Где сердце ваше

Глава 1

Где сердце ваше…

Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Матф.6:21

В основе – несколько реальных историй. Сказка вотивная: автор очень-очень желает, чтобы все прототипы смогли спастись от Крысиного короля. Идея мультфильма о Крысином короле, который придуман и снят Александром Пестелем, младшим братом Павла Пестеля, взят из рассказа Павла Глебова «Смерть глотает блесну» с согласия автора.

Посвящения, как водится, будут проставлены после войны.

…Когда папа стал задыхаться, я поняла, что это я его убила и я во всем виновата. Но думать об этом долго было нельзя, надо было звонить в скорую – а я внезапно забыла номер. Столько раз и папа учил, и в школе учили: если плохо кому-то, то звони… но вот куда, куда надо звонить? Папа булькал и хрипел, а я стояла над сотовым и пыталась вспомнить несчастный номер скорой.

Потом, уже после всего, я поняла, что тупила всего пару секунд, но тогда они казались мне бесконечностью. Ткнуть пальцем на иконку с трубкой, найти в контактах «экстренные звонки»… телефон тоже тупил – это ведь мой телефон! – и долго-долго пытался найти нужное, потом долго-долго набирал номер – 103.

– Приезжайте скорее, папе плохо!

– Девочка, назови адрес и скажи, что с папой? – ответил мне равнодушный женский голос. Я сразу представила роботиху – с выпученными стеклянными глазами и ярким пластмассовым ртом. Но роботиха – не страшно, запишет все что надо и настоящим людям передаст, так ведь?

– Папе плохо! Улица Канадзавы, 45, 8 этаж, квартира 48. Он… дышит с хрипом и не отвечает!

Тут папа открыл глаза и прошипел не своим голосом:

– Сердце! говори, сердце…

– У него сердце больное! Приезжайте.

– Фио, год рождения?

– Что?

Наконец в роботихе прорезалось что-то человеческое. Наверно, в боку у нее кнопка, которая переключает два ее лица: роботиховое и человеческое. Кажется, я даже слышала щелчок, с которым она ткнула себе острым пальцем под ребра.

– Как папу зовут и сколько лет?

– Медведников, Аркадий Семенович… лет… – я поняла, что так сходу и не скажу, сколько папе лет. Тридцать? Тридцать два? Опять мне показалось, что я тупила бесконечно, пока кто-то внутри меня не произвел расчет. Папа родился в 1990-м – значит, ему сейчас 32 года. А я родилась в 2009-м – и мне тринадцать!

– Ждите, бригада сейчас будет, – рявнула роботиха, снова переключив свою кнопку на нечеловеческое, и отключилась.

Мы с папой остались ждать, и я все думала о том, как несправедливо устроен мир. Я нарисовала правду – что нельзя бомбить города и надо дружить! Только никому ничего хорошего это не принесло, и теперь папа из-за этого умрет, а я – наверное, тогда окажусь в детдоме, да? Еще я думала о том, что хорошо, что папа не разрешил завести собаку. Я все плакала и уговаривала его – и сейчас бы хлюпала не в носовой бумажный платочек, а в чей-нибудь теплый меховой бок. Но хорошо, что собаки не было. То есть собака была, но это была – призрачная собака! Вот и сейчас она словно ткнулась в меня холодным носом, и я почти пришла в себя. Я расскажу, расскажу, но только потом, сначала про папу, потом про этот рисунок, из-за которого все и началось, а потом и про собаку!

Пока одна я продолжала тупить и хлюпать, другая я поняла, что папу надо перевернуть. Он, кажется, потерял сознание, голова у него запрокинулась, и он мог задохнуться! Когда папа чуть не силой отправил меня на курсы Красного Креста, я упиралась – ну что я могу запомнить? Я всегда, всегда туплю! Какая экстренная помощь – я же медленная! А вот же – оказалось, что запомнила: если голова запрокинута – это плохо, надо положить лицом вниз, и в правильную позу, согнув колено и локоть.

Он сидел в кресле – и я потянула его за ноги вниз, потом с трудом перехватила на плечо. Какие, оказывается, люди тяжелые, когда без сознания! Но потом получилось уложить папу вниз лицом, согнув локоть и ногу. Наверно, надо было делать искусственное дыхание, но вот тут я бы точно не решилась. Нас учили на манекенах, и это было очень-очень тяжело. Я сама начинала задыхаться и сгибаться от боли в боку после пяти минут таких упражнений. И нетвердо помнила, в каких случаях его надо делать, это искусственное дыхание, – папа-то ведь дышит?

Наконец раздался звонок в дверь. Я рванула открывать, споткнувшись в коридоре о папины ботинки, чуть не рухнула носом вниз, а когда открыла дверь – вдруг поняла, что к нам приехали не врачи.

Мне под нос сунули какую-то корочку. На корочке было имя и фотография – почему-то мне показалось, что это фотография крысы. Но корочку быстро-быстро убрали, и я услышала:

– Полиция!

Наверное, открывать было вовсе не надо. Но я была одна, к нам приехали взрослые – ну хоть какие-то взрослые! Поэтому я просто затараторила в них:

– Папе плохо, скорая едет! Вы может сделать, чтоб они быстрее ехали? Мы скорую ждем!

В общем коридоре скрипнула дверь. Оттуда высунула нос тетя Валя. Тетя Валя была монументальной громогласной пенсионеркой, разговаривала цитатами из телевизора и очень, очень любила президента. Но когда нужно было срочно одолжить соли или муки, разрешить пересидеть у нее на кухне до прихода папы, если потеряла ключ, или укоротить доставшиеся от двоюродной сестры джинсы – она всегда помогала. Вот и сейчас она выдвинулась из своей двери и вдвинулась в нашу, не обращая внимания на двух полицейских[ELS1] , почти неотличимых от тех, которые допрашивали меня в школе.

– Олечка, что с папой?

– Сердце! Скорую ждем!

Один из полицейских наконец к ней обернулся – и оказался ниже ростом и вообще как-то… меньше:

– Идет обыск. Подозрения в антиправительственной деятельности и дискредитации армии! Будете свидетельницей.

Тетя Валя одной рукой отодвинула его, слегка развернулась, протискиваясь мимо вешалки, на которой висели две папины и две мои куртки, и пошла в комнату.

Тут раздался еще один звонок – и на пороге оказались еще двое, в синих медицинских костюмах. Квартира теперь была полна людей, все одновременно разговаривали со всеми: тетя Валя диктовала папины данные одному врачу, другой разговаривал обо мне с полицейскими – вот они сейчас увезут папу в больницу, а куда девать меня? – и тетя Валя отвечала им: «Ну, у меня поживет пока», а ей хором отвечали, что так не положено. «А если я поживу пока в больнице, в палате?» – спросила я. Но нет, и этого тоже, конечно же, было нельзя – кому в больнице нужны здоровые? Папа после укола стал, кажется, легче дышать, но глаз не открывал.

Наконец они понесли его вниз. Полицейские вообще поначалу не хотели помогать, но выбора у них не было: врачи на них покрикивали, давали четкие указания, как и куда разворачиваться и как держать больного. Я суетилась, собирая папе сумку: телефон, зарядка, полотенце, какая-то футболка, паспорт, полис, зубная щетка с пастой. «Это все не надо, пока в реанимацию!» – но я все равно собирала, потому что уже понимала, что просто дождаться папы в своей квартире у меня не получится. И не сбежишь никуда – так-то можно было бы в самом деле пожить у тети Вали, или у Юльки, или даже в Читу к тетке Рите уехать на неделю. Но ни полицейские, ни врачи так просто меня в покое не оставят.

Так и было – пока папу заносили в скорую, полицейский крепко держал меня за плечо. А я не плакала, пока скорая не отъехала. А потом заплакала – даже сколько-то мстительно: пусть сам теперь думает, что делать с плачущей девочкой, а я просто не хочу больше думать, как быть дальше. Пусть он думает. Из-за остановки выглянула черная собака – но не подошла, спряталась, – наверно, полиции опасаются даже призраки.

…Черная собака появилась у меня лет с восьми. Тогда мама еще жила с нами, но что-то было уже не в порядке. Вечерами они запирались с папой на кухне, закрывали за собой дверь, чтобы я не слышала их ссор. Голоса все равно были слышны, но вот слов действительно было не разобрать – и от этого было еще страшнее. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, я приходила к ним, открывала дверь и кричала:

– Хватит уже ругаться!

Они на время начинали говорить тише, потом – все громче и громче, и я засыпала в слезах. Из-за чего они ругались, я нетвердо понимаю и сейчас. Кажется, папа мало зарабатывал, кажется, маме было с ним больше неинтересно – тем более неинтересно ей было со мной, и это я точно понимала. Не то, чтобы она меня не любила – ну, наверно, любила, раз каждое утро будила, целовала, кормила кашей и вела в школу. Но ей было со мной скучно, ей было нельзя рассказать, что я хочу собаку, что красные цветочки на грядке дружат с синенькими, а Вовка ругался на занятии нехорошими словами. То есть рассказать-то было можно – но она не слушала. Такой уж я с детства неинтересный человек.

А потом она собрала два чемодана вещей и сказала, что уезжает. Будет звонить и присылать фотографии, но пока у нее новая работа в Нижнем Тагиле, и она никак, никак не может оставаться здесь.

В тот день папа отправил меня гулять – под окна на детскую площадку. Я часто там гуляла одна – ну то есть с такими же девочками из соседних трех домов. Наши дома стояли буквой П, дворик с качелями и песочницей был в центре. Родители могли видеть нас из окон и то и дело кричали вниз: «Вика, обедать!», «Оля, шапку надень!»

Было начало мая, снег уже почти сошел, только кое-где у стен домов в самой тени виднелись серые проплешины, а где посветлей – уже зеленела трава и желтела мать-и-мачеха. Можно было покачаться на качелях, можно было пособирать мать-и-мачеху – венок, как из одуванчиков, из нее не сплетешь, но сделать букетик – запросто.

И тут я увидела крупную черную собаку. Собака шла прямо на меня, пошатываясь. Кажется, она была ранена – вся правая сторона тела у нее была в крови, и морда как-то странно скособочена. Сейчас я бы испугалась – а вдруг она бешеная, а вдруг укусит? Но это сейчас я почти взрослая, а тогда была во втором классе и мама только что от нас ушла. Я бросилась к собаке и начала ее гладить – по спине, на которой не было крови:

– Собачка, бедненькая! Что с тобой?

Собака всхлипнула и прижалась головой к моей груди. «Можно я буду твоей собакой?» – словно спрашивала она.

– Можно, можно! Будешь моей собакой, будешь с нами с папой жить! Как тебе помочь?

Собака ткнулась в меня еще раз, кажется, измазав кровью, а потом вдруг вывернулась из рук – и как-то криво поскакала к дому, к лестнице, которая уходила на метр вниз и вела в подвал, оглянулась на меня: «Я – твоя собака, договорились», – и словно провалилась вниз. Я подбежала туда же, дверь в подвал была открыта – наверно, собака ушла туда. Но тут раздался окрик тетки Дулмы:

– Куда в подвал, дурная? Нельзя в подвал!

Почему-то взрослые считали, что в подвале опасно, хотя я и в восемь лет уже не думала, что там живет Баба-яга. В подвале были какие-то трубы, с которых свисали черные тряпки, много мусора, лопаты, ведра и метла дворников – просто грязно и неуютно. В подвал мы иногда лазали, когда он был открыт, – наверно, опасность была в том, что дверь закроют и мы там так и останемся, а связь из подвала работает плохо? Но никто ни разу там не оставался – потому что делать там было нечего, слишком сыро и грязно. Поиграть в прятки – и выбежать на улицу.

Тетка Дулма не дала мне спуститься.

– Там собака! Там моя собака!

– Нет у вас никакой собаки, не выдумывай!

Ну да, весь двор знал, у кого кто живет. Старый такс с шестого этажа в правом доме, два беленьких вест-терьера в нашем, толстая рыжая дворняга с первого этажа левого дома и тощая черно-белая со второго. Гуляли не здесь, а в скверике у соседних домов, но там как раз была «Пятерочка», так что всех собак из соседних домов мы тоже знали. Когда мы заведем собаку – об этом тоже будут знать все. Но это была моя собака!

Тетка была далеко – и я все-таки шмыгнула в открытую дверь.

– Чернушка! Чернушка! – так теперь звали собаку. Мою собаку.

Тетка Дулма на улице взвыла сиреной под нашими окнами:

– Аркадий Семе-е-е-еныч!

В подвале было темно, выключатель никак не нашаривался, и я начала возиться с мобильником, чтобы включить фонарик. Кто-то мокро ткнулся мне носом в руку в темноте – это точно была Чернушка! От нее и пахло как от собаки – мокрой бархатной шерстью.

Но когда я включила, наконец, фонарик, оказалось, что рядом со мной никого нет. Совсем никого, даже мокрых следов. Куда она девалась? …А в подвал уже спускался папа – долго ли сбежать с третьего этажа.

…Потом я целую неделю плакала… По маме. По собаке. Искала ее. Потом кто-то из мальчишек рассказал: «Дворники ругались – в подвал собака заползла вся переломанная и умерла там. Они ее в контейнер выкинули», – и я плакала еще неделю и нахватала троек по всем предметам.

А потом собака пришла ко мне во сне. Запрыгнула на кровать, я обняла ее – и уснула носом в теплое. Конечно, это был сон, но еще через несколько дней она спасла меня по-настоящему. Под вечер папе нездоровилось – и я пошла в «Пятерочку» за хлебом, молоком и шоколадкой к чаю. «Пятерочка» была совсем недалеко, и папа не боялся меня туда отпускать – светло, народу на улицах полно, что может случиться? Ничего особенного и не случилось, кроме того, что по дороге обратно в сквере мне на дороге попался пьяный, а пьяных я ужасно боюсь. Юлька вот так боится курьеров – однажды курьер на велосипеде, черно-желтый, как пчела, врезался на нее, пока она ехала на самокате. Она упала и разбила коленку, он выругался на нее плохими словами – и теперь она шарахается от таких. А я шарахаюсь от пьяных – они воняют, они синие, они могут схватить тебя и начать что-то говорить. Жаловаться на жизнь. Вырваться обычно нетрудно – начинаешь истошно кричать, и пьяный отпустит. Мама рассказывала, что однажды пьяный напугал меня. Она все приговаривала, что я сама виновата, что позволила себя схватить, – но я этого не помнила. Просто боялась пьяных.

Сейчас я замерла. В этом конце сквера никого больше не было – такс гулял метрах в ста, из «Пятерочки» выходила семейная пара, но они развернулась и пошли совсем в другую сторону, к почте. Дальше была остановка, на которой всегда кто-то стоял, и мне надо было к ней. Но пока я думала, что делать – то ли вернуться к магазину, то ли бежать к остановке, – пьяный шатнулся ко мне:

– Девочка! У тебя тридцати копеек нет? – Он был красно-синий, в облепленной грязью черной куртке и с грязной бородой. Хуже всего были его очки – тоже заляпанные грязью. Что он мог через них увидеть?

И тут из-за моей спины раздалось утробное рычание – и он отшатнулся обратно.

– С-собака… злая собака у тебя!

Я испугалась сама и обернулась. Позади стояла моя Чернушка – и рычала на пьяного. Он шатнулся еще раз и рухнул куда-то между кустами, а я быстро побежала к остановке. Когда я обернулась – уже у фонаря и перехода на ту сторону, к людям, – Чернушки не было рядом. Показалось?

Может, и показалось, но ведь так и продолжает казаться! Я вижу ее, она иногда приходит ко мне во сне, когда очень плохо, и лижет меня в нос. Пару раз приходила поздороваться зимой – на улице темно и снежно, и не понять, кто в тебя тычется – ветер или собака. А летом при свете – ее видно только издалека, в сплетениях теней, в листве, в пестрой траве.

…Сейчас, пока полицейский, придерживая меня за плечо, вел обратно в квартиру, – она только показалась и глянула грустно. Наверно, все дело в том, что на улице развиднелось, выглянуло солнце – все-таки призраки не могут гулять по городу днем, и тем более рычать и кусаться.

Она печально кивнула и растворилась за остановкой.

***

…Все это началось две недели назад. Нас собрали на классный час. Кулебяка – это наша классная, с такой фамилией и прозвища не надо! – начала с речи о том, что наши доблестные солдаты борются с украинскими фашистами и нам надо им помочь. Они лежат раненые в госпиталях, и им не хватает марлевых тампонов для их ран! И поэтому мы будем делать марлевые тампоны и рисовать вдохновляющие рисунки.

Сережка Швейцер поднял руку:

– Галина Алексеевна, а разве не дешевле делать марлевые тампоны где-нибудь поближе к фронту? Ну, где мы, а где та Украина и те госпиталя?

Швейцеру было можно, потому что он спортсмен, ботаник и еврей – доучивался последний месяц, а потом должен уехать в Израиль – и поэтому мог позволить себе вольнодумство. До определенных пределов. Но и правда: где наш Иркутск, а где раненые в госпиталях? Ну не повезут же с такими ранами, на которых не хватает марлевых тампонов, в Сибирь?

– Нет никакой линии фронта! – взбулькнула Галина Алексеевна. – Нет фронта, есть линия спецоперации!

– И войны нет… а раненые откуда? – тихо сказал кто-то. Так тихо, что было непонятно – кто. Точно не я, я-то трусиха и молчала. Марлевые тампоны, так марлевые тампоны, хоть не патроны набивать – или что с ними делают, с патронами?

В среднем ряду кто-то чихнул, а сзади закашлялись. Осень, все ходили полупростуженные: не так, чтоб родители готовы были сесть на больничный или оставить лечиться одного дома, но так, чтобы подкашливать и подсмаркивать, «нести заразу в массы», как называл это папа. Ковида уже давно никто не боялся, все переболели раза по два. «Ой, тампонов мы сейчас наделаем, – шепнула сбоку Юлька. – И обчихаем!» Задние ряды в лице Сереги и Федьки тупо хихикали над словом «тампоны» – уж у кого какие ассоциации. У меня-то после курсов Красного Креста были нормальные.

– Но сегодня мы будем рисовать! А к следующему уроку разговоров о главном вам надо будет принести марлю! А сегодня мы будем рисовать вдохновляющие картинки для наших бойцов!

…И вот тут на меня нашло. Не сказать, чтобы я с самого начала ужасалась войне – война была в основном в том, что рассказывал папа, в интернете – это было страшно, но далеко. Совсем далеко, до Иркутска ни одна ракета не долетит. Но у папы были в Украине какие-то старые друзья. «Ну ты же помнишь дядю Сережу!» – но нет, дядю Сережу я видела разве что во младенчестве и не помнила.

Но, когда объявили мобилизацию, я перепугалась за папу – и не я одна. Из Читы звонила его сестра, тетка Рита, и всё уговаривала: «Бросай всё, Аркаша, езжай сюда. Отправим тебя на какой-нибудь дальневосточный гектар, ни в жизнь тебя военкомат никакой не найдет! Ну или в Монголию…» Юлька с Сонькой обсуждали – могут ли отправить их отцов. Дяде Славе обещали дать бронь на работе, а дядя Сеня был офицером, но ему вот-вот должно было исполниться пятьдесят, и Юлька со своей мамой надеялись, что повестка ему не придет. Мой папа только смеялся: «У меня отмазка по здоровью! Сердце не готово служить родине!»

…И тут и не знаешь, плакать или нет. Здоровье у папы и правда слабое, сердце больное. Но зато – вот зато не заберут воевать, как забрали дядю Архиншу из соседнего подъезда. У того-то была еще какая-то подходящая специальность, с какой забирали, а не идти по повестке в военкомат – не то, чтобы ума не хватило, а – ну пришла бумага, сказали идти – вот он и пошел. Спроси его: «Где на карте Украина?» – не найдет, и слова-то такого не очень знает. Тетка Дулма выла потом на весь двор, как по покойнику, потом какие-то деньги срочно искала на бронежилет ему, а потом подуспокоилась. Сидела вечерами на лавочке среди других таких теток, рассуждала:

– По двести тысяч в месяц платить-то моему обещали. Где ж он еще столько, болезный, заработает-то? – Тут она была права, работал дядя Архинша в какой-то строительной фирме, зарабатывал неплохо – во всяком случае, на выпивку ему хватало, и тетка Дулма не жаловалась, – но явно не столько он зарабатывал, не двести тысяч в месяц. – Только вот не пишет уже недели две, последний раз писал – говорил, что не на фронт, нет. Поблизости, говорит, где-то будем, учиться, говорит, будем! Не на фронт!

Ей поддакивала другая тетка, Ирина:

– И моего ирода забрали... Хоть какие деньги получим. А вообще – убили бы его там, вот же счастье, когда не колотит никто… Как забрали – так и летаю от счастья, как на крылышках… За мертвого-то больше дадут.

Дядя Архинша был простой и безобидный, в отличие от дяди Миши, мужа тетки Ирины, который и правда пил без меры и, напившись, бил ее так, что слышали все три наших дома. А Архинша приходил к нам всегда, если кран где-то протекал или проводка искрила, – папа специально ради этого держал в шкафу бутылку водки. Посмеивался над собой: интеллигент, мол, ничего сам руками не умею, только головой и умею, а простой бурятский человек все может за стопку!

Я представила дядю Архиншу и начала рисовать для него.

Женщина с ребенком в желтом и синем, цветов Украины, – и летящие на них бомбы, а рядом с ними солдат, направляющий на ребенка ружье. И написала: «Нет войне!»

Может, этот рисунок и правда дойдет до фронта, он увидит и всё поймет? И вернется?

…Рисунок быстро оказался в помойке. Кулебяка, увидев его, аж затряслась от ярости: «Ты что такое рисуешь?! К директору хочешь? Родителей вызову!» – она отлично знала, что родитель у меня один, но всегда говорила вот так – во множественном числе.

И если бы она порвала рисунок – ничего бы этого не было. Она перепугалась сама – и к директору бы не пошла. Но я рисовала акварелью на плотной бумаге, и рвать ее и пачкать руки она не захотела, просто яростно перегнула лист пополам – и сунула в помойное ведро. Я, как всегда, тупила – и не знала, что ей ответить, просто молчала. Уже понимала, что была неправа, конечно, не надо было ничего рисовать – но тогда уж тем более ничего не надо говорить. Угрюмо молчать – наша привилегия, несоциализированные подростки из неполных семей имеют право.

– Чтобы больше такого на моих уроках не было! – ярилась Кулебяка. Ей было положено орать и яриться, но большого скандала она не хотела. Просто перепугалась.

Но тут подсуетилась Светочка – и мне стало по-настоящему неуютно.

Светочка была круглой отличницей, участницей всех олимпиад, активисткой и старостой класса. Пятерки ей последние года два ставили исключительно за репутацию отличницы – там, где мне бы влепили четверку, ей натягивали пятерку с минусом: нельзя же портить Светочке статистику! Светочка с удовольствием поднимала флаг по понедельникам, писала духоподъемные письма «нашим солдатикам на фронт» и сейчас рисовала что-то оранжево-черное с буквой Z прямо на солнечном диске. Ее мама, Зинаида Николаевна, была депутатом от «Единой России» и была точно такой же – отличницей во всем. Выглаженной, подтянутой, улыбчивой и очень-очень правильной. Полной противоположностью моему папе, как Светочка была противоположностью мне, – и обе терпеть меня не могли.

Сейчас Светочка нехорошо прищурилась, достала рисунок из помойки (испачкав таки пальцы в желтой акварели, так ей и надо… желтое и синее смазались под ее руками в зеленый) и ясно взглянула на Кулебяку:

– Галина Алексеевна, мне кажется, это надо отнести к директору. И маме я покажу. Это ведь всё очень серьезно! Так нельзя!

Бедная Кулебяка позеленела, но кивнула:

– Да, деточка. Пойдем вместе, – решительно взяла Светочку под локоть и отправилась с ней в коридор. Отпускать ее к директору одну она явно опасалась.

Мы остались одни. Урок еще не кончился, но, конечно, никто уже ничего не рисовал: разговаривали, швырялись бумажными самолетиками друг в друга, кто-то, пользуясь временем, спешно списывал домашку по химии. Ко мне неожиданно подошел Сережка, сказал восхищенно:

– Ну ты даешь!

Присел рядом прямо на парту.

– А мы уезжаем через неделю. Я бы нарисовал – и мне ничего бы не было, всё равно улечу, и у меня даже гражданство будет другое… А нарисовала ты.

– И мне ничего не будет… ну двойку по поведению влепят. А вы где жить будете?

– В Хайфе. Представь, там море! Купаться еще можно. Здесь уже холод, а там пляж! Я тебе фотки пришлю. А потом заработаю – и билет куплю, показать тебе всё! Из России можно без визы, без всего, лишь бы приглашение прислали. Мы пришлем.

Это было бы хорошо – чтобы кто-то просто купил билет на море, да еще и в другую страну, интересную… Но когда он заработает? Когда заработает – забудет уже и меня, и Иркутск, там же совсем другая жизнь. А у нас с папой на билет в Израиль никогда денег не будет… ну разве что я сама вырасту и заработаю. Скорей бы мы уже выросли оба, а?

Кулебяка показалась в двери:

– Медведникова! Пошли к директору!

– Удачи! – сказал мне Сережка вслед, и мы пошли к директору. Конечно, мне был страшно – до этого у меня даже папу ни разу в школу не вызывали, хоть Кулебяка и часто этим грозила. Директоршу я знала – Светлана Владимировна, маленькая пухлая блондинка. Ну а что она мне сделает? Опять же – папу вызовет, а папа разберется. Но совсем детский страх, что «будут ругать», так и бился где-то под желудком: если ругают, значит, виновата?

Они ведь сами когда-то рисовали такое? У нас на даче «на растопку» лежали когда-то журналы «Мастера советской карикатуры». Я их всегда внимательно рассматривала, прежде чем отправить в огонь. Там были рисунки против ракет, против войны, с голубями мира, с призывами к дружбе! И нам всегда учителя объясняли после потасовок в коридоре: нельзя драться, надо уметь договариваться! Что же такое случилось сейчас? Почему я должна договариваться с Федькой, чтобы он не дергал меня за волосы, а с целой страной договориться не получилось?

...В кабинете директора под портретом президента сидели двое в форме – мужчина и женщина. Оба какие-то невзрачные, серые, зато очень аккуратные. Директорша выглядела встрепанной и красной, зато была ярче обоих. Когда я зашла, она заискивающе договаривала:

– Это первый случай и, надеюсь, последний, девочка из трудной семьи, отец совсем не следит за ней. Мы уже поднимали это вопрос с опекой и поднимем еще раз… Здравствуй, Олечка, – обернулась она ко мне, – с тобой хотят побеседовать из милиции… то есть из полиции. Кто тебя надоумил такое нарисовать?

Я потупилась, наморщила лоб и уставилась в пол. Азарт и желание побороться со всем миром за правду прошли уже давно, сейчас мне хотелось только, чтобы меня оставили в покое. Нельзя рисовать против войны – больше не буду, всё равно же никто из тех, от кого это правда зависит, не увидит рисунка, а даже если увидит – что ему детский рисунок? Поэтому лучше быть трудным ребенком, из которого слова не вытащишь. Ну, поставят двойку за поведение...

За окном было серо и мокро. Становилось понятно, что просто двойкой дело не ограничится.

– Девочка, ты же понимаешь, что это государственная измена? С тобой кто-то говорил из украинцев? Может быть, в соцсетях? Может быть, кто-то приходил к тебе в ватсапп? Просили сфотографировать какие-то дома? Или ты у папы в телефоне что-то такое прочитала? Не бойся, расскажи нам всё. Понимаешь, там, на той стороне, – фашисты. Они желают нам всем умереть – и тебе, и твоей маме, и твоему папе! Знаешь, что они делают? Они звонят маленьким детям и просят включить газ, как будто для проверки! Чтобы случился взрыв!

– А еще отравленными духами торгуют! Предлагают духи в розлив, а на самом деле это духи из Луганска – они отравленные! – включилась директорша. Пахло от нее так, как будто она купила этих отравленных духов несколько литров и все вылила на себя.

Говорить было нельзя, но и удержаться тоже нельзя.

– Я просто написала «Нет войне». Причем тут Украина? Там ведь даже войны нет, там спецоперация – нам по понедельникам это говорят!

Наверно, если бы я была старше, умнее и уверенней в себе – у меня бы получилось. Но мне было страшно. Я отлично помнила уроки мамы: «Если взрослые тебя ругают – они правы, а ты сама подумай, где была неправа!» Я точно знала, что была неправа: не надо было рисовать ничего такого… надо какой-нибудь цветок или домик… И уж точно ничего не писать. А теперь меня ругали, и к глазам невольно подкатывали слезы – потому что я была и виновата, и не виновата, и уж точно не понимала, что теперь делать. Не говорить же: «Я больше не буду?» Они и сами это знают: вот так, на уроке, точно больше не буду никогда!

– Тогда почему у тебя такие цвета на рисунке? Почему желтый и синий, а не красный, белый и синий? Светлана Владимировна, какое задание было предложено детям?

Светлана Викторовна посмотрела на меня – и со вздохом окончательно решила не защищать:

– Нарисовать вдохновляющие рисунки для наших солдат, проводящих спецоперацию.

Сверху на нас глядели президент и мэр, а с другой стены кабинета, словно с задней пары, улыбался Пушкин. Мэр и президент были яркими и цветными – а Пушкин всего лишь тонким летящим профилем.

– Как ты думаешь, Оля… как ее фамилия?

– Медведникова.

– Оля Медведникова. Вот этот твой рисунок в цветах вражеского флага – ты действительно думала, что он сможет вдохновить наших солдат?

Я уставилась в пол и тяжело молчала.

– Скажи, твой папа говорил с тобой об этом? Это он тебе подсказал? – это была женщина. Смотрела очень добро и говорила внимательно-внимательно. У нее, наверно, тоже в боку кнопка: вечером приходит домой, переключает – и ужин готовит или кота гладит. А утром выходит на работу – и включает вот эту… внимательную. На воротнике у нее был приколот значок – серебристая крыса.

Тут отвечать было просто:

– Нет. Он всё время работает, мы об этом не говорим…

Однако оказалось, что и это ошибка, потому что директорша подлила:

– Я же говорю, что ребенок запущен! Мы давно собирались обратиться в опеку.

– Мы сами передадим информацию в органы опеки и поднимем вопрос о лишении родительских прав. Ее отец писал в соцсетях дискредитирующие армию посты, а 25 февраля подписал письмо против… спецоперации, – это был мужчина, такой же усталый и добрый.

Вот тут я решила, что раз я запущенный неадекватный подросток, значит, таким и буду.

– Фашисты! – крикнула я – и рванулась из кабинета так, что поймать меня не успели – не ожидали. И что есть духу побежала домой, к папе – потому что только папа мог мне помочь.

Кто же знал, что после моего сбивчивого рассказа о лишении родительских прав у него случится приступ и его увезут в больницу, а я останусь одна?

***

…Мы поднялись в квартиру. Я громко рыдала, а полицейский держал меня за руку – не чтобы поддержать, а чтобы я больше не сбежала. Впрочем, второй предложил мне бумажный платочек. Наверно, надо было гордо отказаться, но дышать от слез и соплей было трудно, так что платок я взяла. Тетя Валя шла позади и тихо охала, но ни о чем не спрашивала и не утешала меня.

На пороге квартиры полицейский к ней обернулся.

– Вы соседка? Помогите девочке собрать сумку, сейчас за ней приедут из опеки. Только самое нужное – белье, зубную щетку, пижаму.

– Куда меня повезут? – икнув, спросила я. Я даже в лагерь никогда не ездила и в больнице ни разу не лежала одна! Мне было страшно.

Логично, что ответ я получила ни о чем:

– Туда, где о тебе позаботятся!

Позаботиться обо мне могла бы тетя Рита в Чите. Ну, или мама, если бы захотела. Или хоть тетя Валя – и везти никуда не надо! Но тете Вале они все-таки сказали:

– Предварительно – в интернат № 13. Хорошее место, для одаренных детей, программу школьную подтянет – там сильные преподаватели. А дальше станет понятно – если есть другие родственники, то они должны будут взять на себя ответственность за ребенка.

Я тем временем потащила из кармана телефон – позвонить маме. С тех пор как она ушла, мы общались очень редко – ей не стало со мной интересней. Но у меня был ее телефон, она иногда звонила узнать, как я учусь, и поздравить с дней рождения – и, наверно, ей надо было сказать, что папа в больнице и я одна? Она бы купила мне билет в Читу к тетке?

Телефон тут же оказался в руках полицейского – я и ойкнуть не успела.

– Отдайте! Отдайте, это мое! Я маме должна позвонить!

– Тебе не нужен телефон, мы сами позвоним маме. Лучше собери себе белье и... что у вас там, девочек, еще?

Я попробовал полезть драться, но он просто перехватил меня за обе руки.

– Оля. Стой тихо. Нападение на полицейского – это срок. Причем не тебе, а твоему папе, а ты это понимаешь?

Этого я совсем не понимала, но покорно затихла. Второй полицейский включил папин ноутбук, но тот был запаролен, так что он просто закрыл его, даже не выключив обратно, и положил в свой чемодан. Мой телефон тоже был на пароле. Тетя Валя суетилась и старалась хоть как-то разрядить обстановку – ей было страшно и неловко.

Но помогать ей у меня уже не было сил, так что я просто тихо плакала, пока за мной не начали опечатывать квартиру.

– Зачем? – спросила тетя Валя. – Там же фиалки остались! Они же засохнут!

– Ну, забирайте их скорее, – разрешил полицейский. Кажется, в этот момент в его боку что-то щелкнуло – может, у него где-то в другой жизни есть жена и она разводит фиалки?

Тетя Валя, охая, двинулась на кухню за нашими фиалками. Она болела за них, как за родных, – это были ее отростки, которые теперь цвели у нас на окнах белым и розовым. Интересно, а что было бы, если бы у нас таки была собака – и не было сердобольной соседки? Ее бы так и заперли в квартире? Нет, об этом думать не хотелось совсем. Думать вообще не хотелось. Я поправляла рюкзак, перекладывала из руки в руку неудобный целлофановый пакет с какими-то полотенцами и книжкой – схватила первую попавшуюся потолще, и это оказался «Граф Монте-Кристо».

Теперь их было четверо – двое из полиции, двое из опеки, совершенно неотличимых друг от друга. Добрые и усталые, неопределенного возраста трое мужчин и одна женщина на одну меня. Мне стало даже смешно: а ведь если все школьники в стране нарисуют по такому рисунку, то вся полиция выйдет их ловить, и тогда взрослые смогут поднять восстание – пока полиция ловит нас.

Тетя Валя показалась с охапкой горшков – ухватила все шесть штук и теперь с трудом удерживала их, прижимая к груди. Дверь захлопнулась, на нее легла печать, и мы пошли вниз, в машину.

В машине меня – после слез – сморило. Сначала мы ехали через центр, мимо двух деревянных музеев – декабристов Волконских и Трубецких – и церкви. Мне показалось, что машина притормозила около одного из музеев, и какая-то женщина в пышном черном платье помогла мне выйти. Она сказала: «Здесь приют для всех детей, которых отвергло отечество» – и повела меня через двор, куда-то в светлую комнату, уставленную незнакомыми цветами, мне заулыбались – но тут машина притормозила по-настоящему. Просто сон.

Это был длинный скучный двухэтажный корпус за зеленым жестяным забором. Чахлые елочки, остатки цветов на клумбах – сушеные белесые остовы бархатцев, цветная щепка, желтая и красная. Небольшая детская площадка на углу сквера – качели и скамейка. Мокрые кусты по бокам корпуса. Нигде не было ни души – но на самом деле души тут вполне были. Они смотрели из окон. Зрение у меня было отличное – и я различала их, в окнах второго и третьего этажей, справа и слева. Наверное, наверху палаты, а внизу какая-нибудь столовая – невкусный кислый запах ударил в нос, когда мы входили.

– Есть хочешь? – неожиданно обернулась женщина из опеки. Я не видела, но почти точно могу сказать – она переключила в себе кнопку: я пришла в этот ее дом, и теперь она должна была обо мне заботиться. Наверно, когда оформят все документы, она мне даже улыбнется.

– Пить хочу, – честно сказала я. Плакать было уже нечем. – И в туалет.

– Пойдем, – она взяла меня за руку и кивнула остальным: – Идите, начинайте оформление, я покажу девочке туалет и кулер.

Туалет был как туалет – даже с туалетной бумагой, даже кабинки с дверями, хоть и без запоров. Кулер был как кулер – в школе тоже такой стоял: тумба с большой голубой бутылью поверху. Только в школе в нем вечно не было стаканчиков, поэтому им мало кто пользовался, – а тут стопка стаканчиков прилагалась. Пока я пила, женщина внимательно смотрела на меня, а потом вдруг спросила:

– У тебя есть большая родинка на плече?

Интересно, откуда она узнала? Но родинка у меня была – досталась от папы, большая, в виде бабочки. Я ее страшно стеснялась, поэтому никогда не надевала майку, только футболки – такие, чтобы край рукава прикрывал родинку.

– Ну есть, – постаралась я огрызнуться, но вышло неубедительно – все-таки она меня напоила и говорила доброжелательно.

Вот тут ее кнопка переключилась окончательно, и она улыбнулась. Сразу стало понятно, что у нее рыжие волосы, веснушки на щеках и серые прозрачные глаза. И ей лет двадцать, а не сорок, как мне показалась поначалу.

– Меня тоже Ольга зовут. А шаман о тебе говорил! Не бойся ничего. Ты ему поможешь, а он тебе!

***

Аркадий приходил в себя с трудом. Ничего еще не помня и не осознавая, разлепил веки. Было светло. Потолок был вовсе незнакомый. Не ровненький натяжной, как дома, а бугристый, в каких-то пятнах, хоть, кажется, и не так давно покрашенный. Такой потолок бывает в государственных учреждениях. Первой мыслью было: «В тюрьму, что ли, за Ольку забрали?» Но нет – вот так очнуться самому в СИЗО было бы невозможно – разбудили бы. Нельзя оформить в СИЗО человека без сознания, правда ведь? Потом ударила память – и тревога: был приступ, скорая, а Олька? Одна осталась? Сколько она уже там – одна в квартире?

Попытался тут же вскочить и куда-то побежать – но не вышло, от слабости даже руку поднять не смог. Зато огляделся: да, это была типичная больничная палата с голубенькими обшарпанными стенами. Над ним маячила капельница – показалось, что под самым потолком, при взгляде на нее даже закружилась голова. Палата была четырехместная, одна койка напротив стояла свободной, но повернуть голову к окну и разглядеть соседей Аркадий не смог – снова провалился в забытье. Приснился кошмар: внезапная воздушная тревога, воют сирены, в окне видны какие-то вспышки в небе – почему-то точно знал, что так работает ПВО, хотя никогда не видел этого. И надо было срочно собрать что-то: документы, деньги, телефон, хоть бутылку воды – Олька водохлебка, ей всегда пить надо. Но ничего не мог найти – ни паспорта, ни ее свидетельства о рождении, ни бутылки, а она стояла у дверей и ныла: «Па-а-а-ап, ну пойдем… ну убьет же!» – но он точно знал, что нельзя уходить без паспорта и телефона: если дом рухнет, то что будет потом? Как докажешь, что ты – это ты? А потом раздался стеклянный звон – и в окно въехало что-то похожее на акулу. Это и была акула – как в дурацком фильме «Акулье торнадо», но это была и ракета, и на носу у нее пылал яркий индикатор. Аркадий понял, что сейчас будет взрыв – и надо бежать к Ольке и прикрыть ее хоть собой, но не мог сделать ни шагу. Он сам понимал, что это сон. Против кошмаров у него был излюбленный метод: если понимаешь, что ты в кошмаре, – постарайся открыть глаза! Это потребует усилий – как открыть глаза, если во сне-то кажется, что они уже открыты? Но обычно срабатывало: уставится на тебя какая-нибудь инопланетная морда, а ты просто снова открываешь глаза – и морды нет.

…Не сработало. То есть глаза он открыл – и увидел себя уже внизу на улице, с тревожным чемоданчиком в руке. В чемоданчике была и вода, и еда, и белье, и запас налички, и все документы (запакованные в водонепроницаемую пленку), и аптечка, и все семейные драгоценности: обручальные кольца, свое и мамино, и мамины золотые сережки. Если что – можно будет продать. Все там было – только вместо дома дымились развалины, и он точно знал, что Олька осталась где-то под ними. Чемодан он взял, а ее забыл... как-то вот так случилось, забыл – и теперь – что делать? Взвыл, отбросил чемодан, попытался начать разгребать куски горячего бетона – но они были слишком тяжелыми… И только спустя еще несколько минут понял: надо открыть глаза еще раз.

На это раз перед глазами обнаружилась та самая инопланетная морда – белая, страшная… Нет, просто маска… Женщина в медицинской маске. Больница, не было бомбежки. Олька неизвестно где – но, наверно, дома.

– Дома дочь осталась... мне надо ей позвонить, – проговорил он и сам поразился тому, как хрипло прозвучал голос.

– Не волнуйтесь, волноваться нельзя, – ответила женщина из-под маски. Интересно, если бы она не знала, что с ее ребенком, – смогла не волноваться? Интересно – как? Подумал об этом и тут же завелся:

– Ребенок дома остался один, вы что, не понимаете? – в голове начало нехорошо шуметь.

– О вашем ребенке позаботились, все хорошо.

По голосу он понял, что она ничего не знала про Ольку, даже о ее существовании, наверно, не подозревала. Ее-то дело маленькое – капельницу проверить. Волноваться нельзя, ага.

– Врача позовите!

– Врач придет на осмотр днем. Вам надо лежать.

Хотел рвануться и просто выдрать из себя капельницу, но его остановил голос от окна:

– Не волнуйся, все с Ольгой хорошо. То есть жива и здорова, по тебе плачет, но дочери по больному отцу плакать духи велят. Окрепнешь сердцем – вернешь ее. Спи пока.

Голос доносился с соседней койки.

– Спасибо, Боке Дарханович! – кивнула белая маска и снова обратилась к Аркадию: – Мне не верите, шаману поверьте. Днем врач придет и все что нужно скажет. Давайте, укольчик.

Он почувствовал укол и снова провалился в сон – но на этот раз не в разбомбленный город. Просто в сон – летел над какой-то большой водой вслед за белой-белой большой птицей, которая почему-то была привязана к больничной койке. Но тяжело тащила эту койку на себе, и все летела куда-то к еловому острову посреди озера.

***

Мы вернулись в коридор. Полицейские скучали, разглядывая стенды на стенах. «Инновационные технологии российского образования», «Визит мэра города в интернат № 13», «Счастливое детство у Байкала». В торце притаилась дверь с надписью «Директор» – туда мы и направились. Ольга тихонько пожала мне руку, но осталась снаружи.

Кабинет был как кабинет – почти такой же, как кабинет директора у нас в школе. Те же портреты на стенах – президент и мэр над столом, Пушкин – в другом конце, только не такой, как в школе, а страшный и не похожий на себя. А вот на столе у директора почему-то стояла фотография крысы – серого недоброго и тощего пасюка. Но мало ли – может быть, он дома крыс держит, многие сейчас увлекаются. Любимый домашний питомец?

Крыс с портрета и директор – тоже тощий и какой-то серый, как пеплом присыпанный, – уставились на меня одинаково недоброжелательно.

– Здравствуйте, Максим Сергеевич, – заговорил полицейский. – Это Ольга Медведникова, мы с вами созванивались по поводу ее сложной ситуации. Ее отец сейчас в 7-й городской больнице, но он проходит по обвинению в террористической деятельности. Девочку надо оформить.

Дискредитация армии сменилась террористической деятельностью. Мне хотелось крикнуть, что папа не террорист, он, наоборот, всегда говорит, что убивать никого нельзя – вообще никого, даже самых страшных преступников! Но пока я собиралась с мыслями, они продолжили разговор.

– Родственники обращаться не будут?

– У меня мама есть! – Вот тут я закричала быстро. – И тетя в Чите! Меня заберут домой отсюда!

На меня вообще не обратили внимания. Как будто меня тут и не было.

– Мать девочкой не интересуется. Мы ее известим в установленном порядке, в течение трех недель, как ближайшую родственницу. А в Чите у нее двоюродные братья призывного возраста. За Читу можно быть спокойными: пообещаем, что не отправим на фронт, тетка подпишет согласие на размещение в интернате.

Ну да, там Мишка и Пашка – один в аграрном институте, другой в Медицинской академии. Тетка говорила, что можно не беспокоиться: оба очные студенты, у них отсрочки. Выходит, не очень-то отсрочка?

Тут в кармане полицейского оглушительно зазвонил мой телефон. Не папа – на него был особый звонок. Кто-то из класса – Юлька или Сережка… Полицейский достал телефон, глянул, кто звонит, – и сбросил звонок.

– Вы не имеете права! Отдайте телефон! Это воровство! – кажется, один раз я сегодня это уже говорила.

– Это не воровство, девочка, это регламент! – равнодушно обратился ко мне Максим Сергеевич. – У нас детям запрещено пользоваться сотовыми телефонами. Это вредно и приводит к зависимости. Мама сможет позвонить тебе сюда на городской номер. – Сквозь его жидкие серые волосы бледно просвечивала кожа. Крыса с фотографии гнусно ухмылялась. Полицейский передал директору телефон, и тот сунул его в ящике стола.

И тогда я сломалась – мне стало все равно. Кричать и плакать сил больше не было, доказывать что-то – бесполезно. Пусть делают, что хотят.

«Правильно! – кивнула Крыса. –Ничего ты тут не сделаешь и никто тебя не спасет».

Она была права – и директор равнодушно оформлял меня: младшая группа, проживание в 3-й палате, питание стандартное… Тут меня спросили:

– Аллергий нет? На рыбу, на фрукты, на грибы?

Аллергий у меня не было, и директор продолжал оформление. Интересно, есть ли у него кнопка и бывает ли он похож на настоящего человека? Наверно, есть – кнопка почти у всех есть? Дома он тоже, наверно, похож на человека – вон домашнюю крысу держит.

А моя кнопка, наверно, как раз выключилась – уж так на нее нажали. И я словно сама выключилась, потому что как мы шли до назначенной мне третьей палаты, я не помню. А вот там, у двери, надо было как-то включиться снова – там ведь кто-то уже живет? Надо здороваться, улыбаться, объяснять, кто я? «Социализироваться», – так сказал бы папа.

Социализироваться я не хотела. Зашла в палату, не поздоровалась с единственной ее обитательницей, нашла глазами свободную постель – и просто легла на нее лицом вниз. Матрас подо мной пискнул по-крысиному.

***

Когда Аркадий снова очнулся, за окном вечерело. Хотелось пить и – внезапно – есть. И в туалет. Иголка больше не торчала из руки, можно было перевернуться и даже попробовать сесть. Палата была на четверых, но две кровати стояли пустыми. На тумбочке рядом стоял стакан воды – и Аркадий жадно его выхлебал, а потом разглядел соседа: тощего скуластого мужичка неопределенного возраста с узкой бородкой и копной полуседых волос. Тот лежал и читал какую-то толстую книгу. Увидев, что Аркадий очнулся, улыбнулся ему:

– Помочь? Туалет здесь же, в палате, балуют нас.

Оказалось, что без помощи он действительно пока не может идти – голова кружилась. А пока шли эти четыре шага – и познакомились, и оказались на «ты», нельзя же быть на «вы» с человеком, который тебе помогает штаны спустить? И который что-то говорил о дочери – это Аркадий смутно, но помнил.

– Я Аркадий… А ты?

– Борисом можно… Боке Дарханович я на самом деле, но по-вашему можно Борисом… Давай обратно ложись. Врач днем приходила, будить не стала. Сказала, покой тебе положен и горсть таблеток в день, утром Татьяна принесет.

Аркадий залез обратно на кровать, а потом снова засуетился, ища телефон. Нашарил в тумбочке, и телефон, слава богу, оказался заряжен. Начал звонить Ольке – она не отвечала. Он не удержался и выматерился.

– Не говори черных слов, – наставительно прокомментировал Борис-Боке. Аркадий пропустил мимо ушей – и набрал Марину. После развода они общались всего несколько раз. Она звонила раз в год на день рождения дочери, минут пять разговаривала с ней ни о чем. Марина тоже не отвечала. Набрал сестру – не отвечала и та. Аркадий виновато оглянулся на соседа и матернулся снова. Но честно объяснил:

– Дочка дома одна осталась. Не отвечает! И жена бывшая не отвечает. И сестра!

Он судорожно открыл ватсапп. Написал дочке:

«Я в больнице, у меня все хорошо! Скоро выпишут. У кого ты? Перезвони, как сможешь».

Сестре и Марине написал одно и то же: «Перезвони срочно!»

А потом открыл «Телеграм» и залип в новости, не обращая больше внимания ни на что. Бахмут, какие-то обмены пленными, наступления и отступления, санкции – если ты думал, что за то время, пока валялся с приступом, война кончилась, – нет. Не кончилась. В сердце противно засосало.

– Отобрать бы у тебя телефон. Не читай, сердце не труди, я тебе и так скажу: ничего не поменялось. Я поменяю. Но рано еще, и дочь твоя нужна.

Аркадий ничего не понял, но закрыл «Телеграм». В новостях и правда не было ничего нового, а читать длинную аналитику сил не было. Все съедала тревога – как там Олька, где она? Перелистнул телефонную книгу – и сообразил позвонить еще и соседке, Валентине Михайловне. Вот уж кто всё должен был знать, была дома – точно контролировала скорую! Та подошла – и это было словно благословение.

– Валентина Михайловна, здравствуйте. Это Аркадий. Да, я в больнице… ну сердце, что еще может быть. Не знаю, с врачом не говорил еще, даже какая больница, не знаю…

– Седьмая городская, – подсказал сосед.

– Седьмая… Где там Олька, скажите? Телефон не отвечает… Как увезли? Куда?

После рассказа Валентины Михайловны он отложил телефон. С одной стороны тревога отпустила: забрали в 13-й городской интернат, значит, по крайней мере, она точно не одна, накормлена и под присмотром, интернат сейчас в интернете найдем и перезвоним. С другой – как она там? Она же плачет и беспокоится.

– Погоди ты, – раздался голос с соседней койки. – Восемь вечера. Никто в интернате тебе не ответит, и до утра точно с дочкой ничего не случится.

– Но она не отвечает по телефону!

– Так телефон у нее отобрали, вечером-то точно… Расслабься, знакомиться лучше давай. Чай пить станем, разговаривать станем.

Боке Дарханович нагнулся к своей тумбочке и извлек из нее небольшой электрический чайник, две чашки и пакет с какой-то травой. И пакет сушек. Подмигнул – и воткнул чайник в розетку.

– Черный чай нам с тобой нельзя сейчас, сердечные мы больные. А вот травку сейчас заварим лечебную, это мне Татьяна принесла, летом на чистых полях собирала, да забелим, – он достал еще и маленький пакетик молока «Агуша».

Запахло душистым – Аркадий опознал мяту и, кажется, календулу. Попытался встать, но смог только приподняться. Сосед ловко перетащил две чашки и пакетик с молоком на другую тумбочку, переместился следом сам – и с ногами запрыгнул Аркадию на постель. Оказался совсем легким кровать почти не дрогнула. Он протянул Аркадию чашку и чокнулся своей:

– Ну, за знакомство. Так у вас, русских, положено, да? Я шаман. А ты кто?

Вопрос был серьезным. Аркадий задумался. Он – кто? Учитель физики в частной школе, которого, наверно, уже уволили по обращению полиции? Оппозиционер, вся оппозиция которого была в паре перепостов новостей про Украину в соцсетях и написанное пару раз на заборе у «Пятерочки» «Нет войне!». Брошенный муж? Неудачливый отец, который не смог объяснить дочке, что можно, а чего нельзя (потому что сам нетвердо понимал, что еще можно, а чего – уже нельзя). Кто?

– Не знаю, – честно ответил он. – Человек, наверно. Просто человек.

– Это хорошо, – ответил шаман и аккуратно отхлебнул из чашки. Он виртуозно долил себе молока совсем в край. Аркадий даже забеспокоился: сейчас прольет прямо ему, Аркадию, на матрас – нет, не пролил, пил и продолжал говорить: – Просто человек мне поверит. Учитель – не поверит, оппозиционер – или кто там ты? – не поверит. А человек – поверит.

Аркадий даже чашку оставил и пакет с сушками (есть таки хотелось, и несколько штук он успел заглотнуть):

– Ты мысли читаешь, шаман?

Тот глянул хитро:

– Иногда читаю, дело нехитрое. Но в основном – простая дедукция и знание психологии. Что ты учитель – от врача услышал, а что оппозиционер – так тебе соседка только что про полицейских рассказывала, а вот на уголовника ты, извини, не тянешь. А поверить ты мне должен – ты мне нужен, чтобы Белого царя свергнуть. То есть даже не ты – а дочь твоя.

– Белого царя?

– Ну да. Русский царь – Белый царь, так мы его тут зовем. Уже триста пятьдесят лет, как Белый царь сюда пришел… Мы терпели, но хватит. Я, шаман, говорю ему – хватит воевать. Не воевал бы – мы бы и дальше терпели, мы люди мирные, вреда от него не больше, чем от других царей… Не Белый Царь, так Желтый придет. Но духи так велят – хватит, говорят, останови его, шаман, говорят.

– Он ведь не первый воюет. Все триста пятьдесят воевали…

– При мне-то – первый. Ну то есть воевать-то воевали, цари всегда воюют, но я молодой же был, когда Афган и Чечня... не понимал ничего… А тут – мудрено не понять, когда своих за горы на запад слать начали.

– И Сталин был Белый царь? – спросил Аркадий.

– И он. Вот слушай – пей только, да слушай, сказку тебе расскажу. При Сталине еще два шамана жили, братья родные. Оба сильные шаманы, да ни один из них другого равным не признавал: я, говорит, сильнее. Камлали оба, духов звали, медведями оборачивались, драли друг друга – да никак помириться не могли, и одолеть один другого не мог. А потом один решил, что раз духи не помогают, партия поможет. Донос на другого написал: шпион, мол, монгольский брат мой, вредитель, верблюдов травит. Взяли его, а тот на допросе сознался: да, мол, шпион – и монгольский и китайский, да только брат мой родной связь с теми китайцами держит, и верблюдов травить он научил… В один лагерь сели на двадцать пять лет, вот духи над ними-то посмеялись. Старший брат до амнистии не дожил – камлать попробовал на лесозаготовках, так его сосной придавило. Нельзя, неправильно делал. Но умирал, прощения попросил – хорошо умер. А дядя мой, Басылай, до амнистии дожил, вышел. Сам камлать не мог – духи наказали, что нельзя теперь, иначе тоже убьют. Но что делать и как – учил меня, через боль да трясучку – а учил. К нему каждый год прорабатывать ходили, чтоб коммунистом стал, духов звать перестал. Перед смертью плакал – говорит, духи сказали, если бы мы с братом силы объединить смогли, мы бы на того Сталина проклятие наслали… а вышло, что он на нас наслал, доносы писать заставил друг на друга, совсем нас испортил... Сильнее нас оказался… А мне, как война началась, духи велели: иди в Москву, на Белого царя иди, на нынешнего. Мы, мол, хотели тогдашнего свергнуть, да не вышло, а тебе поможем. Совсем он неправедную войну затеял, все три мира взбаламутил…. Я дурак был, людям сказал, куда иду, бубен свой взял и открыто пошел в саму Москву, да недолго шел… А донесли на меня и схватили – черное проклятье-то никуда не делось, доносят люди…

– А ведь я про вас читал! – вдруг вспомнил Аркадий. – Они же вас всерьез перепугались!

Действительно, история шамана, который отправился в Москву, чтобы дойти там до президента, ему была памятна. Только та история – во всяком случае, в интернет-версиях – заканчивалась тем, что шамана ловили и объявляли сумасшедшим. А что было дальше, уже никто и не писал – ни «Медуза», ни «Новая газета»…

Шаман недобро улыбнулся:

– Так правильно перепугались! Я же все равно дойду. Схватили они меня – и в психбольницу, давай пичкать таблетками. От таблеток в голове шумит, – тут он картинно закатил глаза, – духов не услыхать, не видно ничего, верхний мир закрыт, нижний, как яма, сквозит внизу – смотри, не провались. Полет, стало быть, над гнездом кукушки.

– А вы читали эту книгу? – Аркадий удивился еще раз, настолько упоминание романа не стыковалось с рассказом шамана о духах. Хотя с «дедукцией» – стыковалось. Ох, непрост был Борис-Боке Дарханович.

– Шаман дикий, однако, да? – ухмыльнулся тот и подлил себе молока. А потом вдруг достал из кармана тренировочных штанов флакончик с темной жидкостью и, ловко повернувшись, накапал ее в чай Аркадию.

– Сам не употребляю, но тебе, хоть и сердце, – надо сейчас. Пей.

Аркадий глотнул – и понял, что во флаконе у шамана был какой-то крепкий бальзам на травах. Голове и правда полегчало. Ну вот такой странный сосед попался, что в духов верит и всякое рассказывает. Зато этот точно не донесет.

– В Ленинграде учился, когда он еще Ленинградом был, в Герценовском институте, – как ни в чем не бывало продолжил Боке Дарханович. – И Кафку читал, и Борхеса с Кастанедой читал, и про шаманизм народов Сибири статьи писал, в аспирантуру собирался, молодой был. А потом заболел крепко – это духи позвали. Как раз диссертацию про шаманскую болезнь писать собирался – вот ей меня и накрыло. Все нутро духи вынимают и заново пересобирают. Душно стало в большом городе, чужое там всё. Хотя те пятеро, которые мне сейчас идти в Кремль велят, – тех еще по Ленинграду знаю, они со здешними и тамошними дружбу водят. Они когда-то сами на Белого царя пошли, да не вышло у них ничего… А товарищи их здесь в Сибири до-о-олго жили… Кто потом ушел, а кто между мирами остался, а кто хранителями этих земель сделался. Здесь вот, в Иркутске, таких больше всего – и мужчины и женщины… Женщина главная, Катерина ее звали.

У Аркадия в голове как перещелкнуло, и все вдруг встало на свои места:

– Декабристы? И женщина – Екатерина Ивановна Трубецкая, да? А те пятеро – это пятеро повешенных, да?

Шаман промолчал, а потом продолжил рассказ:

– Стало быть, от таблеток плохо мне было. Но тело – мое тело, я терпел-терпел, а потом понял – пора мне опять идти. Просто другим путем идти надо, не через это мир, а через другой. А чтобы из одной больницы уйти, надо в другую попасть. Устроил себе сердечный приступ, они перепугались и сюда перевели – все-таки, если у них там в отделении псих от инфаркта помрет, так всех премии лишат… вот. А здесь главврач меня уважает. Я ему операционную вычистил от дурного глаза – ни один пациент с тех пор не умер. И теперь я здесь, и ты здесь. И дева белая, чистая, дочь твоя, духами отмеченная, – только ее из заточения спасти теперь. Вместе спасать ее и пойдем. Вы с ней мне поможете дойти, а я вам укрыться помогу от тех, кто вас ловит… Так духи подсказали.

Уже вечерело. Больничная палата была ярко освещена белым светом и выглядела ужасающе реальной. За окном билась осенняя мгла. Бело-желтый пакетик молока «Агуша», стоящий на тумбочке, вызывал чуть ли не головную боль. Потому что либо «Агуша», Ленинград, «Полет над гнездом кукушки» и диссертация, либо духи и Белый царь – в одну реальность это никак не помещалось. Разве что в киношную.

– Мы что – избранные? – спросил Аркадий. – Как в кино?

– А кто такие избранные? Все избранные – кем-то, для чего-то. Вас духи избрали, есть такое. Род у вас с дочкой древний, купеческий, хранительница здешняя, Катерина, ваших знает… Кровь сильная – родинка же есть у тебя на плече? И у нее от тебя есть? Вот, считай, и печать. Дочка у тебя подходящая – дева чистая, да умная притом, и в возраст только входит, тоже на границе миров стоит – уже не дитя, но еще и не невеста… духов слышит, духи ей служат, и от Белого царя страдание приняла. Могли и другую избрать, но вот – ее избрали. Да, считай, что в сказку попал, физик. Не в кино, в сказку. По законам фольклора будем с тобой жить. Трапезу разделили, беседу разделили… Клятву дашь мне?

– Какую? – пересохшими губами спросил Аркадия. В сказку он не хотел, больше всего хотел домой, и чтобы всего этого просто не было. А еще лучше – на три года назад, когда Серега предлагал: «Да забей ты на все и перебирайся в Киев! Язык выучишь. Теплей, чем в твоем Забайкалье!» Надо было бросать все – и ехать. Да, сейчас там бомбы и война, успел бы получить гражданство – на фронте бы сейчас был, а Олька как же? Не знаешь, где лучше. Дурные сказки.

– Ты мне веришь и слушаешься, – шаман помолчал и продолжил: – А я тебе дочь верну – и за границу вас переправлю. С паспортом только не обещаю – тут уж как уходить придется. Сказочными путями. Но лучше на свободе без документов, чем тут в лагере гнить.

– А что мы без паспортов будем делать за границей? Куда нам – в Монголию?

Монголия была ближе всего – и да, наверно, туда можно было бы найти способ переправиться. Но хорошо, перейти границу можно – а дальше? Попытаться просить политического убежища? Несколько административных дел и штрафов на нем было. Только как без паспорта докажешь, что это тебе штрафы выписывали? Да и дадут ли убежище просто из-за штрафа?

– В Украину. Или в Польшу. Или в Финляндию даже. Я ведь туда иду, на запад. Мне-то до Москвы, но вас по дороге подброшу, докуда смогу. Где у тебя друзья есть?

– В Украине – есть.

…С Серегой он говорил сразу же – утром 24-го февраля, когда из телефона посыпались новости. Некоторое время собирался с мужеством, потом прикидывал время – все-таки 5 часов разницы между Киевом и Иркутском. Потом выругался и просто стал звонить через ватсапп, потому что было невыносимо страшно: вдруг следующей новостью будет попадание бомбы куда-нибудь прямо на Крещатик и звонить будет уже некому?

Не сказать, что они были лучшими друзьями до войны. Встретились лет десять тому на каком-то из фантастических конвентов, оба любили фантастику и сами пописывали в Сети. Пару ночей пили и трепались, оказалось, что знают друг друга гораздо дольше, только по никам, сидят на одном форуме. Потом Серега прилетал в Иркутск – на Байкал посмотреть. Вписывался у Аркадия – и тот был рад поговорить откровенно с кем-то, кто не знал близко Марину, кому можно было рассказать историю с нуля… Потом все собирался в Киев сам – но не было денег, а потом стало понятно, что мужика, даже с дочкой, могут в Украину и не пропустить, после четырнадцатого-то года…

А вот после неладного февраля стали говорить почти каждый день. Сереге, наверно, тоже важно было знать, что там, почти на другом конце континента, есть человек, который не поддерживает войну. Аркадий старательно фотографировал для него антивоенные надписи в подворотнях и у «Пятерочки». Рассказывал о том, что не все здесь поголовно «за». Матерился. Иногда они хором мечтали, что вот когда-нибудь встретятся – и уж тогда напьются до беспамятства.

Интересно, если он сейчас – внезапно, без денег и паспорта, но с дочкой – появится у Сереги на пороге, как тот отреагирует?

А губы внезапно сами произнесли – не против воли, но совершенно неожиданно:

– Да. Клянусь. Выведи нас отсюда.

***

Был уже вечер. Палата была ярко освещена белым светом и выглядела ужасающе реальной: обшарпанные стены, потрескавшаяся краска на зеленых решетках кроватей, чашки с коричневыми ободками от чая внутри, крошки на столе… Было сонно и неуютно.

— Ничего, — сказала Сирена, — сейчас выключат свет. И мальчишки к нам придут истории рассказывать. Выходные, сегодня никто не следит. Уроков не будет. На завтрак поднимут, конечно…

…Тогда я пролежала вниз лицом часа два. Не потому что мне было совсем плохо, хотя и плохо было, – но я опять задремала. Все-таки слишком много случилось за один день: рисунок, папин приступ, полиция, опека, директор с крысой... Но потом все-таки пришлось очнуться – и начать знакомиться. То есть начала не я, а она, когда я заворочалась на кровати.

– Привет! Я Сирена. А ты кто? – она была темно-рыжей в веснушках. В розовой пижаме с дурацкими кроликами. Сидела с ногами на кровати и листала журнал с яркими картинками – не то про прически, не то про косметику.

– Я Оля, – послушно ответила я. – А почему Сирена? Это имя?

– Это имя, – подтвердила она.

…Потом, конечно, оказалось, что это прозвище. Звали ее Любой, просто фамилия у нее была – Сиренская. Вообще здесь были прозвища у всех – наверно, так и положено в интернатах? Или у старших прозвищ не было? Старшие жили на третьем этаже – и там набирался целый класс, две полные палаты девочек и две – мальчиков, всего 35 человек. А вот нас, младших, оказалось всего пятеро. «Потому что расформирование! И формирование – должны привезти новых, из Украины! Один уже есть…» – не очень понятно объяснил мне Валера по прозвищу Футболист. Он здесь считался за главного – и самого разумного. И прозвище у него было понятное – он просто любил футбол.

Раньше младших действительно было больше, но летом случилось какое-то новое административное деление, кого-то увезли, кого-то забрали не очень счастливые этим родственники, а сейчас интернат ждал прибытия новой группы ребят с юга.

– А вы почему остались?

– Мы – особенные, – гордо сообщила мне Сирена. – Бомба тоже особенный. У нас есть суперспособности! Нас оставили, потому что нас нельзя выпускать. – Было совершенно непонятно, шутит она или нет.

Славик по прозвищу Бомба был из Мариуполя – и это все, что я о нем пока знала. И промолчала. Не хватало мне еще попасть в интернат для детей с суперспособностями, как у Кинга. Так не бывает. Найдут еще у меня какую-нибудь суперспособность – и точно не выпустят! А я очень хотела к папе. И очень хотела обратно свой телефон – чтобы позвонить Юльке, написать Сережке Швейцеру, узнать, что в школе… В конце концов, домашнее задание узнать: я все еще надеялась, что еще пара дней – и вернусь обратно, и домашка у меня должна быть сделанной! Здесь занимались по каким-то другим учебникам и другой программе, кажется, по математике она была даже сложнее, чем наша. Но я не собиралась в нее вникать. И ребят я старалась ни о чем не расспрашивать, так было проще, а то еще начнут рассказывать про свои суперспособности – и мне будет неловко, потому что мы не в книжке. О том, что Чернушка – это моя суперспособность, я даже не задумывалась.

У меня была толстая книга – «Граф Монте-Кристо». Местами скучноватая, но все равно интересная – про то, как несчастный узник смог выбраться из своей тюрьмы, стать счастливым и богатым. Целых два вечера были заняты ей – я приходила в палату после попыток разобраться в новой теме по математике и утыкалась носом в книгу. Говорить мне совсем не хотелось ни с кем, я и не говорила – а Сирена меня и не трогала, жила какой-то своей жизнью, шуршала журналами и фантиками, хрустела печеньем, посыпала пол крошками. У нее, кажется, не было никаких кнопок.

Но сегодня вечером все стало по-другому.

— Ничего, — сказала Сирена, — сейчас выключат свет. И мальчишки к нам придут истории рассказывать. Выходные, сегодня никто не следит, и рано вставать завтра не надо.

…Лампочки действительно ворчливо затрещали, поморгали и выключились. Они всегда выключались в десять вечера. Теперь в палату светил только оранжевый фонарь: он стоял справа от входа в интернат. Второй, расположенный напротив него — и напротив палаты мальчишек, — не горел. Занавесок в палате не было – и это делало ее особенно неуютной.

— Они только за старшими девчонками следят, чтобы к ним мальчишки по ночам не ходили. Все равно ходят. А к нам можно… ну то есть тоже нельзя, но все равно можно, все равно у нас в коридоре никого нет дежурного, они на третьем, у старших. Мы только в карты играем иногда и истории рассказываем. Даже пиво всего два раза пили. А карты у меня волшебные — я гадать умею. Ты вот можешь гадать?

— Нет, — честно сказала я. Я и играть-то в карты не умела. Дома карт просто не было, и все, что я про это знала, было из книжек: из «Алисы в Стране чудес» и «Пиковой дамы».

— И никто не может. А я могу! Моя суперспособность – видеть будущее. И прошлое. И даже настоящее немножко! Давай я тебе погадаю, пока никого нет.

— Давай. Интересно.

Она полезла куда-то под грязный матрас и шумно там завозилась. Потом позвала:

— Ну, милые, вылезайте. Погадать надо… Куда вы там делись? — а потом кивнула мне: – Они же живые у меня, все время расползаются…

Наконец карты нашлись. Она протянула мне колоду:

— Подержи в руках, полистай. Поговори с ними. Это еще от Сашки Пестеля осталось, они настоящие, дореволюционные!

Колода не выглядела совсем уж старой, хотя была потрепанной и замызганной. Но рисунки действительно были грубыми, трехцветными, красно-сине-желтыми — может, и правда старинные? Я полистала колоду: валеты держали в руках кубки и топорики, дамы — цветы, короли — мечи. Подержала и вернула. Сирена с серьезным видом пошептала что-то картам, а потом сказала:

— Задавай вопрос. Только не вслух. И такой вопрос, на который просто можно ответить, а то тут умник один из старших спрашивал, как теорему Ферма решать? Я такой вообще не знаю, карты тем более. Показали ему казенный дом да дальнюю дорогу, послали, значит. Я ему прямо сказала куда — а он обиделся. Ты про человека спрашивай, про отношения — любит, не любит, про будущее – заболеешь, не заболеешь, опекуны найдутся или нет?

Вопрос у меня был только один, но составной: «Жив ли папа и что с ним? Вытащит ли он меня отсюда?» Я спросила:

—А можно несколько вопросов сразу? Три?

— Нет, — отрезала Сирена. — Одно гадание — один вопрос. Но будет три расклада, на прошлое, настоящее и будущее. Придумай такой вопрос, чтоб больше узнать.

«Что с папой?» — спросила я у карт мысленно.

— Сними! — потянула мне Сирена колоду снова.

— Что снять? — я ее не поняла.

— Ну, сдвинь часть карт!

Я постаралась сдвинуть колоду, примерно посередине. Сирена вытащила из колоды карту, оказавшуюся верхней, — это был трефовый король.

— Ого! Вот тебе карты сразу его показывают, человека твоего. Это хороший признак.

Она положила короля на простыню, смахнув стопку своих журналов прямо на пол, сняла сверху еще шесть карт, разложила вокруг короля изображениями вниз. Поводила рукой над получившейся композицией, а потом перевернула две верхние. Десятка и восьмерка пик.

— В прошлом у короля твоего ничего хорошего. Неприятности, дурные известия и болезнь.

Что ж, тут карты не соврали.

— Смотрим дальше.

Она открыла следующие две. Бубновый король и десятка крестей.

— Бубновый король — это твоему королю кто-то сильный помогает, тоже король. Друг или родственник. И болезнь отступила.

Я шумно выдохнула. Оказывается, я всерьез боялась, что карты покажут смерть. Папа бы посмеялся, он всегда смеялся над всякими предсказателями и экстрасенсами. Но сейчас та — реальная — жизнь, со школой, с ярким светом и обшарпанными стенами, куда-то исчезла. Из окна без занавесок светил оранжевый фонарь, и все кругом было сине-оранжевое, хоть бери и рисуй двумя красками. Кнопку переключили у всего мира.

Сирена перевернула оставшиеся две карты.

Валет червей и туз крестей.

— Опасность впереди. Валет — это военный в форме или полицейский, туз — опасность. Но не смерть и не несчастье, просто опасность. Так карты говорят.

Тут дверь открылась, и в нее разом просунулись три головы. Славик-Бомба, Валерка-Футболист и Саня-Простосаня. Они волокли с собой одеяло без пододеяльника и чайник из коридора. Одеяло расстелили между кроватями, чайник воткнули в розетку, и мы все сползли вниз. Сирена посмотрела на меня:

— Ты мне должна за гадание. С тебя история. Страшная.

Страшная? Я и начала:

— Я нарисовала рисунок против войны. И меня вызвали к директору, а там была полиция…

Моя страшная история была именно такой. Ничего страшнее потерявшего сознания папы я не видела в жизни. Но Футболист тут же остановил меня:

— Стой! Страшную историю! Не про жизнь. А то я вон тоже могу рассказать, как меня однажды наркоманы поймали.

— А я — как меня физрук в чулане на сутки запер!

— А я про бомбежки!

Простосаня шепотом закричал на всех:

— А ну, хватит! — и все заткнулись. А он обратился ко мне с наставлением:

— Сказочную историю. Ночью рассказывают сказки. Страшные. Про мертвецов или про Пиковую даму. Про вампиров. Про страшное, которое не на самом деле! Или на самом деле, но все равно про такое страшное, про которое интересно. НЛО там или призраки. Я вот домового видел однажды! А Бомба Вия вызывал через зеркало. Только не про то, про что новости по телевизору показывают, — об этом и днем можно…

Идея была понятна. И правда — мы же сбежали из-под яркого света в этот сине-оранжевый мир с фонарем за окном и шуршащим чайником?

И я принялась рассказывать историю про свою призрачную черную собаку. История все равно была историей обо мне — я понимала, что мне же надо рассказать, как я сюда попала, и про папу, и про рисунок, и про полицию. Несколько дней мы друг к другу присматривались, но сейчас наступила ночь настоящего знакомства, и надо знакомиться, потому что понятно, что ни завтра, ни даже послезавтра папа меня не заберет. Когда-нибудь заберет – это я знала твердо, раз он жив и ему помогает бубновый король. Но не сейчас. Так что я рассказывала, как призрачная собака хотела защитить меня от полицейских, но не смогла — она же призрак!

— А ты ее умеешь звать?

— Нет, — покачала я головой, — она сама приходит.

Я оглянулась на тени на стене — кажется, где-то там маячила черная голова с острыми ушами.

Сирена удовлетворенно кивнула:

— Плата принята. Хорошая история, а что с ней делать — днем поговорим, не сейчас. И прозвище тебе потом придумаем. Хотя я уже вижу, что ты Зануда. Но суперспособность у тебя есть, так что ты с нами. Кто следующий?

— Я, давайте, — сказал Валера-Футболист. — Это история про мобилизованного.

Я хотела было возразить — какие истории про мобилизованных, когда «про здесь и сейчас» нельзя? Даже попыталась открыть рот, но тут Сирена на меня зыркнула: «Зануда!» – и я заткнулась. Я же и сама сумела рассказать историю про рисунок, учителей, полицию и опеку как сказку?

— Одному человеку, Архинша его звали, пришла повестка на войну. Ему ее приклеили к двери квартиры. Он увидел, сорвал ее и в помойку выкинул.

— Потому что если не подписал повестку — значит, и не получал! — прокомментировал Простосаня. Он так отбрыкивался от прозвища и просил звать его «просто Саней», что это и стало прозвищем.

— На следующий день он увидел повестку уже внутри квартиры. Она оказалась у него на столе, хотя в квартиру никто не заходил. Он, не глядя, порвал ее и сжег клочки на свечке. На третий день он проснулся, а повестка приклеена ему ко лбу. Он отлепил ее и стал читать, а там – совсем не его имя. Там имя его умершего брата. Тогда он пошел к шаману. Так мол и так, повестка мне пришла, да она не моя! Что-то военкомат перепутал, а мне что делать? Идти туда боюсь: приду, а заставят подписать, что принял, и на войну отправят, что делать? Шаман и говорит: «Не боишься мертвецов? Брата любишь?» — «Не боюсь, — говорит, — и брата люблю и любил всегда. Он старший, меня на том свете бережет!» — «Тогда, — говорит шаман, — иди на кладбище. Оставь повестку на могиле. Можжевельник в чаше зажги, белого молока, да белой водки, да белого хлеба с белой солью оставь. Брат, если тебя любит, услышит — и в военкомат сам придет. А дальше — не твоя забота, от тебя точно отвяжутся». Пришел Архинша на кладбище, поплакал о брате, зажег можжевельник в чаше, стопку водки, да стакан молока, да кусок белого хлеба с солью оставил. Вернулся домой и спать лег. А утром просыпается — выстрелы на улице и крики. Брат его, три года назад умерший, в военкомат пришел… Больше повестки никому на той улице не приходили, и военкомат закрыли.

— У меня соседа забрали, тоже Архиншей звали…. – вспомнила я.

— Может, это он и был?

— Нет, не он… если бы мертвец в военкомат пришел — вся улица бы знала!

— А я тоже знаю историю про мобилизованного! – вступила Сирена, тряхнув рыжими волосами. – Это мне девочка из другого интерната рассказала, когда мы в лагере летом отдыхали… В их интернат прошлым летом нанялся новый охранник. Странный какой-то, будто контуженный. У него зубы были большие и желтые, и он все время ими клацал, когда ночью по коридору ходил. Потом оказалось, что и правда контуженный. Он офицер был — и всю весну в Украине воевал, а потом его контузили, он вернулся и охранником нанялся. И тут дети в интернате пропадать начали по ночам. Кто в туалет ночью вышел — не возвращался. А у охранника зубы все больше, и он ими все страшнее клацает. Вызвали полицию, они обыскивать начали — вскрыли его комнату, а там убитые дети… загрызенные. Стали документы проверять у директора — а оказалось, что у этого охранника вместо паспорта — похоронка, убили его еще в начале апреля, а не контузили вовсе…

Мы помолчали. Было жутко, но и хорошо: мы были вместе, рядом. И туалет тут был не в коридоре, а в самой палате. И обратно потом мальчишкам идти, а не нам! Ветер за окном покачивал ветки деревьев, их тени метались по оранжево-синей стене, а потом Славик выдохнул:

— Ух, страшно! Сашке Пестелю бы понравилось…

— А кто это? — спросила я. Уже дважды при мне упоминали его. Они заговорили наперебой:

— О-о-о, Сашка Пестель был сила…

— Он настоящий немец, из Караганды… и фамилия такая... не то Крюк, не то Крок… Его поначалу Капитаном Крюком прозвали, а потом Пестелем. Он историю любил, книжки про декабристов читал, какие найдет, вот и прилипло, Пестель же тоже немец был – это Сашка рассказал!

— А потом его бабушка двоюродная нашла! У него родители погибли оба, когда он совсем маленький был, вот он здесь и оказался. А бабушка была настоящая немка, совсем настоящая, из Дрездена… По архивам его нашла как-то. Сюда за ним приезжала – сухая такая, старенькая, а губы накрашены и шляпка на голове с вуалью! Он в Германии теперь! Открытку даже однажды прислал.

— Стоп, стоп! — перебила всех я. — А почему настоящий немец из Караганды-то? Немцы же в Германии? И Караганда — это вообще Казахстан? Ничего не понимаю.

— Здесь — потому что они из Караганды в Иркутск переехали, гражданство получили. В двухтысячные еще. А в Караганде — ну из Калининграда же… Оттуда после войны всех немцев выслали, кого куда…

— Это Крысиный король всех выслал! — прибавил Бомба. Он шумно прихлебывал чай и сыпал крошками на одеяло.

— Там две сестры было — одна в Германию уехала, смогла. А вторая осталась — и ее в Караганду… Вот дочка той второй сестры, из Германии, его и забрала к себе.

— А зачем их высылать было?

— Они же враги! Фашисты! — не очень уверенно сообщила Сирена. — Как сейчас в Украине…

— Ты еще скажи, что Сашка был фашист! Или что я фашист! – возмутился Бомба. — Я из Мариуполя! Весь город Крысиный король снес бомбами, а я один остался! Ну то есть не один, нас двадцать человек в детдоме было. Кого постарше — тех в Крым отправили и кого куда, а я вот здесь. Потому что у меня суперспособности! В меня ни бомбы, ни пули не попадают! И мы не фашисты!

— Так, — оборвал всех Валерка. — Хорош про войну. У нас ночь страшных историй! Еще одну, и спать пойдем уже…

— Кто такой Крысиный король? — спросила я. — Это из «Щелкунчика»?

— Она не знает про Крысиного короля! — это была Сирена. — Давайте расскажем!

Начал Валерка-Футболист:

— Это от Сашки Пестеля история. Он ее где-то услышал, часть сам придумал, и все хотел ее нарисовать, мультфильм сделать. Потом напомни, покажем днем — у нас его рисунки лежат, там почти все есть… Кроме самого короля — эти он с собой увез, сказал: а вдруг он из рисунков вылезет? А со мной, мол, всё под контролем, я его прихлопнуть успею…

В одной стране жил человек. Самый обычный, невзрачный, небогатый, некрасивый. Но очень хотел королем быть. А короли ведь только в сказках бывают…

— Неправда, в Англии королева… то есть уже, наверное, король…

– Зануда!

— Ну, в сказках и в Англии… а везде сейчас президенты. А он хотел именно королем, чтобы с короной, мантией и верноподданные перед ним на коленях. Очень хотел, но не знал как. А еще он кошек мучить любил. Получил разрешение на травматический пистолет — и ходил ночами по району, в кошек стрелял. И вот однажды в полночь идет он мимо помойки, видит — кот крысу поймал и душит. Стрельнул по коту. Тот ускакал на трех лапах, а крыса и говорит человеческим голосом:

— Спасибо тебе, человек, спас ты меня. Любое твое желание выполню!

— Хочу быть королем. Настоящим!

Задумалась крыса и отвечает:

– Я всего лишь крыса, а ты человек. Человеческим королем я тебя сделать не могу. Но мы, крысы, можем быть сильнее человека, мы хитрые, незаметные, можем принести болезнь, даже и съесть можем, если слабого или маленького. Хочешь быть нашим королем? Нашу королеву коты загнали в мышеловку, а люди убили. Нам нужен король, настоящий, который сможет вести настоящую войну – против людей и против котов.

Согласился человек – и тотчас стал крысиным королем. А Крысиный король – это ведь не одна крыса, а несколько! Руки у него стали крысами, и ноги стали крысами, и даже уши стали крысами – и все они ненавидели котов и людей. И остальные крысы поклонились ему и принесли ему семь золотых корон: на ноги, на руки, на уши и на голову. И стал тот человек счастлив. Вот он настоящий король в короне, даже в нескольких! И у него есть настоящее войско, и он может начать настоящую войну.

– Это он войну начал… Он все войны начинает, – шепотом добавил Бомба.

– Но он же против людей воюет, а в войнах – люди сами за себя?

– Вроде и за, а вроде и против – все равно же гибнут со всех сторон… а деньжищ сколько уходит! За одну ракету можно нам всем интернатом месяц в самом лучшем отеле на море жить, и еще по айфону каждому! Чтобы кормили каждый день вкусным и на экскурсии возили! А на одну установку против таких ракет – наверно, каждому по квартире купить можно! А так всё на войну идет, а Крысиный король радуется, что люди слабее становятся: и убивают друг друга, и живут хуже... Ему некоторые служить стали – крысы ведь не только вредят. Могут золотое украшение, например, украсть и принести человеку. Или врагу пакетик с наркотой подбросить. Или бумагу ненужную сгрызть… Знаете, сколько сейчас людей им служит, чтобы они их повестки сгрызали или улики?

Я поежилась. Даже спать расхотелось от таких сказок. И спросила:

– То есть на этом сказка и заканчивается? Вот он стал Королем и теперь всем вредит? И всё?

– Нет! – чуть не хором заговорили они. – Сашка придумал, что у мультика несколько разных концов – и все хорошие. Его три раза побеждают!

– Первый раз появляется настоящий волшебник. Потому что раз люди могут превращаться в крыс, то и в волшебников тоже могут! Он был пожарник и людей из огня вытаскивал. И вот однажды загорелся большой торговый центр, – а все пожарные выходы в нем были закрыты. Потому что пожарники не смогли договориться с полицией. Пожарники говорят, что выходы надо все открыть – а вдруг пожар? А полиция – что все двери надо закрыть: а вдруг террористы или воры? И вот когда все загорелось, на самом-самом верху была игровая комната, а там дети. И только этот пожарник смог туда добраться и всех вывести, но сам так обгорел, что сознание потерял… а потом очнулся волшебником, так бывает со спасателями. И пожелал, чтобы все злодеи мира стали детскими игрушками, и чтобы никаких террористов, никаких фашистов и никаких крысиных королей. И вот Крысиный король превратился в игрушку для кошек, и его купили в котокафе! И все тамошние коты его теперь царапают и кусают, а тот самый трехногий на него даже нассал один раз!

– Второй раз люди сами поняли, что крысы против них воюют. И стали искать, как же крыс извести и Крысиного короля убить… И тут им помог трехногий кот! Он в самом главном архиве жил, среди древних книг. И ночами эти книги читал и все сказки и легенды знал. И вот он прочел сказку о Гамельнском крысолове, о том, как волшебник заиграл на флейте и утопил всех крыс в городе, а потом ему не заплатили обещанного – и тогда он увел детей. И стал кот думать: наверно, надо найти этого крысолова. Но больше уже его ни о чем не просить, раз он детей убивает, а вот секрет его дудочки узнать и такую же сделать. Или на этой сыграть, но один раз. И вот он прочел в самой старой книге, что высоко-высоко в горах есть замок Крысолова. Он пробрался туда, в этот замок, и, пока крысолов спал, взял его дудочку. А потом сел на яхту одного олигарха. Яхту у того конфисковать собирались, а он ее забрал и хотел на ней в Америку сбежать через океан. Кот тихо-тихо туда пробрался, а потом над самой Марианской впадиной заиграл на дудочке – и все крысы мира попрыгали в воду. И Крысиный король тоже – одна-то его голова, человеческая, тонуть не хотела, но руки-крысы, и ноги-крысы, и даже уши-крысы сами его к ближайшему канализационному люку притащили – и утопили… А яхту нагнали и конфисковали, так что кот назад вернулся, поднялся обратно в тот замок – и тихо-тихо дудочку на место положил, Крысолов и не заметил.

– И третий раз его побеждает тот самый трехногий кот! Он был кошачий принц. С раненой ногой ему на улице было трудно, но его увидела одна девочка и уговорила родителей его взять домой! Он там вылечился, распушился и все рассказал девочке. Девочка долго думала, что же делать – она же не может победить всех крыс на свете одна? В сказках дети никогда родителям ничего не рассказывают, но она и не родителям, она старшему брату рассказала! У нее четыре старших брата было! Один был чиновник, один адвокат, а самый старший за свободу боролся – и его за это в тюрьму посадили… А она рассказала младшему старшему, тот был художник. Он долго не верил, но, когда говорящего кота увидел, поверил. И придумал снять мультфильм про Крысиного короля, и такой, где король не только страшный, но и смешной. И ничего у него не получается, потому что он злой и глупый. Взрослые не поверят, но все дети мира увидят – и поверят, и будут видеть его знаки, и никогда не станут ему служить. А если его все искать будут – то рано или поздно, в какой норе бы он ни сидел, найдут и в клетку посадят… Сашка придумал так, что его мультик кончается выходом его же мультика на все экраны мира! И про Крысиного короля теперь знают и смеются над ним, и он больше ничего сделать не может, только сам себя кусает то за руку, то за ухо!

– А на самом деле? – спросила я сонно. – Как же было на самом деле?

– А на самом деле – еще не было, – ответил мне кто-то. – Сашка обещал мультик снять в Германии, но ведь это долго…

И тут я наконец заснула, потому что было уже совсем поздно. Крысиный король мне не приснился – наверно, Чернушка его отогнала. Вот она точно была рядом.

Глава 2 Побег

Аркадий проснулся от тревоги. Тревога не отпускала со вчерашнего вечера, когда ему разом позвонили сестра Рита и бывшая жена. Марина говорила быстро и сочувственно, расспрашивала об Ольке, но под конец сказала, что может помочь только одним: «Аркаш, если надо шум в соцсетях поднять, петицию подписать, денег собрать – это мы можем... Или если ты ее ко мне сюда переправишь, приму, конечно… Ну как где, в Грузии же, по релокации! Ну что мне сейчас в Тагиле делать, у меня… (тут она ощутимо замялась) друг есть, а вдруг повестка… мы с сентября в Тбилиси, и пока не кончится это все, не вернемся. Но если что – я контакты волонтеров дам!»

Контакты волонтеров Аркадий и сам примерно знал, где найти: был подписан на чат тех, кто помогал здешним ПВР, и знал, что по цепочке можно найти и тех, кто помог бы выехать из России. Помогают же выехать украинцам: он знал, что где-то есть тысячи людей, которые собирают деньги, покупают билеты, переправляют людей, бежавших от войны, в Литву или Польшу… Значит, и ему помогли бы, хотя это много сложнее… Выезжать было абсолютно некуда и не на что, но он уже несколько дней думал именно об этом. Жизнь сломалась: было понятно, что просто вернуться домой и вернуть дочку, продолжить ходить на работу, а ей в школу им не дадут, даже если замолчать и сидеть тихо-тихо. Даже если публично поддержать и нацепить на себя триколор и георгиевскую ленточку – жизнь сломалась с хрустальным звоном в тот день, когда она нарисовала этот рисунок. Думал отсидеться, обойтись парой надписей «Нет войне» и трепом с Серегой. Оказалось – не отсидеться.

Совсем не испытывать досады на Ольку было невозможно – ну как так, ну взрослая же! Но он знавал родителей, жизнь которых ломалась так же страшно от того, что ребенок попадался на наркотиках или воровстве. А Олька ничего-ничего плохого не делала, просто не смогла рассчитать, насколько все серьезно.

Его выпишут – он заберет дочь и дальше, пока не арестовали, попросит помощи. Шаману он поклялся помочь, и тот обещал его вывезти – скорее всего, у него тоже есть какие-то волонтерские контакты, как бы не те же, что у самого Аркадия. Сказок не бывает – надо будет добывать где-то денег. И загранпаспорта дома остались. И надо будет перестать стесняться того, что взрослый мужик не смог накопить на два билета из Иркутска в Стамбул, – и просто просить. А там уже – убежища просить: два его административных дела за фейки и дискредитацию армии теперь казались спасением. Раньше назначенные судом штрафы вызывали только тоскливую зубную боль: с чего бы платить государству 30 тысяч, когда за квартиру толком нечем?! Этому государству, на войну? А теперь дело обернулось по-другому. Есть доказательства преследования за убеждения, значит, может быть, где-то примут? Не вышлют… а там он справится, английский знает, физика во всех школах мира одна… Рабочую визу получит. Только надо время, и чтобы не сразу выслали обратно.

«А Марина-то, молодец», – думал он. Марина его не любила, да и он ее больше не любил – но по крайней мере в этом они по-прежнему были вместе. Помочь в Грузии она действительно сможет – так что, наверное, надо пытаться ехать в Грузию? Даже если он сам не сможет никак устроиться – дочь оставит у матери, в безопасности. От всех этих мыслей сердце только больно дрыгалось в груди.

А после звонка сестры он перепугался, что сейчас получит еще один приступ. Сестра говорила мертвым голосом: «Аркадий, не звони больше пока. У меня мальчики. Пока да, учатся, но они сказали, что и отчислить недолго, даже и по ошибке. Отчислят, потом через месяц восстановят, а за этот месяц повестка придет… Все понимаю, но у тебя дочка, и ее точно не убьют, а у меня парни. Так что нет, я вам помочь не смогу».

Куда бежать-то? В Турцию, в Грузию? Как?

С этими мыслями он и проснулся, и тут в дверь заглянула встрепанная Татьяна – так звали ту медсестру, с которой он говорил еще в первый день. Она была высокой, черноволосой и статной – полная противоположность Марине, и поглядывала на Аркадия с интересом. Наверное, если бы они познакомились при других обстоятельствах, можно было бы после выздоровления пригласить ее в кафе, подарить цветов – словом, что делают мужчины, когда им нравятся женщины? Но жизнь, кажется, была против. Не до ухаживаний. Татьяна придушенно прошептала:

– Там за вами! Говорят, к главврачу пойдут! Вот ключ от аварийки… Сейчас куртки принесу, собирайтесь, валить вам надо!

Шаман закряхтел, ворочаясь и медленно просыпаясь. Аркадий же подскочил быстро – и метнулся к окну. Занималось стылое хрустально-голубое утро. Глянул вниз – во дворе была припаркована большая черная машина. Двое в форме уже вылезли и курили, никуда не торопясь. Что ж, значит, еще какое-то время есть – на сигарету, на их разговор с главврачом. Может, еще выписывать откажется, все-таки сердечники оба? А как без выписки забрать?

Шаман уже сидел – неподвижно, прикрыв глаза, и крутил пальцами неведомые фигуры. Сказал равнодушно:

– Не откажется. Иначе его с должности снимут. А у него ипотека, да и, видишь, он здесь хоть кому-то помогать может, за свою больницу сам болеет. Выпишет. Но времени мне даст, поупирается, а больше нам с тобой и не надо. Время уходить пришло. Одевайся.

Аркадий начал одеваться. Слава богу, джинсы с футболкой и ботинки не отобрали. Сотовый. А вот куртка была где-то в гардеробе – и без нее соваться на улицу осенью не стоило. А паспорт? Паспорт был у главврача, вместе с медицинским полисом. В бега без документов – к такому жизнь его не готовила.

Татьяна сунулась, кинула на кровати две куртки. Ни в одной из них свою, яркую, сине-оранжевую, Аркадий не узнал. Но выбора не было.

– Быстро, один сюда идет… быстро-быстро! Налево по коридору. А я окно открою, скажу – сиганули оба, тут невысоко. А вы по аварийной лестнице! Вот, держи!

Она вдруг подскочила к Аркадию и сунула ему в карман рубашки какую-то бумажку.

– Телефон мой. Позвонишь потом, попробую документы добыть.

Шаман внезапно оказался уже одетым, а Аркадий все путался в чужих рукавах. Ему было очень страшно, и сердце шумно бухало где-то в груди, а по пальцам бегали мурашки. Он казался себе слишком громким – таким что, конечно же, немедленно услышат и арестуют.

Страх на миг стал просто огромным, когда в другом конце коридора, у лифта, показался полицейский в форме. Конечно, он заметил двоих, бегущих от него, выматерился и ускорил шаг. Шаман приостановился: «Беги, аварийку открывай. Я сейчас задержу!» Аркадию хватило ума не возражать, а просто помчаться дальше, ища глазами аварийный выход. Послышался негромкий щелчок – а потом звонкий лай. Аркадий наконец нашел дверь с красной надписью «Выход» – она вела на улицу, на железную пожарную лестницу, спускающуюся по задней стене больничного корпуса в небольшой грязный дворик, со всех сторон огороженный забором. К забору примыкало несколько не то сараев, не то подсобок. Аркадий дрожащими руками бестолково тыкал ключом в скважину. Он не подходил.

Потом догадался вставить ключ другой стороной. Что-то щелкнуло и повернулось внутри, но дверь все равно не открывалась. Лай позади перешел в утробное рычание. Показался шаман, крикнул:

– Открывай же!

Аркадий рванул ржавую ручку двери на себя – и она наконец открылась, впуская холодный осенний воздух. Только сейчас стало понятно, как же в больнице противно пахло: лекарствами, болезнью, потом и невкусной едой. Железная черная лестница под ногами опасно пошатывалась. Он пропустил шамана вперед и попытался запереть дверь со своей стороны – но нет, ключ не входил снаружи.

– Вниз и направо, в сарай, – скомандовал шаман, а в коридор крикнул:

– Фас, Хара, фас!

Рычание перешло в человеческий крик, а Аркадий покатился вниз по скользким ажурным ступеням к сараю. Дверь была открыта, внутри у стены валялись дворницкие принадлежности: ведра, швабры, облезлые метлы в белесой паутине и старых листьях. Шаман крикнул от двери сарая вверх, в темный проем на третьем этаже над лестницей:

– Хара, всё, фу! Не убивай, домой! Кому сказал! Фу! Ой, распустилась... Ты ей крикни, твоей дочки собака – а то загрызет же, а нам потом еще от духа его отбиваться. Не надо мертвяков нам, живых надо, живой поможет еще.

Аркадий опять ничего не понял, кроме имени собаки. Хара – «черная» по-бурятски. Он крикнул туда же:

– Фу! Фу!

Лай прекратился. На краю зрения по забору мелькнуло что-то черное. Сверху послышался отчаянный мат. Шаман закрыл дверь сарая и снова скомандовал:

– Глаза закрой. Держись за меня. Глаз не открывать, дышать ровно.

Дышать ровно оказалось очень трудно: в боку кололо, как в детстве на уроке физкультуры, а в горле словно стоял ком. «Не хочу быть героем сказки, – подумал про себя Аркадий. – Или не таким. Можно мне не в Иваны-царевичи, а в Емели? На печь. Так, печь, теплая, сама едет, едем и дышим, раз-два, раз-два, дышим диафрагмой, дышим…»

– Да, дыши, а то сейчас мне всех тут бесплотных распугаешь. Сейчас уйдем, недалеко уйдем, но время у нас будет… Глаз не открывай, – и шаман загудел что-то на совсем незнакомом языке, даже не по-бурятски. Красиво загудел, утробно, с переливами. Под эту песню стало еще легче дышать ритмично, а глаз открывать уже не хотелось, хотя идти было очень страшно. Чего страшно? Не убьется же он в темном сарае? Но боялся споткнуться, боялся, что сейчас лицом на что-то острое напорется… Шаман вел аккуратно, придерживал за локоть. А шагов через десять Аркадий понял, что они не могут так долго идти по сараю. Под ногами уже не доски, а мягкая хлюпающая земля, а потом – мокрая трава. Наверно, там где-то был выход на другую сторону улицы? Как он его не заметил?

Шаман закончил гудеть каким-то особо звонким переливом и совсем буднично сказал:

– Всё, открывай глаза. Еще чуть-чуть, и чай будешь пить. Белый.

Аркадий открыл глаза. Удивляться тому, что происходит что-то волшебное, он уже не мог. Удивился тому, что внезапно понял, где они. Нет, это была не другая улица, и вообще не улица. И даже не Иркутск. Были они в Тальцах, в Музее деревянной архитектуры – под Иркутском, в нескольких десятках километров.

Они с Олькой еще летом ездили сюда на экскурсию, вот он и узнал место. С одной стороны маячили зеленые купола деревянной церкви, а с другой – бурятский отдел: домик с выставкой декоративно-прикладного искусства и несколько юрт. Ну да, в юрту шамана они и направились. Летом юрта была открыта, можно было заглянуть внутрь. Там стояло несколько расписных сундуков, лежали какие-то шкуры, внутри была целая толпа…

Сейчас юрта была закрыта. Шаман двинул рукой, что-то делая с замком, – и они вошли, нагнувшись. Внутри пахло жильем и дымом. Шаман тяжело рухнул на низкое ложе, не разуваясь и не снимая куртки:

– Дальше сам. Я устал, спать буду. Огонь разводи, воду грей, чай сделай, потом буди, – и закрыл глаза. Он был бледно-зеленым. Аркадий тоже присел – на один из сундуков. Два сердечника, им только в сказку, подвиги совершать. Ни паспортов, ни лекарств. Сердце все-таки уже почти успокоилось, но теперь слегка мутило. Шаман дышал очень тихо, не сонно – но глаз не открывал, наверно, ему тоже было плохо.

Заставил себя скинуть куртку и ботинки, еще минуту просто посидел, пытаясь хоть что-то осознать. Осознавать не получалось, что ж, надо действовать – например, попытаться разобраться с очагом, а то так и замерзнуть недолго.

Ну да, в центре каждой юрты должен быть очаг. Аркадий их повидал немало, но такого не видел ни разу. В середине пол был плитой из цельного бледно-желтого известняка, закопченной и растрескавшейся. Куда-то в бездну уходили глубокие расщелины, горевшие в глубине багровым. Снизу шло ровное, успокаивающее тепло.

– Здравствуй, – сказал он этому огню, как живому существу. Снизу вспыхнуло и затрещало – так кот урчит, если его будит любимый хозяин.

Он постоял еще минуту, бездумно глядя на сполохи внизу, а потом словно пришел в себя и засуетился: рядом лежали дрова, нужно было как-то заставить их загореться от этого – нижнего огня. Котика надо кормить – наверно, этот котик дровами и питается?

Дрова вспыхнули – и стало понятно, что в очаге и правда живет настоящий рыжий кот – огненный, полупрозрачный, с дымными кисточками на ушах. Он обвил дрова хвостом, улегся на них брюхом и растопырился. Аркадий успокоился окончательно и завозился, устанавливая над огнем треножник и наливая в котелок воду. В конце концов, если попал именно в сказку, то она должна закончиться хорошо?

***

Утром не было занятий, но завтрак все равно начинался в восемь. Овсяная каша с бледным куском масла и какао. Не то чтобы невкусно – я любила овсянку, но уж очень по-казенному. Непривычно. Вообще все здесь было непривычным и неудобным: еда по времени, а не когда хочется, уроки – строго по учебникам (наши учителя обычно рассказывали сами, а из учебников брали только задания). Страшно не хватало телефона – даже не позвонить папе, а заглянуть в школьный чат. Наверно, было бы много проще, если бы можно было написать: «Прикиньте, я в интернате для детей со сверхспособностями! Смотрите, какую сверхкашу утром дают! А у директора в кабинете портрет крысы!» – и тогда все это стало бы просто веселым приключением. Сказкой.

Но это была не сказка, а реальность. После завтрака в воскресенье положен был отдых, а потом прогулка во дворике. Старшим прогулку разрешали игнорировать, а вот нас выгнала на улицу дежурная Александра Михайловна по прозвищу Муха. Но за ее спиной маячила Ольга и улыбалась мне – так что было немножко легче.

Делать на улице было особо нечего, мы же не малыши – копаться в песочнице. Целые качели оккупировали старшие девицы. От них несло табаком – курить было, конечно же, запрещено, но они курили, и им не говорили ни слова. Мы же собрались той же – младшей – компанией и облепили вторые качели, ржавые, в остатках синей краски, с выломанным сидением. Здесь можно было пристроиться только на поперечинах опор. Простосаня достал сигареты – стикеры для нагревателя. Он не дымили и не так далеко пахли, как настоящие. Как он их добыл, я не стала спрашивать, но и курить тоже не стала. Папа не курил, тетка не курила, и запах казался мне непривычным и противным.

Ночные страшные сказки закончились, и теперь можно было и о дневном говорить:

– Я мимо директорской двери шел утром, – рассказывал Простосаня. – Директор в трубку орет: «И куда я их буду размещать – и как? Вы мне мариупольцев обещали, из подвалов! Чтоб ужасы рассказывали. Я их и пристрою, и концерты с их рассказами мы в городе организуем, и опекунов подберем… А эти зачем?» – уж не знаю, кого нам привезти должны…

Бомба сказал со знанием дела:

– В Мариуполе-то давно никого не осталось. Нас в начале мая вывозили. Но у нас кого в Крым, кого в Ростов, это только я такой уникальный. В Ростове мест не хватило, нас троих дальше отправили, так и досюда доехали… Двоих еще дальше увезли. А сейчас откуда? Наверно, еще кого-то бомбят…

– А ты хочешь обратно вернуться? – спросила я.

– А зачем мне возвращаться? Да и куда, там же больше нет ничего, развалины одни… – ответил он рассудительно и совсем по-взрослому. – Типа родина? Ну был бы я там кому-нибудь нужен, я бы не в детском доме жил, а в обычном... домашнем доме. А так-то мне какая разница, где ненужным быть? Я и язык-то украинский толком не знаю, нас по-русски учили. Здесь еще, может, и усыновят: «Ах, мальчик из Мариуполя! Настрадался…» – передразнил он. – А в Мариуполе-то не усыновили… И жару я не люблю.

– А родители?

Сирена зыркнула на меня грозно, а Футболист закатил глаза. Спрашивать про родителей в интернате явно было не принято. Но у меня-то был папа! Привыкнуть к тому, что у всех остальных кругом родителей просто нет, было невозможно.

– А я откуда знаю? Мать от меня еще в роддоме отказалась. Мне, конечно, снится иногда – вот приходит за мной настоящая мама. Не хотела меня сюда отдавать, ее инопланетяне заставили… с зубами такие, рептилоиды. Или русские заставили. Или она в дыру во времени провалилась – и в прошлом теперь живет… Но я ж не маленький совсем. Когда-нибудь денег заработаю и уеду от всех сам по себе – и отсюда, и от Украины… куда-нибудь… Говорят, есть такое место – на самом конце Южной Америки, Ушуайя называется, – там никогда не жарко и никогда не холодно... средне. Вот туда я и уеду. И там ни русских, ни украинцев, и никто ни с кем не воюет. Ушуаисты… ушуиты? Черт, как они называются?

Обстановка разрядилась, и мы, смеясь, начали придумывать, как же называются жители этого города. Волшебного города, где не холодно, не жарко – и никто ни с кем не воюет.

А потом у дверей я увидела Ольгу, которая делала мне знаки руками. Может, что-то от папы? Сердце у меня забилось, и я чуть ли не бегом помчалась к ней. В лужах под моими ногами серебрилось небо.

Ольга повела меня за угол корпуса, прямо в кусты – голые и мокрые, в мелких красных ягодках. Мне очень не хотелось туда протискиваться, но выхода не было. А за кустом, между забором и стеной, обнаружилось удивительное место – сухое и уютное. Здесь даже цветы были, самые-самые поздние, бледно-лиловые, похожие на крокусы. Странно, что это место не нашли и не изгадили старшие. Наверно, никому из них и в голову не приходило, что за черной стеной кустов такое есть?

Ольга достала из кармана голубую атласную ленточку и повязала на ближайшую ветку.

– Теперь точно никто не услышит, – сказала она, – тебе привет от папы. Готовься, они сегодня за тобой прийти должны – папа и шаман. Только надо пробраться в директорский кабинет и забрать твой сотовый и свидетельство о рождении. Сегодня должны приехать новенькие, это удобный момент.

Ага, вот кто был бубновым королем! Шаман! Карты-то не солгали.

– А если не придут? А если телефон у меня найдут? – я не просто так стала здесь Занудой. Все-таки я медленная и красть что-то из кабинета директора – а получится ли у меня вообще?

– Тогда хана нам, – уверенно сообщила Ольга. – Но все должно получиться, духи-то за нас.

Почему я должна была ей верить вообще? Она ведь сотрудничала с опекой? Но у нее была солнечная улыбка, и она знала, что у меня есть родинка. Кому же еще доверять?

– А что было с папой?

– Приступ у него был. Но уже давно прошел. У меня сестра в той больнице работает, она рассказала. Он ей понравился, красивый, говорит!

Папа – красивый? Папа был папа, так же как и мама была мама – и я никогда не задумывалась, красивые ли они. Я вот некрасивая, это я знала, – но зато похожая на папу, с таким же большим носом-уточкой, непонятного цвета глазами – то ли серыми, то ли карими – и родинкой на плече. А еще я никогда не задумывалась, что в папу может кто-то влюбиться или он в кого-то может влюбиться. И тогда что – женится? А я?

А потом поймала себя на том, что это не самая моя большая проблема. В той – другой – жизни можно было бы и расплакаться, и загреметь к школьной психологине, но в этой – папа жив и за мной придет! И, если ему поможет неведомая медсестра, – ну она, наверно, будет похожа на симпатичную Ольгу.

– А кто такой шаман? – уж задавать глупые вопросы, так задавать. Я знала только одного Шамана – певца. Но тут речь точно шла не о нем.

– Шаман – это Боке Дарханович. Ну… шаман. Известный у нас шаман. С духами говорит, людей лечит, болезни изгоняет.

– Главный?

– Не главный… наверно, даже и не самый сильный. Но самый добрый – точно. Он нам с сестрой как отец. Учил всему. Женихов найти обещал. А потом сказал, что должен в саму Москву идти, с главным там говорить. Сказал – я, мол, все объясню ему, Белому царю… Только его забрали быстро – он же скрываться не стал, всем говорил, куда идет и зачем. Через две недели его и взяли.

Я смотрела на то, как крупные капли воды дрожат в фиолетовых цветах – как слезы.

– Но если его взяли, то как же он с папой познакомился и как они за мной придут?

– Они в больнице познакомились. Шаман говорит – вы с папой избранные и ему поможете, а он вам поможет.

Ага. Сначала крысы, потом интернат сверхспособных, а теперь еще и избранные. Но, если шаман сюда придет и поможет вернуться к папе, – ну, побуду избранной. В конце концов, во всех историях у избранных рано или поздно все оказывалось хорошо. В любом случае они не оставались надолго ни в тюрьмах, ни в интернатах. Правда, как и чем мы можем помочь шаману?

– Не знаю, – покачала головой Ольга и поправила рыжую прядь, – вот этого он мне не успел объяснить. Утром позвонил, сказал, готовьтесь, мол. Будь начеку после обеда – директор, скорее всего, выйдет сам встречать новеньких и кабинет не будет запирать. И пойдем уже, а то нас заметят.

Она отвязала от куста голубую ленточку, подула на нее и аккуратно спрятала в карман. Мы стали выбираться из мокрого куста. Ольга шла впереди – она оглянулась на меня, улыбнулась – и заспешила к крыльцу. А я, выдравшись из переплетения бурых ветвей, наткнулась на Славку-Бомбу.

– Я все слышал, – сказал он. – Я с вами пойду. А не возьмете – все расскажу директору!

*

Вечером Аркадий и шаман сидели у очага и пили чай. Без электричества было непривычно – как в детстве, в походе. Но, оказалось, вполне можно и сварить в котелке макароны с тушенкой – тоже совсем как в детстве, а теперь сидеть и пить травяной чай (шаман опять забелил его себе молоком). От очага, из самого нутра земли, шел ровный оранжевый свет. Рыжий кот больше не показывался, но Аркадий знал, что он где-то там – наверно, просто наелся и спит себе в глубине.

Аркадий думал – это ведь была бы отличная сцена из мультика. Миядзаки нарисовал бы такое: очаг, разноцветные коврики, фотографии дацанов: все-таки здесь была музейная экспозиция и, пока шаман спал, Аркадий внимательно изучил ее. Телефон он от греха выключил – электричества здесь не было, неизвестно, когда будет возможность подзарядить, – и теперь маялся без новостей и возможности проверить, не написала ли ему дочь, или Марина, или Серега. Так вот, в мультике или в сказке картина была бы тихой и умиротворяющей: сидят двое, пьют себе чай. Гармония и тишина.

Никакой гармонии он не ощущал. Сердце не дурило – и то хлеб, но тревога и неизвестность ощущались как боль где-то в районе солнечного сплетения. Руки подрагивали. Дыхание приходилось контролировать.

– Страх – это такая боль, – вдруг подтвердил шаман. То ли, по обыкновению, читал мысли, то ли тоже боялся.

– Боюсь, конечно, – опять подтвердил он. – Кто бы не боялся? Я же как все – думал отсидеться. Ну ужас, но ко мне-то это все какое отношение имеет – где Украина, а где Бурятия? Внуков у меня нет, сам старый, чтоб на войну послали… Ну, подорожает все, а то оно сейчас дешево? – тут он грустно усмехнулся. – Думал, так и буду квартиры очищать да о здоровье духов просить… А тут одна повестка, другая – и жены ко мне, и все рыдают – лишь бы не моего… Потом сны эти неладные пришли – веришь, каждую ночь одно и то же. Лежу под завалами, а рядом плачет кто-то. То ребенок, то кошка, то дядька мой родной… А руки-ноги переломаны и не вздохнуть… А потом и духи пожаловали и сказали: нет, Боке Дарханович, не отсидишься ты в норе, время твое пришло за дядьев отвечать… Не смогу дойти – перед ними всеми отвечу. Смогу дойти – вряд ли выживу, даже если и дело свое сделаю хорошо. Нижний мир краем глаза видел, но краем, а в дальнее путешествие… не хочу. Вас не смогу уберечь – сам перед собой отвечать буду. Много страха, очень много, – он говорил совершенно спокойно. – Но нам с тобой везет, мы крепкие. Наш страх – это страх тела. Кишки крутит, грудь болит, сердце прыгает. Да и пусть крутит, пусть болит, пусть прыгает, лишь бы делу не мешало. Как грипп. Заболел, температура у тебя – а все равно надо шевелиться: с собакой гулять, больничный организовывать, а то и таблеткой закинуться – и работать. Так что, считай, что мы просто грипп на ногах переносим.

– А таблетка от страха есть? – неудачно пошутил Аркадий.

– Есть. Курсом, по назначению психиатра. Мне не помогло, но многим помогает. Выберемся – ты сходи к врачу, пропишет. Но нам везет – бывает же и так, что человек от страха себя не помнит, совесть забывает… А мы помним, просто страшно. Пустырника могу заварить, только горький он. Водки еще могу налить – много не налью, но стопка расслабит. А больше стопки нельзя – депрессант эта ваша русская огненная вода. Отрава.

Шутил он или был серьезен?

– Давай водки, – сказал Аркадий. – Крутит, думать не могу. А думать ведь надо будет, да?

Шаман легко поднялся. В одном из резных навесных шкафчиков обнаружилась бутылка «Столичной» и какие-то стопки к ней. Он подумал, выбрал самую большую и плеснул водки под края. В другую – поменьше, на палец, налил себе.

– Пей давай, попустит. Только чокнемся. Тост с тебя.

Аркадий задумался и выдал главное:

– За свободу. За победу.

– За победу, – подтвердил шаман. – Думать особо не надо – меньше будешь спрашивать, меньше с тебя спрос будет, если поймают нас. Вечером пойдем дочку твою забирать. Потом обряд проведем, чтобы дорогу открыть. И пойдем на запад тайной тропой.

– А документы? – Аркадий сам себе удивился, какой он, оказывается, современный человек. И боится больше всего не того, что его арестуют и посадят, а того, что при себе у него не окажется паспорта. На тайных-то шаманских тропах. После всех чудес.

– Паспорт у Татьяны. Сможет – передаст. Нет – ну потом пришлет… куда бы тебя ни занесло, даже и в Украину, оказия найдется. Дочка твоя, если сможет, будет с документами. Но на тропе не понадобится, там паспортов не спросят. То есть и спросят и сделают – но это другие паспорта будут, тамошние.

– Через Монголию и Казахстан, что ли, пойдем? – водка немного расслабила, напряжение отпустило, и от страха оказалось возможным просто отгородиться. Как решеткой: вот он, зверь, зубы скалит и алый язык вывесил, сможет – кинется и сожрет. Но он за решеткой. Или это ты за решеткой?

– Как сможем, так и пойдем. Да ты не думай. Тесто надо нам для обряда замесить. Пельмени лепил когда?

Потом они сидели и катали шарики из теста. Мука, соль, ледяная вода. Это тоже почему-то успокаивало. Шариков надо было сделать девять раз по девять, и шаман все время, пока Аркадий перекатывал в ладонях упругую массу, напевал что-то по-своему. Из очага, наконец, выглянул рыжий кот и, жмурясь, уселся наблюдать. Магия, да? Ну, пусть магия. Это успокаивало: если магия, то не так страшно без документов. «И без денег!» – спохватился Аркадий. Деньги-то у него на карточке были – но это были рубли. И карточка «Виза» за границей работать не будет. Одна надежда – на убежище, что хоть где-то поселят, пусть в самых плохих условиях, и будут хотя бы кормить…

– Не бойся же! – велел шаман, прервав пение. – Смотри, от твоего страха тесто комками идет! Все хорошо будет, не пропадем.

А когда шарики были готовы, шаман сгреб их в картонную коробку и сунул ее в старомодный брезентовый рюкзак. Что-то там в рюкзаке уже лежало – длинное, завернутое в сине-золотую парчу. Туда же отправилась наполовину пустая бутылка «Столичной».

– Пора нам. Время пошло.

*

– Так, – сказала я Бомбе. – Пойдем-ка! – и потащила его обратно в кусты. Там, снаружи этого убежища, заметно похолодало. Лужицы стали покрываться тонкой коркой серебристого льда. Забираться обратно было проще – по крайней мере, все капли мы уже отряхнули.

Никаких голубых ленточек у меня, конечно же, не было, но, кажется, она и у Ольги не сработала – услышал же нас Славик? Я все равно заговорила придушенным шепотом:

– Что ты слышал? Зачем тебе?

– Все слышал! – таким же отчаянным шепотом ответил он, – Ты отсюда сегодня сбежишь! И я с тобой!

– Зачем тебе? Меня папа заберет домой!

– И я хочу домой!

Тут я потерялась. Вот что было отвечать? Я не знала даже про себя, смогу ли вернуться домой и в свою школу, – скорее всего, папа теперь отправит меня к тетке в Читу или к маме в Тагил. Я тоже хотела домой, но обещать, что мой дом станет и его домом, – как?

– И я хочу домой, – прошептала я. – Но ведь наш дом – не твой. Папа тебя даже не знает. Если тебя забирать – это ведь не так делается… Документы на опеку оформлять нужно, а не убегать. Даже если папа согласится…

– Да при чем тут твой папа! – зло ответил он, а я выдохнула. Подобрать на улице котенка – еще ладно, но подобрать бездомного мальчика? Так что хорошо, что папа ни при чем. Но если Славик хочет не к нам, то – куда?

– Сбежать я и сам могу. Мне нужно добраться до шамана, – заговорил он. – Шаманы умеют снимать порчу и искать потерянное. Мне Сирена погадала – сглазили тебя, говорит, с детства сглазили… Ольга сказала тебе, что это добрый шаман! Если он добрый – он сможет этот сглаз снять и найти мой дом – где-то же он должен быть? Но сам по себе я шаману нафиг не сдался, а ты ему нужна. Если я тебе помогу – он мне поможет!

– А как ты мне поможешь? – Я Зануда.

– Я знаю, как украсть твой сотовый! Даже если директор дверь кабинета запрёт!

Я не очень ему верила. И сама печально думала: да, если дверь будет открыта – можно просто тихонько зайти и залезть в стол. Никаких скрытых камер, кроме как в самом вестибюле, в этом небогатом заведении, кажется, не было – да и за камерой этой обычно никто не наблюдал. Но если директор выйдет встречать приехавших – и просто запрет за собой дверь? Не выламывать же ее – вот тут точно проснется охранник.

– Ладно, – сказала я. – Если понадобится помощь – я тебе скажу. Только остальным ничего не говори!

Ну а что мне оставалось?

...После обеда (унылый борщ и унылые котлеты с картофельным пюре. Впрочем, мне тут все казалось унылым) мы отправились на отдых. Я забралась на кровать, мрачно перелистнула «Графа Монте-Кристо». Граф уже вернулся во Францию и теперь планировал месть врагам. Читать не получалось.

Сирена сидела на кровати, по-турецки растопырив тощие коленки, и раскладывала пасьянс.

– Погадай мне? – попросила я. – На будущее.

– Сегодня плохой день для гадания. Ничего хорошего тебе карты не скажут.

– Все равно погадай! – читать Дюма было невозможно. Если бы был сотовый, я бы сейчас листала «Вконтакт» или переписывалась с Юлькой. Как-то она? Если я сегодня украду свой телефон, я смогу его зарядить от пауэрбанка и написать ей! Я с минуту пялилась в разводы на потолке, а потом попросила еще раз:

– Все равно погадай.

Пусть будет страшно от того, что скажут карты, а не от того, что на самом деле…

Сирена пожала плечами и сгребла недоразложенный пасьянс. Стала листать колоду, прошептала что-то ей. Протянула мне:

– Снимай.

Я сняла колоду, а она показала мне карту, оказавшуюся самой верхней.

– Смотри, Дама Пик. Смерть. Говорю же, не надо было спрашивать!

– Ну и пусть, – мрачно ответила я. – Ну и пусть…

И тут снаружи раздались гудки машин и какой-то скрежет. Сирена бросилась к окну:

– Это ворота скрипят! Приехали!

С тяжелым скрипом раскрывались ворота интерната, впуская большой синий автобус с надписью «Дети». Началось.

Они вылезали из автобуса – все разные и все с одинаковыми георгиевскими бантиками на груди. Растеряно оглядывались по сторонам, о чем-то переговаривались. К ним спешили от крыльца – а на самом крыльце уже стоял директор. Мелькнули фотовспышки – вместе с автобусом во двор заехало еще несколько легковых машин, и из них повываливались журналисты с фотоаппаратами. Подкатывали камеру. Я увидела Ольгу – она стояла, задрав голову, и смотрела в наше окно.

– Мне надо идти, – сказала я Сирене.

Та пожала плечами:

– За телефоном? Давай, удачи. Не бойся, Дама Пик – это совсем не обязательно смерть. Может быть и везенье – если повезет.

– Откуда ты знаешь? – Бомба ведь обещал никому не говорить!

С улицы даже сквозь окна стала слышна музыка гимна – видимо, новеньких встречали с пафосом.

– Карты сказали. Давай, давай, иди, удачи тебе! Если что – по нику меня в интернете найдешь, я везде Сирена! Вот еще, возьми! Это амулет!

Она протянула тоненький бисерный браслетик из белого и синего бисера.

– Спасибо! Я найду тебя, обязательно! – сказала я, подхватила рюкзак с «Монте-Кристо», парой футболок и пауэрбанкой – слава богу, что ее не отобрали. Мало ли, может, вернуться уже и не получится? – и выскочила из комнаты в коридор, а потом в холл по лестнице. В холле не было никого – оба охранника стояли снаружи у дверей, там играла музыка и кто-то говорил в микрофон. Я юркнула налево, к кабинету директора, и потянула дверь на себя.

Дверь оказалась заперта.

Что было делать? Я обещала сказать Славику, если мне понадобится помощь, – и вот она и понадобилась. Но где же он?

Славик оказался рядом, он как раз тоже спустился по лестнице и успел заглянуть в гардероб. Он тоже был с рюкзаком и тащил две куртки – мою и свою. Увидев меня, он поманил рукой дальше, к актовому залу.

Актовый зал был открыт и готов к торжественной встрече. Разукрашен синими, белыми и красными шарами. На занавесе красовался плакат: «Добро пожаловать на Родину!».

– Быстрей, пока сюда все не пришли! – прошептал он. – Нам в гримерку, оттуда есть проход в директорский кабинет!

По боковой лестнице, стараясь не слишком скрипеть, мы вскарабкались на сцену и тихонько пролезли за занавес. Здесь был небольшой коридор, который вел в гримерку, заваленную какой-то золотой мишурой. В углу в кресле валялся костюм Деда Мороза. В другом углу – ворох искусственных цветов и георгиевских ленточек. Так пахло пылью, что я чуть не расчихалась. Куртки в руках мешались – и, несмотря на тепло, я накинула свою на себя. Немедленно вспотела – и зачем Бомба их притащил!

Вот в третьей стене, за несколькими флагами, обнаружилась еще одна дверь.

Бомба обернулся ко мне:

– Я тебе честно признаюсь – я боюсь. Там логово Крысиного короля! Кажется… Ну или одно из… Я случайно это увидел… Когда меня привезли, тоже устроили такое… торжественное встречание, репортаж делали. И я сидел в гримерке, должен был по знаку выйти. И директор оттуда появился, а не через зал прошел. Там какая-то комната… страшная. Но дальше проход в его кабинет должен быть!

Дверь и правда была незакрыта. Она мерзко скрипнула – много тоньше и противней, чем басовитые ворота интерната, и впустила нас внутрь.

Здесь было темно – и поэтому пришлось приоткрыть дверь снова, чтобы хоть что-то увидеть. Кажется, что это просто еще одна гримерка: стулья, заваленные чем-то, прикрытые блестящей материей, тяжелые драпировки по стенам. Где-то здесь была еще одна дверь! Глаза уже привыкли к полутьме, так что эту дверь мы закрыли и почти наощупь двинулись к следующей.

А вот и она – маячит между двумя складками чего-то вроде штор – с кистями и бахромой. Нам туда!

Я, тихонько ступая, пошла к двери и не сразу заметила, что Бомба завис посреди комнаты, глядя куда-то на стену. Было темно, но там угадывалась ниша с портретом – тоже в складках ткани. В темноте казалось, что на портрете крыса, усатая и с острыми ушами. Она словно впивалась в меня взглядом. Перед ней стояло блюдечко с какой-то темной жидкостью и две темных незажженных свечи.

– Пойдем! – потянула я за собой как-то вдруг обмякшего Славика. Это правда: перестать смотреть на крысу было совершенно невозможно. – Пойдем, нам пора!

Дверь была не заперта – и вела как раз в кабинет директора. Я открыла ее – и комната снова чуть-чуть осветилась: нет, в нише был портрет человека, просто очень похожего на пожилую крысу… Но свечи были настоящими – черными, и в блюдечке что-то блестело красным. Славка никак не мог оторваться от него, оборачивался: портрет словно гипнотизировал. Меня тоже, но я помнила, что, если все получится, – я смогу позвонить папе, и тянула его за собой:

– Пойдем, пойдем, это все кажется в темноте! Нам еще обратно…

В кабинете никого не было. Ура! – стол стоял незапертым, и я потянула на себя верхний ящик. Вот же мой телефон – Самсунг в розовом чехле! Только не включается – видимо, потому что не заряжен. А рядом с ним – свидетельство о рождении и медицинский полис. Я быстро сгребла это все в сумку под взглядом еще одной крысы – уже совсем настоящей – с фотографии на столе.

– Давай твое поищем?

Но Славка покачал головой:

– А моего нет ничего, все там осталось… Пошли назад, а то не успеем!

И он был прав, потом что в замке как раз начал переворачиваться ключ. Я быстро закрыла ящик стола, и мы метнулись обратно в темную комнату, к портрету крысы и черным свечам. Дверь в главную гримерку была приоткрыта – там горел свет и кто-то кому-то говорил:

– Моя камера слева выезжает, а твоя справа, потом смонтируем! Через семь минут старт, пока в зал запускают.

В гримерку было нельзя, назад тоже – мы юркнули за портьеру. В узенькую щелку я увидела, как директор показался в двери – и быстрым шагом прошел мимо нас. Но прежде чем зайти в другую дверь, он низко поклонился в нишу, странному портрету. В полутьме на портрете опять отчетливо была видна крыса. Мне стало страшно – не того, что сейчас нас поймают, а вот этого – таинственного и непонятного. Неужели в сказке про Крысиного короля есть правда и мы по-настоящему в его логове?

В гримерке по-прежнему разговаривали – теперь с директором, журналисты обсуждали какие-то тонкости съемки. За портьерами было пыльно – и очень страшно. Пришлось возвращаться в кабинет – а вдруг директор не запер его на этот раз? Но нет, дверь была заперта.

Мы со Славиком переглянулись – и двинулись к окну. Первый этаж, до земли было высоко, но не так уже сильно. Пластиковая рама открылась легко, но за ней была грязноватая москитная сетка. Я потянула ее из пазов – и тут же уронила вниз. Ничего мне нельзя доверять – я слишком неловкая.

– Черт! – выругался Славка. – Теперь сразу станет понятно, что мы тут были, как войдут.

Но понятно стало гораздо раньше – за дверью раздался грохот и звон. В кабинете тоже – фотография крысы за стеклом вдруг упала на пол – и стекло, звякнув, разбилось. Мебель мелко затряслась – кажется, это было землетрясение. В Иркутске они бывают… Но как не вовремя – словно крыса специально подгадала, чтобы нас выдать. Совсем близко раздались голоса – сейчас нас обнаружат!

Мы вскочили на подоконник, взялись за руки – и прыгнули вниз, в черную листву.

*

– Нет, в город мы поедем просто на автобусе, – улыбнулся Аркадию Боке Дарханович, – если бы так просто было через стены и на дальние расстояния через миры ходить – я бы давно в Москве был. Это все… знаешь, как кредиты дают? Под большие проценты… А я и так уж банкрот банкротом. У нас ведь как – половина народу с кредитами, а половина – в коллекторских агентствах. И все ко мне: помоги, мол, от коллектора избавиться – платить нечем! А зачем брал? На телевизор? На машину, которую по пьяни угробил? И второй ко мне – помоги, мол, долг выбить, работа такая, мне премию за него дадут – и самому кредита до зарплаты брать не надо будет… Вот и я так – в кредитах. Скоро уж платить. Пока духи охраняют, а там…

Рейсовый старенький автобус не спеша трясся в сторону Иркутска. Они устроились на самом заднем сидении – здесь потряхивало, но зато никто не мог бы услышать разговора. Аркадий включил телефон, но заряда в нем оставалось немного, так что он убрал ВПН и свернул все программы. Искушение просто пойти читать новости было велико, но он заставил себя отвлечься: а вдруг дочка позвонит, а телефон сядет? Как тогда?

– А эти духи… они какие? Ну вот те, пятеро? – спросил Аркадий. Ему правда было интересно. Духи вообще его мало интересовали, а вот духи конкретных исторических личностей – очень. Можно ведь и расспросить, а потом написать, как оно было на самом деле?

– Они… Свободные. И одновременно в цепях словно. И могли бы уйти – да не могут, как поклялись отечество свое спасти, так вот и спасают… Как и те, кто здесь, в Сибири, остались землю хранить – кто Иркутск, кто Тобольск.

За окном тянулся бесконечный елово-лиственный осенний лес, над которым нависало серое низкое небо. Дождя не было, но воздух был так влажен, что, казалось, автобус не едет, а плывет прямо через тучу. Тревога немного отступила, потому что они наконец не просто сидели – а куда-то двигались, ехали к Ольке.

– А что мы делать-то будем? К администрации пойдем?

– Нет. Просто возьмем и заберем. Терять тебе больше нечего, ты беглый. Духи вон смеются – как каторжник, мол. Мы бы, если бы могли, всем бы нашим бежать с каторги помогли тогда, но не получалось… А тебе вот можем – и поможем. И помогут, они страсть как тюрьмы не любят, насиделись сами. О, а вот и Татьяна!

Автобус уже ехал по пригородам, и на очередной остановке в автобус запрыгнула Татьяна. Аркадий впервые увидел ее не в белом халате, а в ярко-синей куртке и с распущенными волосами. Даже не сразу узнал, такая она была красивая.

– А я вас поймала! Дедушка Боке, как ты учил – посмотрела и увидела, на каком вы автобусе едете! Я сейчас выйду, но я Аркадию документы принесла и лекарства!

Она, улыбаясь, потянула Аркадию пакет с какими-то коробочками. Он заглянул внутрь – так и есть, паспорт и лекарства.

– Там рецепт, что в каком порядке пить, – ее темные глаза блестели. – А если что забудете – так обязательно позвоните! У вас же есть мой телефон, я давала!

Аркадий совершенно не помнил, куда он дел бумажку с ее телефоном, поэтому сразу засуетился:

– Нет, дайте еще раз… сейчас я запишу! – и потянулся к почти разряженному сотовому, записывать. Ох, пусть не сядет, пусть духи помогут!

Но тут телефон зазвонил – и на экране высветилась старая фотография Ольки, еще совсем маленькой…

***

Мы оказались во дворе – совсем рядом с волшебным кустом. Больше прятаться было некуда. У входа в корпус маячили охранники, шофер автобуса лениво выгружал из багажного отделения сумки и чемоданы. Кажется, никакого землетрясения никто не заметил – или его просто не было нигде, кроме двух маленьких комнат с крысами? В кустах по-прежнему было относительно сухо – и тихо. Первым делом я достала телефон, зарядку и пауэрбанк – и ура, через минуту экран посветлел! Посыпались сообщения: от папы, Юльки, от Сережки, от мамы и тетки, из классного чата… Я усилием воли заставила себя не погружаться в чтение, а сразу набрала папин номер:

– Папа? Да я здесь… Как ты? Все в порядке? Со мной все хорошо, здорова. Телефон и документы у меня… мне сказали, что ты меня заберешь!

И тут папа ответил:

– Заберу совсем скоро! Телефон садится… Сейчас я другому человеку телефон дам. Не бойся, он шаман, он мне помог! Он скажет, что делать.

И тут в телефоне раздался совсем другой голос:

– Девочка, ты в убежище?

– Не знаю… Я в кустах под кабинетом директора, здесь нас никому не видно.

– «Нас»? Кто с тобой?

– Славик! Он мне помог!

– Вас двое? – В голосе послышалось недовольство. – Эх, это заново все рассчитывать… Ладно, выгляни тихонько, скажи, что кругом?

Я выглянула и тут же услышала почти над головой:

– Да, эта малолетняя преступница, Ольга Медведникова и с ней еще один… Наверно, они где-то на территории еще, приезжайте! – директор в проеме окна смотрел вниз – на упавшую москитную сетку. Но меня он не видел.

– Директор, кажется, полицию вызывает… – прошипела я в экран. – Нас найдут, тут некуда деваться!

– Не найдут. Слушай меня. Через… так, сейчас рассчитаю… через 15 минут вам обоим нужно будет закрыть глаза… Таймер на телефоне поставь, это обязательно. И мы с папой придем и вас выведем. Это очень важно – закрыть глаза, как бы страшно ни было. И не открывать, пока не разрешим! Поняла? Папа постарается тебе позвонить, но может не получиться, может оборваться связь, телефон может сесть… Поняла? Через пятнадцать минут. Закрыть глаза и ждать! – и тут связь оборвалась.

…Тринадцать минут из этих пятнадцати я, вообще не обращая внимания ни на что, судорожно читала сообщения и отвечала на них – по возможности осторожно:

«Мам, все в порядке, я в интернате, но папа меня обещал скоро забрать!»

«Ты не поверишь, я тут в интернате для детей с суперспособностями! Надеюсь, скоро выберусь и позвоню, пока нельзя, тут телефоны отбирают».

«Как там Кулебяка? А Светочка? Ей нормально, что из-за нее меня чуть в полицию не забрали?»

«Когда у вас рейс? Не знаю, когда у меня будет связь, но ты напиши, как прилетите?»

…Последние две минуты мы вдвоем завороженно смотрели на мелькающие на экране цифры. Звуки в убежище почти не доносились – почти. Гудки полицейской машины я узнала. Не знаю, магия или не магия, – но если начнут ходить по всему двору, то нас точно найдут. Убежище, может быть, и отводило глаза, но не всем и не всегда – услышал же Славик наш с Ольгой разговор утром?

Пискнул таймер.

– Закрывай глаза! – прошептала я Славику.

– Я боюсь…

Я тоже боялась. Пришлось представить, что у меня в боку тоже есть кнопка. Только она переключает меня обычную в меня – уверенную в себе. Как бы я вела себя, если была бы старшей сестрой? Вот так и вела бы:

– А ну, закрывай! Иначе не сработает! Там тоже суперспособности, и они по правилам работают! Нас выведут, только если мы глаза закроем!

И я закрыла глаза сама – это оказалось самым сложным.

А еще сложнее оказалось их не открыть, когда раздался какой-то шелест и звон – а потом меня обнял папа. Я ждала телефонного звонка – а это оказался он сам! Я сразу его узнала – не узнать было невозможно! Но как он здесь оказался? Просто прошел в ворота? Тут я глаза открыла – все равно уткнулась носом в его куртку и кроме куртки ничего не увидела:

– Все-все, это я… – говорил он и гладил меня по спине. – Не открывай пока глаза, сейчас выйдем за ворота. Ты тоже не открывай глаз! – обратился он, кажется, к Славику. – Я Аркадий Семенович, а ты кто?

– Славик… А шаман здесь?

– Здесь я, – раздался давешний голос из телефона, – Боке Дарханович, можно дядя Боря. Шаман. Глаза не открывать, иначе волшебство не сработает. Славик, держи меня за руку, ничего не бойся. Оля, держись за папу. Аркадий – за меня тоже. Идем за мной.

Шаман запел на неизвестном языке – мы сделали несколько шагов вперед. Я едва не открыла глаз – потому что помнила, что в той стороне грядка с фиолетовыми цветами, а под самым забором еще несколько спиленных толстых веток – через них ведь надо перешагнуть! Но веток не было, а через три шага и пение оборвалось:

– Уф-ф… Всё, можно открывать. Мы недалеко, но за воротами…

Я открыла глаза – и наконец увидела папу! Как он похудел! Он снова обнял меня… Мне хотелось сразу-сразу рассказать ему всё, но шаман, невысокий тощенький старичок с большим старомодным рюкзаком за спиной – папа давным-давно такой выкинул и купил себе новый, – стал делать какие-то жесты руками. И тут я увидела Чернушку! На мгновение я отвела глаза – и ее уже не было, но вглядевшись в сырые тени около забора – кажется, мы просто прошли сквозь него! – снова разглядела ее. Чудеса продолжались!

– Чернушка! – позвала я.

Шаман обернулся:

– Это твоя собака, да. Только глаза закрой, иначе она не сможет подойти… Она немножко призрак.

Я закрыла глаза – и почувствовала, как в руку мне ткнулся холодный нос.

– А мне можно? – спросил Славик и закрыл глаза. А потом охнул:

– Ой, собака… настоящая!

– Так, – продолжил Боке Дарханович, он же дядя Боря, – нам надо к реке. Хара отвлечет полицию, но ненадолго. Мы наследили, и в заборе теперь дырка – стар я стал что-то просто напрямик ходить, пришлось несколько ломать…

Я снова открыла глаза – и поняла, что в жестяном заборе действительно видна дырка. Оплавленная, кривая, в острых зигзагах жести – как будто после взрыва… Не знаю, что было чудесней: пройти сквозь забор просто так или оставить после себя такой странный проход? Но совершенно точно – полиция отлично поймет, как и куда мы выбрались.

– А директору влетит от крысы за порчу имущества! – удовлетворенно прибавил Славик.

– Влетит… Крыс развел, понимаешь, у себя… – Шаман тоже, кажется, порадовался этой идее. – Пошли-пошли скорее. Хара, охраняй проход!

И мы пошли по улице – так быстро, как могли. Папа, слегка задыхаясь, говорил на ходу:

– Всё будет хорошо… Нам помогут уехать волонтеры. Больше никто не поймает!

– Разве мы не домой? Я домой хочу!

– Домой нам нельзя… Надо заграницу. Они теперь не отпустят – я сбежал, ты сбежала… Славик, а ты откуда?

– Из Мариуполя, – тоже задыхаясь, ответил тот, – и я сбежал…

Шаман на минуту остановился и прислушался. Мы уже завернули за угол – а там, на улице, где был интернат, раздался звонкий лай.

– Сбежали? Бежим дальше! И быстро!

И мы перешли с шага на бег.

…Лай затих вдалеке. Мы бежали среди двух- трехэтажных безлюдных коттеджей, а потом они закончились – и мы вывалились прямо на берег Ангары. Здесь он был совершенно плоским, покрытым бурой осенней травой, и только у самой воды маячило несколько облезлых кустов.

– Туда, – скомандовал шаман.

Это опять была та же магия, что и в интернате. В жидких кустах обнаружилось довольно большое и довольно сухое место у самой воды. На берег была втащена лодка – мы что, на лодке поплывем через Ангару? На веслах? К серой холодной глади даже подходить не хотелось.

Славик тяжело дышал, но вертелся у воды и пробовал ее пальцем. Папа оскользнулся на мокрой глине и теперь вытирал клоком травы мокрую штанину. Он тоже тяжело дышал. Я просто отдыхала, держась рукой за бок, – в нем кололо. Терпеть не могу бегать!

Шаман стоял на коленях и копался в рюкзаке. Первым появилось ружье с коротким стволом и вытертым деревянным прикладом. Папа присвистнул:

– А разрешение-то есть, а, дядя Боря?

– Откуда у мирного человека? – усмехнулся тот. – От дяди досталось, вот и пригодится. Не мешай, обряд начинаю. Дети, внимание! Идите сюда. Я шаман, а значит, волшебник немного. Вы уже увидели, что я могу. Нам надо переправиться через реку, и для этого мы сейчас принесем жертву духам воды, чтобы они открыли дверь. Вообще-то этот обряд делается несколько сложнее, но у нас с вами военно-полевые условия.

Смотрите, вот это – наш, скажем так, алтарь. – Он уже успокоил дыхание и теперь говорил спокойным тоном учителя математики, объясняющего формулы. Тут стало понятно, зачем он достал ружье, – оно было завернуто в кусок красивой синей-золотой плотной ткани. Кусок был квадратным, и шаман аккуратно расстелил его на мокрой траве, примяв ее сверху.

– Хозяева вод не спят, пока течет вода, так что обычно это делают летом. Но Ангара никогда не спит, да и теплый ноябрь. И предки наши, и духи, которые нам покровительствуют, никогда не спят. Хозяевам вод мы принесем в жертву водных животных. Вот тесто, – и тут он достал коробку, в которой оказались слегка подсохшие шарики из теста. – Лепите. Нам нужно девять раз по девять водных тварей: девять ящериц и девять змей, девять черепах и девять лягушек, девять рыб и девять улиток, девять ракушек и девять раков и еще девять морских звезд. Лепим, расставляем рядами на ткани[1]. А я буду призывать духов. Язык – тибетский, потом переведу, если захотите. Но все довольно обычно – духов надо похвалить, а потом призвать на помочь, объяснив, что нам нужно. Нам нужен путь через реку.

И шаман нараспев заговорил что-то на незнакомом языке.

Мне было очень, очень странно. Впрочем, странно мне сегодня было целый день – ведь чудеса начались с самого утра. Я с недоумением смотрела на папу, но тот зыркнул на меня – лепи, мол! – и сосредоточенно стал вглядываться в серую даль. Славик увлеченно лепил черепах – и даже раки у него выходили похожими на раков. У меня хорошо вышли только улитки и змейки, ну не умею я художественно лепить! Но, наверно, духи, разберутся, что я задумывала? Тесто противно липло к рукам. Но папа был рядом – ладно, ради этого будем лепить змей. Он, хоть все никак не мог отдышаться, не хрипел и не хватался за сердце – значит, ничего страшного с нами не происходило.

Когда все было готово, шаман посмотрел на результат. На сине-золотом квадрате рядами сидели бледные водные твари. Пока он пел, а мы лепили, он насобирал каких-то веточек, навязал на них золотой мишуры и положил на парчу. Потом заговорил – снова по-русски и очень торжественно.

– Я почитаю и призываю духов этих вод, оскверненных и ждущих очищения. Я призываю духов наших предков – помогите нам совершить задуманное. Я призываю пятерых духов, повелевших мне исполнить мой долг. Примите жертву, подайте помощь, откройте путь через Великую реку.

Он помолчал, а потом заговорил снова.

– Теперь нам нужно еще две жертвы. Сокровище. Духам нужно отдать важную вещь из того, что есть при себе, – и сокровище отдам я. Вообще-то драгоценностей нужно девять, но девять мы не наберем.

Он снова полез в свой рюкзак и достал оттуда бубен.

– Это – мое сокровище. Это бубен того, кто учил меня. Он достался мне – и я отдаю его снова.

И он положил бубен на синюю ткань.

Мы с папой переглянулись. Отдавать было нечего – разве что сотовые телефоны? Но тут папа полез в карман и положил на ткань какую-то бумажку. Но сначала внимательно прочитал ее, шевеля губами, словно запоминал. Интересно, что это?

А я потянула из своего кармана сине-белую фенечку. Оберег на удачу и подарок от подруги – сокровище.

Последним влез Славка.

– Вот! – протянул он что-то на ладони, – и это тоже про воду. Это я на берегу моря нашел когда-то.

Это был круглый значок с кораблем под алыми парусами и надписью «Город алых парусов, Город созидателей, Жданов. 1976 год». Папа пояснил:

– Так раньше назывался Мариуполь. Да, это сокровище.

Помолчали, и шаман заговорил снова.

– А теперь – кровь. Кровь чистой девы. Избранной девы, из рода, связанного с этими местами. Духи знают ее, она отмечена печатью.

Папа дернулся:

– Как кровь? Ты не говорил!

Я просто слушала. Избранная дева, ага. Сейчас он запорет весь обряд – как я могу быть избранной чистой девой, вон у меня все коленки в грязи, я ведь тоже пару раз упала в глину?

Крови я не боялась, а вот боли и заразы – очень. Вряд ли у него тут безопасная одноразовая иголочка. Но обряд, кажется, действовал и на меня. Как будто я оказалась в театре на сцене – и надо играть роль избранной девы. Это просто: надо просто забыть о своем занудстве и помолчать.

– Не жизнь. Кровь. Немного. Дева чистая, дева белая, без ее крови нам не выйти на тропу. Ее кровь откроет. Ее жертва будет принята. Но крови лучше больше, лучше – от всех нас.

И он достал из рюкзака еще одну вещь – изогнутый ножик с костяной ручкой. Подул ветер – и серые волны Ангары требовательно плеснули в берег. Мне было холодно и неуютно. Потом из рюкзака появилась упаковка бинта и водка. Ну по крайней мере с дезинфекцией. Я зануда.

Послышался отдаленный лай. Это определенно была Чернушка – и она лаяла все громче и отчаянней.

– Время! Нас догоняют. Руки протяните! – Шаман заторопился.

Мы протянули руки – и они немедленно закоченели на ветру. Так даже хорошо – я не поняла в какой момент шаман полоснул ножом мне по пальцу, просто холод вдруг стал таким, что рука онемела. На тестяные фигурки закапала кровь – и веером полетела дальше, на веточки в мишуре, сине-золотую парчу и обрез. Не только моя кровь: и папа, и Славик точно так же держали окровавленные пальцы над алтарем.

– Хватит. Водкой промойте и завязывайте, кровь пока не должна попасть в воду, – скомандовал шаман, и папа бросился завязывать мне палец бинтом. Вот тут-то и стало больно. Ветер доносил лай – он был уже совсем близко.

– В лодку, быстро! – скомандовал шаман. «Алтарь» он быстро сгреб в рюкзак, а ружье повесил на плечо. Папа перетягивал палец Славке – тот сидел, поджав губы. Я стала помогать шаману разворачивать лодку. Лодка была безумно тяжелой, но вдвоем у нас получилось сдвинуть ее к воде. Разворачиваясь, я ступила в воду – и внезапно провалилась по щиколотку. Охнула, выдернула ногу в потяжелевшем ботинке. Теперь, вдобавок к руке, онемела и нога.

– А ну, стоять! – послышался совсем рядом крик. Магия кончилась, и кусты словно расступились – мы снова были видны, и к нам бежали двое. Чернушки я не видела – да и была ли она?

Шаман с папой наконец окончательно сволокли лодку в воду. Славика папа подхватил на руки и посадил внутрь. Мне помог подняться – и тут же заставил пригнуться:

– Сидите тихо! Не высовывайтесь, у них оружие.

Сам он сел на весла. Шаман пристроился на сиденье и приготовил свое ружье. Ветер – совсем уж ледяной – еще раз взвыл. Из серого неба на нас пошел крупный снег, хлопьями. Лодка медленно, но уверенно отдалялась от берега, и ее тут же снесло течением на несколько метров, куда-то к городу, к высоткам, еле видным за туманом. Я высунулась из лодки, потому что просто сидеть внизу и смотреть на серый снег было невыносимо. Бинт на руке кровил, и палец неприятно дергало.

– Стоять! – двое были уже на берегу и бежали за нами вдоль реки. Через поднявшуюся метель их было плохо видно.

– Стоять! Стрелять буду! – крикнул один из них. Интересно, как может встать лодка, которую несет течением? Грохнул выстрел. Потом еще один – и вот тут он, кажется, стрелял уже не вверх, а в нас. Папа страшно зашипел:

– А ну, пригнись! – и заработал веслами. Крикнул берегу:

– Суки вы, здесь же дети!

Шаман что-то загудел на своем языке. Раздался третий выстрел – пуля, похоже, чиркнула по самой лодке. На берегу снова раздался лай и рык, и кто-то отчаянно закричал:

– Вот же тварь!

Я потянула папу вниз – мы-то пригнулись, а вот они с шаманом были на виду:

– Папа, ты тоже вниз! Скорее, убьют же!

Славик почти лежал на самом дне лодки, скорчившись. Я услышала его шепот:

– У меня сверхспособность, меня не могут убить…. у меня сверхспособность, меня не могут убить!

Раздался еще один выстрел, и папа окончательно сполз к нам, бросив весла.

Там, наверху, остался один шаман. И он встал во весь рост на скамейке и закричал что-то в небо, с которого сыпались серые хлопья. А потом перехватил свое ружье – и я решила, что сейчас-то он будет отстреливаться. Но он вдруг направил ружье вниз. Выстрел вблизи – это очень громко. Шаман выстрелил в днище лодки – совсем рядом с моей ногой.

– От курва! – выразился Славка полузнакомым словом. – Меня не могут убить!

Папа охнул и рухнул животом на пробоину, но оттуда уже хлестала черная вода. Намок и второй ботинок. Мне стало так страшно, как не было еще никогда в жизни, – так, что дышать стало нельзя, хотя вода была пока только внизу.

– Сволочь! – поднял папа лицо к шаману. – Жертва, да? Кровь, да? Меня одного взять не мог, урод? Потонем же сейчас все!

– Потонем, – спокойно ответил шаман, – нельзя нам без этого.

Ветер затих. Снег падал медленно-медленно – прямо ему на лицо. Шаман облизнул губы – и я поняла, что ему тоже страшно. Тут он выстелил в дно второй раз. Дно лопнуло – и меня накрыло тьмой и холодом.

Глава 3. Река времени

…Умирать оказалось долго. Ты, Боке Дарханович, Борис Дмитриевич, всерьез думал, что умирать будет не больно и не долго? Духи не обещали – быстро. «Это очень больно, – сказал главный, – иногда быстро, но иногда и нет. Потом станет легче…» Легче никак не становилось: легкие разрывало, ноги свело судорогой, потерять сознание все не получалось, но и увидеть дорогу в какой-то другой мир – тоже не получалось. Дергайся, дергайся, шаман, как рыба на крючке, – неужто Белый царь, Крысиный король, поймал тебя? Неужто ты просто утопил трех человек – и себя заодно, – поверив голосам-в-голове?

«Нет, – пришлось сказать себе с усилием. – Он не поймал. Просто надо идти к пределу, и там, за пределом, будет жизнь для всех. Рядом дети барахтаются – давай уже, выпрыгивай за пределы себя, за пределы времени, духи обещали дорогу. Давай».

Когда боль стала совсем невыносимой, они появились – духи. Пятеро маячили где-то в высоте, а еще один, незнакомый, подхватил за руку и дернул вверх. «Я знаю, как это – подо льдом в черной воде, – послышалась неслышное. – Мы бежали по Неве, а по нам били картечью. Держись, сейчас вытащу».

Что, бывший аспирант, не забыл уроков русской истории? Дышать уже не можешь, а гадаешь – кто бы это? Какой-то безымянный солдат 14 декабря?

«Остальных… сначала детей и ученика…» – смог попросить, даже зная, что это обернется еще несколькими секундами – вечностью – невыносимого удушья. Вечность была виденьем – как будто он не плыл в черной глубине, а лежал под завалами разбомбленного дома, в таком же невыносимом удушье, с такой же болью в груди, и точно так же зная, что где-то – так же – умирают дети, за которых он нес ответственность. Так хотел избавиться от этих снов, но теперь, похоже, все проходы в иные миры шли через них. У кого лес-между-мирами, а у него – рухнувший под бомбежкой дом-между-мирами.

Но в конце концов и смерть закончилась. Мелькнуло видение – прекрасная женщина (она и есть Смерть, да?), которая кладет руки ему на лоб и шепчет: «Бог милостив…»

А потом в глаза блеснуло белым. Дыши, вот теперь – дыши, не помня ничего. Сначала дышать и отхаркиваться, забыв про историю, про долг, про Белого царя… воздух грызть зубами, как снег…

…А кругом и правда был снег. Здесь (где – здесь? Точнее, когда – здесь?) осень уже сменилась зимой. Наконец очнулся и поглядел вокруг. Холод стал болью, мокрая одежда леденела на ветру, и только где-то вдалеке маячили черные приземистые избы. Оттуда пахло дымом и доносился далекий собачий лай.

– Ха...ра!.. Хара… – позвал, еле шевеля губами, и, когда она появилась, смог приподняться, обняв ее за шею. Хара пахла псиной – как никогда не пахла там, в настоящем. Поверил, шаман? Наконец поверил. Собака – настоящая. Встал. Побрел к домам, держась за ее загривок. Выжил – продолжай, долг еще не исполнен и кредит не выплачен.

*

…Умирать оказалось долго. Куртка и ботинки тянули меня вниз, было очень холодно, так что холод был неотличим от боли. В какой-то момент я вдохнула ледяную воду, потому что больше вдыхать было нечего, в затылке словно что-то взорвалось – и я наконец потеряла сознание.

Очнулась на четвереньках, задыхаясь от кашля – из меня выходила вода. Рядом булькал кто-то еще. Уф-ф, это папа и Славик! Но где это мы?

Мы были – как есть, мокрые, только что из ледяной Ангары – в совершенно сухой комнате. Кажется, деревенской: в небольшом окне были видны кусты и снег, значит, это первый этаж; мебель была деревянная и очень простая; занавески в цветочек, и никаких компьютеров и плазменных панелей, даже люстры под потолком не было. А в дверях стояла, с ужасом смотрела на нас и крестилась всей ладонью какая-то женщина, очень похожая на ту, которая приснилась мне в машине, когда мы ехали в интернат. Похожая, да не та, другая.

Ей было лет пятьдесят, она была одета в пышное серое платье из старенькой ткани. Из-под кружевного чепца выбивались рыжеватые полуседые пряди. Она смотрела на нас почти круглыми прозрачными глазами, а потом видимым усилием взяла себя в руки: расправила плечи и вздернула голову. Ростом она была совсем чуть-чуть выше меня – и намного ниже папы. Спросила звонко и храбро:

– Кто вы и что делаете в моем доме?

Мне было холодно, и зубы стучали, Славик, кажется, вообще был без сознания. Шамана с нами не было. Папа почти поднялся на ноги, но хватался за сердце. Так что отвечать на вопрос он и не стал, а просто попросил:

– Помогите нам! Мы, кажется… умерли… утонули.

Она еще несколько секунд смотрела на всю мокрую компанию огромными серыми глазами, потом бросилась к нам:

– Мальчики... раздевайтесь быстро – и к печке... сейчас найду, во что вам переодеться. Где вы такие тулупчики нашли, из Кяхты? Купцы? Вы по-русски-то знаете?

Она попыталась помочь расстегнуться, но совершенно потерялась, увидев молнию. Эта застежка явно была ей незнакома.

– Я девочка, – ответила я, скидывая мокрую куртку и оглядываясь в поисках печки. Она тут была, но не такая, как рисуют в детских книжках про Емелю, а голландская: белая керамическая стена, от которой просто шло тепло. Топили ее с какой-то другой стороны. Я видела такие в Музее декабристов.

– Вот срам-то, китайцы и девочек в штаны рядят? Как тебя зовут?

– Оля.

– Русская, значит? Ох ты, замерзла совсем… пойдем в комнату, у меня от моих девочек платья остались, сейчас подберем тебе…. А ты тоже девочка? – обратилась она к Славику. – Сомлела совсем… пойдем, переодеваться! А вы, господин, – зыркнула она на папу, – сейчас я вам благодетеля моего покойника штаны и рубашку вынесу, а то тоже сомлеете – и вы мне все-все расскажете! А то старосту кликну с вилами! Беглого сразу бы сдала, да детей ваших жалко, и непонятно совсем, как вы, мокрые, у меня оказались дома!

– С-спасибо, – простучал зубами папа. – Я р-расскажу… Я Аркадий Медведников… а вы?

– Госпожа Юшневская, – ответила дама. – Медведников? Ивана Логгиновича племянник какой? Аркадия не помню, а так я ваших почти всех знаю, да и всех купцов здешних знаю… Так, сперва переодеваться! Налили тут на пол! – она выглядела недовольной и ворчала, но, кажется, это было от испуга. Интересно, куда же мы попали и как?

Во второй комнате, куда она нас привела, все загромождали три больших сундука с какими-то ремнями по бокам и сундучки поменьше. Здесь-то и оказалась вторая сторона печки, только уже с дверцей и несколькими поленьями рядом. Застеленная белоснежным кровать, большое черное распятие на светлой стене, акварельный портрет какого-то очень усталого мужчины и толстая книга с латинским названием.

Женщина открыла шкаф – он оказался почти совсем пустым, а потом всплеснула руками:

– Ну да, все же увязала, ехать же. Оля, как сестру зовут?

– Это Славик, он мальчик.

– Ох ты ж… ладно, и на мальчика найдем, племянникам везу много. Найдем способ. Снимай с него кафтан, простынет же! Ох, срам…

Я стягивала куртку и штаны со Славика – он, кажется, ничего не соображал, хорошо хоть не сопротивлялся. Я услышала, как он бормотал:

– Я живой, и живой, это только кажется…

Мне тоже казалось, что это всё только кажется, но мы были, несомненно, живы. Умирающим положено видеть темный коридор, а не кучи мокрой ледяной одежды. Телефон тоже был мокрым и, конечно, не включался – я вытерла его, как могла, и положила рядом с печкой. Вдруг высохнет и заработает?

Порезанный палец снова заболел. Мы живые! Если все предыдущие приключения еще хоть как-то можно было объяснить, то вот тут никаких объяснений уже не было. Просто чудо. Шаман и правда оказался волшебником и вывел нас куда-то. Только куда?

Госпожа Юшневская оставила шкаф и начала рыться в сундуках. Наконец достала мне белые штанишки с кружевами и платье – красивое, розовое. Оно показалось мне смешным и неудобным – слишком длинное, пышное, да еще и с каким-то каркасом внизу. Зато я сняла, наконец, мокрые джинсы и мне стало теплее.

И вот тут-то я и поняла, насколько всё вокруг нездешнее! На столе стояла вроде бы лампа – а на самом деле подсвечник с желтым экраном. Нигде не было видно ни одного провода или розетки. Платье – да это же настоящий кринолин, как в позапрошлом веке! Штаны, которые она нашла для Славки, были из грубой, совсем незнакомой ткани. Славка наконец очнулся, любопытно вертел головой по сторонам и пытался справиться с непривычной застежкой на этих штанах – не молния, а какие-то странные пуговицы. А потом громко вопросил:

– Тетя, а мы в прошлое попали, да?

– Можешь называть меня тетя Кизя. Вы в настоящее попали, прямо в сегодняшний день! Прямо в утро! Только я не пойму, как через запертую дверь взошли, и почему собаки не залаяли, и почему мокрые! И почему одежда на вас китайская и штаны на барышне – хотя это так по-китайски. Одевайтесь и грейтесь, самовар сейчас спрошу, где-то Акулина запропастилась... ох, нагоняй ей будет. Акулина!

Из соседней комнаты раздался дикий визг – судя по всему, незнакомая Акулина прибежала на шум и зов – и увидела переодевающегося папу. Госпожа Юшневская всплеснула руками и, быстро перебирая ногами, пошла к ним. Мы со Славиком остались одни.

– Слушай, мы правда живы? – спросил он.

– Ущипнуть?

– Не надо… но мы же в прошлом! Смотри – все старинное! Электричества нет! Печка! Такие даже в музеях не топят никогда, а здесь топят! А дядя Боря где? Ой, и платье на тебе, как на принцессе в книжках!

Я прошлась в своем новом розовом платье… Неудобное и странное, но когда еще побудешь принцессой?

– Если мы в прошлом, то тут точно нет полицейских! И никто нас не вернет в интернат, и вообще не найдут!

Правда, если это прошлое, то и связь работать не будет? Наверное, телефонов тут еще не изобрели… Впрочем, телефону еще предстояло высохнуть – и только тогда станет понятно, включится он вообще или нет.

На пороге показались папа и госпожа Юшневская. Папа теперь тоже был одет совсем по-старинному, как Пушкин на портрете, в длиннополом… пиджаке? сюртуке? фраке? я не знала, как называется, эта одежда, в наше время такое никто не носит.

Юшневская поглядела на всю нашу компанию, поджала губы, а потом решила что-то про себя.

– Так. Сейчас мы садимся пить чай, господин Медведников, и вы мне все рассказываете. Ваши слова кажутся мне фантастикой, но я видела в жизни многое, да и друг мой, Николя Бестужев, утверждал, что путешествия по времени возможны.

Кажется, папа успел с ней переговорить, и тоже уже понял, что мы в прошлом. Точно лет сто назад, а может, и больше.

– Время – это река, говорил мне Николя, – продолжала она, – река со многими руслами. Можно поплыть вспять – это сложно, но паровые лодки это могут, и люди могут тянуть тяжелые баржи против течения. А можно перейти посуху в другой рукав… – Глядя в сторону, она добавила: – Он все мечтал о том, что где-то есть такой рукав реки, где его друг, господин Рылеев, остался жив, что его не повесили, а помиловали в последний момент… И что ж, его слова о реке – это не просто поэтический образ? Река, мокрая?

– И холодная! – добавил Славик. – Ангара! Чуть не утонули!

– И правда, давайте чаю, – встрял папа. – Госпожа Юшневская, вы не смущайтесь нас – мы действительно из другого времени, так что, скорее всего, наши манеры покажутся вам странными, а слова – еще страннее. Но и в наше время все важное решается за чаем на кухне…

– Нет, на кухню мы не пойдем. Акулина! Голубушка, накрой нам чай и мокрое убери с пола! Китайская одежда, посмотри уж, как сподручнее высушить…

…Самовар был красноватым, медным. Сахара не было, но на столе словно само собой (на самом деле – хлопотами Акулины, немолодой высокой тетки в цветной юбке… она любопытно зыркала на нас из-под густых бровей, но помалкивала) образовалось большое блюдо с густым вареньем и пирожки. Горячий чай, пахнущий мятой и чабрецом, пришелся очень кстати – не хватало только простыть после всех наших приключений. Я чувствовала, как начинает першить в горле, и старательно пила чай. Только бы не чихнуть!

Папа рассуждал:

– Я, кажется, понял, как мы оказались у вас и почему мокрые. Это ведь… Разводная, да?

– Малая. Есть еще и большое село, с церковью.

– Понимаете, в шестидесятые годы… двадцатого века уже, не сейчас!.. все эти места были… будут… затоплены. Здесь будет большое водохранилище.

– Водохранилище? Кому-то не хватает воды? Море ведь рядом.

– Для электростанции! – опять встрял Славик и потянулся за пирожком.

Папа вздохнул.

– Да. Для энергии. Как все заводы стоят на прудах – так и тут, под Иркутском, делали большой пруд... Очень большой, для очень большого завода… Запрудили реку, часть берега ушла под воду с несколькими деревнями… В наше время здесь вода. Мы плыли в лодке, и она… перевернулась. Наш спутник пропал, а мы оказались здесь – под водой. Я не знаю, жив ли он…

Юшневская внезапно встала из-за стола и подошла к окну. Отвернулась так, чтобы папа и Славик видели только ее спину. А мне видеть разрешила – наверно, потому что я девочка. Она смахнула слезы, а потом сказала:

– Знаете, а вот теперь я вам верю… Одежда китайская, манеры странные – всё так. Но то, что всё здесь будет затоплено… Здесь, с нами, жили два брата, и один из них, Андрэ, – все имена она выговаривала словно по-французски, – был сумасшедшим… Редко бредил, больше боялся, что его отравить хотят или арестовать снова. Это он после следствия таким стал, после двадцать шестого года… Но когда бредил, все твердил: «Здесь будет море… здесь будет вода, мы под водой ходим». Море, значит… Но как же вы с детьми посреди реки оказались, господин Медведников, холодно уж для прогулок? Или лето у вас там?

– А вот это и есть наша настоящая история. Не лето, ноябрь, – ответил папа.

Она прошествовала обратно за стол. Поежилась, запахнула серо-розовую шаль:

– Вашу первую фразу могу сказать за вас. «В России мало что изменилось за двести лет», да? Рассказывайте.

Папа улыбнулся. Она оказалась своей.

– Да. Очень мало, хоть и кажется, что всё. У нас уже почти год идет война…

Пока папа рассказывал о войне, она молчала, старательно поджимала губы и ломала тонкие пальцы. А я пыталась поставить себя на ее место – и не могла, потому что не знала, что могла думать про Украину женщина XIX века, да еще из Сибири. Я вот не знала ничего, кроме «Ночи перед Рождеством» Гоголя и того, что рассказывал папа… теперь.

Оказалось, что ее интересовало совсем другое:

– Погодите. Россия пытается вернуть Киев, который отделился, так? А… а Польша? Что Польша? Варшава?

– Польша давно свободна, – ответил папа. – Извините…. – он смутился и даже, кажется, покраснел. – Я не помню, с какого года. Но уже лет сто – точно.

Тут она охнула и перекрестилась – опять всей ладонью, незнакомо.

– Пан Езус, слава Тебе! Значит, все было не зря! Вот бы собрать к вам наших – всех, кто здесь после нашего восстания, после тридцать первого года… Вы бы рассказали, что вспомните, ну хоть что… про Польшу! Тут ведь столько наших, поляков… Я сама полячка…

Кажется, рассказывать не стоило. Историю Польши я тоже не особо знала, но жила в Сибири – а там довольно часто упоминали «польских ссыльных шестьдесят третьего года». Так, а сейчас-то какой? Тридцать первый – был, а вот шестьдесят третьего еще не было? И я, перебив всех, задала самый важный, с моей точки зрения, вопрос:

– А какой сейчас год?

«Нехорошо перебивать взрослых», – разом нарисовалось на ее и папином лице.

– Пятьдесят шестой. Тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Ноябрь.

Она поверила в нас в тот момент, когда папа сказал про водохранилище. А я – в тот момент, когда она назвала дату. Славик наморщился, вычисляя.

– Это сто шестьдесят… восемь? Семь! И ничего не двести лет. Меньше!

– Да. Это важно, – наконец улыбнулась Юшневская, и улыбка у нее оказалась хорошей – совсем как у Ольги. – Из двадцать первого века, стало быть, гости?

Кажется, папа тоже не очень хотел сообщать, какие польские ссыльные появятся тут через несколько лет, – и продолжил про наши приключения. Так я и узнала, как они сбежали из больницы, – времени поговорить у нас еще не было. Закончил он рассказом о проведенном обряде:

– И теперь мы здесь. Кажется, я понимаю, что хотел сделать шаман... Он хотел провести нас через прошлое – в другую страну. В ту же Польшу. И сам хотел дойти до Москвы – через прошлое, где не задержат. Только где он сам? Неужели сгинул?

– Без паспортов и здесь задержать могут. Но вам повезло – ведь я еду в Киев. Как раз зимний путь встал… Домой еду, государь объявил амнистию... Возможно, ваш спутник на это и рассчитывал.

Тут я наконец-то вспомнила, где слышала ее фамилию! Все тот же Музей декабристов, портреты женщин, поехавших в Сибирь за мужьями! Нам про них рассказывали. Кажется, ее муж умер в ссылке, а ей самой потом долго не разрешали уехать отсюда. А снилась мне ее подруга, княгиня Трубецкая, у которой в Иркутске был свой дом, и могилу ее в монастыре я помню…

В этот миг в дверь постучали, и я, к счастью, не успела брякнуть никакой глупости вроде: «А я вас в музее видела». Акулина крикнула из сеней:

– Вас спрашивают! Тоже мокрые совсем и мерзлые! Ой… и падают! Да что ж за день сегодня неладный!

Папа, не говоря ни слова, бросился из комнаты и через минуту вернулся с шаманом на руках. Тот и правда был «мерзлым» – весь заиндевел, волосы слиплись сосульками.

– Это и есть ваш шаман? – спросила Юшневская. – Акулинка, неси водки, и воду еще грей! Раздевайте его, я отвернусь. Ольга, не смотри на мужчину! – она уже взяла командование надо мной.

Простой водки Юшневская не держала, нашлась лишь какая-то настойка. Папа со Славиком раздевали шамана и растирали его тряпицей, которая оглушительно пахла гвоздикой. Наконец синие веки пошевелились, и тот прошептал:

– Год… год какой… в когда?

– Нормально, – ответил папа, продолжая растирание. – Тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Идеально рассчитано!

–С-спасибо… – прошептал шаман куда-то в воздух, наверное, духам. – Хотя я-то рассчитывал на девятьсот пятьдесят шестой, хоть электричество было бы… – и отключился снова.

Но тут дверь снова распахнулась, Акулина опять зашикала, а на пороге показалась собака. Черная. Лохматая.

Моя собака. Она наконец была видна по-настоящему.

– Дельфина! Зачем ты здесь! А ну, вон! – закричала на нее Юшневская. Правда, добродушно, кажется, только для порядку.

– Чернушка, – закричала и я. – Иди сюда!

Собака меня узнала – и вот это стало еще одним чудом. Она подскочила, запыхтела, начала лизать мне лицо и бешено вилять хвостом. Это была живая собака! Настоящая, не призрак! А потом она бросилась вылизывать еще и шамана, и тот очнулся:

– Хара, Хара, ну хватит… ну, хорошая собака, все, все, я уже не умер.

– Дельфина? – глядя на эту картину, не очень уверенно позвала Юшневская. – Так ты с ними?

Чернушка, радостно вываливая язык и продолжая молотить хвостом, подбежала к ней, ткнулась носом в руку, подпрыгнула и попыталась лизнуть в щеку, а потом вернулась ко мне. Вот уж кто-то, а собака была счастливой – и главное, совершенно живой!

– Мы с Чернушкой давно друг друга знаем, – объяснила я, – но у нас она призрак!

– Она у меня лет пять уже, – проговорила Юшневская. – Я тогда в Иркутске гостила у Трубецких… приползла, вся переломанная, морда набок… я ее выходила… Дети ее по всей Разводной бегают, славные все псы.

– И я ее пять лет знаю! Я ее видела, переломанную… она как-то и к вам попала, и у нас осталась… Да, Чернушка?

Чернушка по-прежнему скакала и виляла хвостом, и невозможно было понять – это она кивает или просто радуется. Хорошо быть собакой – гуляй себе между мирами.

*

Вечер мы провели при свечах за разговорами. Шаман заснул, и так и не просыпался, хотя жара у него не было – папа проверял. Телефоны – ни мой, ни папин – не включились. Першить в горле перестало – наверно, организм все-таки решил не болеть. Юшневская жадно расспрашивала о будущем: научились ли лечить чахотку? Побывали ли на солнце – и как тамошние жители, добры ли? Водохранилище ради электричества – как это?

Мы наперебой старались отвечать – и я обнаружила, как мало на самом деле знаю о мире, в котором живу… Я читала пару книжек о «попаданцах» – как люди попадают в прошлое и изменяют его своими познаниями. А сейчас я точно знала, что ничего тут не смогу изменить, даже не сумею объяснить, как устроена электростанция… Лучше пошел разговор об астрономии.

– У нас ведь здесь есть телескоп, – говорила Юшневская, – из России выписали. Можно увидеть и Юпитер с лунами, и Сатурн с кольцами!

Папа рассказывал ей про первый полет человека в космос, она охала и удивлялась, а мы со Славиком тихо клевали носами. Слишком уж много всего произошло за сегодняшний день – а сколько еще произойдет дальше?

…Утро в прошлом мне не понравилось. Вода для умывания была холодной. Чистить зубы пришлось жесткой щеткой из щетины, одной на всех, и каким-то совсем уж гадким порошком. Зато завтрак оказался неожиданно вкусным, особенно после интернатской еды. К завтраку вышел шаман. Глаза у него были красными, а половина головы стала совсем седой.

– Здравствуйте, госпожа, – поклонился он. – Меня зовут Боке. Я шаман, с духами говорю… Это я привел к вам детей из будущего... случайно, ошибся на сто лет… Но нам нужна ваша помощь…

– Нехристь, стало быть? – недовольно прищурилась она. – Ты садись-садись, в ногах-то правды нет, чай пей. Шаман…

– Я с духами говорю, госпожа. – Боке Дарханович уселся, поискал глазами сливки – и забелил ими чай. – Христа вашего русского не встречал пока, слышал только о нем. Слышал хорошее, встречу – может, и поклонюсь ему, зарекаться не буду. А бог один на всех, и мы в него верим, только он от наших мест, как и царь русский, далеко, вот на то и мы, шаманы…

– Бог не царь, Он-то – всегда рядом, – наставительно произнесла она, но смягчилась. – Ты, волшебник-магнетизёр, детей ко мне привел, а что делать мне с ними? Жандармы там за вами гонятся, да? И на кого мне записывать их, куда везти? Дети-то хоть крещеные? – нашу историю она знала, но видно хотела послушать, что скажет ей шаман.

– Я их привел, я их и уведу, госпожа, да не сразу. В Россию их надо везти, до самого Киева.

Я хотела возразить, что Киев не Россия, а Украина, но потом поняла, что раз отсюда едут «в Россию» – значит, и Иркутск не Россия. Запуталась совсем и решила помолчать и не встревать. Кажется, единственное, чему научила меня вся эта история, – вовремя затыкаться.

Папа встрял только два раза. Сначала сообщил:

– Крещеные они, православные.

Про Славика он ничего не знал и не мог знать. Но, наверно, тот крещеный, а если и нет – то какая разница?

А потом грустно вздохнул:

– И здесь документы выправлять надо, да? Паспорта-то у нас есть, да нездешние. Славик, а у тебя документы есть?

– Никаких, – гордо ответил Славик.

– Паспорта надобны, – поджала губы Юшневская. – Ладно, к губернатору съезжу, похлопочу, он мне не откажет… Найдем способ.

– У меня от духов весть для вас, госпожа, – неожиданно заговорил шаман, приподнявшись.

Вот тут она снова перекрестилась, опять ладонью:

– С духами я, слава Пану Езусу, никогда не общалась. Ни столов не вертела, ни магнетизмом не занималась, сколько мне Николя Бестужев о пользе сего ни рассказывал. Не надобно мне вестей от духов, волшебник. Главное я и так знаю, и молюсь о том: муж меня дождется, и на суд Божий вместе с ним пойдем. Ты мне лучше скажи, с тобой-то что мне делать? Детей и отца их – в Россию с собой увезти, в Киев… а тебя куда?

– А со мной, госпожа, ничего делать не надобно. Я своей дорогою пойду – к Белому царю… Рядом буду, пока не разминемся, но сам, своими тропами. Духи от меня хотят, чтобы я войну остановил. Я обещал.

*

Интересно, шаман, ты сам ошибся на сто лет – или это духи тебя подтолкнули? Наверно, духи –чувствовал, как они откуда-то из своего призрачного мира улыбаются прошлому, до которого не дожили, но могли бы дожить. Здесь они чувствовали себя хорошо. Знали, как пользоваться незнакомым огнивом, как носить эту одежду, как есть эту еду. Готовы были подсказать и поддержать. Оберегали.

От разговора оберегали, от того, последнего разговора с ними о том, что и как должен был он сделать. Легко сказать – дойди до Белого царя. А как, если даже не знаешь, где царь сейчас – в Кремле, в бункере под Оренбургом, в Сочи? Но духи говорили: иди в Москву, там поможем.

А вот от кошмаров оберегать не стали – или не смогли. Всю бесконечную ночь, когда он никак не мог согреться после ледяной реки времени, перед ним сменялись картины войны: вот выходит из своего подвала хоть за какой-нибудь водой, хоть из лужи, – потому что детям надо попить, а рядом раздается взрыв. Вот он ползет по тому, что было улицей, волоча ногу, – а кругом то, что было людьми, разорванное и растерзанное. Вот Архинша, раненый и брошенный своими же, замерзает в чужом лесу, так непохожим на родные Саяны… Думал, не умеешь ненавидеть, шаман? Думал, все люди добрые – глупые, но не злые же? Не настолько?… Теперь ненавидел тех, кто это сделал, кто развязал войну, ненавидел тяжелой, черной ненавистью, и она словно тянула его вниз, застилала зрение. Предстоял последний разговор с ними – об убийстве, о том, как же это сделать и чем за это придется платить. Не выйдет прекратить войну – так хоть отомстить. Ответ он уже давно знал: платить только собой, больше никакая кровь чистой девы не поможет, только своя. Но все равно – спасибо духам, что еще не пришли говорить, а просто незримо были рядом.

Разговор вышел совсем о другом – и не с духами.

– Вы же мне поможете, дядя Боря? Я же вам помог! Мне надо порчу снять… Порча на мне – я дом потерял… Знаю, что он должен быть. Ведь если бы не было дома, я бы туда не хотел, да? Снимите порчу! Я вам еще важное расскажу!

Это был мальчишка – Славик, кажется. Взявшийся словно ниоткуда, непредвиденный, из своего Мариуполя. И что же ты так боишься говорить с мальчишкой, чью жизнь просто взял – и сломал? Да, он сам увязался, но ведь можно было успеть, оттолкнуть, отказать? Там – в Иркутске, он хоть пристроен, а тащить его из одного бездомья, в другое бездомье – вот зачем? Одно хорошо, что главного вопроса он не задаст: что же ты, шаман, раньше-то делал? Всю весну и половину лета думал отсидеться, почему сразу не понял, почему не сразу пошел?

Заговорил бездумно, надеясь, что язык сам скажет что-то нужное. Он так умел – просто говоришь человеку что-то, что он и сам хочет услышать, и оно-то оказывается самым правдивым и нужным для этого человека. Все-таки шаман, все-таки – дар, а не один педагогический институт.

– Здесь, в прошлом, нет порчи, не вижу… наверно, тот дух, что мог порчу навести, еще и не родился вовсе… благословение я тебе дам… выбери правильно…

Сейчас бы в бубен ударить, маску надеть, сплясать – представление устроить. Не было на мальчишке никакой порчи, но и будущего, кажется, не было никакого. Мог бы – сам бы усыновил, но будущего не было и у него…

«Никакого, – подтвердил старший дух, тот, кто разговаривал чаще всего, – у тебя свое, а у него – никакого. Но жизнь может быть и у него…»

Славик помолчал, а потом зашептал снова:

– Вы на президента собираетесь, да? Вы же знаете, что он Крысиный король?

Ответил таким же шепотом:

– Знаю. Терпеть не могу крыс. Ненавижу. Я его убью.

*

Юшневская вернулась поздно вечером – усталая, но довольная. А наутро велела всем собираться:

– Едем! Столько уже из-за вас задержалась! – поворчать на всех она любила и умела, это я уже поняла. Оказалось, она привезла с собой ворох теплой одежды – незнакомой, тяжелой, но такой, в которой мы не привлечем внимание. Даже шаману она привезла теплый тулуп, валенки. На его брезентовый рюкзак посмотрела внимательней и сказала в итоге:

– Ничего, станешь говорить, что китайский, из Кяхты идешь, мол.

Шаман собирался идти в Москву пешком. «Своими путями пойду, нагоню, не бойтесь», – ответил он на вопрос, как же мы сможем друг друга найти. Юшневская отсыпала ему чаю, набила рюкзак какими-то припасами, отдала плоскую бутыль с чем-то прозрачным: «И не отнекивайся, шаман. Замерзнешь в пути – чем спасаться будешь?» Потом он попрощался: коротко обнялся с папой, кивнул мне, потрепал по щеке Славика. Нагнулся к Чернушке. Развернулся – и двинулся по проселочной улице.

Ехать нам надо было в ту же сторону, но сначала разместиться в двух экипажах: в одном мы с Юшневской, а в другом – Акулина с мужем и всей поклажей. Чернушку тоже пришлось взять: сперва Юшневская хотела оставить ее в деревне, но собака просто влезла к нам, улыбнулась, свесив язык набок, и наотрез отказалась выходить.

Вначале мы остановились у деревянной церкви, совсем недалеко. Вышли – и она повела нас к кладбищу.

– Здесь муж похоронен… Могилу его навсегда оставляю, благодетеля моего, – у нее на щеках блеснули слезы… А потом она вдруг спросила: – Но если здесь будет море, то как же? Как же могила-то?

– Перенесут в город, – ответил папа.

Потом навестила еще одну могилу – уже знакомую, в монастыре. «Катрин Трубецкую здесь оставляю… Столько вместе пережили…»

А мы с любопытством разглядывали Иркутск. Больше всего он был похож просто на деревню, мало отличимую от Разводной. Ни одного столба с проводами, ни одной высотки, каменных зданий всего несколько. Я попробовала включить телефон – ведь если сфотографировать, это будут уникальные фотографии из прошлого! Он так и не включался.

…И началась дорога в Россию. Ехать оказалась странно, время в прошлом текло совсем по-другому – без сотовых телефонов и точных часов. Ни я, ни папа, ни тем более Славик наручных часов не носили. Большие золотые часы на цепочке были у Юшневской, но она ими не пользовалась и даже не заводила, достала один раз показать:

– О муже память. Часы-путешественники, ему от отца достались, в крепость с ним ездили, потом ко мне вернулись – он в Сибирь поехал, а вещи его родным вернули. Я в Тульчине их заложила, чтоб к нему в Сибирь ехать, а потом просила брата его, Семена Петровича, выкупить. Тот выкупил и прислал – в Иркутск уже. А теперь вот опять к нему везу – племянникам оставлю, все память о дяде будет…

…Время тянулось медленно и тягуче. Колокольчик звенел однозвучно – оказывается, Пушкин-то знал, о чем писал! Чернушка пригодилась: она ложилась теплым пузом на ноги тому, кто больше всех замерз, и согревала. Светало поздно и темнело рано. Читать было почти нечего, у Юшневской был ящичек с книгами, но все они были по-французски или по-польски, да молитвенник на латинском. Смотреть в окошко тоже было скучно – ничего там не было нового, заснеженные ели да заснеженные ели. Но смотреть было скучно, а разговаривать – интересно.

…На второй день, ровно посередине дня, Юшневская вдруг встряхнулась и сказала:

– Ну, молодые люди, хватит бездельничать. Мы так с вами закиснем. Учиться надобно – вы сколько уже без уроков-то, поди, обходитесь?

– А как учиться-то? Ни учебников, ни школы же, – тут же сник Славик.

– А так и учиться. У нас на каторге, знаете ли, целая каторжная академия была. Кто чему мог – тот того и учил. Кто юриспруденции, кто наукам политическим, кто истории, кто даже и древнему еврейскому языку учился, чтобы Писание читать. Вас, гляжу, французскому плохо учили…

– Вообще не учили!

– Как так? – она обратилась к папе. – Образованные же дети, как они без французского будут?

– А у нас английский на месте французского! – нашелся Славик.

– Ну что ж. Значит, вы мне английский поможете вспомнить, давно я на нем не читала, а я вас французскому учить стану. Да хорошим манерам – вот тут вам, молодые люди, всем, – на папу она глянула многозначительно, – есть чему поучиться. А вы мне расскажете, чему вас там, через двести лет, по естественной части обучают.

И весь следующий месяц мы учили французский и хорошие манеры. Французский учили по самой толстой книжке, которая нашлась в вещах. Это оказался «Граф Монте-Кристо».

– Самая новая книга господина Дюма, – объяснила она, – презанимательное чтение! – и страшно обрадовалась, когда оказалось, что Дюма я читала. «Граф Монте-Кристо» стал учебником: она выбирала оттуда места попроще, заставляла читать и переводить. Французский оказался немного похож на английский – и оказалось, что у меня с ним что-то получалось.

– А барышня-то способная! – улыбалась Юшневская папе, а я страшно смущалась: как это, у меня – и что-то получается?

Но дорога – даже с французским и разговорами – все равно была однообразной. Мы словно погружались в сон. Впрочем, так и было – что еще оставалось делать, как не спать, невозможно же все время разговаривать? Хотя с папой они, кажется, разговаривали все время – и далеко не всегда эти разговоры были о физике.

– Вы напоминаете мне их – всех этих мальчиков… Какими они были… за какого я замуж выходила почти сорок лет назад… Какие у них были горящие глаза! Как они смешно боялись сказать при мне лишнее о своем тайном обществе – нет, самые свои не боялись, муж не боялся, все я знала. Счастливые времена были – когда казалось, что вот-вот – и мир изменится. Изменился, да не так, как мы думали.

– Скоро снова изменится. Помните, я говорил – новый царь начнет реформы.

– Когда, говорите, реформа-то будет?

– В 1861 году. В марте.

– Ох, доживу ли… – печально покивала она. – А потом, стало быть, снова война, и снова война, и снова царь, да еще один, да еще один. А вы не хотите со мной остаться? Здесь, в Киеве, как приедем… На скачках выигрывать станете, разбогатеете?

Папа засмеялся.

– А вы, Мария Казимировна, неужто всех фаворитов на скачках столетней давности помните? Не помню я ничего такого особого, даже и изобрести ничего не сумею. Даже писарем не возьмут – почерк, как курица лапой. А потом… знаете, у нас песня такая есть – «времена не выбирают».

– Когда родился, тогда и пригодился, – печально прибавила она. – Но и правда, муж мой, покойник, то же бы сказал... Где сердце ваше – там и сокровище ваше, если сердце зовет – то за ним идти надо, иначе счастья не будет. Вы в своем времени, а мы в своем… Говорите, помнят про нас люди?

– Конечно, помнят! В Иркутске целых два музея, и там ваш портрет есть! – это была я.

– Портрет…. – опять она поморщилась… – Николя Бестужева, небось, работы-то? И вовсе не похоже на меня… разве у меня такой нос, картошкой?

Пришлось подтвердить, что на самом деле нос у нее совсем другой, чем на портрете.

...Она хотела встретить Рождество в городе, а не на маленькой почтовой станции. Все рвалась к Тобольску – «и там дорогим могилкам поклониться, там ведь лучший доктор на свете похоронен, Вольф, – скольким жизнь спасал!» Но за две станции до города началась метель.

А потом сквозь свист ветра послышался звон – и мы увидели медленно бредущую нам навстречу вереницу оборванных людей. Некоторые были закованы в цепи – они хрустально позвякивали на морозе, в такт шагам по хрустящему снегу. Еще несколько были прикованы попарно к длинной палке, кажется, это было еще неудобнее. Я заметила женщину, у которой сбился на глаза платок, – она спотыкалась, но поправить платок никак не могла. Когда они приблизились, оказалось, что от них всех – несмотря на ветер – еще и тяжело пахло: кисло, потно и просто страшно. Болезнью и нищетой.

– Кто это? – шепотом проговорил Славик.

– Несчастные…. каторжники, – ответила Юшневская одними губами и вышла наружу. Чернушка выскочила за ней.

Она двинулась вдоль их строя, крикнув что-то конвойным. Достала кошель с мелочью, начала раздавать. Подошла к той женщине, и поправила ей платок – оказалось, что глаз у женщины был подбит и заплыл. Вернулась в слезах, и мы поехали дальше:

– Так они и идут, – объяснила она, – муж мой не шел, ехал… но несколько товарищей его так тоже шли… от самого Киева, пешком… Я сама не видела, рассказывали мне, какие они черные да страшные мимо шли… Потом бежать с каторги хотели, да не смогли. Говорите, всё то же в России до сих пор?

– Нет… все-таки не так, – ответил папа. – Прут вот этот неладный, к которому прикованы… отменили, кажется, уже сейчас, странно, что тут еще такое… в Москве есть доктор святой, немец – вот он сколько бился, чтобы отменили это обычай. И кандалы облегченные придумал… Страшно и у нас иногда – но все-таки не так, поверьте…

Я его хорошо знала и ясно слышала: не очень-то он в это верил – что у нас не бывает так страшно.

…И тут вдалеке завыли волки.

*

Конечно, идти по Сибири пешком, равняясь по скорости с теми, кто ехал в повозке, было совершенно невозможно. Но ты шаман – поэтому пространство не очень важно: высоченные ели и лиственницы одинаковы все, и пройти за миг от одной к другой – по самому краю зрения – это просто. Удивляясь, оглядывался, какая за ним остается ровная лыжня! На лыжах ходил последний раз в юности, еще в Ленинграде, а тут и лыжи были совсем незнакомые, широченные, подбитые мехом. Но несли вперед быстрее ветра, и казалось, ради одного этого снежного зимнего полета в какой-то щели между мирами стоило все затевать.

Кажется, что ты уже умер, – умер ведь один раз уже, да? И меньше всего хочется видеть людей, кроме тех нескольких, которых обещал себе убить – и заплатить за это. Легче было с редкими лешими – те, встречая его, кланялись в пояс, снимали шапки. Указывали избушки-заимки, где можно было переночевать, вскипятить в котелке снега, кинуть туда кусок вяленой медвежатины и горсть зерна, а потом и чаю заварить… молока вот в тайге не водилось. Но – идешь ведь, шаман?

И тут – партия каторжников. Как кость в горле поперек ровного пути. От них несло болью и усталостью, и вокруг кружила стая голодных волков: пока не нападали, но уже примеривались. Метель, уже почти вечереет, дойти засветло до этапа у партии не выйдет, а в темноте... а в темноте можно и напасть. Что скованный человек против волка? А то и несколько - прикованных к пруту женщин и подростков? Охрана будет стрелять – но поди попади в волка в метель.

Глупый ты шаман, все дивишься и жалеешь, что никаких тут линий электропередач – были бы фонари, не сунулась бы стая, как вообще может быть дорога – и без фонарей? И как можно вот так, на каторгу – пешком? Дядей-то на лесоповал по железке везли, Басылай рассказывал – везли, да не топили те вагоны в мороз. Вот и гадай, что легче: в кандалах хоть идешь вперед, всё греешься.

Стремительно темнело. Стая аккуратно рассредотачивалась вдоль дороги. Шаман, у тебя ружья нет против волков, только фляжка водки да голоса духов в метели.

Зато тревога отпустила. Всё думал, как удачно складывается: просто пройти по тропке между мирами, между елками, отдохнуть перед убийством. А тревога всё грызла, томила сердце на каждой заимке: не может быть так просто, не может не быть препятствий на этом пути, слишком много кредитов понабрал, слишком много кредиторов вьется вокруг тебя по снегу. А теперь словно легче стало: вот тебе и препятствие. Очень простое: хочешь – просто дальше иди, мимо. Каторжники тебя не видят, волки не видят. Долг впереди светит. Просто проходи мимо, ничего не случится. Ну съедят они кого-то – не твоих же съедят, твои – где-то впереди, в повозке.

Прислушался к духам. Самый старший, разговаривавший с ним чаще других, беспокоился. «Ты человек. Ты здесь – смертный человек, хоть и в прошлом оказался. И волки настоящие… Может, не надо, а? Не рискуй».

Я – человек? Переживший тьму и холод реки времени? Тебе самому не стыдно, дух? Сам бы что делал?

«Рядом бы встал, – ответил дух, – да не могу, отвставался уже».

Вот и молчи тогда. Я – шаман на своей земле! Зачем шаману ружье?

Как выплюнул это в серое метельное небо – и оказался в хвосте этапа. Перед ним шел прут, шесть человек, прикованных цепью к металлическому шесту. Раньше только книжках про такое читал, а теперь сам видел. Четыре женщины в заснеженных платках и застывших льдом по подолу юбках и двое мужчин. Подумал: а как эти люди в туалет-то ходят, неужели все вместе, не обращая внимания на стыд? «Так и ходят, – проговорил кто-то из духов в голове, – это еще не самое сложное. Волки рядом, осторожней». О самом сложном знать не захотел, а волки были не просто рядом – кругом. Вожак победно взвыл, и шаман развернулся к ним, раскинув руки. Вот он я, безоружный, не трогайте тех. Ко мне.

Дядька Басылай учил этому – оборачиваться – один раз. Харкал кровью, сипел сквозь кровь и слизь. «Нельзя об этом говорить, только показывать… но показать не могу, после брата… нельзя мне. Слушай, малец, что делать надо, если медведем или там волком обернуться хочешь…» – и сгибался пополам на каждом слове. Но рассказал – как.

Ни разу с тех пор так и не пробовал – зачем бы, да и дело опасное, – пока благополучно жил да болезни тихо лечил. Отсиживался. А пришло время и потребовало всего – и того, что не умеешь, чего не пробовал, чего боишься.

Зашептал, взывая к Небесной Волчице, что бежит по Млечному Пути, охотясь на луну. Откусывает от нее кусок за куском, пока не съедает совсем. Только хитрая луна возрождается – и небесная охота продолжается месяц за месяцем. Волчица любит это – откусывать куски от еще живой, убегающей добычи, и любит скакать между звезд, так что она счастлива. А кто счастлив, бывает щедр, и, если правильно ее попросить, она наделит обликом одного из своих детей. Только своего счастья и своей охоты не даст – дальше уж сам. И возьмет плату, уж с кого какую.

Кто бы тебе сказал, шаман, когда отговаривал своих нищих подопечных из нищих улусов брать кредиты до зарплаты под бешеные проценты, что и сам таким должником станешь? За освобождение из больницы – задолжал, за переход – задолжал, за жизнь – задолжал. Они часто брали один кредит, чтобы покрыть следующий, увязая все глубже и глубже... Сейчас берешь новый кредит, чтобы закрыть старый. Должен жизнь – отдай жизнь, да жизнь одна, а кредитов много.

Взвыл – и рухнул на все четыре лапы. Хорошо волкам – никакой математики в голове. Ощетинился. Мои люди, под защитой. Прочь отсюда, стая! Найду, чем накормить, коней со станции сведу, но сейчас – прочь!

Так они и послушали, ага. Взвыли хором в ответ – человеком покраснел бы, услышав такой замысловатый посыл. Женщины на пруте оборачивались, одна закричала. Охраны с ружьями не видно было в метели. И тогда вожак, рыкнув, большими прыжками понесся не на шамана, сочтя того несерьезным препятствием, а к женщинам. Шаман успел вцепиться ему в бок – и они покатились по снегу. Остальные разделились: кто остался с вожаком, кто продолжил бежать за каторжниками, чтоб опрокинуть всех шестерых, которые, скованные, никогда бы не отбились. Но в ответ на истошный женский визг, наконец, грянул выстрел.

А Боке Дарханович чувствовал кровавый вкус счастья Небесной Волчицы. Он кусал и драл когтями, представляя себе на месте этого матерого вожака Белого царя, Крысиного короля. Волком он получился крупным – куда там человеку Борису Дмитриевичу. Старый вожак выдыхался и слабел. Наконец его шея хрустнула под зубами шамана. Он глотнул крови и поднял серую морду к серому небу – выть победную песню ненависти, уводить стаю к обещанным лошадям на почте, от людей, от этапа… Чуял где-то далеко впереди своих: и детей, и ученика, и белую госпожу. Но тут грохнул еще один выстрел – и наступила вторая смерть. Попали.

На этот раз смерть вышла быстрой. Но все равно через те же кошмары, с рухнувшими домами и завалами, под которыми оставались люди. Просто сейчас в видении он не долго лежал под завалом и задыхался, а быстро истекал кровью от осколка, попавшего куда-то в ключицу. Было почти не больно, только страшно. Но что страх, когда бояться поздно: что сделано, то сделано. Проиграл шаман, объявлен банкротом, умер на пути.

…Когда он смог оглядеться, то понял, что не очнулся. Это снова было видение: комната, углы которой терялись в тумане, и за окнами клубился туман. Стол, тусклые свечи и несколько человек за столом. Это его пятеро духов, да за их плечами еще другие… впервые так ясно.

– Умер? Второй раз, да? Насовсем?

– Да, – ответил старший, – умер второй раз. И еще задолжал коней целой стае волков. Но хорошо умер – волком умер, шаманом умер. Волчица плату взяла. А вернешься – человеком, и силы в тебе будет только на исполнить обещанное. Но потом – да. Всё.

– Не всё, не пугай человека… – вступился второй.

Ты пугаться и не думал, сил уже не было. Зато ненависть была – к тем, кто во всем этом виновен. Волк умер, а вкус крови во рту остался.

– Не всё. Но что с ним будет – никому не ведомо.

Это ты и сам знаешь. Никому не ведомо, почему одни уходят, а другие остаются, почему после смерти один злобным духом детей пугает, другой – светлым духом пути открывает, третий – в Верхнем мире в неге живет, а четвертого ни в одном из миров не найти и не дозваться. Например, таких, как ты, шаманов. Дядьку Басылая искал, и дядьку Жаргала искал. Отца нашел, встретил в Верхнем мире, а дядей-шаманов как не было. Но это было неважно.

– Я его убью, – хрипло проговорил, – убью. Я обещал. Помогите.

Может быть, после этого перестанет сниться война?

Тут заговорил другой дух, тот, второй. Оба были в мундирах, но в разных, оба были похожи, как братья, и не похожи.

– Можно убить, – тяжело проговорил он, – только придется за его смерть не только свою жизнь отдать. Жертва нужна будет – настоящая жертва. Не просто палец порезать. И нет, не твоя жертва, так убийства не делаются. Чтобы смерть взяла того, кого ты укажешь, ей еще и невинного в зубы надо бросить. Это можно сделать. Смотри, есть мальчишка без будущего. Зато все они – умрут. В дерьме захлебнутся. Много ненависти, смерти только волю дай – она возьмет свое. Хочешь?

Хотел.

– Сами же посылали – убивать! – Волчья ненависть клокотала внутри, и больше всего на свете хотелось сказать: «Да. Хочу! Пусть жертва, что мне эти дети, что мне ученик… я отомщу за всех, чьей смертью умираю ночь за ночью!» – но тут заговорил третий. Не в мундире, во фраке. Там – в Ленинграде, в прошлом-будущем, – наверно, и по имени его мог бы назвать, а здесь то имя было неважно.

– Не убивать, шаман. Вывести к свету.

– Что? – рассмеялся так, что заболели ребра. Какие ребра у дважды мертвого? – Этих?! К свету?! Вы вообще видели, что они делают?!

– Видели, – еще тяжелей ответил четвертый. – От нас хорошо видно…

– Тебе выбирать, – добавил пятый. – Мы поможем тебе прийти – к нему, к главному. Через три с половиной седмицы, переведем обратно в твое время. А дальше тебе выбирать. Убить – но ценой жертвы. Или глаза ему – всем им – открыть. Попытаться.

Комната плыла по краю зрения, свеча отливала красным и зеленым. Что твоя ненависть против твоего бессилия?

– Я… выберу… можно, не сейчас? Можно мне… отдохнуть? – Голова кружилась. Нельзя так долго быть мертвому среди мертвых.

Конечно, уже выбрал. Просто сил сразу не стало. Правильно выбирать – тяжело. Как без всех костей сразу остался, ненависть была его костью. Как ты сможешь, без ненависти-то?

– Мало им не покажется, я тебя уверяю, – сказал старший и вдруг ободряюще улыбнулся: – Слушай, что надо делать. Потом вспомнишь…

И всё наконец пропало. То есть возникло: ночь, утоптанная дорога, пятна на снегу, волчий труп. Ни стаи, ни каторжников не было, зато где-то далеко-далеко брезжил теплый свет.

*

Прошло Рождество. Плоская равнина сменилась горами и снова равниной. Снег еще даже не думал таять, но Юшневская беспокоилась: «Хоть бы нам до распутицы успеть, а то застрянем невесть где… муж, покойник, рассказывал, что однажды так с месяц на станции просидел… вместе с фельдъегерями, которые указы везли. Да какой уж тут указ, когда по колено… А Катерина Ивановна, Царствие ей Небесное, по Петровскому в сапогах чуть не по пояс ходила – а и не пройти иначе…»

– Интересно, как там дядя Боря, – спрашивал иногда Славик. Но дяди Бори не было видно, только Чернушка иногда вечерами поскуливала и принюхивалась – возможно, он и был рядом, но не подходил. А возможно, был рядом и оберегал. Юшневская удивлялась:

– Сколько едем, а волков больше не слышно… Такая удача.

На одной из станций, уже после Казани, шаман наконец появился. Он оброс седой бородой и в своем тулупе был неотличим от русского крестьянина. Если бы сам не подошел к нашему самовару, его никто бы и не узнал. Юшневская глянула из-под платка и добродушно засмеялась:

– А-а-а, нехристь явился… Наконец-то, уж думала, сгинул ты… Белого тебе чаю?

Он устало уселся, и я удивилась тому, как сильно он постарел за эти недели. Волосы совсем побелели.

– Белого… Встретились – тут и попрощаемся. Расходятся дороги наши, расходятся. Чую врага своего – на север мне за ним поворачивать, на самую Москву, а вам к югу, там вас ваша судьба ожидает. Через три седмицы духи всех нас обратно выведут – и меня к Белому царю, и вас – в наше время.

– Вы его убьете? – спросил Славик.

– Еще не знаю, мальчик…

Шаман выглядел совсем-совсем обыкновенным, усталым стариком, сейчас никто не мог бы сказать, что он умеет говорить с духами. Просто человек, чай вот пьет. На Гэндальфа похож немного – интересно, они знакомы? Наверно, все волшебники знакомы? Я пожалела, что совсем не успела его узнать и расспросить.

– Не знаю, – повторил он. – Хотел бы убить. Но духи велят глаза ему открыть – ему и всем, кто рядом с ним был, злодейства творил. Пока у них глаза как глиной замазаны и совесть в кандалы закована. Мне духи велят в барабан стучать, чтобы уши открылись, и водой чистой глаза промывать, чтобы глаза открылись, а кандалы они сами снять обещали, говорят, умеем от оков освобождать… А там – кто знает, можно ли будет ему живым остаться, когда увидит, что сделал сам – своими словами да руками сделал. Захочет жить – уведу на Ольхон: каяться будет, плакать будет, чистым дымом улетит… Не захочет, умереть захочет – проведу в Нижний мир, а там уж не мне его судить, там его встретят уж… все, кто там по его воле оказался… Главное – успеть все сделать, а то ведь охрана у него… – он говорил нараспев, но вдруг сменил тон на деловитый: – Ну, минут пять-десять у меня будет, а потом охрана застрелит. Кредиты отдавать надобно, много набрал. Два раза умирал, третий уж не отверчусь.

Славка охнул и, привстав, прижался к нему. Я промолчала, потому что как всегда тупила. Что, ну что тут сказать-то? Папа закусил губы, глянул понимающе и уважительно:

– Если могу помочь – давайте я с вами, хоть охрану отвлеку? Нельзя так – одному. Правда нельзя. Какой ни есть кредит, но живым бы вам остаться.

– Нет, Аркадий, ты тут не поможешь. Тут ментальные способности нужны, особые… и дочка у тебя, ее спасай… Ты мне другое обещай… ученик.

– Обещаю, – твердо сказал папа, даже не спрашивая, что он обещает.

– Если получится… Вы это быстро узнаете, мы одновременно с вами вернемся… Если всё получится, то через несколько часов уже начнется поворот и… не знаю что. А потом… если получится – возвращайтесь. Не выйдет у меня ничего – в Киеве оставайтесь или где там, в Грузии, в Польше… но если выйдет – возвращайтесь к Байкалу, люди нужны будут. Хорошие люди. Много строить придется, много возвращать придется. Духи помогут, но то духи, а люди… Люди. Татьяна моя там ждет вас, и Ольга ждет… И город ждет своих.

– Да, – сказали мы с папой хором, – мы вернемся.

Я прибавила:

– У меня там друзья остались! В интернате и в школе!

И тут шаман поднялся. Оказалось, что это было прощанием.

– Пора мне.

– Стой, волшебник, – остановила его вдруг Мария Казимировна. – Что за весть ты мне от духов нес? От… мужа? – словно вытолкнула из себя.

– Нет, госпожа. От вас же, из Верхнего мира. Вы там молодая да красивая – там все таковы.

– И что за весть? – она поджала губы. Сейчас я уже понимала, что это от страха и сосредоточенности, а не от недовольства.

– А всего четыре слова, госпожа. «Не бойся. Бог милостив».

Она охнула и побледнела, прижав тонкие пальцы к губам. Но быстро оправилась и привычно заворчала:

– Дура она старая, так ей и скажи, лучше бы от мужа привет передала, важнее. Это я и так знаю, что милостив… Но и у меня для тебя весть. Сам ее слышал, сам передавал. Милостив Бог. Не бойся – и не смей убивать, если можешь не убить. Иди, Боке Дарханович, буду Бога за тебя молить, чтоб хоть тебе удалось – и свергнуть, и не убить. Милостив, говоришь? Вот и тебя помилует, как оно ни обернется. Не убивай.

Шаман молча низко поклонился ей и развернулся. Она перекрестила его в спину и смахнула слезы, когда за ним закрылась дверь.

***

…Местность менялась. Деревень и сел стало гораздо больше, тут и там мелькали церкви. Густых еловых лесов больше не было, дорога петляла среди полей. Но белый снег по-прежнему ослеплял глаза. Наверно, летом здесь, на юге, и правда теплее, но в начале феврале было так же утомительно холодно, как и в Сибири. Мы всё занимались французским, разбирали в день по страничке «Графа Монте-Кристо»… А вот о будущем Юшневская расспрашивать перестала, словно потеряв к этому интерес, зато на станциях пытала смотрителей: не проезжал ли кто из ее знакомых, называла какие-то имена: в Киеве ли тот, в Полтаве или в Каменке? Радовалась – в Киеве, судя по всему, знакомые у нее были. Чернушка округлилась, на груди у нее отросла густая серо-бурая грива. Вот уж кто был счастлив – просто потому что жив. Славка становился все печальней, молчал, замыкался в себе. Но я его ни о чем не спрашивала – захочет, сам расскажет.

…А в какой-то из дней – таких же, как и предыдущие, Юшневская сказала:

– Сроки-то подошли, милые мои. Три седмицы минуло, и завтра Киев покажется. Двадцать с лишним лет я его не видала, а вот ведь Бог привел. А вам своя дорога. Не знаю, когда и как она откроется… Но, – вот тут она заговорила вполне деловито, – наверно, нам надо туда, где людей поменьше? Город ведь… вырос, к вашему-то веку?

– Сильно вырос, Мария Казимировна. Знаете, куда нам бы? Выдубицкий монастырь. В наше время там большой парк кругом, зимой народу мало будет. А сейчас-то и вовсе глухомань, наверно. Но города недалеко, а дальше… ну, как получится, вообще-то нам на Крещатик – если друг мой жив и дома. А если нет… Не знаю. Куда-нибудь.

Мы остановились на очередной станции – в низенькой длинной избе, в двух крохотных комнатках. Это был последний вечер, и, честно говоря, было очень страшно. И странно: Мария Казимировна раскрыла одну из своих дорожных сумок на ремнях и достала наши вещи: куртки на молниях, футболки, папины и Славкины кроссовки, файл с документами. Телефоны высохли, и папин даже показывал знак зарядки. Мой же телефон не включался совсем.

Папа покопался в карманах рубашки, которую больше месяца не надевал, и нашел вдруг полпачки каких-то таблеток.

– Мария Казимировна, оставить-то вам почти нечего. Был пакет с лекарствами, да все в Ангаре утопло, хорошо, паспорт спрятал. Но вот, возьмите, это вам точно пригодится. Лекарство из нашего времени – от жара, лихорадки и боли. Одну пилюлю – и жар уйдет, и боль ослабнет. Не всегда и не ото всех болезней, но, если простынете, поможет. Знал бы, что к вам попаду, больше бы полезного собрал да свой пакет удержал бы… Но вот хоть что.

Она повертела в руках таблетки.

– Эх, вот бы такого, да побольше, да двадцать лет назад… Спасибо. Пусть будет секретное лекарство, мне-то уже не надо, а внукам может пригодится.

– Только у него есть срок годности, его нельзя бесконечно хранить. Вот, смотрите!

«До 11.11.2024 года» – было написано на пачке. Тут она рассмеялась, а потом сразу опечалилась:

– Так больше ста лет у него срок-то выходит! Смешная штука – время. И страшная. Расстояние тоже страшное, но тут хоть письмо написать можно, передать что-то. А через время – что передашь? Я вот так и не узнаю, выйдет ли у вас задуманное.

Славик возразил:

– Но если один раз получилось, то, может, и второй раз получится? Может быть, можно просто наладить сообщение? Между всеми временами, не только нашими? Динозавров, как коров разводить, поля какие-нибудь в мезозое засевать? И чтобы место всем-всем было, и никто ни с кем не воевал, ну тот же Крым – он же, наверно, сто миллионов лет совсем безлюдный стоял, всем бы хватило?

– Хорошо бы, – хором сказали папа и Мария Казимировна. Я хотела возразить, что Крыму как полуострову всего несколько тысяч лет, мы проходили по географии, но не стала занудствовать.

…Утро было хмурым и ветреным. Настала оттепель – и серебряное сияние чистого снега посерело и потухло. Воздух словно звенел ожиданием. Чернушка все утро не отходила от меня, тыкалась носом, требовала, чтобы я ее чесала по лбу и за ушами.

Днепр оказался большим – таким же, как Ангара. Мария Казимировна охала и восхищалась новым цепным мостом, которого еще не было двадцать лет назад, а я опять жалела, что у меня нет под рукой интернета и телефона с фотоаппаратом. Вот бы сфотографировать эту красоту! Папа, который был в Киеве несколько раз в молодости, только охал и твердил: «Вот надо же, как оно раньше было!» – а Мария Казимировна охала ему в тон: «Надо же, сколько понастроили за двадцать пять лет-то!»

А потом город остался позади, и по левую руку потянулся лесок, какие-то села и поля, а впереди замаячили кресты монастыря. Хрустальный звон все нарастал – казалось, что это с колокольни звонят так оглушительно, но на самом деле нет, звон был только в наших головах. Шаман жив – и дошел туда, куда хотел, словно говорил этот звон. Времена изменяются и поворачиваются. Реку нельзя запрудить, она будет течь.

Юшневская велела ямщику остановиться.

– Переодевайтесь сейчас.

Это было правильно: не идти же в наше время в тяжелых шубах. Мы вышли, снаружи было удобней, а тяжелые тулупы остались в карете. И пока я возилась с застежками – надо же, успела отвыкнуть от молний! – не замечала, что Славик угрюмо вертит в руках куртку… и, кажется, не собирается ее надевать.

А звон все усиливался, и надо было спешить.

– Давай же, одевайся, – поторопила его я, и тут он угрюмо ответил:

– Я остаюсь. Мне некуда. Тетя Кизя, можно я останусь?

Юшневская порывисто обняла его:

– Конечно! Если хочешь, так можешь остаться, сыном мне будешь... ну, скорее уже внуком. Но… ты уверен? Там же твой мир, там будущее.

– А я хочу – настоящее! – твердо ответил он.

Она отвернулась, как всегда, когда плакала, а потом махнула ямщику:

– Ты, езжай, братец, дальше, а мы пешком пройдем к святыне.

И мы остались на дороге: я, папа, Славик, Чернушка и Юшневская. И тут хрусталь наконец лопнул, и на дороге образовался портал: круглый, сияющий розовым золотом. В нем ничего не было видно, только золотой туман. Но так, через туман, будет лучше, чем через ледяную воду, а то я все боялась, что придется прыгать в февральский Днепр, который явно был не теплее ноябрьской Ангары.

Пришло время расставания.

– Я найду способ! – проговорил Славик. Он держал Юшневскую – тетю Кизю – за руку, и отпускать, кажется, не собирался. – Есть же у меня суперспособности, и у тебя есть, и у Сирены есть! Я книжку напишу о себе, или моим именем улицу назовут, или еще как-то! А может быть, и машину времени изобрету – чтобы без духов и волшебства, а строго по физике!

Я улыбнулась и кивнула. Что тут было отвечать?

Но дальше случилось неожиданное: Чернушка, виновато вильнув хвостом, уселась рядом со Славиком. Она явно тоже не собиралась никуда, ни в какое будущее-настоящее.

Я присела к ней:

– А ты что? Как я без тебя буду?

«Я здесь живая, а там опять стану призраком… Живой лучше».

– Но я?

«Я к тебе пошлю свою пра-пра-правнучку. Я же живая теперь, у меня в Иркутске дети остались, и здесь дети будут! Внучка тебя найдет!»

И Чернушка слизнула мои слезы.

Юшневская обняла папу – и тоже перекрестила, как и шамана, а папа поцеловал ей руку. А потом она обратилась ко мне:

– Барышня Ольга, запомни, что я тебе скажу. Ты зануда – этого не отнять, я и сама такая. Но ты девушка умная, способная – и красивая, не спорь, мне видней. Ты сокровище. Ты сокровище, которое есть у папы. Но и у тебя самой тоже. И у всех, кого ты любишь. Так что будешь счастлива – этого тебе не избежать, – она улыбнулась и обняла и меня.

Сияние в портале начало меркнуть, и там показалась почти та же дорога, только заасфальтированная и с фонарями по бокам. Там было наше время. Прямо сейчас шаман шел к Крысиному королю – а может быть, уже и дошел. А может быть, его уже застрелила охрана.

На мгновение мне захотелось остаться – и просто не знать ничего про это. Было очень страшно – но там, в будущем, в настоящем, оставались друзья: Юлька, Сережка, Сирена, Валька-Футболист и Простосаня, Ольга из опеки. Должна же я с ними увидеться и все-все рассказать? Даже если они не поверят? В конце концов, там осталась мама – ей же будет интересно, если я расскажу такую необычную историю? Раз уж я – сокровище, я должна быть на своем месте!

…Аркадию было очень страшно. Вся эта мистика с порталами и переходами – да, это хорошо. Но вот сейчас ты шагнешь в чужую страну, в страну, на которую напали твои соотечественники. Портал за тобой закроется – и что, что дальше? Если Сереги не будет дома, куда ты пойдешь? С неработающим телефоном, с заблокированной карточкой, с русским языком? На что будешь жить? Ольке надо учиться – как, куда ее пристраивать? Право слово, лучше с Крысиным королем сражаться или с инопланетянами, чем сейчас вот соображать, где будешь ночевать и сдаваться ли полиции со всей своей безумной историей. Но Олька была рядом – живая и здоровая, и ее уже не отнимут. А еще он помнил телефон Татьяны. Бумажку, написанную ее рукой, отдал в жертву – но сами цифры запомнил намертво. И даже если в полицию заберут – дадут же они просто позвонить один раз? Это защищало от страха. Что там ни случится, но сегодня или в самом крайней случае завтра он уже сможет позвонить Татьяне, услышать ее голос и сказать, чтоб, как только он сам устроится, она приезжала бы к нему. Или он вернется к ней – лучше всего, конечно, просто вернуться. Если учитель дошел.

– Прощайте, – сказала Мария Казимировна. – Удачи вам. Будущего вам!

Я взяла папу за руку, и мы шагнули вперед – в будущее.