Гроб царя

Глава 1

В повозке везли тело царя. Усыпанное золотыми монетами и рубинами, чернобородое, как бы посмуглевшее за время, прошедшее со смертной минуты, не укрытое сенью балдахина, а, напротив, будто само отбрасывающее на него тень, покоилось оно за резной решёткой церемониальной тележки. Царь был не из робких, – о чём свидетельствовало уже число покорённых им земель, по которым нужно было провезти останки до фамильной усыпальницы; царь был не из пугливых – об этом говорила смертоносная рана на виске, полученная в грозном бою очередного завоевательного похода; царь был не из слабых, иначе не было бы столь долгим и блаженным его правление. И всё же руки его – руки, запомнившие лишь увенчавший зрелость владыки последний час, – были стиснуты в кулаки и крепко прижаты к телу. Всего скорей, что так же он пришёл в свет – сжав кулаки и головой вперёд (а обычай велел класть царей головой по ходу скорбной повозки), не столько будучи самим собою, сколько символизируя себя. Вот и сейчас он был наперво знаменем смерти правителя, голубем – вестником смены властительного поколения, а уж после – царём таким-то, сыном такого-то. Впрочем, он был не из тех, о ком запоминают одно лишь имя.

Двадцать наголо бритых рабов в обносках уныло плелись за телегой, израненные, хромые, голодные. Бывшие царёвы оруженосцы, теперь они легко могут пойти под нож: не всякий престолонаследник пожелает возиться с калеками, пускай и ветеранами. Страдальцы смутно предвкушали перемену судьбы, но ясно отдавать себе отчёт о будущем своём уделе им препятствовали изнурённость и жажда. Надсмотрщики были менее милосердны, чем их прежний господин; да и эти последние были по положению своему вроде обозлённых рабов. Порою казалось, что зубы их лязгают громче, чем стремена.

Проходили города, сёла и совсем убогие деревни в пять-семь дворов. На суровые лица воинов и слуг глядели из-за забора чумазые, лохматые крестьянские дети – некоторые словно специально по такому случаю вылезли из колыбели. Родители одёргивали их, многих за руку утаскивали домой; но оставшиеся глазели процессии вслед, не подозревая, что запомнят этот образ навсегда. В городах жители чаще отворачивались, пытались даже прикрыть лица, кто ладонью, кто тяжёлой корзиной или кувшином. Вдогонку шествию стучали ставни. Но лицо царя оставалось таким же пламенно-безмятежным, умным и светлым. Едва ли кто-нибудь мог досадить ему теперь.

Столь диковинным и торжественно-суровым был этот поезд горя, что сельчане всюду крепко задумались, что бы могла процессия значить. Ведь раз идут воинственные мужи так скорбно и с опущенными глазами, значит, грядёт что-то грозное и судьбоносное. И пронёсся от уха к уху певуче такой сказ: что погиб владыка мира, жрец и царь, заступник народа пред Богом; и двадцать ангелов, остригши локоны и изранив себя в знак сокрушения, несут его тело на край земли, ко Гром-горе; а другие двадцать ангелов в недрах той горы вытёсывают гроб, в который положат мощи последнего царя. И, прибавляли рассказчики вполголоса, когда усыпальница будет готова и тело победоносного властелина погребут под рубиновой крышкой, сорок ангелов запечатают склеп золотой печатью и настанет конец земного мира.

Эту, как и другие сказки, слышал я от дедов своих, те – от прадедов и прапрадедов, и так вглубь веков. Хотя в кавалькаде поколений многое теряется, а что-то даже искажается, сказ остаётся прежним и передаётся из уст в уста. И вот, когда апрельским утром или сентябрьским вечером я ухожу гулять в горы, любуясь по пути склонами с бело-голубыми звёздочками эдельвейсов, бывает, что-то грохочет вдали между скал; вероятно, то лишь камень срывается в ущелье и разбивается с силой о дно мелкого ручья. И в такие минуты я вспоминаю поверье моих отцов и вздрагиваю: может быть, то был удар сияющей кирки, которую ведёт ангельская рука? И ещё долго я прислушиваюсь к недрам горы, а возвращаясь – останавливаюсь на самом высоком из пройденных уступов и, тихо дыша, высматриваю на восточном горизонте обетованную повозку.

2023