Гималаи

Глава 1

Это легенда о Гималаях. Я слышал, что там никогда не падают барометры. Ни сами по себе, ни на землю, ни даже с заснеженных вершин гор. Может потому, что они настолько храбры, что их боятся высота и ветер, а может потому, что они сами слишком трусливы, чтобы отправиться в полет.

В своей жизни я встречался с парочкой барометров. Ничем не примечательные приборы, ничуть не похожие на своих гордых (или пугливых?) гималайских братьев. Возжелав поглядеть на знаменитое барометрическое племя, я отправился в путь.

Не буду подробно описывать свои дорожные приключения, скажу только, что приключения эти - крайне неприятные типчики. Не буду так же говорить о дружбе с ворчливым пароходом и о вражде с поездом, которому не давали заснуть колеса и рельсы.

Добравшись наконец до подножья гималайских гор, в одной из местных деревень (представляешь, жители этой деревушки дарят друг другу на Ивана Купала резные деревянные игрушки: круглые, с цифрами из ольхи и стрелочками из гималайского бамбука, если, конечно, того удается поймать) я нашел себе проводника, который согласился показать мне, где обитают барометры.

Проводника моего звали Шнуллер, и был он высокий и гибкий, как змея. Мы договорились, что пойдем в горы, когда с перевалов уйдет снег. Тот уходить не желал. Шнуллер поведал мне, что снег не хочет уходить, потому что снегу нравится, как он искрится на солнце. Жители деревни каждую весну посылают снегу дары, чтобы те напоминали ему о красных, оранжевых, желтых, зеленых, голубых, синих и фиолетовых искрах. Потому что там, куда уходит снег по весне, искры умирают.

До весны было еще несколько лет, так что я решил подарить снегу нечто особенное, чтобы тот ушел пораньше. Первым делом я нашел букву «А» — я забрал ее из песни девушки, что ждала любимого. Затем я поймал кусочек тишины — она пряталась между плачем и вздохом матери, что уже не чаяла, что ее сын когда-нибудь вернется домой.

Буква «А» никак не хотела сидеть вместе с тишиной в моем кармане (мне кажется, что тишина тоже была против, но это был скорее молчаливый протест). Что же может подружить дочь песни с тишиной? Я достал из памяти дружбу с ворчливым пароходом, которого повстречал на пути в Гималаи, но «А» и тишина не обратили на нее внимания, потому что это была моя дружба, а не их.

Я уже было опустил руки, но тут меня осенило: ведь буква «А» из песни девушки, что ждала любимого, и тишина, что пряталась между вздохом и плачем матери — сестры! А мне надо только найти того, кто мог бы им об этом напомнить. Я пошел к девушке и спросил у нее, где ее любимый? Она прервала свою песню и сказала, что тот ушел на войну, но вот-вот должен вернуться. Затем я пошел к рыдающей матери и спросил у нее, где ее сын? Она вытерла глаза от слез и сказала, что тот ушел на войну, но уже никогда не вернется. Непростое дело: найти того, кто вот-вот вернется, но уже никогда не вернется!

И я отправился искать войну, ведь там был тот, кто мог бы подружить дочь песни с тишиной. Война, как и обычно, была неподалеку — я нашел ее между двумя соседними деревнями. Она была грузная, как сытая пиявка, грозная, как марш, грязная, как дым. Я подошел к ней и спросил, где тот, кто вот-вот вернется, но уже никогда не вернется? Война рассмеялась, подхватила обеими руками свое брюхо и перевалилась на бок. На том месте, где она до того лежала, я увидел мертвеца.

Я никогда не встречал любимого и сына, но сразу же узнал его: буква «А» в овале лица и тишина в его смерти. Узнали его и сестры в моем кармане, ведь он был их отцом — печалью девушки и матери. Глядя на него, дочь песни смолкла, а тишина зазвенела. В тот миг они поняли друг друга и уже не желали расставаться.

Забрав с собой тело, я побрел обратно. Вернувшись, первой я встретил девушку, из чьей песни забрал букву «А». Тогда я убил надежду молодости. Я отнес мертвеца матери, у которой забрал кусочек тишины между вздохом и плачем. Тогда я встретился со знанием старости.

Девушка и мать сплели вместе венок из песни и слез, украсили им чело мертвеца и, согласно обычаю, отдали тело горной реке. Река прожурчала слова утешения и поспешила дальше. Горькой была история подарка для снега, потому я украсил его шрамами с собственного сердца.

Я разыскал Шнуллера и сказал ему, что у меня есть дар, который заставит снег уйти с перевала, и тогда мы сможем отправиться в страну барометров. В тот же час мы тронулись в путь, но, видимо, тот час потерялся по дороге, и потому пришли мы к перевалу только на следующий день. Тогда я показал снегу свой дар: звенящую тишину и смолкшую букву из песни, украшенные шрамами сердца. Снег мог видеть суть вещей и познал печаль девушки и матери, смерть надежды и знание старости. Они все были ему знакомы, ведь каждую весну, уходя за ним с перевала, умирали и его искры, которыми снегу так нравилось любоваться. Узнав, что снега и люди не так уж и непохожи, он согласился открыть проход в страну барометров. Шнуллер повел нас к вершинам гималайских гор.

Мы поднимались все выше и выше и встретили на пути множество удивительных вещей. Какие-то были забытыми, какие-то сами потеряли хозяев, а третьи были себе на уме. Встречали мы и трещины в скалах, одни были вежливы и закрывались сами, через другие высокий и гибкий как змея Шнуллер перебрасывал ногу и помогал мне перейти через пропасть.

День шел за днем, а иногда они менялись местами. Ночь же была похожа на черную кошку, и когда она переходила нам дорогу, суеверные дни пугливо скрывались за горизонтом. В горах я потерял счет времени. Казалось, что его всегда много, но затем оно тут же улетучивалось, словно не желая долго задерживаться на одном месте.

И вот, когда я уже окончательно потерялся, Шнуллер широко улыбнулся и заявил, что мы прибыли в легендарную страну барометров. Я огляделся по сторонам и не увидел ни одного. Тогда я спросил у Шнуллера, а где же сами барометры? Тот рассмеялся, как если бы я ляпнул какую-то глупость, и объяснил мне, что в этой стране барометры никогда не падают, и потому человеку сложно уследить за ними взглядом.

Я посмотрел на землю под своими ногами, ведь вдруг легенды врут, а барометры не падают, просто потому что им уже некуда? Но на земле под ногами я не нашел барометров. Я поднял глаза к небу и всмотрелся в голубизну над облачными пиками, но и там не было барометров. Я огляделся по сторонам, и вновь не нашел ни одного. Как просто мне было поймать букву из песни и забрать для себя тишину, так же сложно оказалось найти хоть один барометр.

Шнуллер увидел мое замешательство и сказал мне не пытаться найти барометры взглядом, ведь в конце концов мы с ним были в волшебной стране. А в волшебной стране — волшебные правила. Я вспомнил все, что мне рассказывали про страну барометров: что они не падают, потому что их боятся высота и ветер, а может они не падают, потому что они сами слишком трусливы, чтобы отправиться в полет. И в тот же миг мимо меня не упал барометр.

На нас пролился настоящий недождь из непадающих барометров, они были повсюду — храбрые и трусливые. Испуганно завывал ветер, и старалась стать пониже высота. Стараясь прийти в себя в этом хаосе, я заметил, что тоже не падаю: ни сам по себе, ни на землю, ни с заснеженных вершин гор. Я сохранил это чувство и спрятал его в кошелек.

Гораздо позже, уже вернувшись домой, я многим рассказывал легенду о Гималаях, но мне никто не верил. Мне говорили, что весна приходит каждый год, что невозможно похитить чью-то тишину или букву из песни, и что вещи, вообще-то, имеют обыкновение падать на землю, а барометры в этом деле не исключение.

Временами, когда я не верил сам себе, я доставал свой кошелек, в котором шевелилось воспоминание, и тогда не верил уже в него. Скорей всего, когда-нибудь воспоминание о стране барометров потеряется (что было бы хуже всего — вместе с кошельком). И тогда, когда мне понадобится снова во что-то не верить, я вернусь в Гималаи.