Хлеб с маслом и солью

Глава 1

С самого детства я жил в деревне с бабушкой и мамой. Тогда ещё в городе только начинали строиться многоэтажные дома, большие торговые центры и школы. Бабушка держала хозяйство. Три десятка кур с утра и до позднего вечера бегали перед домом и толпились кучками на дороге. К вечеру они без труда возвращались обратно на жердочку маленького тёмного курятника. Корова по кличке Мура часто пропадала в полях вместе с другими коровами и смугленьким пастухом, который заботился о них как о родных детях. Была и коза, но имени у неё не было. Она держалась дикарём: не ласкалась, пугалась каждого шороха, и доить её могла только бабушка. У нас, как и у всех людей с собственным участком, была собака. Несколько недель она жила у нас без имени, а потом мы стали звать её Ёжик. Такое имя пришло на ум после вечернего разговора мамы с бабушкой. Ещё щенком Ёжик показывал свой характер. Он мог подкараулить из-за угла, прыгнуть под ноги и грызть обувь до дыр. Кидался он и на куриц, и даже попробовал испугать и без того боязливую козу, но испугался сам. Чтобы не ругаться на собаку с такими добрыми глазами и таким взрывным характером, мама назвала его Ёжиком. Ведь правда, чудесно! Кто будет ругаться на ёжика? От этого сразу станет смешно.

Мне было шесть с половиной лет, когда мой папа приехал с севера. Его не было целый год, и вот сейчас он вернулся. Моя мама каждую ночь перед сном уходила в угол за печку, где висели иконы, и молилась о том, чтобы поскорее увидеть мужа живого и здорового. В день, когда он приехал, никто даже подумать не мог, что это произойдёт так быстро, так просто и радостно. Они долго обнимались, мама плакала, потом всё стало тихо, мама молча улыбалась. Папа протянул ей ключи, на которых был завязан бант из атласной ленты, она чуть не заплакала, и они опять обнимались. Через несколько дней мы уехали жить в город. Там было красиво и просторно. Что-то было особенное именно в этом городе. Машин было мало, зато парки и скверики стояли на каждом шагу. Во дворах были посажены саженцы: с южной стороны — плодовые кусты, с западной — деревья. Каждый дом, который был больше трёх этажей, вмещал в себя несколько магазинов, один из которых обязательно был круглосуточным.

Наша квартира находилась на набережной. Из окон детской река видна как на ладони, а из окон гостиной можно увидеть здание метро. Мы жили на пятом этаже. Дом был девятиэтажным, и поэтому весь первый этаж занимали различные магазины. Можно было просто ходить вдоль полок с товарами и так развлекать себя хоть весь день. Когда на улице было пасмурно, а дома мама занималась уборкой, я так и делал.

Моя школа была в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Окна её тоже выходили на реку, и на переменах мы с одноклассниками махали руками рыбакам, а они улыбались нам в ответ и показывали улов. На протяжении четырёх лет я уделял школе ровно половину дня, которой хватало на все уроки и дополнительные занятия. Оставшееся время до восьми часов вечера уходило на студию рисования, как хотела мама, и кружок по шахматам, куда записал меня папа. В выходные я ходил к репетитору для занятий по грамматике, по которой оценки мои всегда хромали. Каникулы проходили однообразно, отличаясь от учебных дней только тем, что вставать можно было позже и бабушка приезжала чаще. Я даже не думал о том, что перестал приезжать к ней с тех пор, как мы переехали жить в город. Но с первыми днями летних каникул в этом году всё пошло как нельзя лучше и проще. Школа закрылась для ремонта. Студия рисования набрала новых учеников, а остальных ребят выпустила с почётными грамотами, а шахматный кружок переехал в другой конец города. Моя мама после всех этих новостей позвонила бабушке и сказала: "К тебе скоро приедет Витенька".

В тот же день я собрал рюкзачок, положив туда цветные карандаши, ручку и толстую тетрадь. Больше мне ничего не надо было, но перед уходом мама сунула мне в руки свёрточек. Я, не открывая, знал, что там лежало: ломтик хлеба, смазанный подсолнечным маслом и посыпанный солью. Когда я был маленьким, мама всегда так угощала меня на улице, и с тех пор давала с собой в поездки. Я долго отпирался, говорил, что забуду и не съем, что я не голоден и вообще у меня в портфеле нет больше места. Но маму расстраивать было нельзя, и я всё-таки принял свёрток. Мама проводила меня до автобусной остановки и долго махала автобусу вслед, пока тот не скрылся за пышными кустами черёмухи. Тогда я тоже перестал махать рукой и огляделся по сторонам. Свободных мест много, почти все форточки приоткрыты, а над водительским сиденьем нет ни пыльных игрушек, ни значков, ни шерстяных шарфов с узорами. Меня занимал вид из окна, и я думал о том, что если бы оно было чуть чище и если бы автобус меньше скрипел, то моя поездка была бы идеальной. Мимо проносились дома и магазины с яркими вывесками, припаркованные в ряд машины и торопливые пешеходы. Город пропал из виду быстро, сменившись длинной вырубкой, прикрывшей одуванчиковое поле. Где-то поле превращалось в лес из дрожащих осинок, местами поросших кустарником. У пологих склонов реки россыпью росли сосны, а у самых берегов проступала глина.

Через полчаса я вышел из автобуса и огляделся по сторонам. В нос с первых секунд ударил сладкий запах дыма — кто-то топил баню. Потом запахло кошеной травой, которая обсыхала на солнце. Я пошёл вдоль дороги. Над дырявым асфальтом величаво склонились тополя. Их пух падал, скатывался, уносился ветром, витал в воздухе и наконец оседал в траве, где размыкал от росы и с каждым днём всё ближе приникал к земле. У подножья небольшого холма стоял магазин, напоминающий продолговатую коробочку. Сзади от стены выходила короткая, малоприметная труба. За магазином в полуразрушенном состоянии доживал остатки века сарай. Никто не знал, чего там было больше — дров или осколков битого стекла. Но судя по тому, что нигде в деревне отопления не было, сараи и дрова в них использовались по прямому назначению.

Пройдя несколько домов, я сорвался на бег. Наш дом как раз был завершением холма и, не считая забора, стоял не под углом. Зелёная калиточка, плетёная металлической сетью, была закрыта: верхняя защёлка опущена, а колышки врыты в землю. Бабушка, должно быть, ушла в гости или стоит сейчас в очереди у приезжего ларька. Меня это не смутило, и я без труда открыл калитку и прошёл к деревянному забору, вдвое больше калитки. Здесь висел маленький, с длинной дугой замок.

Подцепить колышек больших ворот было можно, но защёлку так не открыть. Я прошёл к старому крыльцу. Там искать надежды на лазейку было бесполезно, потому что дверь запиралась тугим деревянным засовом.

Оглянувшись в поисках бабушки, я уже хотел было идти искать её, но вдруг взгляд упал на дом напротив нашего. Он был давно заброшен, но когда-то принадлежал родственникам кого-то из деревни и был приведён в негодное состояние прежде, чем перешёл по наследству. Подобные дома редко встречались в любой деревне. Он стоял не вытянувшись в сторону огорода, а растянувшись вместо подгнившего забора. Двери его были не спереди, а сбоку, окна были пустыми, чёрными даже при солнечном свете, хоть и не были завешены чем-либо. Но печальнее всего здесь смотрелись берёзы. Белоснежные, с чёрными порезами, стволы их тянулись к солнцу на много метров, а тонкие длинные ветви спускались вниз, будто желая коснуться земли. И как раз-таки там они создавали тень, прятали от зноя и дождя сухие листья, которые оставались здесь годами. В самых кронах берёз виднелись чёрные гнёзда. Какие-то побольше, какие-то поменьше, но каждое из них было наполнено живым говором. Их обитатели — чёрные, как смоль, вороны — никогда не тревожили людей своим присутствием вблизи их огородов. Они гордо жили там, где им положено жить. Они знали, что дом безлюден, а значит, принадлежит им. Эти птицы могли позволить себе только тягостное карканье, которое поднималось в густом вечернем воздухе и долго не утихало. В особенно ясные, солнечные дни можно было разглядеть очертания палисадника у серого дома. Он держался некрепко, по бокам доски забора отсутствовали, но съёжившаяся от долгих зим и лет древесина ещё не превратилась в труху. От цветов уже давно ничего не осталось, а тусклые кусты сирени росли низко, без всякой грации и великолепия, свойственных подобным растениям.

Когда-то я хотел залезть в этот дом. Мы с мамой проходили по полю, и как-то получилось, что на дорогу за ним мы сворачивали именно здесь. Я тогда спросил, можно ли мне туда сходить. Мама долго колебалась, потом хотела меня отпустить только в своём присутствии, а потом сказала: "А если ты увидишь там то, что навсегда изменит твою жизнь?". Я тогда испугался. Увидеть чьи-то глаза, белый полупрозрачный силуэт или шорох и сойти с ума. Я всё это мог представить сам, воображение у детей отличное, и от этого становилось трудно дышать. Несколько дней я боялся даже издали смотреть в окна того дома, а потом что-то меня отвлекло, и я забыл. Сейчас я стоял и смотрел в ту сторону, неосознанно шагая через дорогу, пробираясь через кусты в темноту посреди белого дня. Даже не заглядывая в окна, я глазами искал дверь. Под ней, как и несколько лет назад, была вырыта ямка, и валялись в ней какие-то стеклянные бутылки, настолько чистые, что это невольно заставляло задуматься. Я дёрнул на себя чуть покосившуюся дверь, и она поддалась. Я окунулся в мглу, которую чуть рассеивал слабый блик солнечного лучика, проходящего сквозь щели. В нелепом по своим формам коридоре в чинном порядке лежали берёзовые ветки. Прямо по коридору стояло несколько шкафов из дерева тёмной породы. Мне приходилось всматриваться до предела, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Придерживаясь стены, я дошёл до комнаты в противоположном конце дома, где солнечный свет лился уже в полную силу. Комнатка эта была хорошо убранной: на деревянном полу лежал узорчатый, с длинным ворсом коврик; справа от окна стояла кровать с резным изголовьем; с противоположной стороны находился столик и шкаф во всю стену, с выцветшими фотографиями на дверцах. В шкафу висели платьица с кружевными рукавами и вуалевыми накидками. Они, казалось бы, даже не запылились. Я открыл дверь как можно шире и прошёл в другую комнату, окна которой выходили на поле. Там стояла большая белая печь, несколько сундуков у стены, кровать и ткацкий станок. Сундуки оказались закрытыми, а когда-то туго натянутые нити начали тлеть и оборвались. Я вышел в прихожую и опять погрузился в темноту, пытаясь нащупать ручку следующей двери, но вдруг не почувствовал под собой пол. Стена под моей рукой растворилась, и воздух вокруг стал гуще, холоднее, а дна под ногами всё не было. "Может быть, это погреб?" — только и успело мелькнуть в голове.

Я очнулся от шагов, приближающихся ко мне. Пол был устлан сеном, поверх которого крест на крест были разложены берёзовые ветви. Подняв голову, я увидел огромного чёрного ворона, который шёл по коридору, переступая клетки с сеном. Едва сдержав крик, я отполз в сторону, открыв спиной дверь одной из комнат. Чёрная птица посмотрела на меня, блеснув глазами, и прошла дальше. Только сейчас я заметил, что весь дом светился какой-то дымкой, позволяющей рассмотреть все предметы. Я очутился в маленькой комнате с одним единственным окном, длиной от пола до потолка. Кроме дубового ящика с выдвижными полками, никаких предметов здесь не было. Солнечные лучи не попадали сюда, и, посмотрев в окно, я понял почему. Небо до самого горизонта растянулось серой ватой облаков, которые по контуру были обведены золотым светом. Время от времени бесшумно проносилась молния, расползаясь в стороны, как выбеленный корень осоки. Не видно было ни домов, ни деревьев, лишь терновник, разросшийся густо и страшно. За стенами слышалось тихое, размеренное карканье, которое казалось человеческой речью, если расслабить слух.

Через несколько часов облака потемнели, и на поле лёг туман с реки. А дом всё так же светился изнутри, равномерно подсвечивая каждый столбик пыли, кружившийся в воздухе. Я отпрянул от окна, мои затёкшие ноги выпрямились и чуть не подкосились в тот же миг. Постояв у стены, я двинулся в коридор и, аккуратно ступая по берёзовым веткам, вышел из дома. Побежал и тут же упал лицом в пшеничное поле, раскинув руки. Мягкие, зрелые колосья появились невесть откуда здесь, в начале лета. Я поднялся, в сумраке огляделся по сторонам и побежал вперёд, разгоняя руками густой туман, но ничего вокруг не менялось: не было ни леса, ни звёзд, ни острого месяца. Поле, поле, поле хватало за ноги, тянуло к ещё не остывшей земле. Не гудели кузнечики и разбуженная мошкара. Не было светляков и толстых шумных жуков. Тишина стояла в округе. Громко стучало сердце. И я побрёл обратно, хватая тёплый воздух ртом, чувствуя, как кровь разливается по телу чужим, обжигающим истоком. Я открыл дверь и, спотыкаясь об собственные ноги, держась за стены, прошёл обратно в своё укрытие, где не смотрели на меня большие чёрные глаза. Осел на пол и в ту же минуту уснул.

Когда я проснулся, казалось мне, будто сейчас раннее утро, но детские часики на моей руке показывали полдень. Солнца не было видно, и воздух был серым, грозовым. За окном уже не было поля, лишь терновник торчал, как каменное изваяние. Я вышел из комнаты и оглянулся. Дом был пуст. Выйдя на улицу, я замер, пошатнулся и прильнул спиной к иссохшей краске дверного проёма. Небо висело низко над домом, а у самой земли, бурлящей стаей, летали большие чёрные вороны. Их крылья задевали колосья, ловили скупые лучи, пробивающиеся сквозь тяжёлую завесу, отливали серебром. Полые стебли падали под взмахами крыльев, рассыпались в речной песок и исчезали. Я спустился по стене вниз и сел на землю, прижав колени к груди. Я поздно подумал о том, что не ел и не пил с вчерашнего дня, но мне и не хотелось. Эта мысль меня не занимала. Скоро голову наполнили идеи, воспоминания и тихое смирение. Так я провёл остаток дня. Так я опомнился, посмотрел на часы и увидел, что стрелка была на девяти. Небо к этому времени потемнело, как и вчера, пополз со всех сторон туман. Поле исчезло, осталась голая земля, и вороны летели к дому. Все они как один похожи: огромный сомкнутый клюв, спокойные умные глаза, перья вокруг шеи и у зоба, создающие бороду, и длинные-длинные крылья. Они шли устойчиво, не по-птичьи, не перескакивая неуклюже с лапки на лапку. Я смотрел на них, и они смотрели на меня беззвучно, но я знал, что им сказать мне нечего. В воображении я дополнял их головы цилиндрами и пенсне. Если бы в природе существовал венец из чёрного золота, то он принадлежал бы этим птицам. Я зашёл последним и сразу пошёл к комнате с веретеном. Там, в ровную линию у стен, они сидели, и на полу у их ног сиял круг из дыма. Луна. Она была плоской, тонкой и тусклой. Я не мог разглядеть кратеров, но видел лунную пыль. Птицы подняли головы на меня, и в десятках глаз не отразилось ничего. Я понял, что боялся зря. Мне хотелось испытать себя до конца, узнать язык этих птиц, как они живут здесь и что творится в их мире.

Над моей головой послышался голос, потом ещё один и ещё. Я сел на колени возле одного из воронов, хотел протянуть к нему руку, но он приоткрыл клюв, каркнул что-то тихое, короткое, глаза его блеснули. Он исчез, а потом появился под потолком. Я выбежал оттуда и очутился у другой комнаты. Я не стал входить, лишь посмотрел на тёмные силуэты, подсвеченные той же луной. Я выбежал оттуда и вжался в угол у окна своей комнаты, нащупал на полу портфель, вытряхнул из него всё и дрожащими руками начал перебирать содержимое. В руках у меня оказался свёрток с тёплым хлебом внутри. Я развернул его, отломил кусочек размером с ягоду крыжовника и положил в рот. Пальцы мои испачкались в масле, но оно тут же высохло, будто бы это была вода. Я сжался в комок, прижав опустевший рюкзак к груди, и уснул.

Дни пролетали быстро. Я не успевал их считать, да и не был уверен в том, что серое утро так внезапно сменяется серым вечером. Стрелки на моих часах быстро делали свой оборот. Каждый день пшеница отрастала. Каждый день вороны косили её своими крыльями, и единственным растением, имевшим право жить, стал безнадёжно сухой терновник. Вороны благоговейно облетали его, не задев ни одной ветки. Однажды я ходил мимо этого куста и в задумчивости отломил один из шипов, который подался очень легко. Я даже не заметил своего жеста, но над моей головой в один миг сгустилась стая птиц. Склонившись ко мне и чуть не задев крылом, один ворон выхватил этот шип, поднялся высоко и разжал лапы. Предмет отчаянного беспокойства упал в заросли, и оттуда тут же взвился толстый чёрный стебель. Вороны каркали и удалялись всё дальше от меня. Руки мои дрожали не столько от страха, сколько от неожиданности. Я шёл вперёд, не останавливаясь, и пришёл к призрачной реке. Её было хорошо видно за несколько километров, но дошёл до неё я лишь к ночи. Не было передо мной песчаного берега или склона. Земля в том месте внезапно и ровно заканчивалась, пропадая в глубине. Вода, с виду, стояла неподвижно, будто бы течения вовсе не было. Она была прозрачной, я мог бы увидеть на дне ил и водоросли, если бы не чудовищная глубина. Хрустальная вода темнела с каждым метром, становясь бездной. Другой берег был далёк настолько, что казалось бы, река там выливается за горизонт. Была ли то река или море, я не знал, но туман поднимался от неё, как с глухого топкого болота. Я бродил вдоль неё до рассвета и оказалось, что ходил по кругу. Мне хотелось почувствовать хоть что-то кроме тоски и желания спать: усталость, холод, боль, страх. Это всё должно было быть, но нет. Пройдя несколько десятков километров, я не устал. Окунувшись в ледяную водную гладь, я не замёрз. Когда с непривычки я начал задыхаться, мне не было больно. Когда лёгкие давило от нехватки воздуха, мне не было страшно. Купался я долго, но это не помогало чувствовать. Вода была на ощупь не сухой и не мокрой. Она будто бы была воздухом. Невидимое течение несло меня куда-то, и сопротивляться ему я не хотел. Я знал, что куда бы оно ни вело, оттуда я всё равно увижу воронов и смогу дойти до их дома. Так оно и было.

Мне не потребовалось много времени для того, чтобы заметить, что постепенно я становлюсь вещью, не имеющей ни потребностей, ни мыслей, ни власти над своей жизнью. Каждый день я ждал вечера, чтобы развернуть масляный свёрток, на долю секунды испачкать пальцы маслом и почувствовать на языке вкус хлеба с солью. Я мог бы съесть его полностью, но хотел сберечь единственное, что делало меня здесь человеком. Газетный лист, в который был завёрнут хлеб, я перечитал много раз. Под масляными пятнами была статейка из городского парка про недавно завезённых туда белых лебедей. Мы с мамой и папой как-то ходили на них посмотреть. Но эти птицы не нравились мне. Я знал, что они стоят больших денег, что по осени они живут в специальных домиках и питаются лучше некоторых людей. К тому же, лебеди — гордые птицы. Когда мы все ещё жили в деревне, у нашего дома часто появлялись воронята, выпавшие из гнезда. Они учились летать и летали, но неуклюже, робко. Они боялись, и я их понимал. Я сам боялся многого, и из-за этого часто ходил с садинами на локтях и коленках. Птенцы прыгали у старого, закрытого крыльца, и мама, вздыхая, говорила: "Никогда я не пойму этих птиц. Только они могут ласкаться к человеку безстрашно и тут же смотреть с могильным холодом". И она была права. Птенцы шли к ней в руки и сидели на ладонях тихо, спокойно, неподвижно, но вскоре улетали, будто бы и не падали с высоты, будто бы и не задыхались от страха секундой назад.

Я обошёл весь дом, открыл все двери, окна и шкафы. Я нашёл много белых льняных рубах, которые будто бы были сшиты на меня, но я не стал их надевать. Мне казалась чуждой плотная, выглаженная ткань, жёсткие воротнички и вырезанные из белого дерева пуговицы. В ящике стола я нашёл кучку чёрных перьев, катушки с нитками и несколько сухих листьев, которые высохли настолько, что ни на что не походили. Открытые сундуки были доверху набиты камнями, ровными и гладкими. Иногда я сидел в одной из комнат и вёл в своей тетради дневник. Он получался скучным и однообразным. Я сам толком не мог объяснить своё самочувствие и обстановку вокруг. Я даже не мог сказать о том, о чём я думаю. Но сегодня я проснулся утром, зная, что вчера съел последнюю крошку хлеба. Я вышел в коридор, и в глазах моих потемнело. Пол ушёл из-под ног, и сердце моё замерло. Узнал себя я только тогда, когда шёл по пыльной, живой дороге навстречу к бабушке. Она шла и, улыбаясь, смотрела на меня. Седые волосы её были аккуратно убраны в синеватый платок, а глаза слезились от яркого солнца.

— Витенька! Прости меня, я ушла и по привычке дверь-то на ключ закрыла. — Бабушка обняла меня и долго не отпускала. — Я к Зое Дмитриевне ходила за мёдом и сметанкой для тебя.

Тут я увидел в нежных, ласковых руках бабушки авоську с баночками мёда и сметаны. Я стоял, улыбаясь и чуть ли не дрожа. Теперь я чувствовал всё: и холодный ветерок, приносящий запах скошенной травы, и угловатые камни под ногами, и тепло прикосновений. Я обернулся и замер. За спиной моей не было того дома, лишь берёзы да кусты сирени сиротливо оплакивали утрату.

— Бабушка, а где же тот дом напротив нашего? — спросил я, взяв её руку в свою.

— Так выкупили его, разобрали и увезли. А куда — не знаю, мой милый. —

Бабушка потрепала меня по волосам и повела к дому. Пробежал крыльцо и дощатый пол в сенях, я распахнул тяжёлую широкую дверь кухни, упал на ковёр и вытряхнул весь портфель. Хлеба там я не нашёл, лишь масленый газетный лист. Тетрадь была исписана словами на незнакомом мне языке. Я взглянул на наручные часы. Стрелки их замерли на девяти. Я спрятал все свои вещи в стеллаже книг и побежал к бабушке. Обнял её и заплакал.