сиренью, мы собираемся вместе в день того сражения, вспоминаем Войну и рассказываем о ней тем, кто не знает. Помните об этом и вы.

Май – июль 2010