Греза о Гиацинте в булгаковской истории поэта Иванушки

Глава 1

Эпиграф.

Цветок гиацинта символизирует весну и воскрешение умершей природы. На троне Аполлона в Амиклах (6 в. до н.э.) было изображено вознесение Гиацинта (Гиакинфа) на Олимп, и, согласно преданию, в фундаменте статуи находился жертвенник с останками Гиацинта, сотоварища Аполлона по играм, нечаянно убиенного богом во время игры в мяч. В честь Гиацинта греки ежегодно устраивали праздники возрождения природы после зимнего оцепенения.

Реконструкция Трона Аполлона. Катрем де Квинси (1814 г.)

ГИАЦИНТ

Из крови юноши погибшего рождённый

Хранит в себе ту юность вечно он.

Взрастает вновь, весною воскрешённый,

И лик пред ним склоняет Аполлон.

Царение его – недолговечность,

Как страсти миг, как искренний порыв,

И он спешит явить красу и нежность,

Пьянящим ароматом одарив.

Качаясь от дыхания Зефира,

Он чувствует, что замкнут лабиринт.

С печалью смотрит на несовершенство мира

Прекрасный, совершенный гиацинт.

(Анри Бурбон)

...

Общепризнанной особенностью творческой работы Михаила Булгакова является сплавление им в литературных образах ярких особенностей его эпохи с неким мифологическим, а потому архетипическим, "каркасом".

Современность, заключенная в оболочку предания, т.е. всегдашности, превращает истории, рассказанные писателем, в притчи.

Какой притчевый флер, например, может содержать описание судьбоносной встречи на Патриарших прудах пролетарского поэта Ивана Бездомного в момент наставления о мифичности Христа от своего духовного наставника Берлиоза - с таинственным иностранцем-историком-магом, который своим ярким рассказом, вплоть до галлюцинаций у Ивана, убеждал его в реальности Христа, а впридачу как бы "организовал" гибель Берлиоза на трамвайных рельсах?

Потрясенный смертью своего духовного наставника, а также могуществом и всезнанием загадочного иностранца со свитой, Иван вначале впадает в болезненное состояние "огненной мании" (мания фурибунда), затем – в созерцательный ступор в "доме скорби", и, наконец, – в дневной "сон памяти", когда многие годы только ночью, во снах, навсегда отвращенный от своих плохих стихов маститый ученый историк и философ Иван Николаевич возвращается к так и не решенным причинам трагедии на Патриарших прудах.

Событие-травма, кардинально меняющее внутренние "настройки" одного из главных героев, безусловно, весом своим и значением "тянет" на притчу.

Но притча, как и любой миф, не может быть "открытой", подобно простому биографическому событию, - у нее всегда есть завершение и мудрость в финале, применимая ко многим биографиям. Иначе притчи нет, а есть новелла, т.е. обычный человеческий рассказ, ограниченный моментом конкретного события и, соответственно, горизонтом сознания рассказчика. К притче об испытании на Патриарших прудах наивной души Ивана явно примыкает призыв встреченного им в доме для сумасшедших Мастера, сопричастного тайнам событий и на Патриарших прудах, и в древнем Ершалаиме: «А Вы напишите продолжение, Иван Николаевич!"

Выход из многолетней личной драмы Ивана, оказывается, есть.

Правда, для этого герою необходимо совершить некие действия: возжечь тлеющие "угли" тяжелых воспоминаний и использовать этот внутренний огонь для освещения=понимания мучающей тайны, для разрешения и завершения, наконец, длящегося события. И, похоже, это предлагаемое герою усилие является важнейшей частью архетипа превращения наивной души в душу зрелую. Зрелость оказывается связанной с образом вновь вспыхивающего огня, и здесь совсем рядом - образ воскресающего каждую весну Гиацинта.

...Почему у поэта Анри Бурбона гиацинт, цветущий всего неделю в году - совершенен, а мир, на который мимолетная краса цветка взирает с мудрой печалью - нет? Может быть, потому, что в момент цветения сам бог Аполлон преклоняется перед Гиацинтом? И, может быть, так же и вспыхивающий от тлеющих, мучающих душу "углей" воспоминаний, огонь творчества делает страдающую душу равной богам и позволяет увидеть то, что с обычной т(к)очки человеческой жизни увидеть невозможно?...

...Как быть Ивану? Поддаться призыву встреченного им в доме для сумасшедших Мастера, чей опыт писательства и тяжелая судьба скорбны, и написать-таки нечто великое, о чем, правда, у Ивана нет пока ясного и глубокого понимания? А есть только факты истории и философии, не сцепленные в единое из точки творческого парения, полета над ними. Огонек внутри Ивана тлеет, да. А дровишек - достанет ли для костра? И что вообще нужно, чтобы огонь вырос и окреп настолько, чтобы осветить суть событий?...

И ведь мы до сих пор не знаем, чем все закончилось у Ивана Николаевича в романе!

...Если же Булгаков в своей манере раздвигать границы биографического до мифологического обращается в лице Ивана к Иванам будущего, то...

Для притчи это более чем пригодно.

Тогда выходит, что и мы, читатели 21 века, не поймем полного замысла романа "Мастер и Маргарита", в том числе об Иешуа и Воланде, пока не перенесем историю души Иванушки в пределы нашей эпохи и не разберемся, жив ли всегдашний нерв ее: превращение души наивной в зрелую через преодоление личных трагедий и потрясений в мимолетном миге страсти и искреннем порыве, - в ярком, пышном "цветении"=творчестве.

И особенно важна для наших времен в этом таинстве взросления дилемма - брать ли в расчет свои видения, сны, - ночные бредни, бессмыслицу грез? Вопрос открыт

(Приведу полное определение слова "Греза" из Толкового словаря В. Даля, чтобы было понятно, из какой зыбко-туманной области мои размышления: " ГРЕЗА... мечта, блажь, мнимое видение, бред, игра воображенья во сне, в горячке или наяву, при одностороннем направлении ума; речи во сне, в бреду, в горячке; пустые, ложные речи, сказки и россказни, болтовня, пустословие".) Источник: https://gufo.me/dict/dal/%D0%B3%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B0

П.С.

В моей грезе переплелись стихотворение Анри Бурбона и булгаковская история наивной ивановой души, в которую писатель верит. Придет новая Весна. Гиацинт расцветет! Кто- то да поддастся страсти и искреннему порыву, начав "игру с богами". Булгаков в своем предложении Ивану честен, - это больно, возможно, смертельно опасно, как пророчит миф о Гиацинте, погибшим от неверного движения Аполлона, но без этого человек - только прах земной и угасшие угли.

! Послушайте, и кто-то же писал, и не раз, - об умалении творческой фантазии и силы духа позднего Булгакова. А кимвалы его звенят в веках и зовут к новой Весне творения.

П.П.С.

Во второй редакции романа есть эскиз возможной судьбы Ивана, напророченной ему Воландом при встрече их на Страшном суде (был и такой вариант завершения романа): "Узнаешь меня, Иванушка?, - спросил сидящий.

Иван Бездомный повернул слепую голову на голос.

- Узнаю, - слабым голосом ответил он и поник головой. (...)

- Что же хочешь ты Иванушка, - спросил сидящий.

- Хочу увидеть Иешуа Ганоцри, - ответил мёртвый, - ты открой мне глаза.

- В иных землях в иных царствах будешь ходить по полям слепым и прислушиваться. Тысячу раз услышишь, как молчание сменяется шумом половодья, как весной кричат птицы и воспоешь их, слепенький, в стихах, а на тысячу первый раз в субботнюю ночь, я открою тебе глаза. Тогда увидишь его. Уйди в свои поля.

И слепой стал призрачным а потом и вовсе исчез".

...Так ли, что каждый настоящий Мастер повторяет судьбу Иешуа и восходит на свою Голгофу? А противостоят ему пилаты и берлиозы - ревнители порядка, мертвители духа. По этому поводу есть интересное в пятой редакции романа. В сцене похорон Берлиоза Булгаков, похоже, саркастично воспроизвёл аналог античного трона Аполлона с изображением Гиацинта, возносимого на небеса. Гроб соблазнителя Ивана идеей ненастоящести Христа разместили в кузове грузовика с опущенными бортами. А "в задней части дрог на подставке стояли в горшках цветы... четыре бледно-фиолетовых гиацинта", которые принесли собратья Берлиоза по писательскому цеху. Память об анти-Христе, как и память о всегдашности Весны, явно виделись Булгакову прочно связанными...