Гаммельнские сказки
Крысиная колыбельная.
Спят христиане и видят во снах:
В небе синица, журавль в руках.
Если их взвесить на божьих весах–
Малое всех тяжелей.
Все наши слезы о малых кусках,
Крохах, огрызках, растоптанных в прах.
Всюду Творец милосерден и благ,
Просто иным сытней.
Под половицами шорох и вздох,
Тех, кто питает одних лишь блох,
Тех, кому ради случайных крох
Жизни не жаль своей.
С давних времен повелось, сынок,
С коими щедрым бывает Бог,
Перерастают его урок,
Словно худой репей.
Бьют в тишине городские часы.
Жизнь не дороже куска колбасы.
Но не вернешь ее, как не проси,
Так не скорби о ней,
Чадо, блаженного сна вкуси!
Хоть бы в ночи покачнулись весы,
Что нам отменено, то отпусти,
Милующий людей!
У пекаря четверо сыновей, у колбасника только один, но зато широкий да гладкий. У нотариуса, что живет почти напротив церкви, две дочери готовы целый вечер напролет грызть друг друга из-за куска атласа, а в конечном итоге проест его моль. Сын прокурора весь пошел в отца: сыпет мудреными словами, да облизывается на чужие крошки, сидя над полной тарелкой. У бургомистра красавица дочь растет на чистейших сливках и не знает, какая она, сырная корка.
Когда же они все уснут?
У меня ни сыра, ни хлеба, ни сала, ни хмеля. Господи, сжалься над нами, пусть река Везер потечет чистым молоком!
Как можно уснуть, когда и корки сухой не осталось с прошлого утра? Вот и дети мои не спят. Из всех сокровищ на свете я не желаю ничего. У меня крысенята краше сыновей человеческих, ласковей, т-с-с...
Кто-то идет? Да нет, показалось.
Наказание мое! Вчера за огрызок ливера средненький вчера едва не угодил в ловушку! Уж как я ругалась, плакала... Ему все шуточки! "Никакая колбаса, – говорю, – твоей жизни не стоит!" А он смеется. Страшно мне, как подумаю, что жизнь иной раз не дороже свиного хрящика!
Да! Ведь кроме господских палат да пестрых ярмарочных лавок, где никогда не смолкает смех, есть еще подпольный немой удел, о чем люди не догадываются до поры. Иной раз и выносит человека туда, где от одной корки до другой проходит едва ли не вечность. Тогда понимает он, что жизнь повсюду, и сам удивляется, что не погиб.
– Ш-ш-шш! Святые угодники подпольные, это что там за шум? К вам сейчас все блохи сбегутся! Ах, бестолку!
Иногда мне кажется ночами, что мир странным образом перевернут: мы – не внизу, а наверху, а под нами бесконечно грызутся, шепчутся, снуют куда-то люди, проворачивая всевозможные дела. И потрава, и порча, и раздор, и объедение повсюду, куда ни взгляни! А нам каждая корка отзывается на собственной шкуре!
Дети, дети! У бургомистра – красавица - дочь. У прокура – сыночек - умница. А мои – крысята. Для них для всех.
Хоть бы река Везер потекла парным молоком, я жизни бы своей не пожалела!
Ну, довольно! А то они заметят. Скажут мне: "мама, какие у тебя мутные глаза!" Ничего от них не скроется. Может, хоть пригреются у меня и уснут? Иначе не добыть мне и крошки хлебца нынче ночью. А это уже беда!
Люди, люди! Мои дети – не чета иным!
— Ну, что ж опять? Зубки у вас чешутся, что ли! Ах, малыши! Много ли проку жевать солому? Ни к чему! Лучше, сынок, не дразни сестренку, а послушай меня. А то скорее река вспять обернется, чем ты, утихомиришься... Хорошо?! Я расскажу вам сказку, а вы обещайте мне, что не будете дуться. Пост у нас на ужин, завтра будет пир.
Бог вовек, беда на час.
У Него и хлеб для нас.
Всех кто низок и высок
Он просить его обрек.
Этот хлеб – не хлеб людской
Нам не есть его с тобой,
Если вместе ненасыть
Не сумели разделить.
Как пришли дети.
В давнюю пору, детки, когда земля еще не умела жить по - настоящему, было на ней мертво и голо. А первые твари видели молодую траву и недоумевали: откуда растет эта странная шерсть?
Не сразу все наладилось. Звери учились добывать пищу, птицы – летать и вить гнезда, но вскоре все попривыкли и занялись тем, чем заняты и поныне.
Но одного не хватало на земле. Не было еще детей.
И если зерно не раз уже падало в землю, принося новые всходы, то малыши всех мастей еще дожидались своего часа в неведомых временах.
Говорят, первыми обрели детей птицы. Ранней весной, будто захмелев, они вдруг начали носиться над лугами и перелесками, вовсю состязаясь друг с другом в пении и красоте нарядов. Тогда никто не мог понять, что же случилось. Почему все птицы будто обезумели?
Но в тайне каждый зверь на свете почуял тонкое прикосновение еле уловимой тоски, доселе незнакомой, но пронзительной и чистой, словно талые вешние воды.
Дальше – больше. И великие и малые звери ощутили неведомый зов, ни на что не похожий. То была неодолимая жажда нового, небывалого на земле. А как же? Ведь каждый год сменяют друг друга цветы и травы, но нет среди них ни одного цветика повторенного!
Уф...
Про великих зверей не могу судить – не знаю. Я расскажу про наш род. У нас, малых – мышей и крыс, случилось вот что.
Когда под землей, в тепле и тишине, появились первые дети в нашем роду, то... они были ни на кого не похожи.
И тем немало озадачили своих родителей. Узнать от самих детей, кто они такие и что собираются делать, было невозможно. Сейчас это никого не удивляет, а тогда было в новинку. Дети могли только пищать. Они требовали пищи, и пришлось надолго позабыть о всяких расспросах.
А когда настало время детям говорить, то пришел черед родителей давать ответы:
– Кто вы такие?
– Что это?
– Зачем?
Покоя не стало! Думаю, у великих зверей было не лучше. Такой крик, писк и рев стоял по-первости на земле, что хоть святых вон!
Самое главное: никто и не знал толком, как отвечать! Прежде все твари просто дивились всему вокруг, а теперь...
Первый отец в нашем роду долго думал, что же делать, а потом изрек:
– Сынок! – сказал он своему мышонку, то ли второму, то ли третьему, тут мнения расходятся:
– Довольно вопросов! Как ты можешь что- либо услышать, когда все время говоришь? А надо слушать старших!
Мышонок умолк, хоть это и далось ему с трудом. Он молчал и ждал, пока отец заговорит, но не мог дождаться. Ненадолго воцарились покой и тишина.
Но мышонок все же решился задать вопрос, который от единого слова вырос в его уме.
– Что такое "сын"?
Ведь слова этого не бывало прежде.
– Это ты, – спокойно ответил первый отец нашего рода.
– Я?!
Мышонок стоял, как громом пораженный. До сих пор ему казалось, что "я" – это нечто тихое, тонкое, скрежещущее внутри, а временами – и поющее...
Но никому мышонок не сказал об этом, ибо сам еще не знал, как называется душа. На всем белом свете не было ничего новей.
Царь
Давным-давно это было, дети.
Некогда у зверей был царь-человек, хотя и не долго. В те времена, впрочем, в царе не сильно нуждались: жили все не тесно и не робко. О порядке никто не думал. Все только и делали, что ели, пили, играли и беседовали, а спать ложились лишь тогда, когда небо становилось похожим на сито из-за бесчисленных звезд.
Словом, жизнь была легкой, как вздох и никого не тяготила.
Но однажды... человек исчез. Его искали везде и всюду, пока, наконец, птицы не заприметили царя, сидящего на камне, в отдаленной и невзрачной стране. И все твари поспешили к нему в тревоге.
Человек сидел, глубоко задумавшись, и чертил на земле круги тонкой палочкой.
– Господин?! – обратились к нему звери.
Человек откликнулся не сразу. Он окинул подданных таким взглядом, будто в первый раз видит.
– Подите прочь! – произнес сквозь зубы царь зверей. – Я занят важным делом!
– Каким же, Ваше величество? – робко спросил воробушек, рассматривая круги на песке.
– Здесь будут стены моего дворца! – заявил царь с некоторым раздражением. – Не могу же я жить вот так... как мышь - полевка, как...
Но тут человек запнулся. Если великие и сильные звери переглядывались в замешательстве, стоя поодаль, то малые поспешили взглянуть, что за дворец хочет для себя государь.
Вперед выбежали мыши; их первыми постигло горькое разочарование.
– Господин! – возразили они. – Мы не видим тут никакого дворца!
Но человек вскочил на ноги и, гневно сверкнув очами, закричал:
– Конечно, вы ничего не видите, глупые твари! Только Че- ло- век может видеть то, чего еще нет на свете! Сейчас ничего нет! Но я поставлю высокий тын, велю выкопать ров, и никто не сможет войти в мое царство, иначе как с поклоном!
И великое брожение началось среди зверей. Никто не знал, можно ли узреть доподлинно то, чего не существует, ибо все видели разное. И нельзя было угадать в странных знаках на песке ни тына, ни замка.
– А что такое тын? – робко спросила мышь и добавила на всякий случай. – Государь?
– Это высокая ограда, – важно сказал человек, подбоченясь, – ее не преодолеть ни великим, ни малым. Я сам ее изобрел. Она совершенно необходима...
– Зачем? – подивился скворец.
– Как зачем? – возмутился человек. – Чтобы никто не смог спорить с царем! А я желаю жить за высоким тыном... Мне... Мне...
Человек запнулся, силясь высказать новые мысли.
– Мне подобает особое место! – сказал он и будто вырос.
Среди изумленных зверей пробежал ропот, словно заволновалась далекое море. А потом воцарилось тишина.
– Господин, а что такое... ров? – осторожно осведомился пес. Ему не хотелось сердить человека, но и молчание становилось слишком тяжким.
– Ров, – торжественно объявил царь, – это река, которая будет течь возле моего дома со всех сторон. А вокруг...
Выражение лица человека стало иным. Было в нем что-то прекрасное и жуткое одновременно.
– Вокруг моего дома будут мои собственные сады, мои собственные поля и ничьи, понимаете вы, твари, ничьи больше!
И ни шепота в ответ. Звери оторопели. Наконец, какая-то мышь всхлипнула вполголоса, но в тишине каждая тварь на земле услышала ее голос:
– Как же ты выйдешь оттуда, государь?!
И человек рассмеялся в ответ, да так, что эхо откликнулось ему среди мертвых камней пустоши.
– А зачем мне выходить?! Когда я воссяду на свое царское место, все живое и так придет ко мне и... и поклонится!
И тогда самый маленький и неразумный из мышат запищал:
– Я и сейчас могу подойти к вам, государь! Здесь все ваше царство! Зачем вам тын и ров? Да и нет ничего тут! Смотрите...
И мышонок пробежал через круг, нарисованный на песке, так, что у неприступной крепости появилась теперь... крохотная щель.
–Ах, негодный! – разгневался царь, и лицо его стало страшным от гнева. – Тебе все это смешно?! Запомни, ты и вся твоя родня, еще придете ко мне, когда я буду жить в своем дворце в изобилии и славе! Придете и будете побираться крошками!
И всем стало ясно, что царь помешался. Не признает он больше никого и ничего, а значит, не может быть господином над своим подданными.
– А если не придем?! - послышались голоса.– Так и будешь царем высокого тына? Царем за семью стенами: ни входа, ни выхода!
Человек совсем растерялся, даже слезы выступили у него на глазах. Никто не видел красоты небывалого царства, которое родилось совсем недавно в его уме.
Звери же отошли от него с печалью... И собрались избрать нового царя, но пошла среди них великая распря. Как избрать достойнейшего, там, где все столь различно одарены? А многие, памятуя о страшной участи обезумевшего человека, не желали больше никаких государей.
Началась среди зверей междоусобная брань, и нет ей конца поныне. Только время от времени сила одерживает в ней верх.
Одни, устав от бесконечной битвы, и впрямь, поклонились человеку в его царстве.
Другие пришли от нужды и сиротства. С тех пор, как и было сказано, мы, слабые да малые, живем людским подаянием.
Кажется, только пес всегда был рядом с человеком сострадания ради.
А люди до сих пор строят на земле свое великое и славное царство и все не могут его окончить...
Чудесная косточка
В прихожей у господина-человека всегда ожидают его милости... бедняки. Это и крысы, и мыши, и воробьи, и даже всякая мелкая сошка, вроде мучного червя.
Ох, детки... и каждого, кто живет от крохи до крохи, люди готовы куском попрекнуть.
Почему? Не спрашивай, сынок. Так уж заведено от начала времен. Люди толкуют о себе иначе, но не помнят они, когда было по-другому.
Так вот.
Поспорил как-то воробей с мышом, кто из них способней и хитрей. Воробей хвалился без конца тем, что парит в синеве небесной и лапки свои лишний раз не пачкает о землю.
-Земля не грязь!- не выдержал мыш. – А сору всякого тоже летает довольно…
И еще много всего наговорил воробью. Так и пошло...
Для начала побились они об заклад: кто найдет самое теплое место. Воробей, по глупости, сунулся туда, где у людей обычно горит огонь, и едва не погиб в печи. А мышонок приятно провел ночь, забравшись под одеяло к старому капеллану.
После этого поспорили они, кто добудет из людского дома самую лучшую поживу.
Воробей, пролетая мимо окна, увидал жемчужные бусы на шее невесты и подумал:
" Какие прекрасные ягоды! "
Подлетел к невесте и клюнул ее в шею. Девушка охнула, и посыпался жемчуг белыми градинами. Так воробей одну бусину себе умыкнул.
Мыш, тем временем, пробрался на стол господина капеллана и затаился под виноградной гроздью. Много, там было яств (что греха таить, любил поесть хозяин). Но среди всего того, что мышонок прежде видел, он заприметил... кхм... Как бы объяснить?!
Плоды, наподобие яблок, но слаще, сочнее, благоуханнее... Растут они далеко отсюда, а в сердцевине у них только одна косточка, крупная и твердая, словно камень.
Гости капеллана уже изрядно захмелели, и мышонку оставалось только подождать удобного случая. Наконец, когда люди уже еле говорили, мыш утащил со стола большую косточку от чужеземного яблока.
Ничего более дорогого нельзя было и пожелать! И снова заспорили воробей и мышь: чья же добыча лучше?
Жемчужное зерно было прекрасно, словно крохотная луна, но ни тепла, ни жизни в нем не было. А мышонок принес странного вида косточку. По его уверениям, в скорости из нее вырастет небывалое дерево и принесет райские плоды. Но воробей поднял его на смех.
– Такие сокровища можно найти на любой помойке! А ты на барский стол полез, олух?!
Но за мыша вступились его родичи, братья и сестры:
–Люди что только не выбросят, – возмущались они, – от богатства и гордости и не такое бывает! А потом рыдают! Мы сами видели!
На шум слетелись птицы разного звания и приняли сторону воробья:
– Разве может сравниться жалкий сор с такой красотой! – на все голоса кричали птицы. – Конечно, если что-то нельзя сожрать, так оно вам и не годится!
– Не живое ваше белое зерно! – распалились мыши.– Толку-то, что блестит?!
Спор не стихал, и дело дошло до того, что в тот год едва не разразилась война между мышами и птицами. Но уже не за горами была зима; многие птицы улетели, а тем, что остались, не до этого стало.
А весной... От зимы до весны – как до другого берега моря.
Что сынок? Что же стало с чудесной косточкой? Кто ж ее знает?! Но она так и не проросла. Где ты видел райские деревья средь нашей земли?
Баварская принцесса
В давние дни, (как рассказывала мне тетка) был в Гессене солдат. Малый исполнительный и робкий. И в дождь, и в лютый зной стоял он на площади, точно статуя. Только человек. Кругом камень сплошь и ничего живого! Но зато начальство солдата хвалило: " Хороший солдат, ест мало, спит еще меньше, ногу исправно тянет, а как пойдет на параде – стакан воды поставь на козырек– не шелохнется".
Глядишь, через десяток лет и офицериком сделался бы!
Да... Ровно стоял, только и видно, как дышит!
Как-то раз вечером дожидался солдат смены караула. Опустела площадь. У парня глаза слипаются, но не шелохнется... Как столб. Привык!
Чудится ему в полудреме тихий, тихий шорох. Будто где-то неподалеку мальчишка щёлкает орехами или девушка идет, листая книгу, и страницами шуршит, шуршит, шуршит... и шелестит по мостовой легкий шлейф ее шелковой юбки. Чего только не почудится одинокому человеку в закатный час?
Скоро стемнеет. Холодно на земле.
Забыться бы.
Вроде и стихло все, ан, нет... Шорох! Опять.
"А сапог-то прохудился, – подумал парень, но было уже поздно...
Кто-то цапнул его за большой палец!
Ох!
Так пропал сапог из отличной вестфальской кожи! Таких нынче не делают, нет!
Солдат вскрикнул и отскочил (впрочем, кричал он не так уж громко, опасаясь начальства).
Видит: сидит перед ним крыса, до того безобразная, что и родичи, скажу я вам, ее не сильно жаловали. Облезлая, тощая, мутными глазами глядит на солдата. И никуда убегать не думает. И впрямь, чего бояться, коли жизнь еле держится?!
– Живой?! – вздохнула крыса в удивлении.
Солдат не понял ничего, да и мудрено понять, когда злость одолевает. А стоять больно, и от начальства за сапоги влетит.
– У-у-у я тебя... Гадина! – замахнулся парень на крысу.
Ничего! Уродина не боится... Отбежала, но не уходит. Будто сторожит.
А смены караула все нет. Хочешь, не хочешь, а надо вновь на часы становиться. Терпеть...
" И тогда опять, – думает парень, – придет эта тварь и будет грызть, грызть, грызть... Или хуже того, сядет и станет смотреть мутными красноватыми глазками... вот как сейчас.
Кое-как повязал солдат носовым платком палец. Затем вытащил кусок сухаря и бросил его крысе. Не из милосердия, а чтоб в покое оставила, или... хотя бы отвернулась.
Но крыса не двинулась.
– Мало тебе что ли? – прикрикнул на нее солдат.
И тут слышит. Голос. Мягкий, журчащий, нелюдской.
– Живой ты?! Если да – чего молчал? Если нет – зачем тебе пища?
– Я – живой! – отвечает парень, растерявшись.
(Люди редко могут услышать других, а когда слышат – им совсем худо).
– Я тоже, – заметила убогая крыса, – но что это за жизнь у тебя такая – стоять?
Вроде бы даже не усмехалась. Только странно блеснули у нее глаза.
– А что за жизнь быть обувной щеткой?! – возмутился парень.
Вздох. И в ответ тонкий дрожащий лепет:
– Я такого не выбирала, меня повар на кухне обварил. А так была бы я, как принцесса Баварская! А ты... сколько тебя помню, все стоишь и стоишь. Не пойму...
Оба замолчали.
Солдату часто приходилось дивиться на белом свете. Это ученые знают обычно, что к чему. Зато умник не ведает, каково это весь день простоять истуканом. Радости в этом мало. И вот надо же – послал Бог живую душу! Не пришлось выбирать.
–Ты только сапоги не трожь больше, принцесса Баварская! – фыркнул парень и высыпал на мостовую остатки своих сухарей.
" Знать бы, чего она так смотрит?! – усмехнулся он про себя, но тут вспомнил ее слова: " сколько тебя помню", и надвинул козырек на глаза. По-простоте своей, никогда парень не задавал вопросов. Солдату и не положено. А тут… Уф! Будто в горле что- то... Как его...
–Бррр-рысь! Чтоб я тебя тут больше не видел!
Закричал и сам испугался.
Крыса ничего не ответила. Зыркнула раз, и ухватив немного от солдатской подачки, сгинула в темноте.
А наутро начальство смотр объявило. Является солдат наш с дырявым сапогом в строю.
Проходит вдоль строя прынц, всех нахваливает, а как увидел того солдата – закричал:
– Эта что за бродяг вы набрали в славную нашу армию!!! Лупить, лупить и еще раз лупить!
И закрыли солдата на один день и одну ночь в холодную. Так пропала его беспорочная служба. А потом велят под розги лечь! Вот и вся награда за верное стояние. Все по уставу!
Ночь долго длится и душу людскую грызет, грызет, грызет... И в тишине снова шепот, шорох, невнятное бормотание, неразличимое и смутное.
Неужели та самая крыса, болезненная, с мутными глазами явилась и ждет его в темноте? И так никуда не уйдет до самого рассвета, до тех пор, пока солдата не уведут.
–Поди прочь! – закричал он и запустил миской в стену.
Шорох стал громче, а потом стих.
И парень услышал голос. Дрожащий, тонкий:
– Сюда, сюда... Под землей можно пойти куда захочешь. Никто не знает о том! А я покажу! Пойдем!
– А ну, вон отсюда! – прорычал солдат и залился слезами. – Меня так и вовсе повесят!
А в ответ вздох. И снова голос не то ребенка, не то женщины. Нежный и ... нелюдской:
– Все едино тебе: что стоять, что лежать! Что хотят с тобой, то и делают.
После этого смолкло все.
Утром хотели высечь того солдата перед строем, да только вот розги все изгрызены – ни на что не годятся. Начальство кипит, виновных нет...
Постановили, впрочем, крысу-смутьянку отыскать и повесить, чтобы не развращала славный дух победоносной армии. И, по слухам, ищут ее в Гессене до сих пор.
Заперли солдата снова в карцер. А парень возьми да пропади.
И нигде нет! А какой солдат был! Послушный, понятливый...
Эх!
А кончил тем, что угодил к "баварской принцессе".
Святая Крысина
Ложитесь-ка лучше спать, малыши! Если бы река была молоком, мостовые – сыром, вы бы у меня ели не хуже детей человеческих!
Любо-дорого поглядеть, как вы причмокиваете во сне! Знаю: в этот час вам сниться что- то очень- очень вкусное, и на сердце у меня легко.
Нет на земле такой матери, которая не отдала бы что угодно, лишь бы ее крысенята были сыты. Только вот... что же дать за такое счастье?!
В городе Фрайберге была одна церковь. А в церкви той служил пастор, строгий с малыми, любезный к великим и знатным.
Его проповеди в конце мессы сходились послушать даже люди из окрестных сел: до того ладно этот поп говорил!
– Святой Мартин готов был отдать нищему последнюю рубашку, – насаживался он, худой, бледный и яростный, возвышаясь над толпой простецов, – святой Франциск не имел и того, но обнял прокаженного брата, дабы согреть бедолагу. А мы?! Мы с вами ленимся иной раз и пфенинг обронить в церковную кружку. А потом, что?! Как девы неразумные будем лить бесполезные слезы! Ведь кто не отдаст – не обрящет. Так ужели мы хотим услышать на исходе своей жизни, как сама Любовь, ярая, испытующая всех, как пламя, скажет нам: " Не знаю вас! "
Смиренные, безропотные мужики чесали затылки и вздыхали. Дети переминались с ноги на ногу. Девушки слушали, боясь вздохнуть. А чуть поодаль, сидящие на церковных скамьях, позволяли себе зевать и шептаться, иные и вовсе грызли орешки.
И не видел никто из людей, что рядом с ними внимает сим прекрасным словам одна ... крыса. Да- да, не случайно бедность церковных крыс и мышей стала у всех притчей во языцех. С какой радости им добреть? Пробавляются они свечным воском да иной раз, если повезет, вкусят от ветхой засаленной книги... За то и бывают нещадно биты, а от жизни скудной прежде времени облезает у них шерсть.
Вот так и жила святая Крысина. Она не пропускала ни одной мессы, ни одной проповеди и среди своей родни выделялась редким благочестием. " И вроде и хорошо, – говорили родичи, – да чудно как- то! Будто барышня какая, и не подступиться! "
Даже когда месса оканчивалась, она не уходила, а пряталась за колонной, вслушиваясь в гулкое эхо, бродившее вдоль церковных стен. Этот покой она любила много сильнее службы и проповеди. А тем временем пастор бранился, высыпая из церковной кружки содержимое, и мертвое медное зерно звенело, будто насмехаясь над ним.
– Черт знает что такое! – возмущался он,– Не стало совсем веры в народе! Одна жадность!
Крысина, меж тем, наблюдала, как редкие прихожане после мессы подходят к статуе людской Королевы, шепчутся, плачут и в торопливом смущении опускаются перед статуей на колени. Одни пребывали в робком ожидании, будто шли на поклон к мировому судье, другие подходили с важной деловитостью, не забыв иной раз подложить под колени бархатную подушку. И теми и другими Крысина искренне любовалась, и даже немного завидовала, ведь Молодая Королева давала людям все, о чем бы они ни попросили.
Однако... Разве не повторял без конца пастор, что блаженнее отдавать, нежели брать?
Это очень тяготило душу Крысины. Страшно подумать: за всю свою жизнь она еще никому ничего не отдала!
Но вот мимо колонны, за которой затаилась крыса, прошла, шелестя дорогим шлейфом, юная дворянка, тихо-тихо опустилась на колени перед Молодой Королевой и долго не вставала. Наконец, покачнувшись, словно тонкое деревце, девушка поднялась и прошептала так громко, что крыса смогла ее услышать:
–Не Отвергающая ни единого вздоха! Умоляю Тебя...
Девушка всхлипнула, так и не договорив. Медленно она направилась к выходу и, опустив что-то в кружку для подаяний, покинула церковь.
И тогда Крысина решилась. Поблизости не было ни одного человека. Лучшего момента и сыскать нельзя.
– Госпожа! – произнесла Крысина, подбежав к статуе Молодой Королевы. – Исполни и мою просьбу! Дай мне что-нибудь, что я могла бы отдать! Очень тебя прошу.
Королева молчала. Ее детское личико, обрамленное тяжелыми резными кудрями, всегда улыбалось, а полуприкрытые глаза, словно никогда и не видели ни великих, ни малых.
" На кого же она смотрит?"– с тревогой подумала Крысина и огляделась вокруг. И тут крыса заметила... кольцо. Тяжелое, замысловатое, блестящее, словно солнечный свет. Но самым удивительным был камень, огромный, мерцающий, алый, словно вино... или кровь.
У Крысины захватило дух. Чудо! Ее услышали! А ведь даже с людьми, говорят, это происходит не каждый день...
– Мне ли это, Госпожа?! – выдохнула Крысина изо всех сил, стараясь не разреветься. Еще боясь, что это может быть ошибкой, крыса обнюхала перстень и даже попробовала на зуб. С благоговением Крысина взглянула в лицо Молодой Королевы, но только тоже выражение вечной тихой радости было на нем, и ничего больше.
Крыса даже слов не нашла для благодарности, а схватив перстень, бросилась в каморку алтарника, где и жила. Подумать только, теперь, как самая настоящая барышня, она может подать милостыню и нищему на паперти, и мальчику- служке, что выуживает из бледного супа только хрящи да кости... Да мало ли, что еще можно сделать!
Но...
Родичи Крысины забеспокоились.
– Ты точно его не украла?!– хмуро спросил у нее дядя, которому в таковые чудеса совсем не верилось.
– Клянусь, тебе нет! Я только попросила его...
Многие из тех, кто собрался тогда посмотреть на драгоценный перстень, присвистнули:
– Ничего себе, попросила – и дали!
– Я не лгу! – в отчаянье закричала Крысина. – Не верите, тогда... спросите у Королевы сами...
На самом деле, нашлось бы среди ее родни немало тех, кто готов был бы и спросить, и попросить у Молодой Королевы много всего, раз уж пошли такие чудеса, но дядя, старый и строгий, унял назревавший бардак.
– Такие вещи совершенно никчёмны, – вкрадчиво произнес дядя, странно сверкнув глазами, – это безделушка, дочь. От нее живот не наполнится... Но подобный хлам немало ценится людьми, которые... не знают, куда жир девать. И за один такой камень можно просить у них все, что угодно! Разве ты не хочешь помочь своим близким? Чтобы у нас были и хлеб, и сало?
При этих словах вздохнули все: от стариков, до совсем маленьких крысят – они и в жизни своей сала не пробовали. Да и сама Крысина вдруг ясно почувствовала, как у нее подводит живот. Ни сала, ни пряников она тоже не ела, только слышала запахи. Но одного воспоминания было довольно, чтобы ей стало дурно.
– Отдай перстень мне, – ласково продолжал дядя. Никогда еще его голос не звучал так сладко. – На что он тебе, несмышленыш! Что ты будешь с ним делать?! Бросишь в кубышку болтуна-пастора, отдашь облезлым людишкам, самый убогий из которых ест сытнее тебя? Отдай его мне, я - то знаю, что с ним делать...
И тут все будто очнулись от дурмана.
– Ага, знаешь ты! – закричал двоюродный брат Крысины. – Конечно, только ищи тебя потом!
И пошла тут такая брань, свара и ругань, кто смотреть страшно! А как быть? Перстень штука хитрая – не поделить его меж братьев. Что делать с ним – неясно. А хлеб нужен всем. Всегда. Немедленно!
Крысина еле вырвалась оттуда, но перстень так и не отдала. Она хоть и была еще совсем юной, а поняла: горе принесла домой, а не чудо. И горько заплакала.
С обидой теперь смотрела крыса на Молодую Королеву.
– Если ты утоляешь всякую нужду, – пролепетала Крысина, – почему не одолеешь ее совсем?! Что я могу сделать их так много, а я...
И Крысина обняла проклятый и прекрасный перстень, оказавшийся бессильным против горя и зла.
–Забирай! – с тоской и злобой прошипела она вдруг. – Я не хочу! Не нужно мне больше чудес! Почему мне...
Но не договорила... Потому что в тот миг вновь увидела ту самую дворянку. А рядом с девушкой стоял рослый мужчина в дорогом платье и что- то говорил пастору, пока служки скребли вовсю мраморный пол.
Неожиданно крыса услышала визгливый голос пастора:
– Клянусь, я не видал этого перстня, много тут бывает всякого люда, кто-нибудь вполне мог его умыкнуть.
– Конечно! – то ли сказал, то ли прорычал мужчина, глядя на святого отца, словно на мелкую вошь.
– Господин, – произнесла было девушка, – если вы найдете его, знайте: на нем начертано...
– Йоханна!– перебил ее мужчина. – Ты думаешь, что святой отец может проглядеть такой рубин?! Идем!
Мужчина резко отвернулся от пастора и повел к выходу девушку, которая не посмела ему ничего возразить.
Когда они вышли, пастор закричал так, что Крысина едва не обмерла от страха:
– Ищите его, олухи! И если я узнаю, что кто- то посмел его утаить...
Конечно, если бы кто-то из тех мальчишек заметил в тот миг Крысину вместе с перстнем, она бы непременно погибла. Но крыса и не думала об этом.
Не лучше ли, в самом деле, бросить этот ужасный дар, который уже наделал столько бед? Его подберут люди и на том все окончится. Раз уж сама Королева, милостивая, ни знающая отказа, никак не устранит на земле нужду и горе, чего же требовать от малой твари?!
И тут страшная мысль поразила Крысину. А если ничего не кончится? Какой странный взгляд был у пастора, совсем как у ее дяди. В самом деле, что будет с тем, кто утаит рубин? Или если не утаит?
Ох!
Крысина, так и сидела, затаив дыхание, изредка перебираясь из одной щели в другую, ибо служки норовили сунуть свой нос везде, да и пастор лютовал над ними.
– В нынешнее время каждый пфенинг на счету, в тут рубин пропал! Ах, грехи наши! Не знает покоя человек от имущества своего! И другим не дает! Ищите!
За целый день Крысина натерпелась множество страхов. Пряталась и убегала, потом пряталась снова. Только к вечеру все утихло, и она смогла вылезти из свечного ящика.
Собор был темен и пуст; казалось, густые сиреневые сумерки хлынули внутрь и затопили зал...
О том, чтобы вернуться домой не могло быть и речи, но Крысина заприметила возле статуи молодой королевы двух своих сестёр. В надежде, что худшее миновало, она бросилась к ним. Сестры застыли в смятении.
– Вот ты где?! Мы обыскались... Мы...
Но тут их взгляды упали на рубин, и Крысина замерла в нерешительности.
Какое- то время сестры молчали, наконец, младшая не выдержала.
– Крысина, погоди! Если хочешь – оставь себе перстень! Мы никому не скажем, что видели тебя... Только...
От неожиданности Крысина выронила перстень. Вот оно как... Да кто же поверит теперь, что она не для себя его просила?!
– Крысина, – торопливо начала старшая сестра, – скажи нам правду. Как ты попросила Ее?!
Сестра заискивающим взглядом окинула статую Молодой Королевы, а потом умоляюще прошептала:
– Ну же! Что нужно делать? Как встать? Что говорить?
– Я... я не знаю... – растерялась Крысина, и тут поняла, что ей не верят.
– Не знаеш-ш-шь? Или не хочешь сказать? – прошипела старшая, и в ее черных глазах блеснул злой, мстительный огонек. – Говори то же, что и тогда говорила. Сейчас!
– Х-х-хорошо, – промямлила Крысина и повернулась к статуе. – Сейчас, как-там...
Конечно, Крысина не помнила сказанного дословно. Конечно, теперь вместо вдохновения на сердце у нее были только страх и обида. Но все же она произнесла:
– Госпожа! Прошу тебя! Пошли мне то, что я могла бы отдать...
Сестры затихли. Ничего не изменилось. И Королева все так же улыбалась в полумраке, как и при свете дня.
– Это какая-то издевка, верно? – тихо и зло произнесла старшая.– Ты не хочешь говорить или...
Тут младшая перебила ее:
– Крысина, ну пожалуйста! Мы столько просили Ее о хлебе, и все напрасно! Что нам отдавать? Зачем?
Крысина стояла, ни жива, ни мертва. Не могла она ответить ни на один из вопросов. Зачем просить что-то, лишь для того, чтобы его отдать? Зачем посылать чудо, если нет даже корки сухой?
Все какая- то чепуха...
– Ты лгунья, Крысина, – холодно сказала старшая сестра и в ее голосе впервые зазвучали слезы, – лгунья... Видеть тебя не хочу!
Крысина ничего не ответила. Долго еще после того, как сестры ушли, она сидела у статуи Молодой Королевы, пока не заснула, свернувшись калачиком с перстнем в обнимку.
"Высоко-высоко ввысь уносятся человеческие просьбы: влюбленные молят, чтобы настал скорее день новой встречи, приговоренный смертник просит, чтоб солнце не взошло. Одни хотят дождя, другие ведра. И пока идет этот бесконечный спор, кому какое дело до меня?!"– думала Крысина, засыпая.
"Ничего не надо мне! Хотела быть милостивой, а что вышло?! Поесть бы."
Ей, и впрямь, приснилось, что она ест что-то очень-очень вкусное за столом, как человек. Такую пищу крыса назвать не могла и не умела. Это был дивный пир, пир света и звона, легкого, точно капель. Пир для нее одной. Но нет, за столом был кто-то еще...
Напротив стояла человеческая фигура в светлом одеянии, и поднимала кубок вина так, словно хотела произнести здравницу. Через мгновение крыса поняла, что перед ней юная девушка, веселая, смешливая, необычайной красоты. Но кто это? Королева или Йоханна? Крыса не знала.
***
– Ах!
– Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Она, верно, издохла, госпожа.
Крысина зашевелилась и приоткрыла глаза.
Кто- то вскрикнул над ней, но крик отвращения сменился тут же восхищением и радостью.
Крыса увидела над собой лицо девушки, еще совсем юной, заплаканное и чистое:
– Чудо! – шептала Йоханна. – Бла-благодарю тебя, Госпожа моя! Дивные вещи совершаешь ты через малых своих слуг!
И будто в ответ на эти слова, Крысина, точно барышня, взяла тяжелый перстень в лапы и склонила голову.
Два человека опустились на колени перед статуей Молодой королевы. Первой была Йоханна, потерявшая подарок жениха своего, вторым был мальчик-служка, отворивший для девушки дверь в ответ на слезную просьбу.
Раннее утро покрыло мраморный пол длинными красочными коврами. Это смеялся свет небесный, пробиваясь через стекла цветных витражей.
Слух о чудесной крысе быстро разошелся по Фрайбергу. Так частенько бывает у людей. Тем более, что лучшего свидетельства, чем вновь обретенный перстень, и быть не могло!
И народ валом теперь валил уже не послушать проповедь, нет! То ли дело слова, когда чудеса творятся рядом и ежедневно?! Служка взахлеб рассказывал о том, что произошло, привирая и выдумывая на ходу всякую небыль.
А простецы из простецов несли уже не медяки в кубышку пастора, но оставляли сухие корки да крошки по углам, приговаривая:
–Ах, святая Крысина, как бы и мне пьяница - Петер должок вернул!
Или:
– Ах, животинка Божья, да как сейчас все дорого, хоть бы крейцер нашелся, и то ладно!
Все это несказанно злило попа, который, позабыв о хорошем слоге, бранил мужиков на чем свет стоит:
– Дурачье! Вы что же, совсем из ума выжили? Любой твари поклониться готовы, лишь бы помогла?!
– Не любой, – степенно возражали мужики,– все благое от Бога. А что от вас мы видели? Одни слова!
Пастор притих не находя, что возразить на это. С тех пор, сказывают, смягчились его проповеди, да и вообще стал он шуметь меньше.
" Будто язык прикусил! - говорили люди.– Знал бы он, что за девица обрученная просила свой перстень со слезами! ... А на перстне том было начертано имя ее – "Милость".
Страна Шлараффия
Что сынок? Почему люди не едят живое зерно?
Едят, дорогой, но теперь уже редко. Нет, не потому, что им не вкусно; напротив, никто из тварей так не любит пищу, как человек, хотя схвати его за горло – он в этом не сознается!
Так возгордились люди, думая, будто живут одним разумом и волей! Но посмотри, что на деле: чем хитрее человек, тем слаще он ест и тем больше у него припарок и хитростей, зелий и трав, чтоб удивить свое брюхо.
Одна крыса приехала в обозе из Вестфалии. Да-да оттуда привозят дивные окорока и колбасы, что подаются на стол перед большими праздниками. И не только это! Мы много наслышаны были о чудесном этом крае, и думали, что именно там лежит страна изобилия с реками из простокваши и мясной подливы. Каково же было наше удивление, когда в ответ на все вопросы, мы услыхали:
– Вестфалия?! Да я там хвоста не покажу! Такой отборной гнили я там наелась! Никогда! Ни за что! Ни за какие пряники!
– Кума? – возмутились мы. – Да как же так? В богатой Вестфалии, откуда приезжают люди один другого круглей?!
– Вот в том-то и дело, – хмыкнула вестфальская крыса, – что живя с ними бок о бок, не растолстеешь, а скорее наоборот.
Выяснилось, что жила приезжая крыса в одном пребогатом трактире. Оно и хорошо, сынок, жизнь там сытая, но рисковая – люда разного много во всякое время.
И был там хозяин-трактирщик, редкий чревоугодник. Кто у него только не бывал: и князья, и бароны, и всякие- экие особы, которых принято у людей поклонами встречать.
А ведь господа не могут есть как прочие люди. От сала и рюмки шнапса носы воротят. Да-а-а-а!
Вот и завел трактирщик у себя отдельно кухню для господ.
Хитрости там разные учинил, какие даже в тех богатых краях в новинку были. И, по-первости, многие ходили в тот трактир просто посмотреть, что же там такое подают. Но стоило только зевакам сунуть свой нос на трактирную кухню, как хозяин начинал бушевать: " а ну... проваливайте, мужичье, так вас раз эдак"
Будто от грубых носов мог утаиться барский запах!
– Но не зря старый пузан гонял от своих мисок любопытных,– хихикнула крыса из Вестфалии.- Баре не знают настоящего голода и потому клюют, как птички. То, что осталось от господской трапезы, трактирщик, скажем, запечет в пирог и продаст господам по-проще. Если что-то скисло или протухло – то и вовсе пойдет работникам. Таким образом, всякая крошка шла в ход, а мне не оставалось ничего. Зато трактирщик пух, как на дрожжах!
Работники в трактире менялись, кума тощала и уже не видела иного пути, кроме как бросить все и бежать. Но однажды... Однажды ей повезло.
В тот день все суетились без конца: бегали, кричали, парили и жарили на кухне так, что летом в трубе водостока и то прохладней. Трактирщик ругал работников, на чем свет стоит, но, в конце концов, все стихло.
Кума выбралось из-под половицы, опасаясь, как бы ни грозило это затишье новой бедой, но будто вымерло все: ни слуг, ни трактирщика, ни гостей. Через весь зал пробежала крыса – никого. Страшно! Откуда-нибудь да нагрянут люди, но откуда – неведомо. Забежала на кухню – и там тоже. Но запахи...
– И меня чуть голова не закружилась с голодухи, – призналась вестфальская крыса,– а от такого густого и пряного чада я будто захмелела, ничего не соображу.
И тут вижу: на столе стоит большая корзина, перевязанная лентами, увитая цветами, а там добра... Точно в стране Шлараффии, где сады цветут пирожными, а мостовые стелют пряниками. "Ах! – думаю, – Да я такой красоты и в жизни своей не увижу больше... хоть бы сейчас наглядеться!"
Но кто и когда был сыт одним взглядом?! Кума забралась на стол, стоит и глазам своим не верит. Подлинно: точно замок чудесный перед ней, где ветчина и колбасы - башни, сыр - светлые стены, а пастила в коробочке, что принцесса перед венцом.
Крыса и сама не могла потом вспомнить, как очутилась в этой корзине. О том она почти не рассказывала нам, да и как такое расскажешь?!
Очухалась кума только когда поняла: несут. В этой чудесной люльке плывет она... может, и к смерти. Крыса притихла, схоронилась за тонкой оберткой от паштета.
Сначала ничего особенного не было: людские голоса ругань, покачивание, неясный цокот...
А потом началось! Гром, грохот, рев, хоть беги – кошмар самый настоящий! Снова качнулась корзина. Голос трактирщика что- то говорил, а что непонятно.
Кума еле-еле очнулась. Корзину ее снова куда-то понесло, словно лист кленовый осенью.
" Тьфу, – думает крыса, – ужели так помирать, а пастилу- то я не пробовала".
Кругом уже и звуки иные и запахи. Какое-то дребезжание смех, свист, будто птицы весной расшумелись, только не птицы это вовсе.
Крыса доела пастилу, и любопытство страх пересилило. Выглядывает – а вокруг блеск и чистота, фарфоры и розы, дамы и господа. Трактирщик - пузан с каким- то щеголем бокалами чокаются. Чудно...
Ужели это и впрямь, страна Шларафия, где всякая снедь сама собой родится, только рот открывай?
Но ведь страна эта обжорливая – не для всех! Недаром трактирщик тощих да сопливых от кухни своей гонял. Никто не войдет в этот рай съестной, если ребра у него из под кожи торчат.
– И такая, – говорит кума, – меня злость взяла, что я свиного хрящика бы не пожалела, чтобы провалились они все со своими брашнами!
Но что делать – неясно... Время идет. Разговоры стихают. Даже трактирщик уже отвалился от стола и расстегнул жилет, но никто не уходит... ждут чего- то.
– Прикажете подавать десерт? – спрашивает шепелявый осторожный голос.
– Позже,– отвечает ему другой, басовитый, степенный.
Но тут раздался голосок высокий, капризный пронзительный, словно писк.
– Какая она! Красивая, точно дворец, какой! Дайте, дайте мне ее!
Почему-то кума сразу заподозрила, что речь идет о ее корзине. Сердце у нее екнуло.
– Ну, хорошо, Фердинанд,– засмеялся обстоятельный голос,– бери! Отнесите-ка подарок нашего доброго друга на детский стол.
Замерла крыса. Как-никак новая напасть! Еле дышит.
Вот поставили корзину. Стихло все. Осторожно выглянула кума.
Видит: перед ней сидит за маленьким столиком пухлый светловолосый мальчик и что-то уплетает с таким удовольствием, какого крыса, отродясь, не видела. Она была уже сыта, но ей стало интересно.
– Эм... господин благородный... – вежливо начала кума.
Мальчик с удивлением воззрился на нее.
– Как интересно? – воскликнул он и хлопнул в ладоши.– И ты тоже подарок?
– Конечно! – не растерялась кума – И... и это моя корзина?
– Моя! – возмутился мальчик, и лицо его стало кислым, словно жбан прошлогодних сливок.
– Но ведь подарок тут я, а не ты! – возразила крыса. – Давай, меняться. Я тебе свой кусок, а ты мне свой, и не накладно будет! Бери хоть всю корзину за кусок своего лакомства...
Мальчик задумался. И думал он долго.
– Хорошо! - вдруг просиял толстячок.– Я согласен!
И с этими словами бросил конфету в корзину и придвинул все к себе.
Но кума выпрыгнула на стол вместе со своей добычей.
Мальчик так и охнул:
– Ты куда?! – капризно закричал он!– Ты пода...
И тут осекся... И заревел так, что от страха крыса выронила конфету. Не до лакомств уже! Оставалось только спасаться бегством...
– Вот она, страна Шлараффия!– жаловалась вестфальская крыса. – Да они едва не сожрали меня, заодно с вафлями и марципаном! А ведь даже голода не знают...
Да, в стране изобилия пощады не жди!
Про умного мышонка и глупого мельника.
Святой Евгрызий Подпольный! Наказание мое! Расшалились! Последняя сказка на сегодня и все! Больше в уши не влезет!
Так, детки! Улеглись? Вот...
Мыши – не великие баре, но всюду пролезут: хоть во дворец, хоть в утлую лачугу. Как только удается – Бог весть! Те, что полевые, и глаз-то поднять не смеют… Отвечают только: " да- с" и " нет-с". А стоит только в дом проникнуть...
Батюшки! Откуда только что берётся?! Будто в баронство вошли!
О чем это я? Ах! В лучшие дни был в наших краях мельник. Дородный такой, обстоятельный! И была у него мельничья жена, мельничья дочка, четыре работника, два батрака – Хрящ и Пинта ( надеюсь, вы понимаете, что к чему).
И было у того мельника зерна, что воды в реке, а муки, так вовсе – море разливанное. Водились и эти... жёлтые, как их... мертвые зерна, от которых ни ростка, ни колоса– одна скорбь да тревога человеку.
А был этот мельник человек гнилой. Иной бы не стал печалиться: ну сыпется мука от жернова ... и сыпется! Ничего же не сгинет просто так на белом свете. Хе! А ему прямо покоя не было:
–Это сколько ж добра пропадает! Хоть и помалу, но день за днем, год за годом? А сколько из мешков по крупице...
Ох, святая Грызельда! Ничем людскую душу не уймешь!
Закрома полны, а о крошке, как на похоронах ревут!
В общем...
Велел этот мельник своим работникам, да жене мельничьей и дочке-сдобе начисто мести полы. Чтоб ни крупицы, ни крошки! И ту муку, с пылью, с грязью и сором смешанную, выдавал он за чистый сорт. Знай себе - торговал!
Молвы дурной о себе не боялся мельник; против гульденов и ложь не страшна.
Однако, жили у него под полом мыши. И настали у них голодные времена. А прежде жили они сыто, богато! Самые толстые в рукавицу не могли пролезть. Да!
Не смешно, сынок! И такое может быть! Разленились они, разнежились! Половицы гнилой перегрызть не могут, колбасной шкурки добыть боятся.
Что делать не знают! Впрочем, нужда всякому ума пошлет.
Как- то раз вылез из подполья мышонок: надо же на свете Божьем и своей доли поискать?! Не всякий день хлеб прямо в рот падает!
Смеетесь?!
Вот видит мышонок, что вокруг все голо-метено, только горы перед ним поднимаются, косматые, серые, точно тучи...
Да, мешки, милый! Не спеши вперед дела!
Смотрит мышонок – дивиться: ни крошки кругом, а запах больно знакомый.
Как поднялся на холщовые горы, а там наверху... мука, чистая, будто снег или... свет небесный! Мышонок от радости обо всем позабыл, да и нырнул в нее, как в теплую воду.
А выбрался обратно белей молока! Глядит: мельник идет!
Те мешки для князя людского уготованы были, и не было там ни потравы, ни сора. Мышонок замер от страха, глаза закрыл, и не заметили его люди– белого на белом. Лежит мышонок, смерти ждет, а мельник с гостем рядом стоят и не замечают, что их богатству... едок объявился.
Мышонок ждал, ждал беды, потом глаза- то открыл. Видит: работнички – Хрящ и Пинта мешки в узел завязывают да прочь волокут. Мышонок от страха и пошевелиться не может.
И вот приближается к нему Хрящ, а мышонок как закричит:
– Стой, лодырь, думаешь, я не знаю, как ты себе в сапоги в прошлую среду целый куль насыпал, а сам босым домой ушел?
Мельник часто на работников кричал, но, по-правде говоря, про сапоги мыш все выдумал. Но работник перепугался насмерть. Раз – и след его простыл! Мышонку тоже страшно; не верит он, что от гибели избавился. И точно!
Хрящ друга на помощь привел.
–Смотри, – говорит, – голос был, а вокруг – никого. Призраки не иначе.
– Сказки бабьи! – смеется Пинта.
А мышонок ему:
– А ты, толстяк, почто к нам зачастил на кухню?! Шкварки вынюхиваешь, или Марта тебе приглянулась?!
Мартой звали дочку мельника, о других девицах мышонок и в жизни не слыхал!
Толстяк затрясся, живот заходил ходуном. Бросились работники наутек от мешка говорящего. И понял тут мышонок, что род людской, как трава: тянется вверх, а ветер подует – поклонится!
Затаился мышь, ждет, что дальше будет.
Привели работники мельника, сами причитают, мол, дух нечистый в мешке поселился и все про всех ведает.
Мельник ругается:
– Глупое мужичье, так вас раз - эдак!
А у самого глазки бегают. За ним господин знатный идет: рот в улыбке растянулся, глаза щурятся.
Мельник слушал,слушал своих батраков, да как рассмеется натужно!
– Ничего нечистого у меня в помине не было, ваше благородье! Как же духу явиться?!
– Да? – страшным голосом говорит мышонок. – А как же сор, с которым ты муку смешал!"
И тогда побелел мельник, паче самой чистой своей муки, паче невесты в церкви. Так и остался седой с тех пор!
Нигде никогда.
– Спать ложись, барон мышиный! Сколько можно вертеться? Сам не спишь, и мне не даешь!
– Сама такая! Думаешь, я не хочу?! Уф, если бы я мог уснуть по команде, словно прусский солдат...
– Я тебя укушу... П-п- предупреждаю в последний раз...
– Ладно, ладно, извини... Я нечаянно тебя толкнул. Честно! Я же не виноват. Иной раз хочешь, и не уснешь... А поспать нисколько не хуже, чем поесть от пуза, а главное спят все: от великих и сильных зверей – до всякой мелочи, вроде уховертки...
– А разве уховертки спят?
– Нет, конечно, сестричка, они залезают в уши и там... Тихо, тихо, я пошутил... Маму разбудишь! Так вот... Сна всегда хватает на всех. Никто им не обездолен... Ну, разве что я нынешней ночью... Но ведь и днем можно поспать досыта! А вот хорошей еды... вечно всего на один зуб! Только в стране Шлараффии достаточно всякой снеди. Конечно, путь туда надо проесть через гору рисовой каши... Уф, даже если не доберешься, наешься на всю жизнь! А уж когда доберешься...
– И что тогда? Лопнуть хочешь?
– Какие вы скучные, девчонки! Во-первых, там полно чудес, а во- вторых... Во- вторых, нет, не лопну! Дело ведь не только в каше! Там, там все по-другому. Люди возят в каретах господ - лошадей, орел поет в трактире, словно канарейка, а канарейка...
– Я бужу маму...
– Да погоди ты! Ах, забыл, что там канарейка! В общем:
Осел - профессор Гейдельбергский,
Свинья красавицей слывет,
А филин – ухарем-повесой;
Твориться все наоборот!
Сова, как соловей, поет,
И вдоволь пастилы в корыте,
И волки лебедою сыты;
Твориться все наоборот.
– И старший брат почти не врет... Ой, это невозможно! Нигде и никогда!
– Как тебе не стыдно говорить такое о своем брате? А еще крыса... Разве я тебя обманывал? Просто... такая страна Шлараффия! Моя ли вина, что тебе она не по вкусу?
И... очень зря!
– Врешь ты все, и хвост не отвалится! А мама рассказывала иначе... Она говорила, что там, где не тесно великим, и малые растут. Сойка танцует с ястребом в синеве, олень и волк – побратимы, а человек...
– Ну, вот еще! Его не хватало!
– А человек не войдет туда, пока не умалится. И когда это произойдет – не останется больше ни великих, ни малых, а все станут своими на земле.
На час и вовеки
Сошлись вместе Жизнь и Смерть, сошлись на суд и брань. Две царицы, коим спорить до конца времен. Встали они над рекой, и ни одной не перейти было на другой берег.
Смерть не выдержала первой:
– Мое! – закричала она, голосом, похожим на хохот вороний. – Убирайся с моей земли!
– А где ты видишь свою землю? – удивилась Жизнь и огляделась по сторонам. – Посмотри, тут только луга и нивы, тростники да белые лилии по берегам. Разве ты их посадила? Одела красотой?! Назвала каждого своим именем?
– Дура! – стиснув зубы, прорычала Смерть. Она едва не скользнула в реку, и тогда бы вода превратила ее ногу в гнилую колоду, но удержалась. – Да, я ничего не сею, не собираю. Я жру. Трудись, сколько хочешь, батрачка! Все равно ничего твоего не останется: ни побега, ни корня! Все будет моим!
А надо сказать, вам, дети, Смерть хвалилась недаром. У нее без числа слуг среди всякой твари. Ей служат гордые короли, войска и мертвое злато людское. Ей покорны Нужда и Братняя рознь, Чума и Зимний холод. И никто: ни человек, ни зверь не может укрыться! День и ночь Смерть строит гробницы из мрамора и гранита, справляет похороны и поминки, кичится ветхой, давно забытой глупостью, как будто от повторения и давности дурь может сойти за истину.
А вот у простоволосой Жизни на уме вовеки не бывало ничего серьезного. Сочельники и Пасхи – и те справляла впопыхах!
Только и заботы, что укачать каждого младенца в колыбели, да каждой птице подарить голос. Как ни крути – одна суета и морока!
А если где-то заводят веселые песни и пускаются в пляс, то Жизнь тут же, названная, является в хороводе и хохочет. Шум и смех, кутерьма, новоселье – вот чем она занята. Где же ей памятовать о том, что зима идет вслед за осенью?
Нет у Жизни друзей и в палатах царских; ищет она слуг сродни себе, тех, кто за добрую скрипку хоромы продаст и не будет жалеть; тех, кто вечно и нищ и рван, но при том, краше цвета полевого... А еще тех, кому будто мало единого сердца: кто повсюду томиться по многим сердцам.
Таковых друзей себе ищет Жизнь. И не зря всякая тварь на свете зовет ее своей.
И вот, услыхав, как царица Смерть похваляется пожать то, что она не сеяла, Жизнь затрубила в пастушеский рожок, созывая на бой всякую душу под солнцем. И пришли на зов нежные влюбленные, веселые плясуны и музыканты, смиренные художники и убеленные сединами мудрецы. Все, кто поет и пляшет, плывет в реке, летает в синеве небесной, кто сеет и кто ест. Словом, все, что дышит на земле, собралось в поход.
Но дохнула Смерть, и налетела Чума черной тучей, разлучив детей и родителей, а нежных любящих, навек схоронив в объятиях друг друга.
Тогда вышли супротив нее мастера и поэты со словами человеческой мудрости:
– Увянет румянец, поблекнут кудри, но красота будет жить, и не день, и ни два, а присно!
– Я сохраню ее в слове!
– Я сохраню ее звуке!
– Я сохраню ее в тяжком и непокорном камне, и навеки застынет на белом челе непослушный и легкий локон!
– Ничего ты не заберешь!
Подивилась Смерть человеческой дерзости, но не растерялась. Гадко усмехнулась она и хмыкнула:
– Ну что ж...
И вышли вперед любимые слуги смерти Война и Глад.
И разбились дела рук человеческих, а вместе с ними и сердца, ведь крепко прикипает человек к трудам своим.
И в наступившем ожесточении, онемели уста для слов о любви и милости, а тихого голоса мудрости никто и слышать не хотел.
А потом наступило молчание на свете: ни песен, ни криков, ни звона, ни вздоха. Ни единого голоса, звериного ли, человеческого. Только унылая бледная скорбь, у которой ни берегов, ни конца, ни начала. Так Смерть забрала все себе в кабал. И настало отощание на земле.
Ничего ни осталось у Жизни: ни дитяти, ни воина, ни ростка, ни корня. Но она стояла на берегу, возвышаясь над онемением и забытьем, не шелохнувшись, ни на шаг не отступив.
Смерть рассвирепела:
– Убирайся! Разве ты еще не поняла, подёнщица! Ты на час, я – навеки! Кроме меня никого не останется! Мой этот мир и ничей больше!
Ничего не ответила Жизнь, не улыбнулась, не рассмеялась. Не вернуть ей было своих друзей, любящих и любимых.
Но в глазах ее блеснул бодрый неумирающий огонь:
– Твой ли?!
А потом, будто приближение весны, легчайшее дыхание пронеслось над землей. И, точно десятки тоненьких пик, потянулись наверх малые зеленые волоски.
Смерть обомлела. Будто новый потоп нашел на мир, но потоп этот травяной, да нет... золотой, хлебный. Споро, словно языки пламени поднимались колосья, осыпая землю дождем живого зерна. А зерно то не лежало праздно; едва касаясь земли, оно, проклюнувшись колосом, снова бежало к свету.
Будто бы сама дерзость человеческая да любовь, неистовая и ярая, напоили его силой. Сколь не коси – все напрасно! Растет и растет!
Когда Смерть поняла, что произошло, было уже поздно. Дико закричала она от того, что у нее отнимают последнее: безвестные могилы, где спят влюбленные и поэты, солдаты и старики, дети и матери.
И тут заговорил Жизнь:
– Смотри! Думаешь ли ты, что схоронила людскую любовь и мудрость, милость и силу, тоску по истине и жажду высоты? Разве можешь ты удержать, то что взяла не по праву, а по гордыне своей?! Нет! Позову – и явится, подниму – и пребудет! Ты на час – я вовеки. Этот мир мой!
И пришли звери, великие и малые, и поселились среди лугов и полей. И птицы разыгрались в синеве небесной.
И явились новые люди, чтобы жать и сеять, трудится и есть.
И настало новоселье у виноградной дозы, и во всех садах, побелевших паче молока, – Новолетие!
Вновь заиграли свирели и струны, зазвенели колокола крестин и свадеб. За трудами и плясками, ярмарками и баловством некогда людям стало и вспоминать о важной и гордой царице Смерти.
– Нечем хвалится тому, кто только алчет и требует мзды, – говорили люди, – придет срок и каждый из нас ляжет, как перезревший колос. Что поделаешь? Приходится считаться с костлявой старухой! Не упадешь – не подымешься!
А малые говорят иначе:
– Что посеяно, то пребудет вовеки.
Матушка Ненасыть
В давние дни это было, дети! О том люди еще помнят, хотя рассказывать не любят. Уж больно стыдно за родичей своих, впрочем, именно поэтому ее было бы невредно послушать некоторым. И не только людям.
Человек попадается всякий. Бывает и такой, что, словно орех, расколот жалостью до самой сердцевины; и тогда видно, как из человеческой шкуры глядит на тебя людская душа. Бывает, напротив, попадется такой господин, что сам точно крепость; ему ни мольбы, ни страхи нипочем. А есть еще...
Жила в нашем городе такая дама, что впору ей было графиней родиться. Но нет, стала она женой ювелира. О чем нисколько не тужила. Носила она одежды всем соседкам на зависть, а говорила так, что было им сладко судачить о ней. А как хороша на людской манер! Кожа бледная, лицо чистое, точно тарелка фарфоровая. Жаль, не людского ума. Ибо у такой особы ни подруг, ни родичей не осталось. А может, и дух в ней был нелюдской.
Так вот, больше образа своего, отраженного на стекле, любила она только сына, мальчишку несносного и разбалованного по любым меркам, не только по человеческим. Бросаться грязью в прохожих да мучить котов так, что те выли волками – вот были его излюбленные игры. Но даже самый запуганный и жалкий кот нет-нет, да и даст сдачи; это вполне в духе их лукавой, жестокой породы. Да и люди иной раз вступятся за них. А за нас?
Мы, дети, род нищий и грязный, болезнью и невзгодой веет от нас за версту. За то и не жалует нас человек, не ведая, что не знает беда ни великих, ни малых.
Так, избалованный мальчишка поймал как-то крысенка. Как только не глумился над ним сын ювелира: и пугал, и за хвост тянул. Почем ему было знать, как всякий раз обмирало сердце малыша, когда, уже вырвавшись на свободу, крысенок снова оказывался в банке и слышал человеческий хохот над собой.
Дети! Дети! Успокойся, сынок, тише дочь! Впереди самое трудное... Натешившись всласть, мальчишка посадил крысенка в коробочку из-под пудры и оставил ее на столике матери. Женщина открыла ее и... Маленькое существо, бледное, сродни приведению, кинулось прочь под оглушительный смех ее сына:
– Смотри, матушка, он теперь красивый, совсем не хуже тебя!
Женщина рассердилась и долго бранила своего звереныша, Но ему-то что?
Крысенок пропал. Белый, белей снега или муки, не мог он больше найти в тени убежища. Домой возвращаться боялся. У всякой твари своя красота, ей отпущенная. И так ее похерили из-за глупой шутки! Липкая пудра отходить не желала. Ужели вместе со шкурой снимать? Что делать, коли плакать без толку? От злобы и отчаянья укусил малыш людского сына, а сам исчез, прошептав в гневе:
– Коли я бледней, чем смерть, так тебе бы мою участь!
И случилось так, что мальчишка как-то весь подурнел и высох; хуже того, съёживаться стал.
Худо было жене ювелира с ним. Вся извелась. И если сначала думала она, что сынишка болен, то однажды, увидав, как вытянулось и посерело его лицо, ничего не сказала женщина, а выйдя из комнаты, горько зарыдала. Кто бы ни плакал! За то осуждения нет. Хуже другое; стоило ей представить, как прахом пойдет вся ее славная радостная жизнь, так ей стало дурно и страшно, что она закричала:
–Убирайся из дому, урод, чтоб я тебя не видала больше!
И заливаясь слезами чистыми, горькими для всякой твари на земле, сын женщины ушел.
Чинно жена ювелира носила траур, гордой и безутешной была ее печаль, хотя было ли сердце в ней, не знаю.
Меж тем, тщетно искала амбарная крыса своего сыночка. Жила она у сукновала в богатом доме и много соседей имела, а тут в аккурат завелось в подполье пасторского дома чудовище. Что за нечисть – неясно, но все крысы обходили тот дом десятой дорогой и детям путь заказывали. Только вот куме амбарной уже и горя мерить не приходилось. Где отчаянье, там и надежда, где надежда, там страха нет.
И в поисках сына своего забралась она как-то лунной ночью в подвал пастырского дома. Пыль, тишина, свечные ящики, да облатки... Пол из мертвого камня.
– Сынок! – позвала крыса.
Только навстречу ей вышло чудовище, долговязое, худое и бледное. Так, что и молитва не шла ей на ум. Однако чудище само затряслось, от гнева ли, от страха не знаю, но согнувшись в три погибели, невидаль зарыдала, обняв длинные тонкие ноги.
– Убирайся!
Услышала крыса и вздрогнула. Она и прежде слышала, что ее так кличут, но тут иное... Во-первых, только люди кричали на нее прежде. Во-вторых, нечисть плакать не может. (Это всем известно, ведь как скорбеть, если нет души?) А в третьих...
Медленно крыса приблизилась к чудовищу, все свое мужество собрала она для этого, хотя и робкая надежда еще грела ее:
– Кого ты ждал увидеть?!
Чудище посмотрело на нее раскосыми мутными глазами и... отвернулось снова зарыдав.
– Кого? - тихо и настойчиво спросила крыса, страх ее совсем оставил. – Отзовись, мне, снова! Еще раз, сынок.
Чудище замолчало и воззрилось на несчастную крысу, над которой возвышалось, точно мешок с горохом. Губы дрожали у бледной твари, не людской, ни природной, однако, ответ последовал не сразу.
– Я те-тебе не сын, гадина. Я че-чело...
И разревелся.
Крыса задумалась. И среди людей бывает немало таких, что людьми не признаны, хоть и от этого живут они не хуже своих собратьев. Еще ни одна тварь не явилась на землю вот так запросто, ни кровных уз, ни родства не имея. Видно, и впрямь, человек, хотя и странный по всяким меркам.
– Не мне, а кому-то точно,– изрекла крыса, – я же знаю наверняка. Я, между прочим, мать. Что ревешь? Есть хочешь? Или просто замерз? Найденыш! Ты весь дом своим плачем перебудишь. Пойдем!
Мальчик, сын той женщины, ибо не могло быть это неприкаянное создание никем другим, уставился на крысу.
– Куда? – тихо спросил он.
– Да хотя бы в тепло, – вздохнул та, – шкура твоя никуда не годится.
"Странное дело, – судачили позже между собой друзья и родичи той несчастной крысы, – разве урод, что повстречался ей – замена родному сыну? А впрочем, всякий себе утешение ищет. Что поделаешь, если не приходится выбирать?"
Найдыш не пришелся им по душе. Ест много, прыти в нем никакой, а смотреть на него тошно. Сначала, правда, поселившись в погребе у сукновала (а к выпивке тот богач имел особую страсть) он даже пищу от чужой матушки брал как-то брезгливо и нехотя. Больше плакал. А потом ничего. Привык.
Говорил только мало с другими, будто не желал, чтоб его расспрашивали. По-своему уродец привязался к чужой матери, хоть и не слышала она ни слова благодарности от него.
–С ума, что ли, сошла? – вздыхали знакомые кумушки. – У самой шерсть облезла... Осунулась, похудела, а этого кормит. Экая Матушка Ненасыть!
Прилипло к ней это прозвище, хуже худой блохи привязалось. Но на правду не сердятся. И не ждала она благодарности от заморыша, ибо не рады люди объедками в час худой, а в радости и вовсе забыть готовы и беду, и лебеду.
Однако...
Найденыш, к удивлению и ужасу соседей Матушки и других крыс, начал расти, медленно, но все-таки заметно. Что-то человеческое в нем проглядывало почти поминутно (так сквозь скорлупу ореха можно сердцевину разглядеть), но видеть это было, честно говоря, невмоготу. Все равно, как, забравшись в коробку из-под торта, повстречать кота.
А тут... Мерно, как облезает краска со старой стены, стала проступать в найденыше новая, никому не известная жизнь. Личина, которой прежде не было, и явиться не могло. Воистину, удивительное дело! И, хотя, по-прежнему было той крысе страшно, она глаз оторвать не могла. Так не может художник насытить взгляд творением своим, потому что красоты его еще никто не знает, ведь такого не было прежде на свете.
Нет, не забыла крыса горя от потери своего дитяти. И новое, пусть и радостное, нам прежнего не вернет.
– Отчего же ты плачешь, мама? – спрашивал ее найденыш.
– От того, что не случись беды, был бы у тебя брат,– тихо отвечала она.
– А какой, – осторожно спросил заморыш, – старший или младший?
– Потерянный и найденный. – вздохнула матушка Ненасыть. – Нет в том разницы между вами, только вот тебя, сынок, я обрела нежданно. А больше я ничего не скажу.
Так и жили в тиши мать со своим приемышем. Злых языков не боясь, ибо чудное это дело, став притчей во языцех, уже давно приелось кумушкам. И то... Спокойнее жить, не замечая явного: странный заморыш, на которого и глядеть-то было противно, теперь отъелся и стал белым, словно сметана, а над матерью возвышался каланчой.
– Слопает ее страховид сей, – заключили они, – и на том кончится дело!
Что ж поделать! И среди слабых всегда найдется тот, кому трудней! И тогда чуть сильнее становятся подлецы.
Впрочем, не будем об этом. Однажды сукновал устроил у себя дома великолепный пир, на который созвал виднейших горожан: часовщиков и ювелиров, кондитеров и портных. И жена одного из ювелиров блистала там особенно дорогим убором и гордой осанкой. Давно сняла она свой траур. Но жутко ее лицо. " Будто каменная"- говорили люди. Ничего оно не выражало.
И так вышло, что в разгар пира захотел хозяин похвалиться особенно редким и старым вином и послал виночерпия в погреб. А вернулся юноша оттуда дрожащим и бледным, с пустым кувшином.
– Ты что же заячья душонка? Приведенье увидал? – высмеял его хозяин.
– Сам не знаю, – отвечал юнец голосом тяжелым и хмурым, – может, и призрак то был. Вам бы взглянуть.
И, ругаясь, на чем свет стоит, спустился хозяин в погреб. И нашел там мальчика в рубахе полуистлевшей, однако, вполне живого. Волосы его были золотыми, а кожа, как молоко.
И лишь отдаленно напоминало его лицо о красоте гордой жены ювелира, но было оно совершенно иным. И несказанно прекрасным.
Тем не менее, хозяин узнал дитятю и как обмер. Поднял он перепуганного мальчика на руки и унес наверх, показывая гостям, как неслыханное диво. Мол, нашелся потерянный сын ювелира! А мальчик плакал.
Ночью Матушка Ненасыть своего приемыша не нашла. Напрасно обыскала она весь дом сукновала. Не было дитяти нигде. Только лишь немногие свидетели сжалились и рассказали, как было дело. Хотя горше слов этих не было в помине ничего.
– И что же вы молчали! - ощетинилась она в тоске и злобе.– Сколько времени даром потеряно! Где совесть ваша, раз вы только смотрели! Зубов не стало? Лапы отнялись?
– Молчи! – прикрикнули на нее. – Сама выходила себе на горе человека, а он и ушел. Нечто с тобой в убожестве жить будет? Да он и не вспомнит про тебя завтра! Какая же ты мать ему?
Наслушавшись попреков и насмешек, узнала, тем не менее, крыса: жена ювелира увела ее сына, особа такая, что и Бога не боится, и гульдены не считает.
И вот глубокой ночью пробралась Матушка Ненасыть в богатый дом, где жила обидчица. Пахло там тишиной да простынями, хрустящими от чистоты. И каждая вещь в полумраке казалась вычурной и важной. Но ни души! Все спит и все спят. Тихо позвала Матушка Ненасыть, как в первый раз, когда найдёныша увидала.
И в ответ ей прозвучал из угла слабый писк. Бледный перепуганный крысенок сам выбежал ей на встречу. Сын родной! Которого не чаяла уже!
– Господи, – плакала она, – да где же ты пропадал! Больной, седой, какой угодно, только вернись! Как может быть похерено то, чему цены нет! Разве отвергают подарок? Нет, не грусти из-за новой шкуры сынок. Ты и не знаешь... Что не потеряно, и то нашлось! У тебя ведь есть теперь...
Тут замялась Матушка Ненасыть, ведь брат ее сына, о котором хотела она сказать, нынче далек, словно Луна. Сын людской и не признает ее теперь, но хоть бы одним глазом поглядеть... Такой он красивый!
И, проводив обретенного сына домой, крыса вернулась взглянуть на потерянного. Долго бродила она по дому без толку, пока не услышала в тишине, как кто-то плачет за дверью. Матушка Ненасыть застыла; хоть была она не из робких, а так страшно ей прежде не было. И лунный луч длинной полоской лежал на ковре, пробиваясь сквозь дверную щель.
Тихо пробралась крыса в чистую, опрятную и какую-то холодную комнату. Вот он. Ее сын, длинный как башня, белый как молоко, нежданный... А все равно чужой. Мальчик вдруг затих и посмотрел на нее. Повисла тишина, в которой едва ли уместится, вся жизнь крысиная или человеческая. Мальчик всхлипнул и закричал:
– Мама! Ты пришла! Ты не оставишь меня такого!
– Ш- ш-ш, что ты! Не надо плакать сынок, нет. Нет!
А больше ничего не могла вымолвить Матушка Ненасыть. Сама она ведала, что говорит, но иначе сказать не могла. Чужой сын, а ведь нам всем, чем дальше, тем слаще. И тем тяжелей. Мальчик, сам почуяв неладное, не желал успокоиться. Он опустился на ковер, а Матушка Ненасыть прильнула к нему. Так они и лежали на полу, обнявшись и грея друг друга, до самого утра. Но утром...
День был воскресный, праздничный, и в доме ювелира зазвучали торопливые шаги и послышались окрики, нетерпеливые и злые. То господа собиралась к мессе. И вот, когда распахнула жена ювелира дверь в комнату сына, весь дом от чердака до чулана огласил ее крик.
– Ты что делаешь, дрянь, ты экая?! Воровка! Да как ты вошла!
И было от чего кричать: держа ее сына на коленях, смиренно сидела на полу нищенка.
– Тише! – сказала она твердо и взглянула на женщину взглядом прямым и ясным, так, что хозяйка сжалась и потускнела.
Мальчик вздрогнул и обнял оборванку на глазах у изумленной матери. Та пришла в ярость.
– Да кто ты такая?! – взвилась она. – Как смеешь ты..
Отпустив своего сына, Матушка Ненасыть поднялась. Высокой и сильной показалось она перепуганной хозяйке.
– Меня зовут Ненасыть, – ответила нищая,– я прихожу, куда меня не звали, я кормлю тех, о ком и не вспомнит никто. И нет никаких различий между моими детьми, у меня каждый – последний. И я тебе своего не отдам! Не на меня ли ты бросила его?
– Ах, вот как!– прошипела жена ювелира. В доме застучали шаги, и на ее крик поспешил явиться и старый муж с комьями ваты в ушах, и хромая служанка. Зная, что грех ее раскрыт, усмехнулась про себя хозяйка: " Твое слово против моего? Ну, так смотри же! "
И лютый крик подняла жена ювелира. Мол, ведьма, или мерзавка какая, похитила ее сына, а когда мальчик убежал, явилась за ним прямо в дом.
Мальчик вцепился намертво в потрепанный передник нищенки.
Ненасыть же возражала:
– Все по слову твоему было, да все наоборот. Расскажи лучше, как носила траур по живому сыну? А знаешь ли, кто "мертвого" его кормил?
Шептались люди, но ничью сторону принимать не решались. А дело это быстро разошлось по городу молвой. Все уже слышали, как нашелся сын ювелира, а раз нашелся, значит, не погибал. А раз не погибал, значит, пил и ел. Но не в доме своей матери.
Скверное, худое дело... Правда – одно, полуправда – другое. Не станет рассказывать жена богача о том, как ее дитятю прокляли, и никому не открыла бы Матушка Ненасыть правду о худородстве своем, ведь и большие чудеса вершились на свете, а люди не верили. И не в чуде тут дело, а в том, что малое да слабое, если и возвысит голос против несправедливости, то лишь навлечет на себя горшие беды.
И вот двух женщин, что могли спорить, пока мир стоит, привели в церковь свидетели, дабы обе матери в правде слов своих поклялись перед лицом Всевышнего.
Жена ювелира Бога не боялась. Бестрепетно встала она перед алтарём (о мессе уже позабыли в городе) и заговорила:
– Честной люд! Все вы свидетели, что мальчик этот мой сын, у меня над ним право крови. И сердце мое уже довольно страдало. Все, что у меня есть – его. Ничего я не унесу в могилу! А что может дать убогая нищенка моему прекрасному мальчику, чьи волосы руно золотое? Лжет она от самого начала. Воровка и обманщица! И дать ей нечего, кроме огрызков и крошек. Чем насытить могла такая особа моё дитя? И что может дать ему нынче, если столь настойчиво и властно требует моего сына к себе?
– В беде и в холе он мой! – стойко отвечала Ненасыть.– Я не оставлю его. Расскажи, как он попал в беду. Не от холы твоей? Нет?!
– Это меня коснулась беда! – плакала жена ювелира. – И все вы тому свидетели! Не знаю, за что упрекать меня! Ужели мало мне горя?
Но стеной стояли вокруг нее соседи и родичи. Право-то было ее, а сочувствовать никто не спешил. Молчали люди. Красильщик и поп, пекарь и плотник, ткач и стеклодув... У каждого сын или дочь, но по совести ни один человек не может встать на обе стороны сразу.
Тогда вышел из толпы монах в серой робе. Никто не знает, откуда он взялся, и не видели его с тех пор в наших краях. Но только он заговорил, как затихли спорящие, и смолкли смешки и шепоты в толпе.
– Верно говорят обе женщины, – тихо сказал он, и голос его певучий и вкрадчивый, заполнил весь собор,– и обе по праву просят. Одна – по праву крови, другая – по праву нужды…
И еле заметно монах улыбнулся, взглянув на Матушку Ненасыть, и ее сына.
– И милости. Но кровные узы не вечны, и быстрее рушится то, что кажется незыблемым и крепким. Милость же вечна. И не рассеется, если не станет нужды.
– Кто вы такой? – прозвучал под сводами церкви вопрос, выпорхнувшей птицей в наступившей тишине. И все ощутили, как не нужен он был, неуместен и глуп, кто бы его ни задал. И затаили дыхание.
–Слуга слуг, – тихо ответил монах, – и Раб рабов.
И обратился к жене ювелира:
– Подойди ко мне, женщина! Покажи: так ли крепко твое право?
Уж на что строптива была жена ювелира, но ослушаться не посмела.
Медленно приблизилась она к незнакомцу.
– А теперь ты, матушка, – сказал монах,– возьми ее за руку. И обе говорите правду.
Матушка Ненасыть робко приблизилась к человеку. Непонятным промыслом приняв образ людской, она сама не знала, чего Небо хочет от нее, ведь, в конце концов, Создатель творит все, что пожелает, а давать ответ или молчать – решать только нам.
Жена ювелира больно стиснула ладонь соперницы. Две женщины встали друг напротив друга, словно две скалы. Даже мальчик, из-за которого все и случилось, теперь застыл, глядя на двух своих матерей испуганными кроткими глазами.
– Я спрашиваю тебя последний раз, жена ювелира, – проговорил монах, – так ли крепки твои узы кровные, как ты говоришь? А если нет?
– В-вы не хуже меня знаете,– пробормотала женщина. Впервые ей пришла в голову мысли выпустить руку нищенки и отказаться от слов своих. Но к своему ужасу она не смогла разжать пальцы.
– Вы сами знаете, что это значит для матери!
– Хорошо! – сказал монах, и на лице его появилась печаль. – А ты матушка...
И незнакомец посмотрел в глаза Ненасыти
– Будто недаром имя свое носишь! Разве не вернулся к тебе тот, кого считала ты потерянным? Зачем тебе еще один?
– Потому господин, – тихо произнесла Матушка Ненасыть, и вздрогнула, увидав злую радость на лице жены ювелира, – что брат он моему сыну. Да…
И нищенка возвысила голос, оглядев собравшихся людей.
– Хоть и пищи телесной у меня не вдоволь, хоть и крови он мне чужой, я, Ненасыть, могу дать ему столько сестер и братьев, сколько никто не может! Ибо все мои – едины, и нет среди них ни великих, ни малых, я... клянусь вам в том.
Вздох пронесся над толпой людей. Никто не посмел бы усомниться в словах ее: так властно и свободно говорит с человеком только сокровенная его нужда.
– Хорошо,– вздохнул монах и повернулся к жене ювелира.
– Чем ответишь на это? Можешь ли кровь твоя даровать человеку столько сестер и братьев! Можешь ли крохой одной накормить и близких, и неведомых тебе? Что проку в твоей алчбе, женщина? Ведь тебе одной не нажраться всем своим домом! Что можешь ты ДАТЬ?
Ничего не смогла ответить жена ювелира, хотя видит Небо, должно быть, она хотела. Но стиснув руку нищенки, не могла уже освободиться женщина. Только вырваться бы на волю, ничего иного не желала!
Жена ювелира содрогнулась на мгновение, но тут же обмякла. Медленно, как склоняется к земле трава по осени, женщина как-то съёжилась и ссохлась. Одежды ее, пышные, праздничные, волной упали на мраморные плиты церкви, будто дух ее, не людской, ни звериный вышел вон. А без него ничего не осталось.
Люди отпрянули, растерянно крестясь, глядя остекленевшими от страха глазами на Матушку Ненасыть и ее сына. И никто не желал ничего возразить против права великой нужды, ибо больше милости нет жажды у человека.
Толпа расступилась. Последний раз, взглянув на монаха, поклонилась ему Матушка Ненасыть, ничего не сказав. Взяла нищенка сына своего под руку и увела. И не видели их больше в городе, и никто не знает, что сталось с ними. И монах тот, странник, тоже пропал.
Но даже те, кто лишь вполуха слыхал о чуде, не смели насмехаться над рассказом этим, как над пустой выдумкой. Ибо все братья в нужде и горе. И кто не терял, тот ничего не удержит, а кто утратил и нашел – обретет дважды.
Чудесный колос (песня)
Цветет чудесный колос
У райских у ворот,
Где не погубит морось,
Где градом не побьет.
Где сладкие цевницы
Да бубенцы звенят,
Где чистые девицы,
Алмазами горят.
И день за днем к воротам
Приходят мудрецы,
Бродяги и сироты
Да честные глупцы.
Дивятся и робеют,
Стесняясь постучать
И по-земному верят,
Что могут их прогнать.
Но "счастья добрым людям!"
Вдруг раздается крик.
И колокольным гудом
Становится язык
Прохожие дивятся:
За дверью вековой
Все нивы колосятся
Да жаворонки в танце
Кружатся над водой.
Смущаются скитальцы:
Ужель они домой
Явились повенчаться
Сквозь годы и мытарства
С непорченной судьбой?
Пришли от злого хлада,
От каменных просфор,
Где колос цвел когда-то,
Пробившись, точно вор,
В земле лихой и скудной,
Из тьмы на свет живой.
Да будет слава, людям,
Не тронувшим его!
Так все, что сберегали,
Как жизнь и честь свою,
Не ведает печали,
Встречая нас в раю.
Песня о крынке молока
Не о душе смиренной,
О корочке сухой
Пекусь я в жизни бренной,
Поскольку нет другой.
Но сказывают люди:
На дальней стороне
Жил дудочник премудрый.
Как птица по весне,
Слагал он свои песни,
А флейтой ли, душой–
Не ведаю. Кудесник
Не гнался за молвой.
И как-то в третьем часе
Да в летнюю жару
Он изнемог, но, к счастью,
Прибился ко двору.
"Дай мне воды, хозяйка,
Воды для бедняка!"
Но зрит: калитка настежь,
Стол, крынка молока
Стоит. И ждет хозяин,
Что принесут обед.
Хозяин рек: "Ты знаешь,
Чем заплатить, иль нет?"
И заиграл прохожий,
И замер бренный мир,
Как будто ангел Божий
Зовет на вечный пир,
Как будто Жизнь и Радость
Сошлись навек вдвоем
И кубки нам в усладу
Наполнили вином!
Но смолкло благовестье,
И снова ожил шмель,
Стол, крынка все на месте,
Но в сердце – канитель.
И думает хозяин,
Неведомым палим:
" Ужель, не зван, ни гадан,
Явился херувим?
В раю не водворится,
Ни бедности, ни слез;
Скорее уж нечистый...
Ах, черт тебя принес! "
– Как быть мне, посоветуй?
Что взять мне с бедняка!
Продашь ли флейту эту
За крынку молока?
Хозяин рек. Но гордо
Дударь, что был в раю
Сказал: " Иди ты к черту!
Я честь не продаю!"
Слезам не переполнить
Терпение небес.
И люди, точно волны;
Родился – так исчез.
Пока нас кормят нивы,
И поит нас река.
Душа не стоит пива,
А сердце – молока.
Песня о добром зерне.
Давно это было, как страшно давно,
Но все продолжается ветхий разлад;
И злато родила земля, и зерно,
Но только зерно оживает опять.
От сердца все наше добро или зло,
От доброго корня – пастух и палач.
Благое, погибнув, ростками взошло,
А зло порождает один только плач.
Но если бы нам не пришлось выбирать
Между правдой и славой, позорным – честным,
Не стало бы разницы: друг или тать,
Курится ли ладан, аль кружится дым.
Коль все, что посеяно можно пожать,
То каждый имел бы и камни и хлеб.
Но правды не станет, и негде и достать.
Все девушки милы – любимая где б?
Не всякая искра горит в небесах.
И кремнем звезды никогда не возжечь,
Но глянь, человек! Видишь, тлеет роса.
И ей не страшны ни потрава, ни меч.
Так все, что посеянно, вечно с тобой,
Как осень за летом, как хвост за змеей.
Как в кубке едином вода и вино.
Пока не испито– не разделено.
И всякий богат, тем, что может сказать.
И тем, что не может поведать досель.
Так песня, еще не нашедшая лад,–
Грядущей весны первозданная цвель.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге