Если коротко

Новое чувство

Чвок… чавк!..

– Саша! Ты когда под ноги смотреть будешь, горе ты моë?

Скользкая жижа залилась в дырочки-лепестки, залепила их так, что не продохнуть. А потом она высохнет, и начнёт чесаться стелька. Хуже грязевой ванны только мытьë зубной щëткой. Жëсткие щетинки забираются под ремешки, щекочат, а потом вгрызаются в боковые швы и терзают их, пока те не покажутся им достаточно чистыми. А самое противное, когда трут мысок и бока. Кажется, что краску заживо сдирают.

Мы вжались в стенку в незнакомой прихожей. Может быть, нас никто не заметит или у них щëтки нет?

Мы-левый протяжно, но негромко протрещал липучкой и замер в незнакомых руках. Мы-правый смотрел в синий скол плитки на полу и ждал своей очереди. Мы-левый снова протрещал липучкой, но уже ободряюще. Мы-правый почти тут же оказался в руках и зарылся по самый задник в непонятное, светлое и мягкое. Это, оказывается, нас вытерли тряпкой из бывшей футболки, ещë достаточно крепкой для ненасытной утробы мусоропровода, и оставили под вешалкой.

Большие туфли и кроссовки то ли в самом деле нас не замечали, то ли считали, что мы в силу своего размера не можем понять их разговоры. Даже кеды, вместе с которыми мы пришли, зацепились шнурками с лакированными полуботинками в центре коридора и забыли про нас.

– Проходи, проходи, малыш. Разувайся. Ставь свои ботиночки. Да, рядом с Сашиными можешь…

Они блеснули чистыми люверсами справа от нас. Уронили жëлтые ленты, продëрнутые в эти восхитительно блестящие люверсы, на пол.

Они такого же размера как мы. И стоят в этом же коридоре. Но яркая полоска солнечного света из кухни ложится только на них. А нам хочется, очень хочется закрыть их собой, чтобы никто не наступил на этот тонкий золотистый свет.

– Привет, – тихонько прошуршал Мы-правый этому чуду рядом с нами. – Давайте дружить?

Мой

Четыре раза по триста шестьдесят пять метров. Метанола* в баке на восемь кругов. Более чем достаточно для одного заезда. Ветер треплет натянутую красную ленту. Снег валит хлопьями.

Гашу нетерпение и предвкушение скорого старта. Важно сосредоточиться на задачах.

Найти свою траекторию.

Подкатываюсь к ленте. Рассчитать скорость.

По обе стороны от меня занимают свои места ещё трое. Не дать сопернику возможности теснить тебя.

— Здоров, — никаких эмоций, всё внимание на трассу перед собой.

— Здоров, — слышу с левой стороны такое же ровное и бесцветное.

Судья поднимает руку с флажком.

Я живу этой скоростью, ветром, снегом.

Старт!

Безумие? Да, кристально чистое, ясное и острое. Как лёд — колкие холодные иглы из-под колес, вырванные железными из бело-голубого трека. Есть ли у меня любимый трек? Есть ли тот, который вселяет страх? Нет. Есть только первый гладкий круг, а за ним скорость и бьющие в колёса распаханные нами ещё три круга.

Пройти поворот на пределе, на восьмидесяти, почти лежа, почти касаясь грисой вырванных из трека ошмётков. Успеть разогнаться до ста десяти по прямой и снова войти в поворот.

Второй круг!

Слева выныривает синий, и его заднее колесо теперь маячит прямо передо мной. Справа рычит и пытается обойти зелёный. Ну уж нет. Одного я пропустил, а второго… Наклоняюсь, цепляюсь за лёд изо всех сил растущими из покрышки острыми шипами. Второго ни за что! Мотор рвёт морозный воздух рёвом, я впиваюсь в трек и почти, почти достаю передним колесом синего. И он, чувствуя моё дыхание в хребет, прибавляет газ, выжимает из себя метры дистанции между нами. Но я знаю, слышу, что он уже на пределе. Я снова рычу, и тот, что справа и не оставляет затею обогнать меня, отстаёт и остаётся позади. Шансов у него больше нет, я перекрываю ему движение, и зелёному придётся смириться со своей третьей позицией.

Первым, я хочу быть первым!

Шипы выворачивают клочья жёсткого, скользкого покрытия. Снова наклон, снова я едва не черчу собой ровную дугу по почти прозрачному льду озера.

Третий круг!

Воздушный фильтр леденеет от скорости и мороза. Иногда мне кажется, что дышу я иглами, теми, что летят мне навстречу. По топливному шлангу в сердце закачивается метанол. Я набираю скорость. Синий упрям и хитёр. Проходит повороты так, что мне некуда сунуть нос, негде разогнаться. Мы с ним давно друг другу покоя не даём. Да, мы из одной команды, но есть «личное» для каждого из нас. Личный зачёт, личная победа, кубок. До конца сезона мы ещё раз десять встретимся на изрытом шипами снежном полотне. Но только снова — перекинемся: «Здоров», — в начале и коротким: «Поздравляю, ты — крут», — в конце заезда.

Трибуны давно слились в бело-красно-жёлтую полосу. Корпус вибрирует в ритме, заданным мотором и искорёженной трассой.

У нас нет тормозов**. Мы бешеные, ненормальные, безумцы. У нас всего две передачи. Вторая — чтобы лететь, вгрызаться, быть первым.

Четвёртый круг!

Меня никто не спрашивает, чего я хочу? За меня решают, что я должен делать. Мне не дают выбора. А я хочу свободы! Свободы не знать тёмного ангара по полгода, не ждать чьей-то милости, чтобы прокатиться по зелёному полю, утонуть в нём шипами, до самой покрышки. Свободы не чувствовать на своей спине седока, который против моей воли закладывает меня в вираж, спорит со мной на тех сотнях метров, где я могу показать, на что способен. Свободы самому выбирать скорость и встречный ветер!

Газу!

Наст сопротивляется моим шипам, забивается между ними осколками и поддаётся, толкает меня вперёд. Я догоняю синего. Только бы не ошибиться с углом наклона, иначе улетим, я и мой седок, на последнем круге в тюки с сеном. Это будет обидно. На последних метрах опозориться и уступить.

Ветер бьёт в бок, отгоняет от синего, пытается скинуть с трассы. Я реву и упрямо рву вперёд. И опять это мерзкое ощущение, когда заставляют, принуждают. Мало, мало! Что же ты делаешь?! Наклони ниже! Я не пройду поворот!

Меня трясёт, но я подчиняюсь.

Да что ты!..

Чёртов круг!

Ярко-голубая стена летит в меня, резко разворачивается, оказывается сзади и снова летит мне навстречу. Тот, чью волю я выполняю против своей, лежит потерянной перчаткой на самом повороте. Через пару секунд его разорвут шипованные колёса зелёного. Я хватаюсь, как могу за лёд, отталкиваюсь от него и закрываю собой неподвижного, ненавистного мне мучителя. Зелёный кренится, но удерживает равновесие и с недоумённым рёвом уносится прочь.

Синий перелетел финишную линию и оттормаживает в мою, нашу сторону. Сегодня победитель он.

Мой мучитель всё так же лежит на боку. К нему подбегают люди, окружают его. Тот, который ездит на синем, расталкивает всех, и я вижу, как его синяя фигура наклоняется над телом в красном комбинезоне. Да, я красный. И мой… тоже в красном. Меня поднимают механики и подвозят к синему.

— Ты — крут, — говорю я ему.

— Сегодня крут ты, — отвечает он, глядя как на носилки укладывают человека в красной форме. — Не роняй обороты. Мой не даст ему сойти с круга, — синий едва заметно дёргает рулём, указывая на идущего рядом с носилками Своего.

—------------------------

* — в качестве топлива в типе мотоциклов для зимнего спидвея используют метанол, а не бензин

** — в мотоциклах для ледового спидвея конструктивно отсутствуют тормоза

За две монеты

Базар бурлил и гудел, перекатывался пёстрыми волнами, бранился и зазывал, манил спелыми персиками, свежим хлебом и дорогим маслом.

— Фрукты в карамели!

— Шёлк, шёлк! Лучший шёлк на всём побережье!

— Зеркала, серебряные зеркала и гребни!

— Продаю остатки! Самые низкие цены! Самые необычные товары!

— Посуда из черной глины! Не бьётся — не колется, за вас богам молится!

Тодди потёр грязным кулаком под носом, посмотрел в сторону, откуда кричали про самые низкие цены. В кармане лежала пара мелких монет. На них он мог бы купить целую ягоду гуриджу в карамели… Слюна подкатила под язык, и Тодди проглотил её. Она показалась сладкой. Последний раз он ел гуриджу сразу после зимы, когда удалось подработать в лавке старой аптекарши. Обычно раза два в день ему удаëтся съесть тушëные в воде с солью бобы и сладкие клубни. За работу при харчевне одноглазый трактирщик кормит его не скупясь. Так что Тодди не голодает. Он подтянул шнурок на поясе, синие штанины нехотя оторвались от земли и замерли над щиколотками. А вот купить что-нибудь такое, чтоб было только его, — это давняя мечта. Сейчас всё своë богатство Тодди носил на себе — рубаха, штаны, ботинки и ложка за поясом. С ложкой он ушёл из дома два года назад, а может, и больше. Отец тогда сказал ему, чтоб катился куда хочет. А ботинки (Тодди погладил их подошву через холстину сумки) подарили в начале зимы. Сердобольный прохожий увидел босого мальчонку на грязной дороге и поволок в первую же лавку к сапожнику. Купил самые маленькие ботинки, которые там нашлись, и ушёл.

— Остатки сладки! Сливки да пенки съели, остатки не разглядели!

Дверь скрипнула, длинькнул колокольчик на шнуре. Лавка встретила мальчишку темнотой и крутой ступенькой. Тодди чуть не загремел на земляной пол.

— Дверь прикройте, молодой человек, свет глаза слепит.

Непонятно кому кивнув, Тодди дотянулся до ручки. Пальцы прикоснулись к глубоким бороздкам и заскользили по ним, поддавшись любопытству. Округлые выемки и бугорки приятно щекотали пальцы и будто бы играли в игру "тронь меня" – за каждым изгибом невидимого рисунка следовал ещë один, а за ним следующий.

— Дверь прикройте, — напомнили уже нетерпеливо и с заметным недовольством.

Замок клацнул, Тодди нащупал ногой пол и спустился. Темнота отступила в углы комнатушки и запахла сушёной травой, а за прилавком у стены возник безбородый старик в островерхой шляпе и прищурился, разглядывая оборванца перед собой.

— Деньги пришёл оставить? Последние?

Тодди сжал руку с медяками в кармане:

— Купить. У вас же остатки продают? Значит, недорого?

— Хм… Сколько торгую, ни разу ко мне не пришёл богатый покупатель. Все последнее отдают. Ну, выбирай.

— Из чего? У вас же нет ничего?

— Да не может быть, приглядись.

На чёрном дереве прилавка, только что совершенно пустого, один за другим зажглись слабые огоньки. Они постепенно наливались светом, силой и наконец по стенам лавки заплясали длинные цветные тени, сплетаясь, раскидываясь в стороны, качаясь в такт еле слышному перезвону струн.

Тодди замер, первый раз в жизни видя такое волшебство. Солнце, конечно, тоже, когда в воде играет, переливается, но всё равно не так красиво.

— Это что? — шёпотом спросил он.

— Души, одинокие души. Никому не нужные, брошенные, отвергнутые, сомневающиеся в себе. А есть продавшие себя, вот они, — продавец длинным пальцем обвёл вокруг красно-оранжевых огней. — Эти вот себя продали за успех, славу.

— А почему вы их продаете? Они разве никогда людьми не станут?

— А кому нужны те, которые сами себе не нужны?

— А зачем тогда продаёте?

– Ну, мало ли… может, увидит кто тут родственную душу и заберёт её к себе. Может, вдвоём они к чему путному и придут.

В тёмной комнате торговца постепенно становилось светлее.

– Ишь, – ухмыльнулся старик, – надежда в них просыпается.

Тодди не сводил глаз с яркого, странного танца огоньков. Ему казалось, что он слышит мелодии, под которые двигались разноцветные огни. Каждый под свою. У кого-то почти человеческим голосом пела скрипка, у кого-то отсчитывал секунды барабан. А где-то еле слышно всхлипнула флейта.

— Я… я вижу. Вот эту… нежную, – Тодди обошёл прилавок. – Это точно моя. Она ко мне тянется. Смотрите, — Тодди подался вперёд, и сиреневый лепесток погладил его щеку.

— И сколько отдашь за неё?

Вкус ягоды гуриджу в карамели на мгновение возник в памяти, кисловато-сладко подразнил язык и растаял. Грязные пальцы положили две монетки на чëрную доску прилавка:

— Я бы больше дал, но у меня нет.

— Да больше и не надо. Отдаёшь всё, что у тебя есть. Забирай.

Тёплые лепестки прыгнули в маленькую ладонь, вытянулись и обняли Тодди за шею.

— Спасибо, — обернулся мальчишка на пороге. — Я буду беречь её, — и вышел в базарную суету и гвалт.

Вечернее

Мармыжкин перебрался повыше и распластался по широкому суку. Длинные лучи-пальцы ласково гладили серую спину, сук пах муравьями, прошедшей жарой и Муркой из соседнего двора. Приоткрыв глаз Мармыжкин посмотрел вниз, дёрнул ухом.

По круглому двору бегала, вращая пращой-полотенцем над головой, тётка Настасья из шестой квартиры. В расстёгнутом зелёном халате в васильки и жёлтой рубахе под ним. Косматая, как Дик Задира после потасовки с Мухтаром Облезлым за гаражами, и с такими же красными как у Дика глазами-пузырями. От неё убегал и пока успешно прятался за паутиной из верёвок и развешенного на них белья мужичок в синих штанах и полосатой майке.

Мармыжкин зевнул, показывая солнцу крепкие клыки, и прищурился. Сегодня он собирался ещë забежать в мясную лавку к Трипалычу примерно в те час-полтора, когда все кошки становятся серыми. Трипалыч к этому времени уже пропускал пару стаканчиков, и его наполняла такая доброта ко всякой твари в этом мире, что он, не скупясь, кидал Мармыжкину на газету перед крыльцом и куриную шейку, и обрезки крыльев. Да ещë сокрушался, что, мол, зря не может Мармыжкин с собой захватить гостинцы для друзей – «пропадут же вот и гузка, и требуха». Хороший мужик Трипалыч, когда подопьёт немного. Даже жаль, что вот так в подпитии как-то раз себе два пальца отчекрыжил.

Солнечное тепло мягко забиралось под густую шерсть, касалось кожи, грело каждую клеточку Мармыжкиного организма. От удовольствия Мармыжкин высунул язык и расслабил когти, которыми держался за толстую кору. И чуть не свалился под ноги Настасье.

И тут он случайно увидел в окне на столе упаковку сосисок. Да ещё и открытую. Да ещё в шестой квартире. Мармыжкину же только и нужно, что забраться в окно, уцепить ту сосиску, что ближе, и одним хорошим прыжком махнуть на лавочку, а оттуда через забор. Он привстал, огляделся. Косматая Настасья и ее полосатый мужичок где-то внизу путались в простынях и пододеяльниках и оглашали двор причудливыми обещаниями в адрес друг друга. С этой стороны Мармыжкину ничто не угрожало. Он приподнял нос и, едва подергивая ноздрями, понюхал воздух. Ни одним котом поблизости не пахло. Тогда Мармыжкин присел и, припадая к толстой ветке, пробежал до открытого окна, примерился, и в следующий миг приземлился на скатерть. Такую же васильковую, как и халат внизу. Сосиска на удивление правильно легла в пасть, как будто кто специально снял с неё мерки, и Мармыжкин еле сдержал себя, чтобы не куснуть её сейчас же. И тут уши на его голове коротко дрогнули, а сам Мармыжкин округлил глаза, вслушиваясь в резкий высокий визг. Визжала васильковая мегера и показывала на него пальцем, а её полотенце в очередной раз настигло не успевшего забежать за угол мужика в синих растянутых штанах.

Мармыжкин половчее прихватил сосиску и прыгнул на подоконник.

За забором под крик, который напоминал ему дребезжание из разбитого приёмника в лавке Трипалыча, Мармыжкин подёргивал ушами и неторопливо доедал добытую сосиску. До сумерек еще оставалось время, а от сосиски ещё кусок, но он уже представлял себе ужин на сложенной газете под кустом астр. И ласковый прищур одноглазой цыгарки Трипалыча в полутьме под довольное мурчание Мармыжкина.