Гарантии безопасности

Глава I. Медвежья угроза

Величественная Льдина №1 с бортиками, искрящаяся под беспощадно-веселым антарктическим солнцем, была сердцем, мозгом и, как утверждала пропаганда, несокрушимым щитом Пингвинии. В ее ледяных залах, украшенных гравюрами, изображавшими исторические победы пингвинов над гигантскими кальмарами, поморниками и косатками, царила атмосфера торжественной истерии.

Верховный Канцлер Клац-Клац, чьё белоснежное брюшко от волнения подрагивало, как молочный кисель или керосин при -70, взошел на айсберговую трибуну. Он откашлялся – звук, похожий на удар двух мокрых камней, сопроводил двух отрыгнутых крабов.

— Братья и сестры! Пингвины великой Пингвинии! — его голос, усиленный эхом ледяных стен, гремел, как обвал. — Я собрал этот экстренный совет, ибо над нашим мирным гнездовьем неожиданно нависла страшная, невидимая, но оттого не менее зубастая угроза!

В зале замерли. Члены Совета Безопасности, толстые от обилия казенной рыбы, затаили дыхание. Министр Обороны генерал Флопп, старый пингвин с шрамом вместо левого глаза, выбитого, по слухам, в юности в неудачной схватке с паковым льдом, судорожно сжал ласты.

— С Севера! — Клац-Клац драматично указал ластой куда-то в потолок. — Оттуда, где вечная тьма и царство лютого холода, на наши священные, нажитые непосильным трудом рыбные кладовые точат свои когти и клыки Белые Медведи!

В зале пронесся вздох ужаса. Один из молодых секретарей уронил блокнот из белой медвежьей кожи, искусственной, разумеется.

— Да-да, вы не ослышались! — продолжал Канцлер, наслаждаясь эффектом. — Они уже, возможно, плывут на отколовшихся айсбергах! Они учатся дышать под водой! Они… они, я уверен, ненавидят наш образ жизни! Нашу любовь к упорядоченности и свежей рыбе! Их аппетит ненасытен, а коварство не знает границ! Наши разведчики-одиночки, рискуя жизнью, добыли неопровержимые доказательства!

Министр Пропаганды, тощий пингвин Сквик в очках с толстенными линзами, уже что-то яростно строчил в своем планшете. Его перо скрипело с лихорадочной скоростью.

— Что же мы предлагаем? Паниковать? Нет! — Клац-Клац ударил ластой по трибуне. — Мы предлагаем действовать! Упреждающе! Решительно! Жестко! Мы создадим такие гарантии безопасности, что сами медведи, посмотрев на нашу мощь, заплывут обратно от страха! Мы превратим наш родной архипелаг в неприступную крепость!

Зал взорвался аплодисментами. Ласты хлопали так, что с ледяных сводов посыпалась изморозь. Крики «Холоду слава!» и «Да здравствует Канцлер!» слились в единый ликующий гул. Генералы важно переглядывались, предвкушая новые ассигнования, доплату за боевые и ордена.

— Первым пунктом повестки дня, — провозгласил Клац-Клац, когда овации стихли, — является рассмотрение чрезвычайного закона «О всеобщей мобилизации и усилении обороноспособности». Господин министр финансов, вам слово.

К трибуне подошёл пухлый пингвин Кошель с калькулятором в ластах. Он был так похож на идеальный шар, что казалось, он вот-вот покатится.

— Уважаемые коллеги, — начал он, щуря подслеповатые глаза. — Война, даже такая, которая пока не началась, требует огромных ресурсов. Нам нужны новые виды оружия, укрепления, обмундирование для доблестной армии, паёк для тыловиков и, конечно, стратегические запасы для правительства на случай осады. Предлагаю ввести Чрезвычайный Налог на Национальную Безопасность. Отныне каждый рыбак будет обязан отдавать государству треть своего улова. Сардины — в бюджет, мойва — на военные нужды, а отборная селедка — для стратегического резерва.

В зале вновь захлопали. Закон был принят единогласно, после всего лишь семи часов прений, в ходе которых уточнялось, можно ли заменить сайру на треску в пайке тыловиков второй категории.

На следующее утро газета «Полярная Правда» вышла с заголовком на всю первую полосу: «МЕДВЕДЬ УЖЕ ПОЧТИ У КЛЮВА! Экстренное заседание Совета Безопасности! Приняты исторические решения!». Под заголовком красовался художественно размытый силуэт чего-то большого и белого, не то распухшего тюленя, не то айсберга, не то белой крысы, но подпись не оставляла сомнений: «Фоторазведка: враг у границ. Увеличено в 100 раз». В статье подробно пересказывалась речь Канцлера, дополненная экспертными мнениями.

Военный аналитик капитан Скользкий утверждал: «По нашим данным, медведи тренируют дельфинов-диверсантов для подрыва наших ледяных фундаментов».

Детский психолог предупреждала: «Колыбельные с упоминанием медведей могут травмировать неокрепшую психику птенцов. Рекомендуется заменять слово "медведь" на "большой белый пушистик угрожающей наружности"».

Уже к полудню по всей Пингвинии прокатились митинги добровольцев, требующих немедленно выдать им оружие. Кто-то уже начал строить баррикады из снежков. Воздух трещал от напряжения и предвкушения грядущих подвигов. Началось великое противостояние. Противостояние с тем, чего никто не видел, но в существование чего теперь обязан был верить каждый уважающий себя пингвин.

Глава II. Всё для победы

Рыбацкий квартал «Сардиновый берег» обычно по утрам был полон неспешной, привычной суеты. Воздух звенел от криков чаек и дружеских перебранок рыбаков, вытаскивающих сети, полные серебристой, трепещущей добычи.

Но сегодня утро было иным. Царила гробовая, неестественная для этого места тишина, нарушаемая лишь навязчивым свистом ветра и приглушенным, похожим на ворчание подледного вулкана, недовольством.

Старый пингвин-рыболов Барк, его перья были покрыты слоем вечной соли, рыбьей чешуи и шрамов от многолетних баталий с океаном, молча, с какой-то обреченной яростью чинил порванную сеть. Его ласты двигались быстро и точно, словно он вязал не бечеву, а петлю для невидимого врага. Рядом вертелся его юный помощник Чик, едва достигший возраста, когда ему доверили выходить в море.

— Дядя Барк, а правда, что они такие страшные? Эти… с Севера? — спросил Чик, глотая комок снега и с опаской поглядывая на бескрайний, но пустой океан.

— Страшнее не бывает, — буркнул Барк, не отрываясь от работы. Его голос звучал хрипло, будто простуженный тюлень. — Особенно голодные. А они, говорят, всегда голодные.

— А мы их победим? Нашими новыми снежкометами? Я вчера по ящику видел, как они здорово швыряют!

— Победим, — ворчал старик. — Только сначала сами с голоду помрем. Или налогами заедят. Что, по-твоему, страшнее?

Его слова были перекрыты резким, металлическим скрежетом из репродуктора, висевшего на единственном в поселке шесте. Заскрипела нестройная маршевая музыка, и затем раздался до неприличия бодрый голос диктора:

«Внимание, внимание, граждане великой Пингвинии! Во исполнение исторического Закона №325/Р «О всеобщей мобилизации и увеличении налогов на рыбу», принятого на Экстренном Совете Безопасности, каждый гражданин обязан сдать в специально организованные пункты приема треть своего дневного улова! Помните: ваша рыба — это вклад в нашу общую безопасность! Сардины направляются в государственный бюджет для финансирования оборонных программ, мойва — напрямую на нужды доблестной армии, а отборная сельдь — в стратегический резверв на случай осады! Да здравствует Пингвиния! Да здравствует Канцлер! Холоду слава!»

Музыка снова заиграла и так же резко оборвалась. Рыбаки молча переглядывались. Треть улова. Это означало, что многим семьям придется туго. Океан в последнее время был не щедр.

И тут по скрипучему снегу к причалу приблизилась фигура. Это был не рыбак. Он был слишком чист, слишком упитан и двигался с казенной, важно-неспешной походкой. На его ластах были надеты белые перчатки, а на груди красовалась бляха с цифрой «33,3%». Это был новый Налоговый Инспектор Рыбного Фронта.

Он подошел к Барку, даже не взглянув на старика, и уставился на полные корзины еще не разобранной рыбы. Его глаза, маленькие и блестящие, как бусины, быстро оценивали объемы.

— Ну, старина, что поудили сегодня? — проговорил он голосом, в котором не было ни капли интереса, только холодный расчет.

— Как всегда, — хрипло ответил Барк, не поднимая головы. — Хватило бы на пропитание. Еле сети натянули.

— Теперь ваше пропитание будет обеспечивать государство, заботясь о вашей безопасности, — отчеканил инспектор, словно зачитывая цитату из устава. — Предъявляйте улов для фискализации и взвешивания.

Он ловко, с профессиональной бесцеремонностью, принялся копаться в их улове. Каждую третью сардину, каждую третью мойву он бросал в отдельный мешок с казенной печатью. Чик с тоской следил, как исчезает его любимая мойва, которую он уже мысленно видел на ужин.

— А это что? — вдруг ткнул ластой в перчатке инспектор в небольшую, но ценную кучку редких и невероятно вкусных анчоусов, попавших в сети почти чудом.

— Это… для супа, — попытался соврать Барк, пытаясь прикрыть добычу телом. — Жена ждала. Совсем немного.

— Согласно дополнению 7-бис к закону, анчоусы приравниваются к стратегической сельди высшего сорта! Конфискация в резерв! — объявил инспектор и без тени сомнения забрал и их, бросив в мешок с надписью «Резерв Канцлера».

Забрав своё, он важно развернулся и пошел к следующей лодке, оставив Барка и Чика с их заметно похудевшим уловом.

Когда инспектор скрылся из виду, Барк мрачно посмотрел на оставшиеся две трети былого богатства. Теперь это выглядело жалко и скудно.

— Вот она, победа, Чик, — прохрипел он. — Сначала они забирают рыбу под предлогом, что нас могут съесть. А нам на тарелку положат красивую бумажку с надписью «Гарантия безопасности». Кушай на здоровье. Потом, глядишь, придут сами медведи, а нас уже и нет. А зачем им тогда приходить?..

Они молча уселись у лодки и стали жевать холодную, тощую рыбу, запивая ее глотком талого снега. Ворчали, но молчали. Все знали, что за открытый протест полагалось не штрафование, а немедленное изгнание в Антарктиду №2.

Куда это и что это такое — не объяснял никто. И эта неизвестность пугала куда сильнее любых, даже самых голодных, медведей.

Глава III. Великая гонка

Весь рыболовный флот Пингвинии был немедленно мобилизован не для ловли рыбы. Теперь усталые, голодные рыбаки день и ночь свозили к побережью глыбы льда и утрамбованного снега с самых отдаленных льдин. На месте большого пингвиньего пляжа, где обычно нежились на солнце семьи и резвились птенцы, теперь вырос гигантский, уродливый комплекс цехов под вывеской «Ледовый Арсенал Сверхнового Поколения» (ЛАСП).

Цеха гудели день и ночь. Звуки, доносившиеся оттуда, были столь же странными, сколь и пугающими: то глухой удар, то скрежет, то внезапное оглушительное шипение, после которого на несколько минут воцарялась мертвая тишина. Над воротами арсенала висел гигантский плакат: «Каждая снежинка — пуля! Каждая сосулька — штык!».

Торжественное открытие первого образца «супероружия» посетил лично Верховный Канцлер Клац-Клац в сопровождении всей свиты. Министр обороны генерал Флопп, его грудь теперь была увешана новыми орденами за «стратегические разработки в тылу», с гордостью представил плоды трудов.

— Ваше Превосходительство! — прокричал он, перекрывая шум ветра. — Разрешите представить гордость нашей оборонной мысли — Снежкомёт дальнего действия «Морозный посыл»!

Из-за укрытия выкатили нечто, напоминавшее огромную деревянную рогатку, соединенную с сложной системой желобов и рычагов. Десяток пингвинов-призывников, с огромным трудом, намотал на него тетиву из сплетенных водорослей.

— Принцип действия прост и гениален! — вещал генерал. — Мы набиваем специальную капсулу снегом повышенной плотности, а затем… затем мы его посылаем! Прямо в морду медведю! Дальность полета — до пятидесяти льдин! Точность гарантируем!

По команде инженера рогатка дрогнула, жалобно скрипнула и выплюнула мокрый, рыхлый снежок. Он пролетел метров десять и с тихим «плюхом» разбился о воду.

— Прекрасно! — не смутившись ни на секунду, воскликнул Канцлер. — Враг будет утоплен в наших снежках! Принять на вооружение!

Следующим чудом инженерной мысли была Айсберговая катапульта «Ледолом-5000». Это было громоздкое сооружение из плавника и вмерзших в лед тросов. Инженеры пытались зарядить ее небольшой глыбой льда.

— Идея в том, чтобы забрасывать медведей айсбергами прямо в их логове! — объяснял генерал Флопп. — Мы подсчитали, что один такой снаряд может уничтожить до… э-э-э… десяти медведей сразу! Если они будут смирно сидеть рядышком.

После долгих приготовлений катапульта с оглушительным треском выстрелила. Глыба, описав неуклюжую дугу, поднялась в воздух на три метра и с грохотом рухнула прямо на причал, едва не раздавив взвод строителей.

— Отлично! — не моргнув глазом, сказал Клац-Клац. — Сокрушительная мощь! Враг будет повергнут в шок! Запускать в серию!

Но самым впечатляющим экспонатом была экспериментальная «Тресковая торпеда». Ее создатель, ученый-энтузиаст профессор Буль-Буль, дрожащими ластами представил публике длинный, обтекаемый предмет, сработанный из старой масляной бочки, к которой были прикреплены пропеллер и что-то, напоминавшее компас.

— Гениально просто! — пищал профессор. — Внутри — мощнейшая боевая часть из протухшей трески! Запах сводит с ума любого хищника! Торпеда сама находит цель по тепловому следу медведя и начинает его сводить. Акустическая система наведения!

Торпеду с помпой спустили на воду. Она булькнула, заурчала атомным моторчиком, отплыла на пару кабельтовых и… развернулась на 180 градусов. С нарастающим урчанием она помчалась не в сторону океана, а прямо к тому месту, где на берегу стояли высокие чины. Пингвины в ужасе попадали на снег.

Торпеда пронеслась мимо них, выскочила на берег и, шипя и испуская зловоние, уткнулась в стенку цеха, где и затихла.

— Тактическая хитрость! — завопил генерал Флопп, отряхиваясь. — Она обманывает врага, заставляя думать, что атака идет с другой стороны! Гениально! Немедленно в производство!

На следующий день Министерство Обороны торжественно отрапортовало в газетах: «Мощь пингвиньей армии выросла в сто раз! Враг обречен!». Газеты пестрели фотографиями довольного Канцлера на фоне «Морозного посыла».

На деле же вырос только аппетит генералов и объемы финансирования. Со складов почему-то начали пропадать целые цистерны с оливковым маслом для катапульт,, которое, как выяснилось, было отличной заправкой для салатов, и тонны стратегической трески для «боеголовок» торпед. Ее тайком продавали на черном рынке под видом «гуманитарных продуктовых наборов для патриотов».

А на берегу тем временем появлялись и ржавели нелепые машины, впитывая в себя все новые и новые ресурсы. Но отчеты были безупречны. Главное было — отчитаться о проделанной работе, а не о ее результате. Ведь, как гласила новая правительственная мудрость: «Если мы так сильно вооружаемся, значит, враг действительно существует. И мы его обязательно победим. Главное — продолжать вооружаться».

Глава IV. Внутренний враг

Когда затраты на «Великую гонку» вооружений начали превышать разумные и даже неразумные пределы, а видимого врага всё не было, правительству Пингвинии срочно потребовалось объяснить народу, куда уходит рыба. И объяснение нашлось. Блестящее и простое. Если враг не приходит к нам, значит, он уже среди нас.

Министерство Внутренних Дел и Бдительности (МВДБ), возглавляемое мрачным пингвином по имени Граук, выпустило директиву №1: «Об очищении пингвиньего общества от элементов, сочувствующих медвежьей угрозе, и потенциальной пятой колонны».

Первыми под раздачу попали полярные научные станции. Они всегда были бельмом на глазу у чиновников: какие-то умники в очках что-то там меряют, смотрят в небо, изучают мох. Подозрительно! Зачем пингвину мох? Разве что передавать сведения о состоянии льда коварному медведю!

На станцию «Ледовая Лаборатория №7», где три старых, давно не мытых ученых-эколога изучали миграцию криля, нагрянул десант МВДБ.

— Прекратите незаконную деятельность! — крикнул офицер, врываясь в лабораторию и заламывая ласты одному из седобородых ученых, который как раз рассматривал в микроскоп рачка-бокоплава.

— Какая незаконная? — попытался возразить главный научный сотрудник, доктор Гоголь. — Мы составляем карту…

— Молчать! — оборвал его офицер. — Мы все знаем! Карту проходимости льдов для тяжелых медвежьих лапищ! А это что? — он ткнул перчаткой в банку с зеленым мхом.

— Это… образцы лишайника. Для изучения…

— Контрабанда мха! — торжественно провозгласил офицер. — Статья 15, пункт «б»! Известно, что медведи используют мох для… для маскировки и приготовления медвежьих снадобий! Вы арестованы за шпионаж и саботаж!

Ученых, не дав им опомниться, выдворили со станции, а все их оборудование конфисковали «как вещественные доказательства». В газетах на следующий день вышел разгромный материал: «Разоблачена шпионская резидентура! Ученые-предатели поставляли медведям стратегический мох и данные о нашей погоде!».

Но этого было мало. Нужен был враг более понятный, более приземленный. И он нашелся. Им стали полярники.

Полярники — это была особая, немногочисленная каста пингвинов, работавших на полярных станциях и в самых продвинутых ресторанах. Их уникальность заключалась в том, что они умели обращаться с огнем. В то время как большинство пингвинов питались строго сырой рыбой, что было национальной традицией, полярники могли ее варить, жарить и даже запекать. Это умение всегда вызывало у остальных смесь брезгливости и любопытства. Теперь же оно стало доказательством страшной измены.

Ток-шоу «Антимедвежий Час» на канале «Холод-ТВ» целиком посвятили этой «угрозе».

— Дорогие зрители! — вещал взволнованный ведущий, его перья взъерошились от праведного гнева. — Мы в студии обсуждаем новую опасность, которая подкрадывается к нашим гнездам! Речь идет о так называемых «полярниках»! Эти отщепенцы, эти предатели основ пингвиньего быта… они жарят рыбу! Да-да, вы не ослышались! Жарят!

В студии зрители ахнули.

— А теперь спросим нашего эксперта, капитана Скользкого! Капитан, неужели это и вправду так страшно?

— Страшнее не придумаешь! — важно сказал капитан, поворачиваясь к камере своим единственным глазом. — Всем известно, что медведи — страшные гурманы! Они не станут есть сырую рыбу! Они ее жарят на огромных кострах! И теперь ясно, откуда они знают рецепты! Им их передают наши доморощенные предатели-полярники! Каждая жареная сардина — это выстрел в спину нашей родине! Это послание медведю: «Приходи, мы и тебя накормим!»!

Истерия достигла пика. Полярников стали выявлять и клеймить позором. В квартале, где жили несколько семей таких кулинаров, ночью разбили окна и нарисовали на дверях краской букву «П», что означало «Предатель». Их перестали пускать в общие столовые, с ними перестали разговаривать их же собственные дети, воспитанные новой пропагандой.

Был арестован знаменитый на весь материк и прилегающий архипелаг шеф-повар ресторана «Плавучая льдина» за то, что он посолил салат сухой смесью из водорослей сомнительного происхождения. Его обвинили в «использовании медвежьих вкусовых добавок с целью подрыва здоровья нации».

Апогеем абсурда стал донос соседа на соседа. Старый пингвин Глупыш не прятал тело жирное в утёсах. Он жил один и иногда, чтобы согреться или растопить лёд для чая, разводил в бочке маленький костерок, был арестован по обвинению в «незаконном содержании огнедышащего устройства и подозрении в связях с медвежьими пироманами».

Страх поселился в каждом гнезде. Пингвины боялись лишний раз чихнуть, чтобы кого-нибудь не заподозрили в подаче условного сигнала. Рыбу ели строго сырой и при этом оглядывались по сторонам, не видит ли кто. А в это время со складов продолжали пропадать тонны той самой «стратегической» рыбы, которую теперь было некому проверить — все контролеры были заняты поимкой шпионов и полярников.

Война с невидимым внешним врагом плавно перетекла в войну с внутренним, вымышленным. И это было куда удобнее. Врага внутри можно было найти всегда.

Глава V. Килька в томате

Когда патриотический угар достиг своего пика, а введенных налогов и конфискованного улова стало катастрофически не хватать для финансирования всё новых и новых оборонных программ, правительство Пингвинии совершило свой самый гениальный ход. Оно объявило национальным достоянием… кильку. А именно — кильку в томатном соусе.

Самый обычный, дешевый, всеми любимый консервированный продукт, который был в каждом холодильнике и являлся главным спасением в голодные времена, вдруг обрел сакральный статус.

Специальное заседание кабинета министров проходило в Музее Национальной Славы, прямо под стеклянным куполом, где хранилась первая в истории Пингвинии пойманная сардина. Министр продовольствия, пухлый пингвин с говорящей фамилией Жир-Жир, поднялся на трибуну. Его речь транслировали в прямом эфире всех телеканалов.

— Граждане! Братья и сестры! — начал он, и в его голосе дрожали пафос и неподдельное чувство голода. — Наше правительство, возглавляемое мудрым Канцлером Клац-Клацом, проводит титаническую работу по защите нашего суверенитета! Но армия нуждается не только в снежкометах! Она нуждается в духовной пище! В символе! В том, что объединит нас перед лицом медвежьей угрозы! И этот символ найден!

Он сделал драматическую паузу, доставая из-за трибуны жестяную банку с знакомой всем этикеткой.

— Это — не просто килька! Это — наше национальное достояние! Это — концентрированный дух Пингвинии, законсервированный в томатном соусе! С этого момента килька в томате объявляется стратегическим ресурсом номер один!

В зале раздались изумленные щелканья клювами.

— Все запасы кильки подлежат немедленной национализации и передаче в распоряжение Комитета по Стратегическим Запасам! Частное владение килькой в количестве более одной банки на семью приравнивается к спекуляции и саботажу! А рецепт томатного соуса… — здесь Жир-Жир понизил голос до конспиративного шепота, — …является государственной тайной высшей степени секретности! Его разглашение приравнивается к государственной измене!

На следующий день по всему архипелагу прокатилась операция «Запас». Специальные бригады с табличками «Комитет по Кильке» (КоКи) ходили по домам и изымали «излишки». Старушку-пенсионерку, хранившую на черный день ящик кильки, обвинили в «создании нелегального продовольственного схрона для медвежьих диверсантов». Ее фото с плачущими глазами и конфискованным ящиком появилось на первой полосе «Полярной Правды» под заголовком: «Вот они, пособники врага!».

Банки с килькой теперь печатали с новым гербом Пингвинии — двумя скрещенными снежкометами на фоне вскрытой консервы. На этикетке крупными буквами красовалось: «Патриотический паёк. Одобрено лично Канцлером».

На центральной площади столицы, Льдине №1, установили гигантскую, высотой с трех пингвинов, памятник банке кильки. К подножию этого «монумента несокрушимости духа» возлагали цветы делегации школьников и ветеранов.

Каждое утро у памятника происходила торжественная церемония поднятия флага и совместного распевания нового государственного гимна, сочиненного специально к национализации:

«Килька в томате — наша сила,

Медведю жадному привет!

Что б вражья морда не чудила,

Наш дух консервами согрет!»

Абсурд достиг своего апогея на кухнях обычных пингвинов. Любая попытка приготовить домашний томатный соус теперь могла закончиться визитом агентов КоКи. Сосед доносил на соседа, почуяв запах тушеных томатов из вентиляции.

— Я ничего не делал! — оправдывался перед офицером Комитета бедный пингвин-отец семейства, у которого на плите тушились помидоры для обычного ужина.

— Молчать! — гремел офицер. — Вы пытались воссоздать стратегический рецепт! По чьему заданию? Медвежьего генштаба? Где ваш передатчик?

— Да это же просто соус к макаронам!

— «Просто соус»? — издевательски переспросил агент. — А печать «совершенно секретно» на нем стоит? Нет? Значит, незаконное производство! Вы арестованы!

В это же время составы с национализированной килькой тайно переправлялись на закрытые склады, принадлежащие армейским генералам и высшим чиновникам. Генерал Флопп, как выяснилось, обожал кильку в томате и требовал ее на завтрак, обед и ужин. «Для поддержания боевого духа командования», — гласила официальная записка.

Народ же тем временем перешел на питание сушеными водорослями и мелкими ракообразными. Но и это называлось победой. На одном из митингов Канцлер Клац-Клац, сам заметно поправившийся, громко заявил:

— Мы стали сильнее! Мы стали сплоченнее! Наш рацион теперь — это рацион победителей! А килька… килька хранится для великого праздника, который мы устроим, когда окончательно победим медведей! Так что побеждайте быстрее!

И пингвины, с голодным блеском в глазах, кивали и верили. Они уже почти забыли вкус кильки. Но они свято верили, что охраняют ее от невидимого врага. Это придавало их жизни высший смысл.

Глава VI. Демедведизация

Когда все материальные ресурсы были поставлены под контроль, а инакомыслие подавлено, правительство Пингвинии взялось за самое святое — за культуру, язык и сам образ мыслей своих граждан.

Ибо что это за победа, если враг остаётся в головах?

Министерство Правды и Просвещения (МПП), которым по-прежнему руководил тощий пингвин в очках Сквик, выпустило многотомный труд под названием «О чистоте пингвиньего слова и образа». Этот труд стал новой библией культуры, инакомыслие в трактовке которого каралось так же сурово, как и прямое предательство.

Началось с малого. Был издан указ о «демедведизации языка».

— Граждане! — вещал Сквик с экранов, поправляя очки. — Мы должны очистить нашу речь от скверны! Любое рычание, фырканье, урчание и прочие гортанные звуки, ассоциирующиеся с медведем, отныне под запретом! Это — языковой саботаж!

На практике это выглядело сюрреалистично. Пингвины, которые по своей природе были способны лишь на щёлканье, свист и клекот, вдруг стали следить за своими звуками. Сосед мог донести на соседа, если тот во сне нечаянно издал подозрительный гортанный звук, похожий на храп.

В детских садах воспитатели с напряжёнными лицами слушали, как лепечут птенцы, и прерывали их криком: «Не фыркай! Фыркать — значит быть медведем!».

Затем взялись за искусство. Была создана комиссия по пересмотру всех произведений пингвиньей культуры. Классическую оперу «Лебединый пруд» запретили за «пропаганду белого медвежьего окраса лебедей и использование четвероногих танцоров».

Детскую сказку «Три поросёнка» изъяли из всех библиотек — не из-за волка, а из-за того, что домик третьего поросёнка был из кирпича, а силикатный кирпич, по мнению комиссии, «напоминал по цвету и фактуре шкуру неубитого белого медведя, что может вызывать симпатию к хищнику».

Но главным врагом номер один стала буква «М». Та самая, с которой начиналось слово «Медведь».

В школы спустили циркуляр, предписывающий новую методику изучения алфавита. Учительница, строгая пингвиниха Альба Регия с нервным подёргиванием клюва проводила урок в классе для самых маленьких.

— Дети, сегодня мы проходим опасную букву, — она произнесла это слово шёпотом, и птенцы инстинктивно притихли. На доске была нарисована большая, жирная буква «М».

— Эта буква… — учительница помедлила, — …раньше была хорошей. Но теперь её испортили. Её использовали в плохих целях. Поэтому мы должны произносить её с оговоркой. Повторяйте за мной: «Эм… которая не имеет никакого отношения к М… тому, кто не может быть назван».

Дети хором, испуганно повторили: «Эм… которая не имеет никакого отношения к М… тому, кто не может быть назван».

— Молодцы! — учительница вытерла лапой лоб. — Теперь нарисуйте её и зачеркните красным карандашом. Так мы покажем наше пренебрежение. И всегда пишите её маленькой в знак неуважения.

Апофеозом всей этой кампании опять стало самое рейтинговое телешоу в истории Пингвинии — «Антимедвежий Час». Его вел неистовый капитан Скользкий. Формат был прост: в студии собирались «эксперты» и с серьёзными лицами обсуждали медвежью угрозу во всех её проявлениях.

В один из вечеров темой выпуска стало: «Какой медведь страшнее: реальный или воображаемый?».

— Добрый вечер, Пингвиния! — начал капитан Скользкий, его единственный глаз сверлил камеру. — Сегодня у нас в студии два выдающихся специалиста! С одной стороны — профессор паранормальной зоологии Дриббл! Он утверждает, что воображаемый медведь, порождённый нашим коллективным страхом, в тысячу раз ужаснее, ибо он всесилен и вездесущ!

— Полная чушь! — перебил его второй эксперт, военный историк Грыззл. — Реальный медведь имеет вес, когти и зубы! Его можно измерить, взвесить и, теоретически, уничтожить! А как уничтожить фантом? Вы предлагаете стрелять снежками в пустоту?

— Но фантом управляет умами! — парировал Дриббл. — Он заставляет нас бояться друг друга! Он заставляет нас вводить налоги и запрещать буквы! Разве это не страшнее?

— Так вы утверждаете, что наши налоги и наши законы — это порождение фантома? — голос Грыззла стал опасным. — То есть вы ставите под сомнение мудрость нашего правительства? Это очень похоже на медвежью пропаганду, профессор!

В зале повисла напряжённая тишина. Профессор Дриббл побледнел и начал заикаться. Выпуск закончился досрочно, а профессора больше никто и никогда не видел в эфире. Ходили слухи, что его отправили перевоспитываться на Антарктиду №2 для учёных-паникёров.

Культурная чистка проникала всюду. Песни переписывались, из них удалялись все «подозрительные» слова. Даже в кулинарных книгах рецепт омлета теперь назывался «болтушка из яиц без использования жаркого метода, напоминающего медвежью кухню агрессора».

Народ сначала роптал, потом недоумевал, а затем привык. Жизнь продолжалась. Пингвины научились общаться намёками, избегая опасных букв и звуков. Они боялись собственной тени, но зато были уверены, что их правительство ведёт их к великой победе над страхом. Они победили букву «М».

Теперь дело было за медведями. О которых, если вдуматься, они не знали ровным счётом ничего.

Глава VII. Враг не в курсе

Далеко-далеко, на просторах бескрайних арктических льдов, там, где холод был сухим и ясным, а небо по ночам полыхало зелёным огнём северного сияния, жизнь текла своим чередом — размеренно, сыто и лениво.

Здесь, греясь на слабом солнышке у полыньи, лежали два белых медведя. Одного звали Умка, он был постарше и чуть более вальяжен. Другого, в смысле, другую — Берри, она была помоложе и любопытнее.

Берри с интересом ковыряла лапой в странном металлическом ящике, который несколько лет назад прибило к их берегу течением. Ящик оказался спутниковым телевизором, чудом уцелевшим с какого-то затонувшего судна. Медведи, существа любознательные, быстро разобрались, как его включить, соорудив батареи питания из прокисшего тюленьего жира. Теперь это был их главный источник развлечений. Антенну они смастерили из старой удочки и консервных банок.

— Умка, смотри-ка, опять эти смешные птички в смокингах что-то кричат, — лениво прорычала Берри, переключая каналы лапищей, размером со спутниковую тарелку.

На экране, заливаясь пафосом, выступал Верховный Канцлер Пингвинии Клац-Клац. За его спиной красовались неуклюжие чертежи «айсберговой катапульты». Бегущая строка внизу гласила: «Наращивание мощи продолжается! Медведь дрожит от страха и нашего бабаха!».

Умка лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на экран и фыркнул, от чего снег вокруг него взметнулся маленьким вихрем.

— Опять про нас? — проворчал он. — Скучно уже. У них что, других дел нет?

— Да вроде бы нет, — ответила Берри, с удовольствием жуя кусок тюленины. — У них, похоже, только одно дело — говорить о том, как мы собираемся на них напасть. Смотри, какой у них парад! Какие смешные рогатки!

На экран вывели кадры военного парада в Пингвинии. Пингвины-солдаты, серьезные и гордые, маршировали, волоча за собой на веревках те самые «снежкометы» и «тресковые торпеды». Один из «снарядов» отвалился и покатился под ноги генералу Флоппу, едва не сбив его с ног.

Оба медведя несколько минут молча смотрели на это зрелище, а затем дружно разразились громоподобным хохотом. Они катались по снегу, держась за животы.

— Ой, не могу! — рычал Умка, вытирая слезу. — Они это серьезно? Они этими… штуками… хотят нас победить? Да я одним чихом всю их армию сдую!

— А мне понравилась та штука, которая плыла назад! — всхлипывала от смеха Берри. — «Тресковая торпеда»! Им бы знать, что мы треску вообще не едим, жирная она слишком.

Они успокоились, снова устроились у полыньи и продолжили смотреть. Теперь в эфире было ток-шоу «Антимедвежий Час», где капитан Скользкий с пеной у клюва доказывал, что медведи вот-вот высадят десант на зелёных десантных айсбергах.

— Слушай, Умка, — с внезапным проблеском любопытства в глазах сказала Берри. — А правда, мы что, собираемся на них напасть?

Умка посмотрел на нее с искренним недоумением.

— Ты с чего это взяла?

— Да так, смотрю передачи. У них уже всё готово для отражения нашего нападения. И налоги какие-то платят, и рыбу всю сдали, и оружие сделали. Неужели нам никто не сказал? Может, нас тоже на войну мобилизовали, а мы проспали?

Умка задумался, почесал за ухом огромной лапой.

— Не припомню, чтобы меня призывали. А ты вообще девочка, да? Да и зачем нам на них нападать? — Он скептически осмотрел свою собеседницу на предмет поиска талии. — Ну, что с них взять? Косточки да перья. И рыбу они, я слышал, сырую едят. Фу. Нет, Берри, не стоит оно того. Пусть себе живут.

— Но они же нас так боятся! — не унималась Берри. — Может, мы хоть для приличия порычим в их сторону? А то как-то невежливо получается. Они готовятся, а мы тут тюленей жуём.

— Рычать — это энергия, — мудро заметил Умка, зевнув так, что было видно его грозные, но абсолютно мирные в данный момент клыки. — А тратить энергию на что попало негоже, можно замёрзнуть. Лучше я еще посплю. Или рыбы поймаю. Хотя на этих кекликов смотреть даже смешнее, чем мультики.

Они еще немного посмотрели репортаж о том, как в Пингвинии проходит «месячник бдительности», в ходе которого бдительные пингвины сдали властям десять стариков за «подозрительное фырканье во сне» и нашли «медвежью шпионскую сеть» в лице тюленя, который прилег отдохнуть на их пляже.

Тюленя допрашивали в прямом эфире, но он только хлопал ресницами, будто пытался взлететь, и молчал как рыба об лёд.

— Ха! — хлопнул себя по коленке Умка. — Это же наш Барсик! Ого, куда заплыл. Он им ничего не расскажет, он всегда молчит.

Вскоре медведей одолела скука. Берри переключила канал на что-то более интересное — документальный фильм о миграции лосося. Умка уже посапывал, его мощный бок мерно вздымался и опускался.

Никто из них — ни старший Умка, ни молодая Берри, ни их многочисленные родственники, разбросанные по всему Северу, — даже отдалённо не подозревал, что они давно являются главными действующими лицами великой пингвиньей трагедии.

Для них Пингвиния была всего лишь странным, немного сумасшедшим телевизионным шоу, забавным фоном для их сытой и спокойной жизни. Они ловили рыбу, чесали бока, растили медвежат и иногда посмеивались над смешными птичками в смокингах, которые так старательно готовились к войне, которой никогда не будет.

Абсурд достиг своего апофеоза: две цивилизации существовали в полном вакууме непонимания. Одна — в истерике и страхе, строившая свою идентичность на ненависти к вымышленному врагу. Другая — в блаженном неведении, даже не догадываясь, что является этим врагом. Ирония ситуации была настолько грандиозной, что её не смог бы вместить ни один ледяной континент.

Глава VIII. Давайте уже победим

Прошел год. Год всеобщей мобилизации, героического труда, бдительности и лишений. Враг так и не пришел. Но это не значило, что его не победили.

В том же самом зале на Льдине №1, где все и началось, состоялось торжественное заседание Совета Безопасности. Верховный Канцлер Клац-Клац, заметно растолстевший и сияющий, снова стоял у айсберговой трибуны. Его грудь украшала новенькая, отлитая из льда медаль «За Отражение Невидимой Угрозы I степени».

— Братья и сестры! — его голос гремел, но теперь в нем звучали ноты триумфа. — Год назад мы стояли на краю пропасти! Над нами нависла тень ужасного, коварного и беспощадного врага! Но мы не струсили! Мы не дрогнули! Мы сплотились, как никогда! Мы проявили несгибаемую волю и пингвиний дух!

Зал взорвался овациями. Генералы, министры, депутаты и чиновники, все такие же упитанные, хлопали до онемения ласт.

— Мы создали могучую армию! — продолжал Канцлер, и на экране за его спиной промелькнули кадры ржавеющих на берегу снежкометов. — Мы укрепили тыл! — на экране тянулись пустые полки в магазинах. — Мы очистили наше общество от скверны и шпионов! — на фото анфас и профиль арестованного шеф-повара. — И враг дрогнул! Он понял, что ему не справиться с нами! Он отступил! Мы победили!

Вой сирен смешался с криками восторга. Канцлер поднял над головой жестяную банку с патриотической килькой.

— Наши гарантии безопасности сработали! — провозгласил он. — Враг повержен, не сделав ни единого выстрела! Но мы не должны ослаблять бдительность! Ибо коварный медведь может затаиться и ждать своего часа! Поэтому Закон №325/Р остается в силе! Налоги на рыбу продолжают действовать! Строительство новых катапульт будет продолжено! А килька… так и останется в нашем стратегическом резерве! Победа за нами! Ура!

— УРА! — ревел зал. — ХОЛОДУ СЛАВА!

Наутро газета «Полярная Правда» вышла с гигантским заголовком: «ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА! МЕДВЕДЬ НЕ ПРИШЁЛ И ВООБЩЕ БЕЖАЛ, УВИДЕВ НАШУ МОЩЬ!». В статье подробно описывались «подвиги» армии и тыла, а в конце небольшим шрифтом упоминалось, что «в связи с сохранением напряженности» все чрезвычайные законы и налоги продлеваются на неопределенный срок.

Жизнь в Пингвинии вернулась в свою новую, привычную колею. Рыбаки по-прежнему отдавали треть улова, ворча, но уже тише, потому что привыкли. Дети учили алфавит с оговорками. В телеэфире капитан Скользкий теперь рассказывал, как именно испугался медведь, разбирая по косточкам несостоявшееся нападение.

Однажды вечером маленький пингвинёнок Лоло сидел с отцом на берегу и смотрел на простиравшийся до горизонта пустой океан. Они жевали скудный ужин — сушеных рачков-бокоплавов.

— Папа, — тихо спросил Лоло, откладывая в сторону невкусного рачка. — А видел ли ты хоть одного медведя? Ну, того, который страшный?

Его отец, тот самый, знакомый нам рыбак Барк, уставший и постаревший за этот год, задумался.

Он посмотрел на сына, потом на бескрайний, абсолютно безобидный океан, на котором не было видно ни одной живой души, кроме пары чаек.

Он почесал клювом свой потертый бок, вспомнил конфискованных анчоусов, ржавые катапульты и банки с килькой, которые ему так и не довелось попробовать.

— Нет, сынок, — наконец честно ответил он. — Ни одного не видел.

— А почему мы его так боимся? — не унимался птенчик.

Отец вздохнул. Он хотел сказать что-то о пропаганде, о глупости, о том, что их просто обманывают. Но он боялся. Боялся Антарктиды №2, боялся доносов, боялся потерять последнее, что у него было — возможность выходить в море.

— Но по телевизору говорят, что он ужасен, — глухо произнес Барк, отворачиваясь. — Значит, так оно и есть. Иди спать, сынок.

Лоло послушно пошел к дому, на пороге обернулся и посмотрел еще раз на океан. Он был пуст и спокоен.

А высоко в небе, над самой льдиной, где проходило торжественное заседание, плыли легкие облака. И если бы кто-то обладал очень острым зрением, то смог бы разглядеть, как одно из них, белое и пушистое, на мгновение приняло очертания огромной, умиротворенно спящей медвежьей морды.

Но никто не смотрел на небо. Все смотрели в телевизоры, где передавали репортаж с праздничного парада Победы над несуществующим врагом. Система гарантий безопасности работала идеально. Она защищала всех от всех. Даже от правды.

Особенно от правды...

Ой, не крутите ласты, волки поморные, я сам пойду!..