И Лиса не будет петь

Сказка про курочку Рябу.

Жили-были дед да баба. Не бедно, но и не мажоры — обычная пенсионная пара. Дед кряхтел, баба охала, и смысл их дней давно стерся, как надпись на дедовских трусах.

Была у них курочка Ряба. Пестрая, наглая, с умными глазами, которые видели слишком многое.

И вот однажды Ряба снесла не просто яйцо. А золотое. В прямом смысле — червонное золото, 750 проба, весом с кулак.

Дед с бабой замерли. Сели друг напротив друга на табуретки. На кухне закапал кран.

— Богатство, — прошептал дед.

— Смерть наша, — так же тихо ответила баба.

И оба оказались правы.

---

Три дня яйцо лежало на столе — под выцветшей клеенкой в ромашку. Они не знали, что с ним делать. Продать? Но кому? В деревне Анатолий Иваныч скупал металлолом, но за золото дал бы три тыщи и в милицию настучал. В город ехать? Дед давно за руль не садился — права просрочены, да и глаз уже не тот.

А главное — пока яйцо лежало целое, они были не дед и баба, а Хранители Сокровища. Это меняло всё.

Дед перестал храпеть по ночам. Баба сварила наконец тот суп с фасолью, который он просил десять лет. Они даже поговорили — не про цены и радикулит, а про молодость, про то, как целовались в кустах сирени. Оказалось, у них было общее прошлое. Общее, черт возьми.

— А давай разобьем его? — вдруг сказал дед на четвертый день. — Ну его нафиг. Нам столько не надо.

— Очумел? — баба прижала яйцо к груди. — Это наше всё.

— Вот именно. Наше всё. А мне твои щи нужны, не золото.

Баба заплакала. Дед разозлился. Он ударил яйцом об угол стола.

Ничего.

Ударил сильнее — по стене. Со всего маху. Потом молотком. Яйцо даже царапины не получило.

— Проклятое, — выдохнул дед.

В ту ночь они не спали. Яйцо лежало на подоконнике, тускло светилось в лунном свете, как глаз спящего бога. И каждый думал одно: «С ним что-то не так».

Дед — про то, что оно не бьется, хотя золото мягкое.

Баба — про то, что курочка Ряба давно на них так не смотрела. С жалостью.

---

На пятый день пришла мышь. Не какая-то особенная — серая, с облезлым хвостом, шастала по подполью. Но в сказках, как известно, мыши не случайны.

Она пробежала по столу, хвостом задела яйцо. И оно, непробиваемое, неуязвимое, подарок судьбы и проклятие жизни, — упало.

Покатилось. Замедленно, как в кошмарном сне.

И — не разбилось.

Но на нем появилась трещина. Тонкая, змеиная, паутинкой. И из трещины пахнуло не желтком. Пахнуло деньгами. Настоящими, не золотыми. Пахнуло свободой выбора и страхом его.

Дед заплакал первым. Потом баба. Сначала тихо, потом в голос.

Они плакали от облегчения и от ужаса. Потому что теперь яйцо было битым, но не разбитым. Его нельзя было ни сохранить, ни выбросить. Оно висело между мирами — как их жизнь.

— Баба, — сказал дед, вытирая нос рукавом. — А давай просто снесем его в сарай. И забудем.

— А Ряба?

Курочка сидела на заборе. Смотрела. И в её глазах не было укора — только усталость древнего существа, которое тысячу раз наблюдало эту сцену.

Она снесла золотое яйцо не для счастья. И не для беды. А чтобы они вспомнили, кто они друг другу.

И они вспомнили. Вспомнили, когда разрыдались на грязной кухне под плачущий кран. Вспомнили, когда баба молча подала деду тапки. Вспомнили, когда дед встал и починил этот чертов кран.

— Ряба, — позвала баба на закате. — Неси нам простое. Серенькое. Без фокусов.

Курочка молчала. А потом снесла обычное яйцо. Белое, в мелкую крапинку.

Дед разбил его в миску. Баба пожарила яичницу — с луком, с помидорчиком из своего огорода. Сели ужинать.

Золотое яйцо так и осталось лежать в сарае, между старым велосипедом и мешком цемента. Иногда по ночам оно слабо светилось. Мышь боялась к нему подходить.

А Ряба больше не говорила ни слова. Только иногда, когда дед с бабой начинали ссориться из-за пустяков — кто не закрыл калитку, кто съел последнее варенье, — она кудахтала тихонько.

И они замолкали.

---

Никогда не знаешь, ради чего тебе дают золотое яйцо — ради самого золота или ради трещины, которая на нем появится. И что страшнее — потерять его или не суметь разбить.

Но это, пожалуй, уже не сказка. Это жизнь.

«Колобок» для взрослых.

---

Жили-были старик со старухой. Не то чтобы очень бедно, но уже устали так, что даже поссориться сил не было. Старик по утрам кашлял в прихожей, старуха грела воду для чая и думала: «Когда это кончится?»

В один из таких дней она решила испечь колобок. Не от хорошей жизни — просто в амбаре поскребла остатки муки (там уже завелась моль, но она промолчала), по сусекам помела (в сусеках жил паук, которого она тоже не стала выселять).

Замесила тесто. Слово «замесила» тут мягкое: мука была комковатой, яйцо — с двойным желтком, масло прогорклое. Но в возрасте, когда ты каждый день прощаешься с жизнью, а она не уходит, такая выпечка — почти ритуал.

Колобок получился кривоватый, с непропеченным боком и странным румянцем — как будто ему было стыдно родиться.

— Полежи на окошке, остынь, — сказала старуха и ушла к старику — смотреть, как он промахивается мимо гвоздя, пытаясь повесить портрет (сами сочините, кого)

Колобок лежал и думал.

Он думал о том, что его слепили из отходов, что у него нет ни рта, ни глаз (глаза ему нарисовали углем, но это не в счёт), а главное — он чувствовал этот мерзкий запах: дом престарелых, несвежее бельё и надежда, которая давно превратилась в привычку.

— А не пойти ли мне на хрен? — спросил себя Колобок и удивился тому, что умеет говорить.

Сказано — сделано. Он скатился с подоконника, больно ударился боком о табуретку, прополз под дверью и выкатился на улицу.

---

Свобода пахла лебедой и бензином с трассы. Колобок катился по дорожке, и с каждой секундой в нём росло ощущение, что он — главный. Что весь мир — это его личная сцена.

Первой встретилась Зайка.

Не заяц, а именно Зайка. Стриженая, в лосинах и с телефоном в лапе. Она сидела на лавочке, листала ленту, и взгляд у неё был такой: «Я всё поняла про эту жизнь ещё в третьем классе».

— Колобок, Колобок, я тебя съем, — сказала Зайка скучным голосом, даже не поднимая головы.

— Не ешь меня, Зайка, я тебе песенку спою, — ответил Колобок, расправив несуществующие плечи.

Он спел про то, что он деланный, румяный, про то, что от дедушки ушел и от бабушки ушел. Зайка выслушала, потом сказала:

— Ты, конечно, талантливый. Но, во-первых, я на кето. Во-вторых, у тебя на боку плесень. В-третьих — катись ты.

Колобок обиделся. Но покатился дальше. «Первое поражение, — подумал он. — Но ничего. Я ещё покажу».

---

Вторая встреча — Волк.

Волк сидел в старой «Газели», пил энергетик и разговаривал по громкой связи с кем-то, кто был должен ему сто двадцать тысяч. У Волка была седина на висках и нервный тик левого глаза.

— Колобок, я тебя съем! — рявкнул он, но в этом «рявкнул» слышалась такая усталость, будто он не ел никого уже месяц, потому что совесть заела.

— Не ешь, Волк, песенку спою.

Колобок спел — уже с меньшим энтузиазмом, потому что понял: текст-то один и тот же. От дедушки ушел, от бабушки ушел. А куда пришел? Никуда.

Волк посмотрел на него усталыми глазами.

— Слушай, — сказал он, — ты хоть понимаешь, что ты — еда? Ты из муки, яиц и масла. У тебя нет паспорта, нет идей, нет алиментов. Ты просто ходячий углевод. Я мог бы тебя съесть, но, бля, мне некогда. У меня дочка в третьем классе, ей на репетитора нужно. Катись.

И Волк уехал. Газель чихнула и скрылась за поворотом.

Колобок покатился медленнее. Он вдруг понял, что его песенка — это всё, что у него есть. И она никому не нужна.

---

Медведь. Конечно, Медведь. Он сидел у реки, ловил рыбу, но не для еды, а чтобы продать на рынке. Медведь был бывшим спортсменом, теперь — предпринимателем среднего пошиба. Живот нависал над берцами, борода седая, глаза — как у ребёнка, которого разбудили в пять утра.

— Колобок! Съем, мать твою! — крикнул Медведь, но тут же добавил: — Хотя погоди, у тебя сахара сколько? У меня диабет.

— Я без сахара, — соврал Колобок. — Я на стевии.

Медведь задумался. Потом махнул лапой:

— Давай песенку.

Колобок спел. Третий раз за день. Голос его уже садился, он чувствовал, как внутри него, в тесте, зарождается пустота. Он не уходил от дедушки с бабушкой. Он сбегал от того, что его никто не замесил с любовью. Его испекли по привычке.

— Слушай, — сказал Медведь, — а чего ты вообще катишься? Куда?

— Не знаю, — честно ответил Колобок.

— Ну и катись тогда. Без цели. Как все.

И Медведь отвернулся к своей удочке. Он не стал есть Колобка. Не потому что пожалел, а потому что в его жизни уже было достаточно колобков. И все они кончали одинаково.

---

Колобок катился долго. Вечерело. Он потерял счёт времени, потерял левый бок (тот начал крошиться по дороге), и даже угольные глаза стерлись почти до неузнаваемости.

Он вышел к лесу. Там, на пеньке, сидела Лиса.

Лиса была не девушка в бикини из рекламы, и не хитрая стерва из анекдотов. Лиса была психологиня. У неё были очки без диоптрий (для образа), блокнот в кожаном переплёте и такая улыбка, от которой хочется рассказать всё сразу — и даже то, чего не было.

— Здравствуй, Колобок, — сказала она мягко. — Ты, наверное, устал?

Колобок заплакал. Вернее, из него потекла мутная жижа — тесто размякло от эмоций.

— Я никому не нужен, — прошептал он. — Зайка не захотела, Волк занят, Медведь больной. А я просто хотел… не знаю. Быть важным.

Лиса вздохнула. Она подвинулась на пеньке.

— Сядь. Расскажи про детство.

Колобок сел. И рассказал. Про амбар с молью, про сусеки с пауком, про масло с горечью. Про старуху, которая месила его безразличными руками. Про старика, который даже не заметил, что он укатился.

— Понимаешь, — сказала Лиса, когда он замолчал, — ты искал не свободу. Ты искал взгляд. Тот, в котором ты — что-то настоящее. Но ты — всего лишь колобок. И твоя трагедия не в том, что тебя съедят. А в том, что ты сам себя выдумал.

— Что? — не понял Колобок.

— Ты сам придумал, что ты особенный. А ты — выпечка. Вкусная, может быть. Но выпечка.

И Лиса не спела с ним дуэтом. Не попросила сесть на носок. Она просто взяла его — бережно, двумя лапами — и откусила.

Не потому что была голодна. А потому что это было единственное честное действие за весь день. Она дала ему то, чего он так хотел: конечность. Смысл. Колобок закончился — и в этом, наконец, был сюжет.

---

Старик и старуха обнаружили пропажу только к вечеру. Старуха вздохнула: «Укатился». Старик крякнул: «Ну и хрен с ним».

Они сели ужинать. Той самой яичницей из прошлой сказки, потому что курочка Ряба была соседкой, и у неё иногда случались перебои.

На подоконнике осталось мучное пятно.

Лиса доела Колобка, облизнулась и ушла в лес. У неё была сессия через двадцать минут — Вадим, тридцать пять лет, кризис среднего возраста, хочет бросить жену и купить мотоцикл.

— Следующий, — сказала Лиса тихо, доставая диктофон.

---

Мораль для взрослых (если вы ещё здесь):

Не в том дело, что от бабушки ушёл и от дедушки ушёл. В том, что ушёл ты, а никто не побежал за тобой.

В мире полно колобков. Но лишь единицы находят лису, которая не будет петь — а просто сделает то, ради чего ты родился.

А остальные засыхают на обочине, начиная пахнуть не корицей, а разочарованием.

Так что выбирайте своих лис осторожно.

И не забывайте закрывать окно.

Красная Шапочка (взрослая версия)

Жила-была девочка. Не маленькая уже, но и не взрослая — тот мерзкий возраст, когда мать проверяет телефон, а на лице уже появляются прыщи в самых неподходящих местах. Звали её, понятное дело, Красная Шапочка. Шапка была не красная, а цвета запёкшейся крови — кармин, 18-й оттенок по каталогу, но в деревне все называли вещи своими именами.

Мать пекла пирожки каждое воскресенье. Не потому что любила, а потому что бабушка требовала. Старая карга жила на том конце леса, не платила за свет и манипулировала через чувство вины.

— Снеси бабушке масла и пирожков, — сказала мать в очередное утро. — И спроси, когда она уже перепишет дачу на меня. У неё рак, она не вечная.

— Мам, — вздохнула Шапочка. — Ей поставили грыжу полгода назад. Рак — у дяди Коли из третьего подъезда.

— Не умничай. Иди давай. И смотри, не разговаривай с незнакомцами. Лес нынче — не лес, а сплошной Тиндер.

---

Шапочка надела шапку (без неё она чувствовала себя голой — такой вот защитный фетиш), сунула корзину в рюкзак и вышла. В лесу было сыро, пахло прелыми листьями и отчаянием одиноких грибников.

Волк появился не из кустов. Он сидел на лавочке у остановки, курил «Парламент» и листал ленту. На вид — лет тридцать, борода щетиной, глаза уставшие, но цепкие. Футболка с принтом «Альфа-самец — это про меня» (ирония? он не уверен).

— Девушка, не подскажете, который час? — спросил он, даже не поднимая головы.

— Семнадцать сорок, — ответила Шапочка. — А вы кто?

— Волк, — сказал Волк и затушил сигарету о подошву кроссовка. — Просто Волк. Без отчества.

— У нас в лесу волков не было лет двадцать, — насторожилась Шапочка. Но почему-то не ушла.

— Перепись населения пропустила. Я недавно, с материка. Работаю удалённо, решил перебраться на природу. Аллергия на офисы.

Они разговорились. Волк оказался неплохим слушателем — задавал правильные вопросы, кивал, не перебивал. Шапочка рассказала про мать, про бабушку-тиранку, про пирожки (с капустой, потому что бабушка зубами плохо жуёт). Волк засмеялся, и в его смехе было что-то такое, от чего у Шапочки зачесалась пятка — верный признак, что она сейчас сделает глупость.

— А можно я вас провожу? — спросил Волк. — Лес опасный. Говорят, тут дровосеки шалят.

— Какие дровосеки? — удивилась Шапочка. — Дровосеков сократили ещё в девяностых. Лесничий Семёныч пьёт и не выходит из сторожки.

— Тем более. Идёмте.

---

Они шли по тропинке. Волк нёс корзину. Шапочка шла на полшага позади и рассматривала его спину — широкая, но с сутулостью айтишника.

— А почему вы спросили про дровосеков? — спросила она.

— Профессиональное, — улыбнулся Волк. Но улыбка не дошла до глаз.

---

До бабушкиной избушки оставалось минут десять, когда Волк остановился.

— Слушай, — сказал он, разворачиваясь. — Я тут недавно. И мне нужно банальное человеческое тепло. Твоя бабушка — она одна живёт?

— Да, — кивнула Шапочка. — А что?

— Может, я зайду? Поздороваюсь? Пирожков поем. Я люблю с капустой.

— Это ты должен спросить у неё, — пожала плечами Шапочка. — Но она странная. В последнее время всё говорит, что видела мужиков в шкафу.

— У каждой бабушки свои причуды, — философски заметил Волк.

---

Бабушка встретила их на крыльце. В ситцевом халате, с бигуди на голове и с тростью в руке — не для опоры, а для устрашения.

— Это кто такой? — спросила она, щуря подслеповатые глаза. — Жених твой, что ли? Опять привела какого-то ухажёра без предупреждения! У меня тут обстановка, между прочим!

— Бабушка, это Волк, — сказала Шапочка. — Он…

— Волк?! — бабушка перекрестилась. — Ах ты господи. И чего волки забыли? Красную книгу читали? Вон отсюда, окаянный!

Но Волк уже просочился внутрь. Ловко, по-кошачьи. Оказался в маленькой комнатке, пропахшей валерьянкой и старыми обидами.

— Вы, бабушка, не кипятитесь, — сказал он мягко. — Я просто чаю попью. И, кстати, у вас там в спальне окно открыто. Сквозняк.

— Какое окно? — бабушка засуетилась. — Я окна не открываю с тех пор, как сороку залетела…

Пока бабушка металась между кухней и спальней, Волк подмигнул Шапочке:

— Слушай, тут такое дело. Твоя бабушка — она, конечно, колоритная. Но, может, не будем сегодня чаевать? Пойдём ко мне? Я неподалёку снимаю домик. Будет кино, пицца. Ты только шапку сними — она у тебя слишком заметная.

Шапочка покраснела. Пятка чесалась невыносимо.

— А как же бабушка? — спросила она слабым голосом.

— А что бабушка? Она взрослая. Справится. И потом, ты же не навсегда. На часок.

---

В этот момент бабушка вернулась с чайником.

— Я слышала, что ты там шепчешь, — сказала она, поставив чайник на стол так, что тот треснул. — Увести внучку хочешь? Я таких, волков, знаешь сколько перевидала? Один обещал золотые горы — оказалось, купил «шестёрку» в кредит и пропил. Второй в две тысячи пятом — нашёл в интернете, всю пенсию выманил на биткоинах. Третий…

— Бабушка, — перебил Волк, теряя терпение. — Я не за пенсией. Я за любовью.

— Ах ты, — бабушка схватила трость. — Любовью? Любовью, говоришь? А ну пошёл вон, альфонс!

Волк отступил. Но в глазах его зажглась злая искра.

— Ладно, бабка. По-хорошему не хочешь. — Он резко шагнул вперёд, выхватил у неё трость и сломал её о колено. — Слушай сюда. Я устал. Я три года сидел на удалёнке, общался только с заказчиками-идиотами, а теперь хочу семью. Мне тридцать один, а биологические часы тикают. Твоя внучка — единственная, кто за последние полгода не послала меня после двух сообщений. Так что либо ты даёшь добро, либо я…

— Что? — прошептала Шапочка.

— Съешь её? — хохотнул Волк. — Боже, какой примитив. Нет, я не съем. Я просто уйду. И тогда она останется с тобой, бабуля. В этом склепе. С пирожками из капусты и вечным чувством вины. Ты этого хочешь?

Бабушка замолчала. Шапочка тоже.

А потом бабушка сделала то, чего никто не ожидал. Она подошла к Волку, посмотрела ему в глаза — снизу вверх, маленькая, сгорбленная, но с такой силой, что Волк невольно сделал шаг назад.

— Сынок, — сказала бабушка. — Ты и правда хочешь её? Не трахнуть на разок, не подкатить, а именно — хочешь?

Волк сглотнул.

— Она спит в носках, — продолжала бабушка. — Она храпит как лесовоз. Она пересматривает «Друзей» по десятому кругу и плачет над каждым эпизодом с Чендлером. Она не умеет варить кофе — только растворимый, три ложки на чашку. Она боится грозы и зовёт маму. А ещё она уже два года тайком курит в окно, потому что думает, что я не знаю.

— Бабушка! — взвизгнула Шапочка.

— Молчи, — отрезала бабушка. — Так вот, Волк. Если ты всё это знаешь и всё равно говоришь «хочу» — то заходи, пирожков поешь. Познакомимся нормально. А если нет — катись отсюда, пока я дровосеков не вызвала. И да, их сократили, но у меня есть ружьё. Деда Феди. Заряжено.

---

Волк постоял минуту. Потом сел на табуретку, уронил голову в ладони и сказал:

— Господи, да я и сам в носках сплю. И под «Друзей» плачу. И кофе пью растворимый. Потому что больше некому.

Бабушка вздохнула. Разлила чай по треснутым кружкам.

— Садись, зять. Рассказывай. Только без вранья. У меня нюх на ложь — слышала, что говорят про волков? А у меня в сорок лет работала обонятельная луковица, ого-го.

Шапочка сидела между ними, красная как шапка, и не верила своим ушам. Только что волк хотел её «съесть» — в прямом или переносном смысле, уже не разобрать — а теперь он рассказывает бабушке, как его уволили с последней работы за отказ перерабатывать.

— А мать? — спросил Волк. — Она не будет против?

— Мать, — бабушка хмыкнула, — мать пусть сначала пирожки нормальные научится печь. С творогом, а не с капустой. Я ей тридцать лет твержу.

---

Они просидели до темноты. Волк починил бабушкин шкаф (тот самый, где, по её словам, прятались мужики — оказалось, просто сломана дверца). Шапочка наконец сняла свою шапку — и оказалось, что у неё нормальные светлые волосы, просто она их не мыла три дня.

— Так что там насчёт любви? — спросил Волк, когда они вышли на крыльцо.

— Не знаю, — честно сказала Шапочка. — Ты пугаешь. Но почему-то не так, как пугают нормальные.

— Это потому, что я волк. Мы всегда пугаем чуть иначе.

Они пошли через лес. Луна светила. Волк нёс пустую корзину и остатки пирожков.

Дровосеков в лесу не было. Зато на лавочке у остановки сидел лесничий Семёныч с бутылкой и мутными глазами.

— Волк, — прохрипел он. — Опять девок водишь? Смотри, бабка мне пожалуется, я тебе…

— Иди ты, Семёныч, — ласково сказал Волк и посадил Шапочку в электричку до города.

— А ты? — спросила она.

— Я пешком. Мне в другую сторону.

Она уехала. Он достал сигарету, но не закурил — а просто подержал в руке, вспоминая запах пирожков с капустой и твёрдый голос старой женщины, которая не побоялась назвать его зятем.

«Волки не женятся, — подумал он. — Волки едят бабушек. Или что там в оригинале?»

В оригинале, кстати, бабушку съели. А потом дровосек разрезал волку живот, и все остались живы.

Но это была бы слишком счастливая сказка.

А в этой — дровосек давно спился, бабушка сидит с чаем, а волк стоит на платформе и не знает, позвонит ли ему завтра девушка в красной шапке, которая, кажется, слишком много курит и боится грозы.

И это, наверное, лучшее, на что можно рассчитывать в этом лесу.

---

Мораль для взрослых (если вы дочитали до конца):

Волк — это не тот, кто хочет вас съесть. Волк — это тот, кто готов ждать вас на остановке с сигаретой и слушать про пирожки с капустой. А бабушка — не жертва. Бабушка — это продвинутый пользователь жизни, которая пережила трёх альфонсов, двух лжецов и одного настоящего дровосека. И она знает: иногда большой рот нужен не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы сказать «садись, зять, чай стынет».

Красная Шапочка снимет шапку, когда будет готова. Или не снимет никогда.

А лес шумит. Как всегда.

Дракон и рыцарь (взрослая версия)

В той стране, где замки давно превратились в отели для туристов, а короли снимали свои резиденции на Airbnb, жил-был Дракон. Не огнедышащий уже, скорее — дымогорлый. Ему было двести тридцать лет, из них последние семьдесят он просидел на одном и том же утёсе, охраняя одну и ту же башню, в которой томилась одна и та же Принцесса.

Принцесса, правда, уже давно не томилась. Она принимала там ванны с пеной, заказывала суши с доставкой (дракон любезно спускался за курьером, потому что Глория — так звали принцессу — боялась высоты) и вела инстаграм-блог «Жизнь в заточении: лайфхаки от принцессы».

Подписчиков было полтора миллиона.

Дракона звали Гор. Имя он себе выбрал сам — короткое, звучное, чтобы легко выкрикивать в бою. Но в бою он не был уже лет сто. Последний рыцарь, попытавшийся его «убить», сломал копьё о его чешую, потом извинился, предложил распить по фляге и в итоге уехал с его сестрой (драконихой Гретой), и теперь они воспитывали двойняшек в пригороде.

— Гор, — крикнула Принцесса Глория из окна башни, поправляя маску для волос. — Ты там заказ не забудешь? Мне ещё масло для бровей нужно, они у меня после тридцати начали редеть.

— Помню, — буркнул Дракон. Он лежал на скале, подставив брюхо солнцу, и чувствовал себя большой ящерицей-пенсионером. Его работа — пугать рыцарей и охранять принцессу — давно потеряла смысл. Король, отец Глории, платил ему исправно (переводом на карту, налоги дракон платил как самозанятый), но сам уже два года не появлялся — уехал на Кипр с молодой любовницей.

Единственным событием в этой тоске были рыцари. Раз в полгода кто-нибудь приезжал — юный, глупый, с блестящими доспехами и горящими глазами. Гор честно изображал злобу, рычал (отработанная техника — рычать надо с придыханием, чтобы не сорвать голосовые связки), выпускал струйку дыма (противогастритные травы помогали, но изжога всё равно мучила), а потом рыцарь, как правило, бежал в ужасе.

— Ни одного нормального, — вздыхала Глория. — Вот в моём инстаграме все такие красивые на фото. А приезжают — либо прыщавые, либо ноги короткие.

— А ты не хочешь сама кого-нибудь выбрать? — спрашивал Гор. — Социальные сети, там... приложения всякие.

— Что я, с драконом под ручку на свидание пойду? — фыркала Глория. — Ты мой имидж испортишь.

Гор молчал. Он знал, что уже сто лет как не пугает. Он был просто толстым чешуйчатым охранником с хроническим артритом и любовью к сериалам про маньяков.

---

Но однажды приехал Он.

Не просто рыцарь — Рыцарь. С большой буквы. Доспехи с чернёной стали, плащ алым шёлком, конь — в яблоках, морда умная. Звали его сэр Ланселот из Лидса (оригинальностью родители не страдали). Он спешился, воткнул меч в землю (меч, кстати, был настоящий, с гравировкой «Жизнь коротка — ударь первым»), и крикнул:

— Выходи, дракон! Я пришёл за Принцессой!

Гор лениво приоткрыл один глаз. Из башни высунулась Глория с телефоном:

— Гор, он красивый! Сними меня на фоне, только подожди, я накрашу ресницы.

— Ты издеваешься? — прошептал Дракон.

Но Глория уже скрылась.

Сэр Ланселот из Лидса стоял внизу, выпятив грудную клетку. Ему было под сорок — возраст, когда мужчины либо уходят в запой, либо покупают мотоциклы, либо решают стать рыцарями. Ланселот выбрал третье. Он уволился из страховой компании, где проработал семнадцать лет, развёлся с женой (она забрала собаку и микроволновку) и отправился спасать принцесс. Потому что, как он написал в своём блоге: «В каждом мужчине живёт герой».

— Дракон! — снова крикнул Ланселот. — Я буду сражаться с тобой! На жизнь или на смерть!

— На жизнь так на жизнь, — устало сказал Гор и сполз со скалы.

---

Они встретились на поляне. Гор встал на задние лапы (спина хрустнула), выпустил дым (с запахом ромашки — новая травяная настойка) и приготовился к привычной сцене. Сейчас рыцарь сделает выпад, он, Гор, лениво отобьёт хвостом, потом сделает вид, что его ранили, и рыцарь, гордый, войдёт в башню. Там Глория отчитает его за плохую рекламу в сторис, но на фото улыбнётся, и рыцарь уедет счастливый.

Но Ланселот оказался другим.

Он не бросился с мечом. Он достал блокнот.

— Слушай, Дракон, — сказал он, присаживаясь на пенёк. — А давай по-человечески? Я понимаю, ты должен меня бояться, я должен тебя убить, но честно? Мне пятьдесят три (он соврал на десять лет в меньшую сторону), у меня грыжа, и этот меч весит семнадцать килограммов. Давай просто поговорим.

Гор опешил. За двести лет такого никто не предлагал.

— О чём? — спросил он.

— О жизни, — пожал плечами Ланселот. — Вот ты. Дракон. Охраняешь принцессу. Сколько тебе платят?

— Стыдно говорить, — признался Гор. — Меньше МРОТ. Ещё и налоги сам плати.

— А она? — рыцарь кивнул на башню. — Она вообще хочет, чтобы её спасали?

— Она хочет, чтобы у неё было пятьдесят тысяч лайков под фото с тобой, — вздохнул Дракон. — И чтобы ты привёз суши. С угрём. И без авокадо. Она авокадо ненавидит.

---

Сэр Ланселот из Лидса задумался. Потом полез за пазуху, достал флягу (в ней был виски, двенадцатилетний) и протянул Дракону.

— Держи. За знакомство.

Гор осторожно взял флягу когтями, отхлебнул. Виски обжёг пищевод, но приятно.

— Слушай, — сказал Ланселот. — А что, если я не буду её спасать? Что, если я скажу всем, что дракон оказался слишком силён, и я вернусь ни с чем?

— Тогда Глория останется в башне, — сказал Гор. — И будет дальше постить фото с видом на закат. И через год кто-то приедет другой.

— А ты? — спросил рыцарь. — Ты так и будешь сидеть на этом утёсе? У тебя же, наверное, мечта какая-то есть?

Гор замер. Никто никогда не спрашивал его о мечте.

— Я... — он замялся. — Я хотел бы открыть пекарню. Я хорошо готовлю пироги с капустой. Научился у мамы. Но кому нужны пироги от дракона?

Ланселот посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— А давай я тебе помогу?

---

Из башни выглянула Глория. Макияж был готов, ресницы накрашены, но вместо героического рыцаря она увидела странную картину: дракон и рыцарь сидели на пеньке, пили виски из фляги и о чём-то оживлённо беседовали.

— Вы что, сговорились? — крикнула она. — А как же спасение? А как же драма?

— Глория, — позвал её Ланселот. — Спускайся. Ты свободна. Я не буду тебя спасать. Дракон увольняется.

— Что значит «увольняется»?! — взвизгнула Принцесса. — А кто будет ставить лайки под моими фото? А кто будет писать «какая смелая принцесса, не сдаётся дракону»?

— Ты сама будешь, — сказал Гор. — Или найми кого-нибудь. Я иду в пекарню.

— В какую пекарню?!

— Свою. Я буду печь пироги. С капустой. И с мясом. И с яйцом, — добавил он, вспоминая курочку Рябу.

---

Глория спустилась. Босиком, в халате, с телефоном в руке. Она посмотрела на рыцаря. Потом на дракона. Потом села прямо в траву и заплакала.

— Я не умею ничего другого, — прошептала она. — Я двадцать лет была запертой принцессой. Я даже чайник не могу вскипятить. А ты — пекарню. А ты — уходишь. А я?

Ланселот протянул ей флягу.

— Пей. И поехали со мной, — сказал он. — Я не рыцарь, честно. Я страховой агент. У меня есть домик в Лидсе, ипотека и кот, который меня ненавидит. Но я умею варить кофе. И я буду тебя спасать не от дракона, а от дурацкой сказки. Хочешь?

Глория вытерла слёзы. Её идеальные стрелки поплыли, тушь потекла, и она вдруг стала похожа не на принцессу из инстаграма, а на обычную уставшую женщину.

— А пироги? — спросила она, глядя на Гора.

— Пироги будут, — сказал Дракон. — Я буду присылать. Вкусные. Бесплатно. Только чешую не оставляйте, она колется.

---

Дракон улетел — невысоко, неуклюже, с больной спиной, но впервые за двести лет с лёгким сердцем. Он нашёл участок на окраине королевства, арендовал маленькое помещение, повесил вывеску: «Пироги от Гора. Настоящая драконья выпечка. С любовью и огнём».

В первый день пришли трое: старушка с внучкой, лесник и сэр Ланселот из Лидса, который уже не носил доспехов, а ходил в свитере с оленями.

— Вкусно, — сказал он, жуя пирог с капустой. — Реально вкусно.

— Знаю, — усмехнулся Гор. — А где твоя принцесса?

— Дома. Варит кофе. Научилась. Пьём с ней по утрам, она смотрит сериалы, я читаю газету. Нормальная жизнь.

— Нормальная жизнь, — повторил Дракон, глядя в окно, где проходили люди, не боясь его чешуи и огня. — Слушай, а может, второй пирог возьмёшь? С вишней. Новый рецепт.

— Беру.

---

Мораль для взрослых (если вы ещё не устали от моралей):

Не всем драконам нужно сидеть на утёсе. Не всем принцессам нужно ждать спасения. Не всем рыцарям нужно убивать.

Иногда счастье — это пирог с капустой, фляга виски на двоих и человек (или дракон), который понимает, что герой — не тот, кто машет мечом, а тот, кто готов спросить: «А ты сам-то чего хочешь?»

Глория завела новый блог — «Принцесса без дракона». У неё теперь три миллиона подписчиков.

Ланселот продал меч и купил кофемашину.

А Гор печёт пироги по выходным, и очередь доходит до самого леса, где когда-то жила Красная Шапочка, и Волк с остановки, и бабушка с тростью.

Все они иногда приходят. Садятся за один стол. Едят пироги и молчат.

И этого достаточно.

Буратино (взрослая версия)

Буратино (взрослая версия)

---

Карло сидел на кухне и смотрел на полено. Полено было странное — с сучком, похожим на нос, и с такой обречённой текстурой, будто само знало, что его сейчас вырежут, а потом пожалеют об этом.

— Ну, — сказал Карло, доставая стамеску. — Давай, не подведи. Мне нужен сын. Или хотя бы собеседник.

Жена у Карло умерла десять лет назад, соседи не здоровались, а единственным другом был старый гобой, который вечно фальшивил. Карло был беден, но не настолько, чтобы пойти в монастырь. Он решил вырезать куклу. Не для театра — для души.

Он вырезал её три ночи подряд, пил дешёвое вино и разговаривал с поленом. К утру третьего дня Буратино открыл глаза.

— Жить надоело? — спросила кукла хриплым голосом.

Карло выронил стамеску.

— Ты... говоришь?

— А ты не слышишь? — Буратино сел на верстаке, почесал деревянной рукой деревянный зад. — И что теперь? Ты мой папа? Работать на тебя? Ходить в школу?

— Ну... — Карло растерялся. — Я думал, ты будешь мне помогать. Старость уже. Воду носить, дрова колоть...

— Дрова колоть? — переспросил Буратино. — Ты меня из дров вырезал, а я теперь должен другие дрова колоть? Это какая-то ирония, папаша.

Карло заплакал. Он плакал от усталости, от вина и от того, что его собственноручно вырезанная кукла оказалась с характером.

— Ладно, — смягчился Буратино. — Не реви. Буду тебе помогать. Но по-своему.

---

Утром Буратино сбежал.

Не потому что был злым — просто ему стало скучно. Карло целый день строгал дудки и вздыхал, а в каморке под лестницей пахло мышами и отчаянием. На стене висело единственное украшение — холст с очагом. Очаг был нарисован, но Буратино в детстве читал умные книги (Карло вырезал ему голову с большим запасом серого вещества), поэтому понимал: всё, что нарисовано, — тоже реальность, просто в другом слое.

Он ткнул носом в холст.

— Есть кто?

Из очага вылез никто. Потому что очаг был нарисован.

— Ладно, сам дурак, — сказал Буратино и вышел на улицу.

---

Город назывался «Сказочный», но это была ирония судьбы. На самом деле — провинциальная дыра с тремя пивными, одним театром и кладбищем, где хоронили тех, кто не выдержал здешней тоски. Театр принадлежал Карабасу-Барабасу. Карабас был толстый, бородатый, с глазами, которые видели всё, но делали вид, что видят только деньги.

Он держал труппу из пяти кукол: Мальвина (голубая, педантичная, с синдромом отличницы), Пьеро (её бывший, который писал стихи и плакал), Артемон (пудель, молчаливый и грустный — в прошлом военный пёс, уволенный по сокращению), а также две безымянные куклы, которые даже не имели имён, потому что Карабас экономил на краске.

Куклы жили в театре, ночевали в ящиках из-под декораций, ели раз в день и ненавидели своего хозяина. Карабас бил их плёткой (семихвостой, для особой боли), заставлял выступать по десять раз на дню и не платил ни копейки.

— Мы не люди, — говорил он. — Вы — дерево и тряпки. У вас нет прав.

И он был бы прав, если бы куклы не чувствовали. А они чувствовали — боль, унижение, усталость и странную надежду, что однажды появится кто-то с ключом, откроет потайную дверь и выпустит их на свободу.

---

Буратино появился сам.

Он зашёл в театр, потому что на афише было написано «Бесплатный вход для деревянных». Карабас написал это в надежде привлечь экзотическую публику, но экзотики не было — были только пьяные плотники.

— Ты кто? — спросил Карабас, когда Буратино уселся в первом ряду.

— Я — Буратино, — сказал тот. — Я из полена. Хочу работать у тебя. Актёром.

— Актёром? — Карабас засмеялся, и его борода запрыгала. — Ты умеешь петь? Танцевать? Ходить на задних лапах?

— Я умею думать, — ответил Буратино. — Этого достаточно.

Карабас нахмурился. Куклы, которые умеют думать, — опасны. Он это знал. Но с другой стороны — новая кукла, бесплатная рабочая сила, можно не кормить, дерево не жрёт.

— Иди вон туда, — махнул Карабас за кулисы. — Мальвина, займись им. Научи его не позорить мой театр.

---

Мальвина учила Буратино три дня. Учила правильно сидеть, правильно говорить, правильно улыбаться — так, чтобы не было видно деревянных щёк. Она была красивой, если не считать вечной усталости в глазах и привычки всё записывать в блокнотик.

— У тебя ужасный почерк, — сказала она, глядя на каракули Буратино. — И ты не умеешь держать спину.

— А зачем мне уметь держать спину, если она деревянная? — возразил Буратино. — Она и так всегда прямая.

— Это вопрос дисциплины, — Мальвина поправила голубой бант. — Без дисциплины ты никто. Пьеро, например, нарушал дисциплину — и посмотри, что с ним стало.

Пьеро сидел в углу и писал стихи в тетрадку:

Моя любовь — как суп в столовой:

Сначала горячо, потом — никак.

Ты улыбнулась Мальвина — и снова

я чувствую, что я дурак.

— Ужасно, — сказал Буратино. — Но искренне.

Пьеро посмотрел на него с благодарностью. С ним никто не разговаривал, кроме Артемона, но Артемон умел только вздыхать и лизать лапу.

---

Через неделю Карабас устроил представление. Буратино должен был сыграть роль Деревянного Солдата, который говорит правду в глаза королю. Это была роль, которую Карабас ненавидел, потому что правда в глаза — это про него.

Буратино вышел на сцену. Зал был полон — городские зеваки, несколько купцов, три старухи. И лиса с котом. Лиса Алиса и кот Базилио сидели в последнем ряду, пили пиво из горла и пялились на Буратино как голодные.

— Гляди, Базилио, — шепнула Алиса. — Деревянный. А значит — у него должны быть деньги.

— Или ключ, — прошептал кот. — Говорят, у этого Карло есть ключ. Золотой. Который открывает дверь за нарисованным очагом.

— Врёшь? — Алиса прищурилась.

— Черепаха Тортила сказала. А она не врёт. Она старая и мудрая, ей незачем врать.

---

Буратино отыграл спектакль так хорошо, что Карабас даже хлопнул (один раз). За кулисами Мальвина чмокнула его в щёку — и оставила синий след от губной помады на дереве.

— Ты молодец, — сказала она. — Но тебе надо учиться дальше. И ещё — не доверяй лисе и коту. Они здесь.

— Какие ещё лиса и кот? — не понял Буратино.

Но ответить ему не успели. Карабас вызвал его к себе в кабинет — маленькую комнату с плетью на стене и портретом неизвестного солидного мужчины (вероятно, бывшего владельца театра, которого Карабас, по слухам, съел).

— Ты, — сказал Карабас, — талантливый. Я таких не видел. Поэтому я хочу сделать тебе предложение.

— Какое?

— Я знаю, что твой отец Карло вырезал тебя из полена, которое когда-то принадлежало одному старому столяру. А у того столяра был ключ. Золотой ключ, который открывает дверь в каморке. За нарисованным очагом.

— И что там?

— Там, — Карабас понизил голос, — свобода. Не для кукол. Для людей. Для настоящих жизней. Но я не скажу больше, пока ты не принесёшь мне этот ключ.

— А зачем он тебе? — спросил Буратино.

Карабас улыбнулся. Улыбка у него была страшная — как трещина в фундаменте.

— Чтобы наконец закрыть эту дверь навсегда. Чтобы никто не мог выйти. Или войти.

Буратино вышел из кабинета и понял, что влип. Он не знал, у кого золотой ключ. Он не знал, где нарисованная дверь. Он не знал даже, настоящий ли он сам или просто чья-то больная фантазия.

---

В тот же вечер его перехватили лиса Алиса и кот Базилио.

— Здорово, деревянный, — сказал кот, щуря один глаз (второй был закрыт повязкой — и не потому что слепой, а потому что так модно). — Слышали, ты ищешь ключ?

— А вы откуда знаете? — насторожился Буратино.

— Поле чудес, — сказала лиса томным голосом. — В Стране Дураков есть Поле Чудес. Закапываешь монету — вырастает дерево с ключами. Проверено. Мы тебя отведём. Только дай нам пять золотых на дорогу.

— У меня нет золотых, — признался Буратино.

— А сольдо? — спросил кот. — Хотя бы одно сольдо? Мы откроем тебе секрет.

Буратино порылся в карманах (Карло сунул ему на память медную монетку, которую нашёл под половицей). Протянул.

Алиса взяла монетку, понюхала, сунула за пазуху.

— Ведите, — сказал Буратино.

— Ночью, — ответил кот. — А сейчас иди, поиграй с куклами. У тебя последний вечер свободы. Завтра ты станешь богатым. Или мёртвым. Или деревянным — но ты уже деревянный, так что вариантов немного.

---

Ночью они пришли на Поле Чудес. На самом деле это была свалка за городом: битые горшки, старая мебель, истлевшие тряпки. В центре — яма, заполненная дождевой водой.

— Закапывай монету, — сказала лиса. — И говори: «Крекс, фекс, пекс».

Буратино закопал монету (единственное сольдо, которое дал ему отец). Сказал волшебные слова.

Ничего не выросло.

— Обманули, — тихо сказал Буратино.

— Конечно, — усмехнулся кот. — Мы всегда обманываем. Это работа такая. А теперь раздевайся, деревянный. С тебя ещё одежда и башмаки.

— И нос, — добавила лиса. — Нос у тебя длинный, можно продать на дрова.

Они набросились на него. Но Буратино оказался быстрее, чем думал — деревянные ноги бегают резво, когда в них вступает страх. Он вырвался, убежал, потерял левый башмак и полшляпы, но живым добрался до пруда на окраине города.

Там сидела черепаха Тортила.

---

— Кто тут плавает? — спросила она старческим голосом, высунув морду из тины. — А, Буратино. Я тебя ждала.

— Вы меня знаете?

— Я всех знаю. Я здесь триста лет живу. Я видела, как Карло тебя вырезал, как Карабас плётку купил, как лиса с котом первую монету украли. Я даже помню, почему очаг нарисованный.

— Почему? — спросил Буратино, вытирая лицо (вода с тиной).

— Потому что настоящий очаг давно погас. А нарисованный — вечный. Понимаешь? Нарисованное не горит, не гаснет, не съедается молью. Но за ним есть дверь. Золотой ключ открывает её. А ключ — у меня.

Тортила выплюнула изо рта небольшой блестящий предмет. Золотой. С замысловатой бородкой.

— Зачем он тебе? — спросил Буратино.

— Ни за чем. Я черепаха. Мне не нужны двери. А тебе — нужна. Иди, Буратино. Открой дверь. Только помни: за ней не будет чудес. За ней будет правда.

---

Он вернулся в каморку Карло. Карло спал на стуле, сжимая гобой. Буратино подошёл к холсту с нарисованным очагом, вставил ключ.

Замок щёлкнул. Холст задрожал, как вода, и раздвинулся.

За ним не было золота, не было сокровищ, не было волшебной страны.

Там был выход.

Обычный выход — на улицу, в другую сторону, не туда, где театр Карабаса и Поле Чудес, а туда, где море и тишина. Где можно жить, не притворяясь.

— Папа, — сказал Буратино, разбудив Карло. — Пойдём.

— Куда? — спросил Карло сонный.

— Туда, где нас не вырезали из полена. Где мы сами по себе. Куклы или люди — не важно. Важно — не быть в запертой комнате.

Карло встал. Взял свой гобой. Посмотрел на холст.

— А очаг? — спросил он.

— Остаётся, — сказал Буратино. — Нарисованный. Пусть висит.

---

Они вышли. За ними — никто. Карабас не побежал за ними, потому что не знал, что дверь открылась. Лиса с котом искали Буратино на свалке, но нашли только башмак.

Куклы в театре проснулись утром и увидели, что Карабас сидит в кабинете и плачет. Потому что понял: ключа больше нет. Дверь открыта. И теперь каждый, кто захочет, может выйти.

— Мы тоже хотим, — сказала Мальвина.

— Нельзя, — ответил Карабас. — Вы мои. Я вас купил.

— Нас никто не покупал, — сказал Пьеро. — Нас сделали. А значит, мы сами себя сделаем заново. Пошли, Мальвина.

Артемон тявкнул. И они ушли — все четверо, молча, не оглядываясь. Карабас остался один. Его борода обвисла, как мокрая тряпка.

---

Буратино и Карло поселились у моря. Открыли маленькую мастерскую: Карло строгал дудки и продавал туристам, Буратино чинил деревянные игрушки.

К нему иногда приезжали: Мальвина (теперь у неё были короткие волосы и своя школа этикета), Пьеро (он бросил писать стихи и стал крутить кофе — стихи у него получались лучше, но кофе приносил деньги), Артемон (спал на солнце и никому не подчинялся).

Кот Базилио и лиса Алиса однажды попытались украсть у них выручку, но Буратино поймал их и заставил работать в мастерской. Кот скоблил полы, лиса мыла окна. Через месяц они привыкли и перестали воровать. Стали почти нормальными.

— А что же Карабас? — спросите вы.

А Карабас сошёл с ума. Купил десять новых кукол, но они оказались неживыми, потому что живые куклы — это не краска и опилки, это любовь, которой у него не было. Теперь он сидит в театре один, разговаривает с плетью и ждёт, когда кто-нибудь придёт.

Но никто не приходит. Потому что дверь открыта.

---

Мораль для взрослых (если вы дочитали до этой строчки):

Нарисованный очаог — это всё то, что нас согревает понарошку. Работа, которая не нравится. Люди, с которыми не по пути. Мечты, которые не наши. Золотой ключ не открывает сундук с деньгами. Он открывает выход.

И неважно, деревянный ты или живой. Важно — решаешься ли ты его повернуть.

Буратино повернул.

А вы?