Город Брошенный

Рассказ первый - "Охранка"

Не сказать, чтобы это был великий народ, но когда его название переходит в ранг ругательства, несколько изменяется и переживает свой народ и всех его соседей на тысячи, или даже десятки тысяч лет… Это о чем-то говорит, да? Словом тем нынче во многих местах называют умников, наглецов и врунов, хотя изначально значение было, противоположным, означало честных, добрых хранителей истины. Но они умудрились напоследок знатно ославиться, заработав себе дурную память…

Как они выглядели? Люди как люди, что еще сказать, хех… Некоторые были крепче, сильнее, обладали всяческими способностями, но и ответственность у них была выше, и ограничения большие и… да ладно уж. Все это дела прошлые. Кровь их живет в нынешних людях, но проявляется столь редко, что и упоминать глупо. Ну как, насколько редко? Один из тысячи, от силы, а чаще из двух тысяч. А во времена расцвета каждый четвертый чего-то да мог.

Вредные были неимоверно, но воины славные, умельцы – золоторукие, мудрецы да ученые тайн ведали без числа, а что не ведали, то узнавали. Правители их были справедливые, честные, но и хитрость могли придумать, по надобности. Женщины красотой славились и нравом веселым, добрым, ласковым.

Чего распинаюсь я? Да так, для словца красного, для понимания вашего, откель взялись мы. Умельцы то с мудрецами ишь чего намудрили – сделали себе город живой, что их обихаживал, берег, охранял, лечил, кормил да поил… Так они и разленились со временем, забыли как пищу добывать, что с собою делать, только развлечениями и занимались. Уж и множиться не хотели, детей не растили, так и сгинули все. А кто остался – либо уснул, либо к людям ушел да как простой человек жизнь доживал.

Только и город живой живым остался, и представь себе, как надежно построен – до сих пор стоит и живет! А по нему стража его ходит, и лекари, и учителя, и умельцы… Как так ушли? Так то люди ушли, а то города кусочки, будто на дереве листики. В городе что хочешь можем, а из города – ни-ни. Не совсем мы живые, но ожить можем, хоть то и трудно и больно и помирать потом, как людям обыкновенным… Наоборот тоже можно, наши некоторые такие и есть, те, что уснули людьми.

Много лет прошло, мы спали большей частью. Делать то нечего, нету людей… Дежурных только оставляли, да посменно спали. Город наш сверху в руины обратился давно, подземелья наши остались под горушкой невеликой. Вода поднялась – стала наша горушка островком скальным да холмистым посреди моря. Занесло ее песком да мусором всяким, что землицей обратился да травою порос. Птицы всякие остров обжили, приносили изредка семена интересные, да мало что вырастало.

Как-то начали мы замечать вдали лодочки утлые да кораблики. Подумали, покумекали и стали выпускать мух да мошек волшебных, что умельцы наши издавна мастерили. Наблюдали очами их, слушали ушами, что за люди нынче живут. Что ж? Люди да люди. Две ноги, две руки, голова – одна, и та не всегда варит. И стали мы за людьми наблюдать, языки учить, узнавать чем да как живут они. Интересно стало дежурить, занятно.

К нашему островку редко кто пристает. Родника нет, большому кораблю сложно пристать, малому незачем… Гуляли иногда, чего уж, да никто не остался. Только мужик один намусорил, среди прочего желудь из сумки вытряхнул. А тот желудь взял да пророс на полянке зеленой, на воде дождевой. Тогда как раз девица из садоводов дежурила, уж как она за ним каждый день ходила, как она его выхаживала! Выходила. Вырос нам на радость дубок зеленый, крепенький.

Мы к людям не выходим, не хочется нам с ними общаться, хоть и скучно уж неимоверно стало, начали наши смеху ради зверем всяким иль птицей оборачиваться, да гулять вокруг острова, хоть и недалече. Мы вдали от города скоро силу утрачиваем, более трех дней никак не продержаться…

Дело странное недавно случилось. Унесло шмеля нашего всего за три часа ураганом да бурей мимо острова в дне лету к берегу чужому, незнакомому. Мы обрадовались – редко подгадать ветра удавалось, чтобы земли дальние повидать. Кружит шмель вокруг города чужого, вокруг палат каменных, глядь – мужи чинные с видом печальным провожают к берегу женщину виду знатного с дитям маленьким. Подумали мы – видать процессия какая скорбная, да и посадили шмеля женщине на головной убор, в складках ткани упрятали, только чтоб видеть да слышать. Привели мужи ее на пристань одинокую, поставили возле бочки, зачитали что-то с бумаги. Пока мы разобрали – что, женщину с малышом уже посадили в бочку и… засмолили, покатили и пустили прямо в море! А тут и наши толмачи управились – дескать, по указу батюшки царя то делается, что и царицу и приплод тайно бросить в бездну вод… Женщины наши ужаснулись и вой подняли. А главной как раз лекарка была и сестра ее младшая. Лекарка, когда человеком была, роженицам помогала, уважали ее очень, вот и мы на дежурство чин доверили. Она и решила помочь непременно женщине бедной.

Меж тем царица разрыдалась, взмолилась всем да всему, что только знала, о помощи, о спасении… Тут мы и учуяли, что она да сын ее – крови нашей. И сильна в ней кровь та, чуток не хватало чтобы самой силы чудные обрести. А в сыне ее – вдвое сильнее, в самый раз, чтобы нашим человеком считаться. Тут уж остальная стража возражать не стала – согласились спасти их.

А время меж тем на исходе было – мало в бочке воздуха оставалось. Не долго думая, решились мы силы шмеля потратить, что в бочке сидел, подослали ужалить царицу и дитя, чтобы уснули они сном мирным и к нам спокойно добрались. Навстречу отправили наших в облике зверя морского, какой только добраться мог. Уж сколько сил мы на бочку эту потратили! Как только не ухищрялись, как старались, чтобы живыми довести их до острова! Едва выдюжили, три раза едва не потеряли, кормили по особому и усыпляли, чтобы те от голода и жажды не померли, да еще и малыш удружил – стал расти скоро чересчур, будто спешил.

Привели мы бочку к острову, да при полной силе остановили рост юноши – тот уж подростком стал, вытянулся выше матушки, всего за пол года-то! А для царицы едва ли день прошел в бреду да уходе за сыном. Поразмыслили мы еще чуток, да решились по особому вложить знания ему в голову, чтобы не младенцем беспомощным был, а матери своей помощник да защитник.

Разбудили мы их и поставили плавно, будто бочку волна тихонько на берег прибила.

Поворочались они чуток, выбил юноша крышку бочки и вышел на берег, матушке вылезть помог. Оглянулся, подумал, да пошел к дубку. Сук выломал – сделал лук, из тросточки тонкой стрелу смастерил и пошел дичь искать…

А «дичь» уж по морю плавала. Сестрица младшая главной нашей нынешней, обернулась лебедушкой, чтобы самой, хоть издали да взглянуть на человека настоящего. И один из стражей, что летал коршуном, увидав, что человек приближается, стал ее от берега уводить, так и начали ругаться да биться. Тут то коршуна и подстрелили…

Отблагодарила лебедь юношу от всей души, голосом человеческим рассказав, будто коршун – чародей злой, что едва не убил ее. Стражу то что? Он лишь глазами коршуна смотрел, сам в подземелье оставаясь, а она сама на поверхность выбралась.

Посмеялись мы, обсудили, задумались… К тому времени уж никто не спал, тесно стало в подземельях, от стражи проснувшейся… да и люди появились на острове, в городе тобишь. Нам бы человека из народу нашего правителем поставить, тогда и мы сможем в полную силу жить. Скучно то сторожить, ждать незнамо чего на море погоды.

Тут и пришла мысля кому-то.

Город отстроить.

Таким, как сейчас строят, только белокаменный сплошь, чистый, светлый.

Подумали мы еще, поругались для порядку, обсудили еще разок да и решились.

Чего ждать то?

Усыпили еще раз юношу и царицу, оградили стеной с дубком вместе, чтобы звуки не пропускала и не зацепить случайно. Вышли умельцы наши да мастера по строительству да росписи на остров, и стали город отстраивать. Дело то недолгое – стены сами растут, цветом нужным окрашиваются, подобием дерева или камня какого становятся, только и знай, что присматривать да поправлять где надо.

Выстроили за неделю город, заселились сами, чтобы жить как людям обычным, народ изображать. Разбудили царицу с царевичем, наблюдаем за удивлением великим их, веселимся чуток, к встрече радостной готовимся.

Встречаем – звон да трезвон подняли праздничный, искренний, пригласили юношу княжить над собой, в стольном граде нашем.

Согласился, хоть и не сразу, а с матушкой посоветовавшись.

Гвидоном нарекся. Князь Гвидон – звучит то как, а? И откуда только имя взял…

А что там в других городах наших творится? Чего в городишках старых, на заставах малых да в мастерских, по миру разбросанных?