Глазами Черепахи и не только

Степной Лунь.

Ты покинула нас так же внезапно, как и я появилась на свет. Ушла в ничто, не оставив за собой ничего, кроме немого вопроса – «За что ты нас так наказала?». Таких, как ты, больше нет, и никогда не будет. Но я буду помнить о тебе, как о самом светлом, что когда-либо было в моей жизни.

Мама. Какое теплое слово, наполненное жизнью. И какое мертвое в одночасье.

Папа был сокрушен. Он мучился так, что в нашем доме не осталось живого места. Мне было не так много лет, чтобы его утешить, но достаточно, чтобы объять смысл его фразы: «Мама ушла на небо и больше никогда не вернется.» Я смотрела на него твоими добрыми мудрыми глазами в свои четыре года, как будто мне хватало жизненного опыта. Как будто папа и сам нуждался в своей маме. И я была готова ею стать хотя бы понарошку.

Мама, ты бросила нас ради какого-то неба. Ты всегда говорила мне при жизни, что если что-то с тобой случится, то ты всегда будешь рядом.

Но тогда, где же ты, мама? Папа плачет каждый день. Ты нас обманула.

Я не позволяла себе не то, что плакать – я разучилась с твоим уходом разговаривать. Все твои глупые сказки на ночь стали не более чем буквами на бумаге. О чем ты пыталась с их помощью мне рассказать? О том, что добро всегда побеждает зло? Тогда для чего же тебе быть на стороне зла и мучить нас с папой? Вернись же, наконец, мама. Перестань играть с нами в прятки. Кто взрослый – я или ты?

На моем столе лежит большая книга сказок, но без твоего голоса они неживые. Как будто между мной и сказками выросла стена, на которую периодически кричит папа. Он не хочет жить без тебя, мама. Пожалуйста, вернись!

***

– Можно еще одну сказку, мама? – я лежала в чистом постельном белье после ванной, прижимая к сердцу плюшевое сердечко с глазками и улыбкой.

– Мы дочитали книгу. Хочешь, я тебе расскажу сказку про себя? – мама была одета в длинную темную домашнюю юбку и вишневую майку, а на голове у нее уже который день был яркий тюрбан, – Она недолгая.

– Про тебя?

– Да, про твою маму.

– Давай.

Она отложила книгу на стол и вдруг начала рассказывать сказку, которой не было на бумаге, но она уже давно жила в ее голове:

– Однажды в могучей степи пропала женщина. Звали ее Раиса. Она была хорошая мама, хорошая жена, но в ее груди нечто черное постоянно сидело и росло. Его нельзя было увидеть, но его можно было почувствовать. Оно часто напоминало Раисе о том, какое над головой красивое небо. И вот Раиса смирилась с этим нечто и решила попасть туда, к самим звездам. На следующее утро дочка и ее муж просыпаются, а Раисы нигде нет. Искали ее часами повсюду, пока темной ночью с неба не спустилась красивая хищная птица. Все называли ее степным лунем. У нее были острые когти, как у коршуна, черные перья на концах крыльев. Птица спустилась на землю, сверкнула своими желтыми глазами и гаркнула папе и дочке смешным человеческим голосом: «Это я, Раиса!» Увидели папа с дочкой, что на них и правда не птица вовсе смотрит, оба обрадовались до слез. Потом заметили, что у степного луня повреждено крыло, и приютили птицу. Сделали ей вольер, накормили, выходили, а потом…

Мне было так странно слушать эту сказку. Я ждала, что в сюжете появится мама. Она же рассказывала сказку про себя. Но тут мама будто бы перевела дух, посмотрела поверх моей подушки и замолчала.

– Мама, а что было потом? – после минут молчания я решила вернуть маму из ее мыслей обратно к себе.

– А потом степной лунь выпорхнул из вольера, потому что дочка выросла и наконец смогла его отпустить. Пора ложиться спать. – мама сдерживала слезы.

***

Мне двадцать семь. Уже как будто вечность. Папа совсем замкнулся в себе с тех пор, как мамы не стало. Шли годы, как будто столетия, но он по-прежнему смотрел в степь с крыльца. Папа верил в мамину сказку и ждал чуда. По ночам его прошибала слеза, и он откровенничал со мной.

– Она вернется. Я это не просто чувствую. Я знаю. – такие он произносил слова, – Смотри в оба, дочь. Смотри.

Мне нужно меньше думать о прошлом, которое уже не вернуть вспять. Моя жизнь бьет ключом. Многие нуждаются в моей работе психолога, и я бережно оказываю ее каждому нуждающемуся клиенту. Этим летом моя клиентская база выросла втрое, что меня обескуражило. С другой стороны, с повышенным уровнем дохода мне удалось закрыть папины кредиты. У него кроме меня никого нет, и я рада, что могу присматривать за ним. Да, я не успела толком побыть ребенком, но лучше так, чем потерять еще и отца.

Сегодня хороший летний день, чтобы пригласить на чай Олега – моего жениха. Он сразу приглянулся папе и вызвал у него гордость. Теперь, когда я без пяти минут жена, папа расслабился и стал меньше заваливать меня вопросами о будущем. Олег коренастый высокий мужчина с добрым сердцем. Он не покорял меня ни своим положением в обществе, ни наличием крупных денег. Мне просто с ним повезло.

И теперь, когда жених шел ко мне со странным лицом по степи, я не знала, чего от него ждать.

– Олег? Что-то случилось? – я вышла к нему навстречу в джинсах после работы по дому.

– Привет, любимая! Да вот, шел себе по дороге к вам, а тут… – Олег показал мне какую-то грязную тряпку.

Вдруг тряпка завизжала, что было мочи. Так резко и громко, что мы с Олегом подпрыгнули на месте.

– Что там у вас случилось? – крикнул с крыльца папа.

Как будто во сне, я подняла грязную ткань, а под ней на меня в упор смотрело два желтых птичьих глаза степного луня. Птица смотрела на меня без страха и больше не кричала. Ничего не понимающий Олег видел, как я роняю слезы на землю. Папа подошел к нам и чуть только увидел хищную подбитую птицу в руках Олега, сразу рассмеялся в голос, а потом и сам заплакал.

Мы назвали птицу Раисой. Да, я открыла вольер после свадьбы. Но мама всегда возвращалась в родное гнездо.

Черно-белая жемчужина.

Черный конь по кличке Ворон мечтал сбежать от своего хозяина и бесконечного бега по ипподрому. Его грустные глаза под густыми ресницами то и дело поглядывали в сторону зеленой лужайки, где паслась его верная и единственная подруга. Никто не давал ей имени, поэтому Ворон звал ее просто – Корова. И не так, как это могли бы делать его соперники-кони, а именно, что называется, по-доброму.

Корова всегда появлялась перед глазами Ворона в самые злые минуты его жизни и щедро одаривала коня своей поддержкой. Но почему-то никто из соседних парнокопытных никогда ее не видел. Ворона это удивляло, особенно когда про него наговаривали, что он просто добегался на своих тренировках и стукнулся головой о камень – поэтому ему и мерещится дружелюбная корова. Он же в своей душе искренне надеялся, что это никакой не плод его воображения, и что Корова настоящая, живая. Правда он ни разу за все моменты их встреч не прикасался к ее рогам, или носу, чтобы снять с себя статус фантазера. Нужно попробовать.

Ворон был тем самым породистым фризом, который только в глазах зрителей с трибун был потенциальной жемчужиной сезона. На деле он сам себя считал старой спотыкающейся клячей, прямо как его давний ненавистник, которого любили называть Конь Облезлый. Этот старый, прибегающий на каждом турнире в самом конце, конь только и делал, что предавал имя Ворона унижениям за спиной. И у него хватало злобы на черного фриза, потому что для второго в конном спорте все только начиналось. Для первого же ипподром был уходящей натурой. Старость все-таки не остановить, а Ворона тем более.

Каждый сезон Ворон умудрялся прибегать либо вторым, либо третьим. Его хозяин с волосатыми подобиями рук был крайне свиреп в конце таких «провалов». Ворона частенько добивали кони помоложе с помощью назиданий, упреков и сарказма под всеобщее ржание. В каждом забеге крики и визги с трибун сбивали его, и больше всего на свете Ворон боялся оказаться сразу после турнира наедине с хозяином. На колкие ржания соперников ему было нечего отвечать, ибо он не был уверен до конца в их неправоте. Да и моральные силы уже давно иссякли. Ворон искренне ненавидел себя за это.

Чувствуя, как бока ноют от недавнего трения мужских сапог, пинающих его три часа подряд, вороной конь плелся к расшатанному старому загону на лужайке. Рогатая черно-белая красавица уже щипала свежую травку по ту сторону и смотрела на него с заботой и скрытым восторгом. На ее шее был массивный резной ботал, гремящий тише, чем поют птицы в лесу. За длинными ресницами Коровы невозможно было увидеть осуждение или спесь. Она была для Ворона истинным светом и олицетворяла то единственное, что он смог сохранить в своей душе за время изнурительной беготни по вертикали. Хозяин благополучно отлучился к какой-то новой сногсшибательной пассии, и Ворон оказался свободен на счастливые часы. Их он проводил всегда с максимальной пользой, чтобы в голове осталось хоть что-то, кроме звона в ушах и непреодолимого страха упасть в яму на скаку.

– Корова, я буду честен с тобой. Я устал. Мне нужен твой совет. – Ворон мотнул головой, чтобы лучше видеть ее внимательные глаза, – Не могу я так больше. Мне так не хочется опозориться на соревнованиях, что во время тренировок спотыкаюсь о собственные копыта. Кони ржут надо мной, хозяин грозится продать меня в упряжку до конца дней. Что же мне со всем этим делать, Корова? Сбежать прямо сейчас?

Корова не изменилась в выражении своей морды, но в уголках ее мудрых черных глаз показались добродушные искорки. Она на мгновение поразмышляла, но лишь на мгновение.

– Тебе бы пора перестать гнать самого себя. Ты настолько сильно любишь соперничество, Ворон? – спросила она.

– Люблю. Но не настолько.

– Что будет, если ты не прибежишь первым в предстоящем турнире?

– Хозяин возьмется за кнут.

– А если прибежишь первым, то не тронет? Откуда такая уверенность?

– Не посмеет. Хозяин дает слово и держит его, как за вожжи.

Корова прожевала траву, всматриваясь в сторону леса:

– Как ты думаешь, Ворон, когда я ем эту траву на лужайке, о чем я думаю?

– Наверное, о том, как было бы неплохо, если бы рядом была вторая корова. А, может, тебе и вообще ни о чем думать не нужно. Тебе не приходится заботиться о таких вопросах, как адские боли в копытах, мерзкие мухи, которые заползают в глаза… – он не успел закончить, как Корова промычала.

– Прекрати… Неверный ответ. Посмотри с другого ракурса.

– Может быть, о том, почему ты корова, а не лошадь? Ты хочешь участвовать в соревнованиях, но тебя удерживают в загоне, потому что ты создана для молока и…

– Тоже неверно. Когда я ем, то всегда думаю только о еде. Мне настолько хорошо от того, что я делаю, что весь мир вокруг для меня перестает быть опасным и злым. Мне не приходится думать о насмешках лошадей, которые считают правильным напомнить о моем весе, внешности, наличии рогов… Никакой слепень долго не задерживается на моем носу, потому что я не обращаю на него внимание. Даже когда я слышу крики своего хозяина, как он недоволен моим молоком и готов меня продать, то просто продолжаю есть самую вкусную траву, что успела вырасти к моему приходу.

Ворон задумчиво опустил голову и приуныл. Он не подозревал, как сложно приходится Корове. Ему в глубине души стало немного стыдно.

– Но почему ты никогда мне об этом не рассказывала? Я бы поставил всех этих кобыл на место. Я бы припугнул твоего хозяина и растоптал всех слепней в округе. – конь был очень раздосадован и фырчал.

– Я всегда буду коровой. А ты всегда будешь конем. Так зачем обращать внимание на нелюбовь окружающего мира к себе? Знаешь, что, Ворон, кажется, я поняла твою настоящую проблему. – Корова улыбалась.

– И что же это за проблема?

– Ты фриз, Ворон. Ты не просто обычный конь. В твоих жилах течет такая мощь, которую ты еще до конца не познал. А твой достопочтенный хозяин такой же глупый, как и мой. Без обид, но тебе пора возмужать и принять на себя ту роль, которая тебе дана от рождения. Тебе всего лишь нужно встать у старта и не поднимать головы на всех этих людей. Тебе стоит больше сфокусироваться на забеге и на дороге, а не слушать бессвязную речь хозяина. Он использует твою стать и гнобит тебя зазря. А твой долг прикинуться глухим, но при этом оставаться зорким и бдительным на скаку. Таким же сфокусированным, как я, когда ем эту траву. А если и после этого совета хозяин тебя достанет, то я сама приду и решу все твои проблемы.

Ворон попытался дотянуться мордой до колокольчика на ее шее. Корова молча отошла в сторону и нахмурилась.

– Хорошо, милая Корова. Я последую твоему мудрому совету и буду помнить твои слова весь турнир. И вообще…Запомню. – Ворон заметил появление хозяина в своем привычном расположении духа после свидания и поплелся обратно в конюшню.

Корова смотрела с подозрением Ворону вслед. Он так и не смог прикоснуться к ней. А мог ли?

***

Неделя тренировок пролетела, как мелкая мушка. Ворон старался удерживать в голове образ спокойной коровы, пасущейся на лужайке, и мало-помалу, а хозяин заподозрил, что конь какой-то другой. Не шевелится и не реагирует на его крики, но скачет замечательно. Голова строго на одном месте, ноги не заплетаются, никаких овечьих блеяний обиды Ворон больше издавать не смел. Хозяин был весьма озадачен и даже раздосадован, но решил вслух об этом не сообщать. Проверил в конце одной из тренировок по приметам, Ворон ли перед ним. Но, к своему большему удивлению, понял, что это был действительно его вороной конь.

Конный турнир начался сразу после утреннего дождя в понедельник. Свежий воздух ударил в морду, суля новизну. Соперники поглядывали на Ворона надменно, но он в их сторону даже не взглянул. После нескольких попыток вызвать Ворона на словесную дуэль, кони поняли, что тот будто совсем оглох.

– Он просто не услышит третий колокол и останется стоять, пока мы уже будем мчаться вовсю вперед! Раньше был обычный тупой конь с чувством собственной важности, а теперь еще и глухой. – так проблеял самый дряхлый Конь Облезлый и ухмыльнулся пожелтевшими кривыми зубами.

Все остальные дружно проржались. Ворон стоял на месте готовый ко всему, с совершенным спокойствием на морде. Внутри него горела синим пламенем мотивация победить во что бы то ни стало. Он предвидел, как эти злые клячи сделают пируэты перед финишем и без его стараний.

Потому что зло всегда оборачивается пятикратным злом.

– Ну, что, черногривый, если ты и в этот раз прибежишь вторым, я тебе устрою хорошую трепку. Вот увидишь. – как бы невзначай угрожающе проговорил хозяин и сел в седло.

Прогремел первый колокол. Но Ворон по-прежнему ничего не слышал и не видел. Он думал только о своей подруге. И она сама сердечно беспокоилась о нем, как можно волноваться о телятах или жеребятах. Подруга тайно сбежала из загона, пока ее владелец в раже ставил крупные деньги на турнире. Теперь она выглядывала из-за самого конца трибун и зорко смотрела на гриву Ворона. Конь как будто чувствовал ее взгляд и был невероятно сосредоточен на своей победе, боясь обернуться и не увидеть за спиной никого.

Второй колокол. Фриз встал на позицию. Конь с шикарной гривой выглядел мистическим в своем новом состоянии. Наконец, раздался третий звонкий удар, и ряд из соперников моментально превратился в борьбу за право примчаться во что бы то ни стало первее всех. Судья кричал и взывал публику реагировать, на что она была согласна и подыгрывала его напыщенным речам.

Ворону было фиолетово. Он парил над землей.

Однако грязные преследователи на этом забеге немедленно атаковали его с двух сторон. Конь Облезлый поставил ему подножку, тем временем молодой жеребец с отменной светлой гривой нарочно толкнул Ворона в бок. Но ни тот, ни другой не получили результата, потому что вмешался третий недоброжелатель с ярким белым пятном на морде. Он сбил с ног и старого, и молодого соперника, а сам кувырком угодил в подножие трибуны. Судья на мгновение поперхнулся от неожиданного поворота, пытаясь прокомментировать эту неловкую ситуацию, но все, что ему оставалось сделать – это похвалить черного коня за стремительный набор скорости. Ворон даже не оглянулся и продолжал свой путь к финишу так, словно его уносил торнадо. Хозяин Ворона был впечатлен, хоть и сам был весь поглощен красной лентой в победном конце.

Преодолевая собственный максимум, ворон смог обогнать самого ловкого проворного коня, который занимал уже как несколько сезонов исключительно первое место. Тот взбрыкнул и немедленно ускорился, чувствуя, как силы покидают его тело. Злоба от предвкушения провала ослабила троекратного победителя, и он споткнулся о свои идеальные копыта. Судья взорвался высокопарными речами о былой славе, о том, как сложен путь соперничества, и о том, как тяжко тем, кто привык занимать лидирующие позиции. Ворон не слышал ни единого произнесенного пламенного слова.

Вдруг в его сознании промелькнула фраза: «Беги, Ворон, беги!»

«Корова», – подумал Ворон и забежал за финишную черту первым.

***

Прошел месяц с тех пор, как Ворон получил звездную славу и всеобщее обожание. Удрученный хозяин только и таращился на своего коня, как на диво дивное, но руки у мужчины по привычке почесывались. Он стал по истине плохо относиться к окружающим и задерживался где-то по ночам. Теперь, когда Ворон стал явным символом новой эпохи конных турниров, хозяин чувствовал какое-то неведомое доселе беспокойство. Раньше люди обращались напрямую к нему, но теперь все хотят поглазеть на того самого крутого коня, на спине которого ему довелось однажды феерично прокатиться.

И всего-то.

Ни тебе почестей за добротную кобылу с мощным потенциалом, ни стихоплетства, какой он классный конник, в конце концов. Кому нужен этот денежный выигрыш, когда из каждого ковша не льется вода комплиментов, чтобы подпитать его изголодавшееся эго? Хозяин на тридцатый день смекнул, что надо сделать, чтобы недотепу-Ворона не погубило пресловутое тщеславие. Так он себе втихаря объяснял, когда шел с хлыстом на воздух темной ночью.

Хозяин нашел своего коня-победителя мирно спящим в конюшне. Тело Ворона преспокойно лежало, пока конь не услышал скрип открывающейся решетчатой двери. В голове Ворона потемнело, но жестокое наказание за просто так завершилось так же скоро, как и началось.

Двери в конюшню бесшумно открылись, и в спину конника что-то шумно задышало. Мужчина развернулся и встретился с существом, отчетливо напоминающем корову. Она наклонила свою массивную голову и смотрела на него исподлобья. Глаза коровы озарил мистический свет неизвестного происхождения, подобно зловещим звездам.

«Оставь его в покое, жалкое подобие человека. Или я сделаю из тебя мясной прилавок», – человеческим голосом тихо проговорила Корова.

Мужчина ругнулся, хлопая глазами, как индюк. Парнокопытное нечто зафырчало и показательно провело ногой по земле, как если бы перед конником был испанский бык. Затем корова издала нехарактерный для нее страшный вопль, похожий на мычание и крик совы в одном. Мужчина побледнел и выскочил из денника Ворона, как черт из табакерки. Показывая корове хлыст, он пятился и пятился с волосами дыбом, пока не скрылся за дверями конюшни.

– Я всегда сдерживаю свои обещания. – промычала подруга.

– Корова, ты настоящая? – Ворон не меньше хозяина был поражен и смотрел на нее даже с испугом, – Твои рога горят золотом, а твои глаза как два прожектора…

– Если ты в меня веришь так же, как поверил в себя, то да, я настоящая.

В ту ночь Ворон ушел вместе с Коровой за пределы лугов и загонов, куда глаза глядели. И на этот раз в спокойном темпе и без всякой спешки. Ворону больше не нужно было гнаться по ипподрому за чьим-то обожанием и безопасностью. Все самое дорогое, что ему было нужно на самом деле, все эти годы находилось рядом с ним и щипало травку на лужайке.

Или это просто было частью него самого.

Фида и Нарла.

Одиночество стало для меня обыденностью. Бесконечные зрители по ту сторону ограды, какие-то детские возгласы, туманящие мой разум… Потом еще это солнце, которое то зайдет за облака, то выпрыгнет прямо в мои глаза. Я уже не помню, каково было там, дома. Отчетливо знаю, что там точно не было колючей проволоки и высоковольтного напряжения. Здесь я в открытой клетке. Мясо подают трижды в день. Оно отборное, изредка застревает в зубах, но я не могу сказать, что оно вкусное. Для меня течение жизни стало испытанием, а вкус жизни пропал без вести. Я искала его, но вдоль серой невзрачной стены можно заметить только глупые человеческие физиономии. Изредка я смотрю на них с вызовом, потому что не могу напасть. Не хватит ни сил, ни былой прыти. Я не дельфин, который выпрыгивает с такой радостью и воодушевлением, что другим остается глотать брызги воды. Я всего лишь загнанная в капкан львица, которая выросла в зоопарке.

И сегодняшний весенний день начался тепло. Давно в этом дрянном городе не было такой светлой весны. Не скажу, что это повлияло на вкус мяса, но надежда на что-то новое и радостное не покидала меня с самого утра. Мои усы ощущали в воздухе запах страха. Он исходил от потайной дверцы, через которую я попадаю в закрытый львятник.

Когда наступил полдник, под бесконечным синим небом напротив моей недовольной морды столпился народ. Я ждала худшего. Люди как будто знали то, чего не дано было знать заранее мне. Это напрягало, но в то же время давало какую-то надежду на лучшие перемены в моей странной украденной жизни.

– Смотрите! Это же еще одна! – крикнул пятилетний ребенок из толпы неизвестного пола из-за странных коротких зеленых волос.

Моя морда отреагировала на появление чужака очень быстро. Не прошло и секунды, прежде чем из дверцы выглянула новая белая морда, как я ощетинилась и приготовилась драться. Это была львица, подобная мне, но как будто иной породы. Нас также отличало еще и очень многое незримое, что я и почувствовала нутром.

– Что тебе здесь надо, пришлая? Кто тебя сюда притащил? – я говорила с ней на низких тонах, а мой хвост напоминал удава в агонии.

– Мое имя Нарла. Прости, что пришла на твою территорию… – львица съежилась от моего гнева.

– А мое имя Фида, и я вызываю тебя на бой.

Люди столпились так тесно, что можно было попробовать кого-то достать. Но сейчас меня волновал мой скудный клочок мнимой свободы, который и без этой наглой гостьи был ничтожным по сравнению с прериями, откуда меня увезли.

– Прошу тебя, Фида, я не хочу с тобой драться. – Нарла как будто пыталась попятиться от меня подальше и не проявляла никаких признаков агрессии.

Это меня сильно озадачило, и мои челюсти сомкнулись. Я села напротив странной львицы, а кисточка на моем хвосте нервно забилась в траве.

– Давай! Покажи этой новенькой! – крикнул какой-то парень.

– Смотрите, какая новенькая трусиха! – брякнула старуха.

Нарла с белой шерстью, подобно снегу, сидела смирно. Ни дать ни взять – охотничья собака. Ее глаза были такими же синими, как небо, а грудь в ужасе отстукивала удары. Со стороны можно было подумать, что она увидела гибрид гепарда, слона и аллигатора. Я смягчилась, фыркнула и свалилась в траву, как истинная хозяйка.

– Валила ты бы лучше отсюда. Тебе здесь никто не будет рад. – подытожила я наш диалог.

Нарла не двигалась с места по крайней мере еще часов пять. Она смотрела на меня изумленными глазами, как если бы я была крупнее нее раз в десять. Первые часы меня это забавляло, но вскоре мне это дело надоело, и я подошла к Нарле после трапезы.

– Ты долго еще будешь буравить меня своими глазенками? Почему ты не ешь? Это какой-то протест против людей? Так они тебя, итак, не выпустят отсюда. Это человеческий город, здесь все в тюрьмах. – я начинала злиться.

– Мне неловко быть с тобой на одной земле. Там, откуда я, не было второй львицы. Я не ожидала увидеть здесь тебя. – она боялась долго смотреть в мои глаза.

– Откуда ты?

– С дачи.

– Какой еще дачи?

– Когда мне стукнуло два месяца, меня поймали браконьеры и продали хозяину. Я росла у него на даче и никогда не видела львиц, кроме своей мамы. Но я ее совсем не помню. Хотя порой я так по ней скучаю…

Нарла внезапно провела лапой по глазам, чтобы я не заметила ее слез. Мне стало душно, как будто кто-то медленно душил меня моим же хвостом.

– Я тоже не помню своей мамы. Если тебе будет от этого легче, Нарла. – тихо сказала я и оставила ее в покое, уйдя в тень под дуб.

***

Шли дни, и посетители зоопарка понемногу свыкались с новой жительницей из дикой природы. Я же с той поры косо посматривала в сторону Нарлы, как та питается через силу, но больше на нее зубы не точила. Мне показалось это слишком жестоким – уничижать новенькую просто потому, что она прожила жизнь одомашненной кошки у какого-то странного человека. Конечно, если бы я впервые увидела другую дикую кошку, не помня никого из прошлого, то, наверное, тоже ходила бы, как птичка тупик. Хотя, возможно, Нарла просто из трусливых по определению. Когда-то здесь жила львица, которую я фактически заменила, но она была совершенно другой, да еще и старой, как этот зоопарк. Впервые вижу подобную кошку. Вроде бы хищница, но как посмотришь на нее со стороны, так и не поймешь, что она там себе думает. Не львица, а сплошная загадочная особа. Хлеще только як, глаза которого никто никогда не видел.

На новой неделе у меня обнаружилась давняя и не зажившая до конца рана. Из нее текла горячая кровь и отвратительные последствия воспалительного процесса. Но я решила это дело тщательно скрывать, чтобы в итоге меня не забрали в больничное крыло и не вкололи какую-нибудь дрянь. Однако Нарла это успела как-то заметить при всей моей скрытности.

– Если хочешь, я помогу тебе навсегда избавиться от раны. – Нарла подошла ко мне по-тихому, пока я отчаянно кусала лапу в надежде на хотя бы секундное затишье боли.

– С чего ты взяла, что у меня рана? – огрызнулась я, и мой загривок приподнялся.

– Ты вся дрожишь. У тебя жар. Давай я просто…

– Не хочу ничего от тебя! Хватит и того, что мясо стали давать в полтора раза меньше по массе из-за тебя. Уйди в сторону, выскочка! А не то я тебе лапу сломаю пополам!

– Хорошо, я уйду…

Ночь в итоге выдалась жестокой и ледяной, потому что я была слишком гордой. Лапа пульсировала и не давала мне продохнуть. Я переворачивалась с бока на бок, чувствуя, что боль с каждым часом усиливается. Моя температура изменилась, и я уже была готова ко всему, как вдруг кто-то подошел ко мне и понюхал шершавым носом воспаленный участок. Это была ненавистная мной Нарла. Львица боялась, что я наброшусь и загрызу ее за такую наглость, поэтому сначала боязливо посмотрела в мои закатившиеся глаза. Я ощутила мгновенное облегчение, как только она коснулась раны языком и приступила к лечению. Мое сознание покинуло меня в следующие пять минут, как будто Нарла погрузила меня в сон.

Я ждала, что это будет моя последняя ночь в зоопарке. Но утром я обнаружила себя на том же месте под палящим солнцем. Нарлы нигде не было. Сначала я подумала, что проспала обед, но на часах был еще полдень.

Пропуск завтрака — это не страшно. Меня страшило другое.

Проклятая лапа больше не ныла. Я уставилась на зажившую борозду, которая перестала гноиться, и позвала Нарлу. Мои крики только раззадорили пришедшую новую публику, но мне было совершенно не до зрителей. Чувство смятения и странного тихого отчаяния настигли меня врасплох. Я забегала из одного угла в другой, пытаясь докричаться до Нарлы. Догадавшись, я подбежала к маленькому иллюминатору-окошку, которое отделяло открытую зону от львятника за дверью. Там я и увидела львицу, которую осматривали ветеринарные врачи и работники зоопарка. Нарла лежала без сознания. Озноб прошелся по моей спине от ужаса, и я забарабанила когтями, что было силы, в окошко. Все люди дружно обратили на меня внимание, и через десять минут мне молча вынесли мясо. Я попыталась протиснуться в приоткрытую дверцу, но мне показали палку и не пустили. Увидев, что кусок мяса больше, чем в последние дни, я завыла. Мне еще никогда так не было стыдно и плохо.

Следующий день я пролежала рядом с окошком в глубокой депрессии, изредка проверяя, проснулась ли Нарла, или она заснула самым глубоким сном, какой только может быть. Картина не менялась часами напролет. Слезы капали из глаз в траву. Мои истошные завывания отпугивали зрителей, и я в глубине души была этому рада. Мясо так и не было мной съедено. Я не смогла заставить себя есть.

***

В ночь того дня, когда я впервые выплакала все слезы, что у меня были, одиночество попыталось сломать мое нутро изнутри. Я ненавидела себя за все нападки и грубости в сторону Нарлы. Еще никогда в жизни так себя не презирала за жестокое равнодушие и надменность. Сгруппировавшись в комок, я устроилась на холодном камне и содрогнулась от своего стыда. Нарла помогла мне выжить и пожертвовала своим здоровьем, точно если бы это была моя мама.

Как же мне ее не хватает! Лучше бы я тогда умерла.

Но теперь все, что я могу, это изъедать себя изнутри и мучиться всю оставшуюся жизнь от невозможности поблагодарить ее…

Когда на зоопарк спустилась сплошная мгла, напротив моего спящего тела легло кошачье точно такое же по размеру. Лапы существа прислонились к моим собственным, и вмиг стало теплее. Я не смела шелохнуться и делала вид, что все еще ничего не понимаю во сне. Вскоре, не вынеся этого, я открыла глаза, и слезы радости скатились по моей морде, орошая землю. Передо мной лежала живая Нарла. Она грела мои лапы своими и воспроизводила урчащие звуки большой домашней кошки.

– Фида, все хорошо. Не плачь, Фида. Я рядом. Спокойной тебе ночи. – прошептала Нарла, и я закрыла глаза.

Паучок.

Маленький Паучок тешил себя светлой надеждой, что однажды его примут и полюбят таким, какой он есть: с кучей острых ножек, которые смешно и страшно передвигаются, с этим мрачным иссиня-черным отливом по всему тельцу.

А глаза у него жуткие, потому что их много, или потому что он всегда смотрит серьезно, пристально, словно в вашу душу?

Паучок работал, как папа Карло. Он плел и плел, плел и плел паутину своих будущих свершений. Он грезил в своих сновидениях о моментальных искренних овациях со стороны всех видов насекомых. Потому что искренне не понимал, за что его так не любят. Он не обидел и мухи, но у каждой букашки уже есть свой заготовленный шаблон. Все бабочки взвизгивают, когда он топает в их сторону, чтобы сказать, какие они красивые. Когда у паучка и в мыслях нет кого-то скушать, он все равно оставался крайним. Никто ему не верил, что он кушает растения. Потому что его добрая душа была заключена в такое страшное тело хищника. Это было, как сплошное наказание.

Паучок мечтал найти себе друзей. Сначала он присматривался к своим сородичам-паукам, но быстро понял, что они быстрее сожрут его целиком и полностью, прежде чем рассмотрят его предложение стать друзьями. Потом Паучок искал ответа у червяков, но те оказались бездельниками и завидовали продуктивности паучка, плевались в его сторону землей сразу после дождя. На отклик со стороны бабочек, мух, пчел он уже не рассчитывал. Паучок часто думал об этом тихо в своем домике в одиночестве и плакал так громко, что даже птицы могли его услышать и съесть. Но они так в глубине души ему сочувствовали, что даже не трогали.

Поэтому Паучок старался и плел свою паутину – а вдруг, кто-то заметит, как ему одиноко и плохо. Вдруг хотя бы кому-то интересно, как вообще он живет. Может быть, кто-то спросит, выспался ли он сегодня, покушал ли он, а, может, и вовсе захочет его просто обнять.

И вот однажды большая красивая расписная узорами паутина была окончена. Паучок делал ее три дня и три ночи. Он сидел на ветке дуба и молча наблюдал, как его творчество колышется на ветру. Он сидел и ждал, когда кто-нибудь взглянет хотя бы одним глазком на нее, но под пасмурным небом никто не желал летать. Насекомые слишком боялись голодных птиц. Паучок увидел, как надвигается настоящий ливень, и тучи столкнулись с жутким звуком грома. Он попытался спасти свою паутину, впопыхах побежал и устроился в ее самом центре. Но она тут же дала слабину при первых же каплях воды. Паучок в отчаянии запутался в ней и грохнулся с самой вершины дуба в траву. И снова в полном одиночестве. Он медленно скатал из паутины клубок и поставил перед собой под большим листиком. Потом землей нарисовал клубку глазки и улыбку. Представил, что на него смотрят с любовью и заботой. А потом не выдержал и тихо заплакал. Но на этот раз его слышал только дождь.

Паучок перестал плести паутины и решил зачахнуть в своем домике. Он перестал видеть смысл своей жизни и больше не хотел его разгадывать. У Паучка больше не было никаких сил заботиться о своем здоровье, и он лежал комочком в углу, ожидая, что заснет навсегда. Что он больше никогда не будет плакать и ждать того, чего нет и быть не может.

Под вечер в его домик кто-то попытался проникнуть. Сначала боязливо и тихо. Вскоре в дверце показалась огромная голова с гигантскими глазами. Это была самая настоящая стрекоза. Она учуяла паучье мясо и решила полакомиться жильцом.

– Почему ты хотя бы не взглянешь на меня? Я вломилась в твой дом. – прострекотала Стрекоза, – Может, ты просто глухой? Какая мне разница, я хочу есть.

И Стрекоза залезла в домик поглубже, чтобы достать лапами Паучка. Тот даже не двинулся. Тогда Стрекоза слегка толкнула Паучка в свою сторону, чтобы поближе его разглядеть. Он был настолько маленьким, что едва был больше, чем ее челюсти. Стрекоза оторопела и опустила крылья. Паучок будто застыл, изредка нервно подергивая ножками. Он смотрел в одну точку, а из каждого его глазика капали непрекращающиеся слезы. Стрекоза затормошила в ужасе Паучка, но тот даже не дернулся, чтобы убежать от своей участи. Тогда Стрекоза оставила его и быстро вылезла наружу. Она схватила первую попавшуюся каплю после дождя и лапой поднесла ее ко рту Паучка. Сначала Паучок даже не понял, что она делает, но потом медленно попил и посмотрел на Стрекозу пустыми глазами.

– Кто же с тобой так поступил? – тихо сказала Стрекоза.

– Я сам. – отозвался Паучок.

– Что ты сделал?

– Просто поверил, что кому-то нужен. Что я найду друзей, что мои паутины будут висеть дольше, чем пять минут, и кто-то придет и скажет, что я умница, что я хороший. Я так устал этого ждать, что решил смириться и стать камнем. Или твоим ужином. Это уже не имеет никакого значения. Я страшный, ничтожный и ненужный. Пожалуйста, съешь меня. Я больше не могу плакать. Я больше не хочу быть.

Стрекоза прижала Паучка к себе и вдруг расплакалась и сама:

– Ты нужен! Ты очень нужен. Я видела твои паутины. Они такие красивые, что я боялась подлететь слишком близко и напугать тебя. Ты не будешь камнем. И ты не станешь моей едой. Ты очень красивый, правда. У тебя такой необычный окрас и такие длинные нежные лапки. И глаза у тебя очень добрые. Ты никогда не был злым. Это наш мир злой, а ты свет, как от солнышка. Я больше не хочу есть. Все, чего я хочу, у меня уже в лапах. Пойдем отсюда. Я покажу тебе, как прекрасны облака, когда проходит дождь. Ты больше не будешь плести паутины просто так, я буду оценивать каждую новую паутину и защищать ее от ветра. Даже буду рада, потому что нужно что-то кушать. Но тебя я кушать не буду, тебя можно только любить.

Поцеловала Стрекоза Паучка нежно с десяток раз и осторожно вынесла его в лапах за пределы темного дома. Так Паучок стал самым счастливым паучком на свете.

Если б я мог говорить...

Меня оставили умирать в затхлом углу холодного помещения магазина. Рядом со мной стояли такие же жертвы человеческого безрассудства и холодности: они стонали от боли и мечтали только об одном – чтобы их, наконец, купили. Или, на худой конец, выбросили. Я и сам любил мечтать об этом, скажем, каждые пять минут моей жизни. Но таких, как я, в других точках города, очень много. Да и вообще, все считают мой вид вампирским, капризным и не стоящим того, чтобы держать у себя в доме. Если бы кто знал, как больно стоять в таком положении… У меня давно задубело в корнях. Они уже вылезли в тщетных попытках найти воду, но в итоге просто отсохли. Теперь я не чувствую самого себя. Мне страшно о таком говорить, но, наверное, есть смысл оставить что-то после себя перед тем, как стебель под весом моих цветков сломается окончательно. Например, мой старый бутон, который успел отмереть и отвалиться.

Я бы хотел поблагодарить всех прохожих за то, что хотя бы увидели мою красоту, не то, что разглядывали. Что я хотя бы что-то успел этому миру предложить. Впечатление – это большее, на что я способен. Тем более что мой конец крайне близок. Да, я в этом целлофане выгляжу как ничтожный мусор.

Но вот мимо меня прошла пара: девушка в черном капюшоне с восторженным взглядом, как будто прежде не видела таких, как я, и мужчина постарше, по всей видимости, ее. Она подошла еще ближе, почти вплотную, и произнесла слово «прелесть». Но как она его произнесла… Как будто я ей не просто понравился. Она действительно хотела, чтобы я стал ее растением. Моя надежда на лучшее должна умереть со мной. Но не сейчас. Девушка пробормотала что-то несвязное и сняла с меня свой пристальный взгляд. Я был готов плакать, но не мог. Потому что я всего лишь фаленопсис. Все мои эмоции никогда не смогут проявляться так, как это происходит у людей. Нет, я ни в коем случае им не завидовал, но признавал свое положение с искренней грустью.

Вдруг мужчина рукой остановил девушку и сказал:

– А ты что, не хочешь орхидею?

Она непонимающе хлопнула глазами и посмотрела сначала на него, потом на меня. Потом снова на него, как будто в немом недоумении. Такой картины не наблюдали даже кустовые розы, которые весьма недурные, но уже зачахнувшие где-то тут слева от меня.

– Ты что, предлагаешь нам их купить? – девушка явно была рада.

– Так ты хочешь орхидею или нет? – улыбался мужчина нежно.

Тут я прищурился и заметил, что у него на правой руке обручальное кольцо, и у нее, кстати, тоже. Да я могу стать настоящим членом семьи.

Девушка, видимо, еще не понимая, почему муж так хочет купить для нее орхидею, ответила:

– Ну, если ты не против, то да.

– Какую из этих? – спрашивал он.

Мои соседи встрепенулись и грозно посмотрели в мою сторону. Я и без слов понял, что меня они презирают, и, если меня купят, то проклянут и будут завидовать до самой кончины. Но я не переживал об этом – мне было страшнее всего, что эта милая девушка просто не выберет меня. Но тут она без раздумий, как девочка в отделе кукол, осторожно вытащила меня, почти обнимая мой горшок. Смотрела девушка на меня с сочувствием, и я снова запаниковал, так что мои бутоны чуть ли не начали поворачиваться вокруг своей оси. Она меня поставит на место, потому что я красивый, но едва дышу?

– Смотри, бутоны все распустились, а стебель практически сломался пополам. Надо будет дома установить ему удобную подпорку. – деловито говорила девушка.

Я был счастлив. Жаль, что не мог в моменты, когда меня пробивали на кассе и несли на руках, поблагодарить, расплакаться от чувств. У людей это все так просто, а что я? Я могу только радовать своей красотой, или пугать отмиранием корней, возможно, раздражать своей непредсказуемостью цветения. Но на этом, пожалуй, все.

На улице уже была промозглая осень. Вот, почему я так замерз, и мои корни погибли. Правда, многие другие уцелели: они были просто умнее и остались внутри горшка в земле. Но летом, когда я еще только начал растить бутоны, все было куда прозаичнее и комфортнее. Тогда я и понятия не имел, что меня отвезут с цветочного склада в магазин. Ветер был особо неприятный. Моя хозяйка то и дело пыталась спасти от холода бутоны, но боялась одним движением поломать на части стебель. Я понял одно: ей точно не безразличны растения, как таковые. Но вот что до меня, я бы хотел узнать лично. Наедине. Но даже оказавшись с ней один на один, я бы все равно не смог ничего спросить. Только если бы она сама как-то подтвердила, что понимает, кого несет в дом. Фигурально к моменту встречи она знала мой вид, но умеет ли она ухаживать за такими, как я? Еще один порыв ветра, и я не успею познать тепло.

Но тут мы зашли в подъезд, и я смог вдохнуть теплый воздух всеми фибрами своего тонкого организма. Воздух противный на вкус, но настолько теплый, что я и забыл испытать омерзение, пока меня заносили в лифт. Внутри лифта были другие запахи, но мне стало интересно, как пахнут мои хозяева. Через прозрачный целлофан я мог разве что увидеть их лица, но до их запахов добраться было трудно. Когда мы оказались у двери, я ликовал, как если бы у меня было человеческое сердце.

Как только мы зашли внутрь, я понял одно – здесь не настолько безопасно, как могло показаться мне в смелых фантазиях. Тут явно кто-то еще обитал помимо пары. Я ощутил едкие запахи, характерные для животного. Наверняка, это кошка. И если это так, то мне будет несладко. Горшок с землей и со мной аккуратно поставили на шкаф. Внутри шкафа кто-то моментально зашевелился, и это существо явно больше меня в сорок раз по массе.

– Нам нужна палка, точно, как эта. – девушка указала на ту, к которой был прикреплен мой треклятый стебель.

– Но у нас такой нет. Давай сначала снимем целлофан, а потом подумаем. – мужчина вытащил меня на свободу, и я, наконец, увидел картину мира другой.

– Куда нам его поставить, чтобы кошка его не тревожила, но я могла на него смотреть и поливать?

Вот! О чем я и думал. Это непредсказуемое животное не будет стоять и ждать, когда я отцвету все свои годы. По крайней мере я стал принадлежать людям. Столько суеты на ровном месте, и все из-за меня. Это очень лестно и приятно. Стоп, она берет какую-то палку из металла и пластика. Что бы это могло быть и как это поможет моим бутонам и стеблю?

– А вот так они действительно будут держаться на селфи-палке. Ты молодец, Машенька. – сказал мужчина и положил основание моих бутонов на эту палку-выручалку.

Я так обомлел от степени нежности мужа к жене, что захотелось многое что сказать, но я не смог. Мне было уготовано место на краю стола. На палке я лежал благодарно, и какое же чудо, что теперь мне не больно. Я стою и не могу никак привыкнуть. Как будто кто-то разом выключил боль. Почему я растение, когда мог бы быть существом с речью? Сейчас это было бы очень кстати.

– Ромочка, благодарю тебя еще раз. Я уже давно хотела приобрести орхидею, но думала, что нам будет неудобно. Кошка постоянно прыгает с места на место. – Маша была под впечатлением от моего присутствия, но больше от спонтанного подарка мужа, который смотрел на нее глазами, полными чувств.

– Что же ты раньше мне не говорила? Уже бы давно купили. – он улыбался и явно был очень доволен тем, как сияла жена.

– Да не знаю…Иногда мне кажется, что я, итак, многого прошу.

– Говори мне, чего ты хочешь. Всегда и сразу.

Для меня это был достаточно интимный разговор. Я прочувствовал всеми своими конечностями, что между хозяевами витают флюиды скорого соития. Никогда бы не подумал, что можно быть немым свидетелем настоящей любви. Интересно, сколько они уже вместе? Возможно, десять лет? Надо бы внимательнее слушать разговоры в доме, а то я не могу поинтересоваться такими фактами вслух.

Из шкафа вылезло черное живое пушистое нечто и посмотрело на меня с самым настоящим гневом. При этом так, словно меня не существует, или хорошо было бы, чтобы никогда не существовало. Всю идиллию мне испортило. Фу!

– Смотри, она не подходит к цветку. Видимо, чувствует, что он живой. – отметила реакцию хозяйка.

Но она не подошла, потому что я сам ей пригрозил сладким запахом, который можно уловить исключительно кошачьим носом. Я ей не понравился, ну и, может, к лучшему. Мне она тоже не сильно мила.

– Пусть вода в кружке отстоится, примеси осядут. Тогда она будет питательнее. – сказал муж, и жена оставила воду для меня на столе.

***

За следующую неделю я привык к новому воздуху, изредка холодному от открытой форточки. Кошка успела несколько раз подобраться к моим бутонам, листьям и стеблю, но героически была опрыскана водой из пульверизатора. Маша никогда не упускала возможности приструнить животное, чтобы оно знало, кто в этом доме настоящие хозяева. И кошка сдавалась с потрохами, поглядывая на меня надменно. Своим видом она показывала, что только слово человека удерживает ее от наглого и беспощадного обгладывания моего туловища. Я смеялся, но только про себя. Наружу ни мой смех, ни мои слезы не способны выйти. Муки и смирение…

В один суровый ледяной сентябрьский понедельник Маша повела себя не как обычно, когда она занималась бытовыми делами или садилась за работу перед моим носом. На ней было бледное подобие лица, выражающее негодование, какую-то крайнюю степень тревоги или даже отчаяния. Я пристально на нее смотрел и желал хоть чем-то помочь, но каким бы искеренним ни было мое сочувствие, я бы никаким образом не смог его выразить. Это угнетало меня с каждой секундой все больше. Когда по лицу девушки потекли крупные слезы, я почувствовал соленый запах в воздухе и испытал ужас от того, что не могу протянуть к Маше корни прямо сейчас. В эти минуты хозяин был занят своей работой, и его не было рядом. Мысленно, в своем собственном треморе, я позвал хотя бы кошку. И вдруг она как будто услышала меня с подоконника и посмотрела прямо в мои фиолетовые бутоны. Но в этот раз она уже взирала на меня без доли презрения, как будто была со мной солидарна. Не отрывая взгляд, она приблизилась, понюхала воздух вокруг меня и прыгнула на стол. Через мгновение она уже терлась мордой о руки хозяйки и, ужас, лизнула несколько раз ее лицо. Издавая поступательные урчания, она смотрела на меня сощуренными желто-зелеными глазами, как будто с искренней благодарностью. Я мысленно ответил на это: «Спасибо, что подошла в трудную минуту». Так наш контакт был налажен, и я расслабился. Хоть это и кошка, но какая разумная…Казалось, теперь у меня есть переводчик и путеводитель между миром людей и растений. Сеанс урчания завершился, и вдруг…

– Что ты делаешь?.. – Маша округлила глаза, когда кошка мягко взяла зубами ее руку и потащила прямо ко мне.

Я ошеломленно глядел во все свои листья на это странное зрелище и не мог поверить в то, что сейчас происходит. Кошка пыталась положить ее пальцы на мои листья. Осознанно. Когда рука легла на меня, я почувствовал и давление, и всеобъемлющую благодарность.

Я бы очень хотел погладить кошку, но не мог.

Если б я мог говорить, я бы сказал: «Благодарю тебя, милое усатое черное животное. Долгих лет жизни тебе.»

Но я произнес это про себя. И кошка медленно моргнула, глядя мне в душу с теплотой и любовью. Прямо как хозяева. Если бы я мог – я бы заплакал.