Ермошка Добродей и куриный бог

Глава 1 После моря

Другие (предыдущие) книги серии "Ермошка Добродей":

Первая книга серии - "Ермошка Добродей и волшебные часы": https://author.today/reader/78055/610506

Вторая книга серии - "Ермошка Добродей и заколдованная кукла": https://author.today/reader/78055/610506

Глава первая, в которой Оля возвращается домой с отдыха на море с удивительной находкой…

– Ну, и чего там, на море-то? – в который раз бабушка принималась выпытывать у Оли новые подробности летнего путешествия в Крым.

– Нормально, – неохотно тянула девочка, отводя глаза.

– Это что ж такое? Чего ж тогда весь народ гуртом туда ездит? Нормально – это у нас в дому нормально, ни жарко, ни холодно. А там, поди, как в сказке, – мечтательно продолжала допытываться бабушка, – какое оно море? Водичка-то, поди, тёплая, как парное молоко, а?

– Нормальная, баб, вода как вода, только шибко солёная – пыталась завершить надоевший допрос внучка.

– Ну, и чего этот, новый папка-то? Как он тебе, а?

Этого вопроса Оля уже стерпеть не могла, и, пробурчав себе под нос что-то типа «да вообще никак», стремительно скрылась в своей комнате.

Девочке вовсе не хотелось обижать добрую бабушку, которую она любила всей душой, но вопросы о «новом папе» не только злили, но и казалось, причиняли физическую боль. Если до поездки она просто терпела редкие моменты присутствия неприятного чужого человека, то после более близкого знакомства поняла, что уже не может переносить надменного лощёного Колясика, как сладко называла его мама.

Порой Оле казалось, что она ненавидит его гораздо больше, чем двух злобных и по-настоящему опасных колдунов, которые обитают в старом сарае. Девочка не могла спокойно слышать даже упоминания о Колясике, сразу перед глазами возникала круглая самодовольная физиономия этого противного вальяжного детины, манерами и голосом напоминающего кота Матроскина из известного мультика.

Острые иглы ревности кололи девочку в самое сердце при одном лишь воспоминании о том, как заискивающе, словно бездомный котейка, мама ловит взгляд ненавистного Колясика, скрытый за туманными стёклами очков. Именно он, этот пришлый невесть откуда щёголь, разлучил их с мамой. Из-за него Оля так много страдала и плакала. Он виноват в том, что задурил маме голову, и она, бросив их с бабушкой, ушла жить к нему в далёкую неприступную многоэтажку.

Поначалу Оле даже понравилось – новый мамин муж не сюсюкает с ней, будто с младенцем, как многие другие взрослые. Но вскоре Оля поняла, Колясик вообще совершенно равнодушен ко всему на свете, кроме своих любимых гаджетов. Его глаза цвета жидкого студня, зимой и летом прятались за тёмными очками, смотрели на мир с неизменным презрением.

Поездка на море, которая по маминому замыслу должна была сблизить их и превратить в благополучную и полноценную семью, напротив рассорила всех окончательно. Между Олей и Колясиком словно разверзлась бездонная пропасть. Их маленькой семье так и суждено было остаться «неполной».

Это страшное словосочетание «ваша неполная семья» Оля услышала от одной маминой подруги, ярко накрашенной тётеньки, и тогда это прозвучало как – «неполноценная». Оля не хотела, чтобы их с мамой и бабушкой считали плохими или какими-то ущербными, поэтому изо всех сил пыталась угодить маме.

Но в течение всей поездки девочка с тоской наблюдала, как мама вьётся перед надменным чужаком, пытаясь во всём ему угодить, изо всех сил сглаживая острые углы в их отношениях. Колясика же больше занимали онлайн-игры и общение в чате. Однажды вечером Оля не выдержала и сказала напрямую: «Мама, зачем так унижаешься перед этим, разве ты не видишь, что он любит свой смартфон гораздо больше тебя!» После этой фразы, вырвавшейся в запале, все заметно смутились. Колясик даже оторвался от вечного шныряния по виртуальным просторам, и неопределённо хмыкнув, промолчал. Лишь мама испуганно тряхнула дочку за плечо и в отчаянии вышла прочь.

Видимо, по этому поводу у мамы с её новым мужем всё-таки состоялся неприятный разговор, и на следующее утро Оля с мамой отправились на пляж вдвоём, без Колясика. К слову, Олю это совершенно не расстроило, чего нельзя было сказать о маме. Она словно превратилась в царевну Несмеяну, а Колясик потом то и дело зыркал на девочку уничтожающе, словно хотел сказать, что именно она, Оля – причина всех бед и разладов в семье.

Но девочку теперь было бесполезно пугать недобрыми взглядами, она уже была не та маленькая доверчивая малышка, как прежде. Оля помнила, что противостояла свирепым духам-колдунам, которые, кстати, по сей день обитают повсюду и не только в ярких фильмах, а на самом деле.

Окончательно мамины надежды на примирение рухнули, когда дочь вовсе отказалась общаться с «чужим дядькой» и подтвердила своё желание навсегда остаться жить с бабушкой.

При этом никакие семейные распри не смогли омрачить радости знакомства с морской стихией. Девочка с восторгом плескалась в накатывающих пенистых волнах, а иной раз, нырнув в солёную воду, пыталась открыть глаза, чтобы получше рассмотреть дно и парящих в мутном тумане кружевных медуз. Порой ей удавалось обнаружить обломки ребристых ракушек и обглоданные морем до размера неровных прозрачных бусин стекляшки, сквозь которые можно было смотреть на солнце и проплывающие на горизонте парусники.

Главным Олиным морским трофеем стал найденный на берегу маленький серый камушек с дырочкой посредине, обрамлённой белой слюдяной полоской. Оля нашла его совершенно случайно, точнее можно сказать, что камушек сам её нашёл. Девочка положила пригоршню гальки на своё лёгкое платье, чтобы его не унёс ветер, а одеваясь после купания, обнаружила камень, случайно закатившийся в карман. Показав маме неожиданную находку, Оля была не готова к такой бурной реакции:

– Это же Куриный бог, – громко закричала мама, всплеснув руками. На минуту Оле показалось даже, что мама расколдовалась и забыла о своём несмеянстве. – Теперь нужно срочно загадать желание и носить его как кулон.

Позже Оля полюбила подолгу внимательно рассматривать волшебный камень, но вот с желанием не спешила. Слишком много разных задумок одна важнее другой роились в её голове, и девочка решила отложить столь важное дело на потом.

За время короткого путешествия на морское побережье в бабушкином подворье произошли большие перемены. Во-первых, бабушка завела кур, а во-вторых, во дворе появилась большая красивая будка, а в будке теперь проживал белый кудрявый щенок Куська. Бабушка объясняла необходимость обзавестись собакой просто:

– За курочками-то ведь догляд должон быть. А тут всё ж таки, какой-никакой сторож. Затявкает на ворюгу, тот и поостережётся во двор соваться.

Но охранник из щенка оказался никудышный, мало того что он был скромным и робким, так ещё и куры его обижали, клевали, норовя попасть острым клювом прямиком в нос. А тут прицепилась к нему ещё одна напасть – стала с левой стороны шёрстка скатываться да лезть, оголяя розовый бочок.

Всё бы ничего, да обнаружила бабуля страшное преступление, что сотворилось перед самым носом сторожа-недотёпы. Кур-то подменили! Грешила хозяйка на сварливую и завистливую соседку:

– Наши-то курочки были крепеньки, гладеньки. Не куры, а барыни! А у Андревны – заклюки недокормленные, все грязные, растрёпанные. А теперь что?! Глянь, вместо пары моих красавиц ходят две какие-то замарашки. И где он, скажите на милость, был, этот сторож кучерявый? Куда смотрел, когда кур моих родных подменяли? Поджал, поди, хвостик и дрожал в будке, не тявкнул даже. Ох, выкину я его! Ох, выкину!

Оля знала, что бабушка добрая, однако если уж осерчает – то всё! Вполне может осуществить обещанные угрозы. Девочке было до слёз жаль щенка, но она не знала чем ему помочь.

Ермошка, что перебрался на постоянное житьё в Олину комнату и обитал теперь в большом дубовом шкафу, зорко наблюдал за происходящим, давая всему свои бескомпромиссные объяснения:

– Да и как етот Куська, смиреный да пужливый, может противостоять такой здоровенной коровяке – Андревне. Собачонок-то капелюшечный совсем! Дык ещё и дворовой его невзлюбил, вот и гнобит, вон – весь бок повыдергал! Как пить дать – его работа.

– Ермошенька, что ещё за дворовой? И за что он нашего Куську мучает? – обеспокоилась вязаная кукла Варюшка.

– Знамо дело за што, за то, што собочонок белой масти, а ето ужо дело известное, не терпят дворовые беляков на своёй вотчине. Теперь изведёт животину, анахфема!

– Ой, да что ж это такое! – запричитала кукла Варюшка и в ужасе закрыла вязаными руками круглые глаза-пуговицы.

Оля взяла подружку на руки и прижала к себе пытаясь успокоить:

– А это точно, Ермоша?

– Да чё тут гадать, уж веками проверено, ежели дворовой не залюбил – всё, считай, пропала животина. Хошь лошадь белая, хошь корова, хошь даже кот – будет издеваться, обижать, пока до смёртушки не доведёт. Ну вот не терпит беляков и всё тут. Хотите, сегодня ночью проверим. В засаду пойдём.

– Ермоша, а кто это такой – дворовой?

– Да обалдуй один… смотрителем нашего подворья приставлен.

Глава 2 Засада

Глава вторая, в которой друзья заключают сделку с дворовым Чураем Калиткиным, который не желает быть товарищем…

Оля с Варюшкой уже видели десятый сон, когда их стал бесцеремонно будить шумливый Ермошка:

– Просыпайтесь, сонные тетери, а то всё добро провороните! В дозор пора!

Выйти из дому не застигнутыми бабушкой оказалось не так-то просто, в ночной тишине половицы скрипели особенно громко, и друзья решили лезть в окно. Но оконные створки не поддавались, и открыть их удалось только с помощью волшебных чар. Ермошка прищёлкнул пальцами, и упрямый старый дом нехотя подчинился хозяину, пропуская заговорщиков в тёмный ночной двор. Под окном лежали старые доски, поэтому Оле не пришлось прыгать в пугающую темноту. Крепко прижимая к себе куклу, девочка двигалась почти наугад, еле поспевая за торопливым топотом домовёнка.

Засев в высокую траву у сарая, они наблюдали, как тихо и мирно дремлет в своей будке щенок. Казалось, прошла уже целая вечность, а ничего сверхъестественного не происходило. Где-то топилась банька, окуривая округу ароматным дымком.Ласковым тёплым светом мерцали окна домов, а за их стенами журчали приглушённые звуки телевизоров. Лишь две неугомонные собаки вяло переругивались на какой-то дальней улице их околотка.

Именно теперь, в наступившей сумеречной дремоте, стала очень ощутима непохожесть их микрорайона на весь окружающий мир. Действительно, этот странный островок почти настоящей деревни, прозванный в народе посёлок Отселуха, располагался практически рядом с центром – за железной дорогой.

Со всех сторон частный сектор теснили высотные дома, помпезные супермаркеты, но он не утонул в индустриальном море, а сохранял свою индивидуальность и сельский уклад. Многие отселухинские жители держали хозяйство: кур, уток, кроликов, коз, коров и даже свиней. Словно в подтверждение Олиных мыслей, в соседском хлеву обиженно замычала корова.

– Так, кажись, Чурай на ночную смену выперся, – шёпотом сообщил Ермошка, легонько ткнув Олю локотком, очнись, мол.

– Кто? Чурай? – встрепенулась девочка.

– Брательник двоюродный. Чурай Калиткин. Местный дворовой, поставлен на подворную службу под моим началом. Вредный, как анчутка, да ещё и пакостник известный. Любит ветряные вихри по двору гонять. Меня задирать побаивается, дык на мелкой животинке злобность вымещает, гадёныш. Глянь-глянь, во-он он как раз к собачонку направляется.

Оля прищурилась, вытянула шею, но так никого и не увидела, кроме лёгкого шевеления в траве рядом с будкой. Затем она рассмотрела, что около Куськи копошится некий лохматый комок неопределимого цвета, а сам щенок забеспокоился, стал отчаянно рваться с привязи, жалобно поскуливая.

– Ишь, каков охальник! – возмущённо топнул ногой домовёнок и сжал кулаки. – С боку у кутёнка шёрстку рвёт, изгаляицца. А ну, подь сюды!

С этими словами Ермошка щёлкнул пальцами, и в ту же секунду прямо перед ним, словно из воздуха, образовался серый несуразный человечек в потрёпанной кепке. Серыми были не только его мятые брюки, майка и рваный пиджачишко, но и реденькие волосы, и даже кожа. На вид, если бы тот дорос до нормального человеческого роста, ему можно было бы дать лет от тридцати до пятидесяти, а так он напоминал усохшего и состарившегося ребёнка. И хоть дворовой был выше Ермошки на целых две головы, но так сильно сутулился и как-то трусливо приседал, что почему-то казался гораздо ниже домовёнка.

– Ну, что ты, Чурашка, безобразишь? А?! Невинную собачонку беззаконно кнокаешь? – с угрозой в голосе вопрошал его Ермошка вместо приветствия.

После столь сердитого выговора дворовой ещё больше ссутулился и присел так, что казалось, будто он хочет ввернуться в землю, как сверло в стену. Он что-то неопределённо блеял и мычал, но Ермошка продолжал наседать на несчастного, требуя немедленного отчёта.

– А ну, отвечать! Негодник бесстыжий!

– Нет, годник и стыжий, – вдруг гнусаво заспорил серенький человечек.

– Ах, ты ещё и пререкаться вздумал? Ухорез несусветный!

– Сусветный, сусветный! – не унимался Чурашка, всё более сутулясь от сердитых слов, как от ударов.

– А ну не перечить, когда тебя старшой спрашивает! – сердился Ермошка.

«Надо же! – удивилась Оля. – Ну, какой же домовёнок – старшой? Этот помятый дядечка раз в пять по годам старше Ермошки, да и ростом значительно выше. Это ж всё равно, как бы первоклассник командовал физруком!» Но допрос с пристрастием продолжался, из чего явствовало, что главный в паре именно домовёнок. Чурай, пристыженно топтался на месте, жамкая в руках свою и без того измятую кепку, и казалось, чрезвычайно смущён, как вдруг неожиданно громко взвизгнул:

– А вот чё всё Чурашка да Чурашка?! Развели беляков цельный двор, плюнуть не в кого! Одних кур два десятка, дык ведь нет мало им энтого, оне исчо и пса завели! Белее снега, ни единого серого пятнышка! И вообще, не должон я тут перед вами отчитываться!

– Чево-о? – гневно протянул Ермошка.

Боевой пыл дворового тут же угас, он сник и скукожился. Но в оконфуженном состоянии продержался лишь несколько секунд, а затем снова встрепенулся, словно драчливый петушок-подросток:

– А ничего! Я вам дворовик, а не ком с горы! Я свою службу знаю туго! И не перед какими человеческими девчонками доклад держать не обязан! Я с человечьим родом отродясь не знался и дружб не заводил. Не запятнан. Чист перед нашенским обчеством! Не то что некоторые тут… начальнички.

После бурного протестного выступления, Чурай словно опомнился и, испугавшись неожиданного приступа собственной наглости, приготовился пуститься в бега. Такой вывод можно было сделать из того, как он согнулся словно вор, укравший что-то и спрятавший за пазуху, по тому, как заходили желваки по широким татарским скулам да по бегающим глазёнкам. Опередив дворовика, Ермошка повелительно и нарочито спокойно приказал:

– Остолбеней! Спрячь глаза свои простакишные. Сейчас тятя говорить будет.

Чурай, который уже успел сорваться с места и готов был вот-вот, придав себе ускорения, исчезнуть из-под начальственного ока, застыл прямо в воздухе в нелепой танцующей позе. Ермошка задумчиво расхаживал вокруг поверженного, заложив руки за спину. Он специально медлил с расправой, и это не предвещало ничего хорошего. Оле даже стало немного жаль нескладного вздорного человечка.

Наконец, насытившись властью над обездвиженным бунтовщиком, Ермошка подозрительно спросил:

– Так что, Чурай Калиткин, говоришь, не запятнан перед обществом? Так ли? А слыхал ли ты про новый закон о защите зверья от злобных дворовиков, овинников да сараешников? А?! Отвечать!

– Слыхом не слыхивал, – пролепетал Чурай и побледнел, став из грязно-серого – светло-пепельным.

– А знаком ли ты, невежда, с соглашением о мирном сосуществовании духов и человеков?

– Ну знамо дело… энто все завсегда…

– Громче!

– Знаком, – еле выдавил из себя дворовик и с ненавистью в прищуре зыркнул на Олю.

– А кто кому должон подчиняться, ты, надеюсь, помнишь? Отчекань.

– Всякий дворовой прикреплён ко двору всякого дома, находясь в прямом подчинении у ответственного доможила, и является его младшим помощником. Обязан слушаться того беспрекословно, выполнять всякки поручения и говорить почтительно, – словно молодой солдат оттарабанилзазубренный устав Чурай Калиткин.

Оставив подчинённого в подвешенном состоянии (причём в прямом смысле этого слова), Ермошка повернулся к Оле и Варюшке, отведя их чуть в сторонку:

– Вот даже н-не зн-наю, что с етим олухом и делать? – тихонько зашептал домовёнок, опасливо оглядываясь, не прислушивается ли к разговору Чурай.

– Ермоша, ты ж главный. Прикажи ему, пожалуйста, чтобы он моего пёсика не обижал. Ты ведь можешь.

– Приказать-то я ему прикажу. Да ведь ето ж такенный жук! Не знаю даже хто из них зловреднее: Свирка, Кочебор или етот гражданин Калиткин? Он сделает вид, что послушался, возьмёт под козырёк, а втихоря потом, ещё чего доброго, только назло изделает, может малого щеня и вовсе со свету извести. Я ж их знаю, отродье подворное. Никакой управы на них нету, оне добра совсем не понимают!

– А вот то, что ты его при Оле так унизил, он никогда не простит, – неожиданно вмешалась в разговор Варюшка. – Дворовик, по-моему, вообще всех людей люто ненавидит.

– От одних ненавистников только-только отвязались, а тут – на тебе. Ещё один нарисовался, – расстроилась Оля.

– Так я, кажется, знаю, что предпринять. Приказывать – бесполезно, ежели дворовик обозлился, ты его хоть убей, будет вредить исподтишка.

– И что же делать, – в голос спросили девочки.

– Будем договариваться.

Ермошка вернулся к висящему в воздухе Чураю и, щёлкнув пальцами, опустил того наземь:

– Ну что ж, уважаемый товарищ дворовик. Претензию мы вашу услышали, обсудили. Понимаем вашу неприязнь к белым зверюшкам и даже частично… мм… разделяем. Но! Ведь и животинка-то ни в чём не виновата. Как вы рассуждаете, товарищ?

Чуя, что разговор пошёл в нужное русло и теперь можно гнуть свою линию, дворовик приосанился, поставил руки в боки и принялся крикливо поучать:

– А я вам вовсе ни какой и не товарищ. По мне так товарищи – пережиток прошлого. Я сам себе товарищ, мне и самого себя много. Для чего вообще энтот товарищ нужон? А я вот разумею, что товарищ нужон, штоб тока сэкономить поболе.

– На чём ето? – искренне удивился Ермошка.

– Да хоть на столовке, – продолжал наставлять Чурай, – придёшь так, бывало, к товарищу, и подавай мне чаю с сухарями, али чего там у него в запасе имеется. На игровой приставке сколь можно сэкономить, берёшь какого-никакого товарища и режешься с ним в картишки цельну неделю. Я уж не говорю про то, какую кучу деньжищ можно сэкономить на семейном психологе! Вываливаешь на товарища все свои горести, промблемы – и всё! Пущай он и разгребает, раз уж он – товарищ.

Из всего сказанного Олю удивило не столько невероятная наглость дворовика, сколько то, что ему знакомо понятие «семейный психолог». Однако она не стала вмешиваться в переговоры. Но Ермошка тут же озвучил Олины мысли почти дословно:

– Ето уже не товарищество и тем более не дружба, а какое-то использование другого в своих корыстных целях, получается!

– Я дворовик дисциплинированный. Ко своёму подворью приставлен, сам слуг не имею и никому никаким товарищем тоже быть не желаю! Мне хоть по причине малой должности никого использовать не положено, да и чужого добра – даром не нать, но ежели мне чего дадут, то я и не отказываюсь.

– И чего бы ты хотел? – хитро ввернул Ермошка, прервав торопливую чураевскую белиберду.

– Среди наших дворовых служащих ворюг отродясь не водилось, да вот только среди людишек полным полно ротозеев. Как тут устоять? Так что ежели, например, я вижу, что обронила кака-то растяпа кусочек съестной, платок носовой али копеечку, то мы энто расцениваем как нам, что ни на есть, натуральный подарок, ну типа штоль чаевых за службу.

После этих слов Чурай плотоядно осклабился, обнажив щербатый рот, и захохотал резким каркающим смехом. Его смех с отрывистым «э.. э.. э…» можно было принять за приступ сильной икоты.

Со словами: «Ну, всё понятно!» Ермошка привлёк подруг пошептаться.

– Ну, чего он там? – поинтересовалась Оля.

– Да всё как всегда, юродствует по своему обыкновению. Говорить он может что угодно, но смысл всегда один – без оплаты ни на какие сделки етот басалай[1] не пойдёт. Так, давайте посмотрим, у кого что имеется в наличии?

– Может, я домой сбегаю за конфетами?

– Нет, надоть ловить момент и срочно! Я его хорошо изучил, у етого оборотня, решения меняются по сто раз в час. Следующего раза может и не случиться. А так я его обещанием свяжу, месяца два можно будет не вспоминать об етом гадёныше.

Общий сбор подати вредному мздоимцу составил: розовый бантик с Олиной косички, белая пуговка с её же ночнушки, две шерстяные нити, что Варюшка мужественно выдернула из собственной шевелюры, Ермошка поделился пластиком жвачки, двумя леденцами и огрызком красного карандаша. О том, что все Ермошкины богатства совсем ещё недавно лежали на Олином столе девочки скромно промолчали.

Ермошка преподнёс дань Чураю, взяв с того магическое слово не обижать и не пугать Куську, хотя сам отлично знал, что действует обещание дворового совсем недолго, однако пару месяцев пёс всё же мог жить спокойно. Собрав улов в свою серую кепку, прохиндей, казалось, остался весьма доволен. С плохо скрываемой презрительной усмешкой, мол, объегорил простаков, Чурай глумливо раскланялся и тут же исчез со стуком чокающихся гранёных стаканов. Лишь на том месте, где только что стоял дворовой завертелся маленький ветряной торнадо, с минуту покрутив по двору пыль, он присмирел и затаился.

Перед тем как отправиться спать, Оля подошла к Куське. Пёсик лежал выставив на обозрение больной оголённый бок. На розовой кожице были видны крошечные капельки запёкшейся крови. Видя, как расстроена хозяйка, Ермошка поспешно принялся за лечение, водя над ранками ладошкой и приговаривая:

У собаки злобной заболи,

у кошки вредной заболи,

а у Кусечки-дритатусечки

заживи-заживи-заживи!..

Несмотря на то, что заклинание показалось весьма несерьёзным и похожим на глупую детскую поговорку, действовало оно разительно эффективно. Ранки на глазах затянулись, а на лысом Куськином тельце закучерявилась новая белоснежная кудрявая шерстка.

____________________________________________________________________________

[1] Басалай (устар.) – грубиян, от «баса» и «лай» – «красиво лаяться».

Глава 3 Дурацкие провожалки

Глава третья, в которой Оля готовится к Осеннему балу, а домовёнок Ермошка почему-то очень сердит…

Настало первое сентября, которое Оля так долго ждала с трепетом и страхом. Как изменится их с бабушкой тихая размеренная жизнь? Какие ребята в классе попадутся и примут ли её? Опасения оказались напрасными. В новый ритм Оля вошла без проблем, она уже до школы привыкла подолгу сидеть над тетрадками и книжками. Только теперь её за это хвалила не только бабушка, но и самая лучшая на свете учительница, которую все ребята в классе называли Златовлаской за молодость, переливчатый смех, а главное за золотистые шёлковые локоны.

Дни закружились быстрым хороводом, словно жёлтые листики берёзы на школьном дворе. У Оли появилось две подружки-одноклассницы Таня и Карина. Каждый день Олю и соседского Серёжу отводила в школу его мама, а вот возвращались они обратно (не поверите!) под присмотром Колясика.

Обычно тот дожидался подопечных на школьном крыльце, потом всю дорогу шёл за ребятами угрюмо, выполняя постылую повинность. Оля с Серёжей болтали, спорили, хохотали, а за ними словно молчаливая тень следовал злой ненужный дядька. Колясик был совершенно лишним, парочка быстро научилась правильно и аккуратно переходить обе дороги на зелёный сигнал светофора. Но по-видимому, Колясик не мог ослушаться жену и каждый раз с плохо скрываемым раздражением сопровождал насмешливых первоклашек, которые над ним же и потешались, шепча друг другу на ухо, едва сдерживая ехидный смех.

«Дурацкие провожалки» тяготили всех. Оля не раз уже просила маму, чтобы та освободила своего «нового мужа» от неприятной обязанности. Но мама стояла на своём: «Ты же знаешь, что я теперь с утра до ночи на работе. А вдруг что-то случится. Терпи хотя бы до весны». Но до весны было ещё очень далеко, несмотря на то что дни и даже недели неслись с невероятной быстротой. Вот, кажется, только начался понедельник, а не успеешь оглянуться – уже пятница, конец недели. Помнится, только вчера Оля стояла на первой в своей жизни школьной линейке с букетом высоченных гладиолусов, а уж и ноябрь повернул к финалу.

Главным событием, занимавшим теперь мысли и мечты всех девочек в классе, был предстоящий «Осенний бал». Мало того, на балу Оле доверили сыграть главную роль – роль самой Осени. По замыслу режиссёра она должна была во время исполнения школьным хором красивой песни выйти на сцену и одаривать детей бутафорскими фруктами.

Осенний наряд готовился целую неделю. Бабушка пожертвовала для бального платья огромную тюлевую занавесь, которую кроили, сшивали, красили в жёлтые, оранжевые и пурпурные цвета. Твёрдые накрахмаленные юбки придавали облачению поистине царский вид. Решено было пустить по подолу осенние листья. Вечерами Оля вырезала из бумаги и раскрашивала кленовые бордовые и золотистые берёзовые листики, а Варюшка нанизывала длинную нить из ярко-красных бусин, напоминающих ягоды рябины.

Каждый раз, как только Оля и Варюшка оставались одни, дверца шкафа с тихим скрипом приоткрывалась, и в комнату заглядывал любопытный Ермошка:

– Ух ты, справная кацавейка[1]! Дашь поносить?

Сегодня девочка аккуратно приклеивала готовые листья на подол, а игрушки старательно их приглаживали-придавливали, с очень серьёзным видом и осознанием ответственности важного задания.

У Варюшки закончились все яркие бусины-ягодки и она растерянно держала в руках нить, не зная, что делать дальше, ведь завязать крепкие узелки её мягкими вязаными руками вряд ли бы удалось. Видя замешательство куклы, вредный Крокодилыч, позабытый на пыльной полке серванта, вдруг разразился бурной руладой:

– Что, красавишна, брульянты закончились? А вы вот повесьте на нитку этот заморский дырявый булыжник, которым меня придавили самым варварским образом, словно мы, крокодилы – это какие-то кадушки с солёными огурцами. Я вам тут не подставка! И зарубите себе на носу: моё крокодильское самоуважение попрано! – Крошечный керамический скандалист эффектно указал на прислонённый к нему камень – Куриный бог.

И хоть зелёный хищник был не больше катушки ниток, его скрипучий прокуренный голос звучал так громко, что стеклянные фужеры на полке завибрировали.

– А ну, цыть, рептилий! – по-хозяйски осадил Крокодилыча домовёнок. – Раз положён каменюка, значит, ето место тут его законное. Не тобой положён, не тебе убирать!

– Дык почему ж именно на меня-то его, скажите, пожалста, надо складировать? – проскрипел Крокодилыч уже без прежней горячности.

Оля специально прислонила камушек так, чтобы его было видно из любого угла детской, а то, что маленький крокодил, который послужил банальной подставкой, может быть на это крайне обижен, в голову ей как-то не пришло:

– Что он тебе, мешает, что ли?

– Конечно, мешает! Задавите себя каменюкой, если вам так нравится, а мне и без булыжника хорошо жилось. Беспокойство одно от него! Сегодня только-только задремал, глядь: лезет кто-то и за булыжник хвать! Я ка-ак гаркнул спросонок: кто, мол, здесь? Дык оне сразу – шмыг и нету. И всё, сон как рукой сняло, такая наглость, это при моей-то бессоннице! Не спишь тут из-за них, страдаешь… а им хоть бы хны!

– Ермоша! – всплеснула вязаными руками Варюшка, – нет, ты вообще дотумкал или нет? Куриного бога кто-то украсть хотел посреди бела дня, то есть ночи… – кукла запуталась и только испуганно таращила круглые глаза-пуговицы.

Воцарилась напряжённая тишина. Паузу нарушила Оля:

– Если камни, исполняющие желания воруют, значит это кому-то очень нужно, – девочка стремительно взяла камушек, продела нить в отверстие. Смастерив подвеску, надела самодельное украшение на шею. – Всё! Никто больше не покусится на мой волшебный амулет, теперь он всегда-всегда будет со мной!

– У-у… у-у… – с большой долей сомнения ухнула со шкафа почти живая сова Серафима.

Ноябрь выдался удивительно тёплым. «Раньше-то в это время уже снег лежал, а нынче ещё и листики не все облетели!» – частенько удивлялась бабушка. Однако приближение зимы с каждым днём ощущалось острее. Лужи покрылись ломким льдом, который чуть подтаяв к полудню, к вечеру появлялся вновь. Ветер становился всё злее и пронзительнее, а уж если зарядит мелкий холодный дождь, то почитай на целый день. Унылый серый пейзаж, увы, растерял все яркие краски, и надежды продлить лето растаяли.

Обитатели подворья переходили на зимний уклад жизни. Збигня в своём уютном погребке подсчитывал варенье да соленья нового урожая и наружу, по своему обыкновению, носа не казал.

На студёном дне колодца молодожёны Угрюша и речная русалка Лариса устроились на долгую зимнюю спячку под тяжёлой периной из тины и водорослей. На камне, что служил прикроватной тумбочкой, осталось недописанное колодезником стихотворение:

***

Любимой Ларисе

Твоя прекрасна нежнота

и скользота, и зеленота,

а мне дожить свой век охота –

чешуйкой твоего хвоста…

Жизнь во дворе словно замерла. Лишь потомственный банник Баламотя ликовал, ведь в его вотчине не утихал энергичный поток жизни. С наступлением холодов популярность бани только увеличилась: помывки не только хозяев, но и их друзей-соседей, большие стирки и маленькие постирушки – всё это чрезвычайно радовало и бодрило неуёмную натуру специалиста парного искусства наивысшей квалификации.

Всё было бы ничего, ну, подумаешь, зима! Главное, в школе дела шли хорошо, появились новые друзья, с учительницей повезло, недавно окончились первые в Олиной жизни каникулы, а впереди ждал замечательный праздник.

Да и та, другая, тайная Олина жизнь тоже оказалась не столь ужасной и беспокойной, как представлялось раньше. Уже дважды после летних происшествий девочка обращалась в домового духа. Теперь для этого у неё был свой собственный ритуал, который, конечно, подсказал верный Ермошка. Чтобы обратиться в домовичку, ей нужно было покрутиться сначала в одну сторону, потом в другую, приговаривая:

Крутится, вертится

Красная девица,

А поворотится –

Станет домовица!

Превращаться дозволялось Оле только один раз в месяц и только поздно вечером после заката. Поэтому удалось ей побывать в этом необычном качестве лишь в сентябре и октябре. Во время сентябрьского приключения они с Ермошкой выгоняли мух и избавляли дом от паутины. Было это гораздо веселее, чем может показаться, потому что домовёнок придумал делать уборку верхом на летающем венике. Оседлав старый бабушкин веник, они гонялись за мухами и сметали паутину даже в малодоступных углах чердака под самой крышей.

Октябрьский опыт домового служения, как теперь именовались её превращения, оказался не таким искромётным. Оле и Ермошке пришлось следить за тем, как мышата утепляют дом на зиму. Маленькие юркие подопечные оказались не только весьма трудолюбивыми и послушными, но и забавными. Проворно затыкая щели в углах терраски мхом, свалявшимся тополиным пухом и кошачьей шерстью, мышата успевали приплясывать, кувыркаться и пищать какой-то свой особенный мотивчик, веселя домовят.

Оказалось, что вся жизнь домовых духов подчинена особому своду правил, нарушать которые было никак нельзя. «Хлеще, чем в школе!» – удивлялась девочка. Например, весной, главная задача домового – сушить дом от излишней влаги, мыть и причёсывать домашних животных. Летом доможил освобождает жилище от насекомых, пыли, тенёт и плесени.

К концу августа надо печь и дымоход как следует прочистить. Всю осень дом к зиме готовят, утепляют каждую щёлочку. Зимой важно: вздувать и поддерживать огонь в печи. И на каждый день какая-нибудь своя особая забота: сегодня – чтоб ни единой крошки на полу не осталось, а на завтра уже известь готовь – печь подбеливать.

Каждую ночь с закатом солнышка, домовик заступает в дозор – обходит свои владения, осматривая всё: от подпола до чердака. Есть у него ещё постоянные важные функции: держать дом в чистоте и тепле, охранять от посягательства чужих злонамеренных духов, предупреждать хозяев о надвигающейся напасти, да всего и не перечесть. «Без домового-хатника дом держаться не станет!» – частенько просвещает Ермошка окружающих, дабы те осознавали его исключительно значимую роль.

То, что у домовых жизнь не из лёгких, Оля поняла уже давно, как только познакомилась с добрым и самоотверженным Ермошкой. Она всячески хотела ему помочь и отвлечь от ежедневных забот, но вот до ноябрьского служения дело пока не доходило. Осенние каникулы Оля провела с мамой, а вернувшись домой, вновь с головой окунулась в школьную круговерть.

Только вот игрушки всё чаще грустили без своей любимой хозяйки, сиротливо сгрудившись в «кукольном закутке», всем её не хватало. Да вновь стал болеть и скулить Куська. Снова оголился его больной бок, видимо, злющий и подлый Чурай снова стал безжалостно выдёргивать белую шерстку.

Накануне важного события, когда все приготовления к «Осеннему балу» наконец-то были завершены, Ермошка явился к Оле в неурочный час. Став на письменный стол прямо под куполом настольной лампы он с плохо скрываемой обидой заявил:

– Всё уроки, значить, учишь! До друзей и делов нету! По боку, значить, вся любофф. Забросила старых товаришшей и в ус не дует. Ты чего ето себе вообче думаешь?

Оля никогда не видела его таким сердитым по отношению лично к ней. Опешив, она только моргала не в силах что-либо возразить. Домовёнок не собираясь снижать накал гнева, для убедительности демонстративно поставил ногу на стопку учебников и тетрадок.

– Бесстыжий дворовик вконец обнаглел, пёсик страдает, плачет. Сёдня ужо двадцатое ноября, а ей и горя нету! Я ведь без тебя совсем зашился. Да ужо все сидельца отсидел, все смотрельца отсмотрел! И где поддержка? Где благодарность? Ты думаешь, аль нет служение отрабатывать? Али мы в ноябре тебя так и не дождёмси?!

– Успокойся, Ермошенька, вот завтра «Осенний бал» пройдёт, и всё, я буду делать всё, что ты скажешь.

– Ишь ты, барыня какая! Кому «Осенины» а кому и Михайлов день! – ещё пуще взвился Ермошка и даже топнул ногой от возмущения – Ты в курсе аль нет, какой завтра день?

– Н-ну… двадцать первое ноября… пятница, а что?

– Пьятьнисся-а – раздражённо передразнил Ермошка, – А завтра, чтоб ты знала, у всех дворовых – аменины – «Сытный день»!

– И что от меня надо-то? Ты меня так не пугай, а то я уже на всё согласна, лишь бы ты не серчал!

– Приготовь подношение нашему вертопраху – Чураю Калиткину. – моментально смягчился домовёнок, видя искреннее желание девочки помочь. – Запоминай: хлеба горбушку ему отрежь, молока с маслом наведи, пряники можно, а ещё наш елдыга обожает разноцветные лоскутки, бусинки, пуговки всякки. Хлыщ сиволапый.

– А конфеты он любит? – поинтересовалась Варюшка, которая теперь обычно сидела рядом на столе и с интересом наблюдала как Оля пишет в прописи.

– Тож пойдёт! Но лучше сластей не давать, неча баловать! Главно что? А главно то, что самая молодая хозяйка дома должна вынести дворовику етот подарок на закате солнышка, пока последний лучик не угас. Так что как хошь там на балу балуйся, а к закату должна быть дома! Я б тя заменил, да хозяйкина ето обязанность. А то, боюсь, как бы он наше хозяйство совсем не разорил. Уж шибко зловредный бандит нам в дворовые достался.

– Не волнуйся, Ермошенька, я до захода солнца обязательно успею. Выступлю в школе и быстренько домой!

____________________________________________________________________

[1] Кацавейка (устар.) – русская женская домашняя одежда XIX в., род кофты до колен.

Глава 4 Осенний бал

Глава четвёртая, в которой девочка Оля впервые в жизни переживает сценический успех, а после заступает на домовое служение…

Во время школьного праздника Оле впервые предстояло выступать на настоящей сцене. Её выход в танце был десятки раз отрепетирован, костюм безупречен, но она всё равно никак не могла унять волнение. Когда стояла за кулисами, ожидая своего выхода, то так дрожала, что сухие листья венка на её голове колыхались и шуршали. «Интересно, что бы сейчас сказал Ермошка? – подумала она, – Хмыкнул бы, наверное, и съязвил что-нибудь типа: эх, гузениха ты полоротая, ты ж против злых колдунов сражалась, а тут оробела. А ну, не трусись! Вперёд! Покажи им всем, какая ты есть на самом деле бесстрашная красавишна!»

Может воспоминания о задорном друге так взбодрили её, только когда пришёл момент самого выступления, Оля, забыв о страхе, вспорхнула на сцену и прекрасно, без сучка и без задоринки, оттанцевала свой номер. Одарив всех партнёров по танцу бутафорскими овощами и фруктами, девочка-осень очаровала зрителей пластикой, красивым костюмом, а главное – открытой улыбкой.

Несмотря на то, что Серёжа в самом конце номера случайно уронил на пол парафиновую грушу, зрители восторженно хлопали и хвалили их красивый танец. Только Олина мама не могла порадоваться за дочку, её не было на празднике. Другие родители суетились вокруг своих детей, подбадривали перед выходом на сцену, бесконечно снимая их на телефоны и камеры, восхищённо обсуждая выступления драгоценных чад, а Оля самостоятельно складывала в огромный бабушкин баул свой костюм: туфли, накрахмаленные юбки, венок, связку бус.

После концерта в классах ребят ожидало чаепитие с разными вкусняшками, принесёнными из дома, а потом в холле первого этажа планировалось «Осеннее танц-караоке-пати», или «танц-площадка», как выражалась бабушка. Именно для этого настраивалась музыкальная аппаратура и были вывешены гирлянды разноцветных фонариков. Многие девочки из Олиного класса уж слишком тщательно готовились именно к этой части праздника, с трепетом ожидая самых первых в жизни «танцев».

Карина даже накрасила губы, а Таня пришла в школу с маникюром, причём их мамы благосклонно позволили им это. В Олином же доме никогда не водилось ни помады, ни лака для ногтей. «Бабушка, наверное бы, в обморок упала, если б увидела меня вот такой же размалёванной», – подумала Оля, но тут её взгляд невольно задержался на пейзаже за окном. Сильный порывистый ветер клонил деревья, а стёкла в соседних домах отражали тревожное живое золото вечерней зари.

Девочку словно кипятком ошпарила ужасная догадка, что, несмотря на то что было всего половина шестого вечера, солнце уже почти зашло. Ведь осенью день стремительно сокращается, а ночи становятся наоборот длиннее и темнее. Об этом же им буквально вчера говорила Златовласка на уроках по живой природе. «Какая же я растяпа, пообещала Ермошке, что точно успею вернуться до заката. Ведь можно же было поинтересоваться у взрослых, когда точно заходит солнце. Кто теперь спасёт несчастного Куську от издевательств дворового?!» – корила себя девочка, судорожно натягивая куртку.

Борясь с сильным волнением и понимая, что медлить нельзя ни минуты, Оля поспешно оделась и, не прощаясь, ринулась домой. Лишь в коридоре она случайно налетела на Серёжу, чуть не сбив его с ног.

– Ой! А ты куда? Ты на чаепитие, что ли, не останешься? – удивился мальчик.

Оле некогда было объясняться, она только раздражённо отмахнулась:

– Потом-потом, тороплюсь очень!

И то, что изумлённый Серёжа напомнил её стремительно удаляющейся спине о том, что после праздника их будет как обычно встречать Колясик, девочка уже, конечно, не расслышала.

Оля бежала как сумасшедшая, нагруженная не только большой сумкой с костюмом, но ещё и школьным ранцем. Дважды она чуть не упала, поскользнувшись на льду. Но несмотря на перипетии этого насыщенного дня, успела добежать до дома вовремя.

Бабушка только руками всплеснула, увидев запыхавшуюся, взмыленную внучку: «Бесенята штоль тебя гнали?!» Оля на ходу сочинила для бабушки какую-то нелепую побасёнку, что, мол, торопилась чтобы посмотреть новый интересный фильм по телевизору, но тут же заверила: «Сейчас отдышусь чуть-чуть на крыльце. Подожди минуточку!»

Последний закатный луч ещё дребезжал в маленьком оконце сарая, словно прощаясь, когда Оля и Ермошка с узелком подарков для Чурая Калиткина вышли на крыльцо. Благо, что все подношения Оля заготовила ещё утром перед школой. Несмотря на то, что Ермошка был против конфет, Оля всё же положила в кулёк несколько шоколадных и горсть леденцов.

Подношение, дабы соблюсти все необходимые формальности, было уложено на совковую лопату, которую пришлось вытаскивать из углярки. Ермошка уютно примостился в капюшоне Олиной куртки и, выглядывая оттуда, отдавал команды прямо в ухо девочке.

Гостинцы полагалось оставить у входа в подвал, но так как в их маленьком домике подвала не было, то Ермошка разрешил положить дары под крыльцо. Однако увидев как там грязно и противно, Оля заартачилась:

– Фу, там просто омерзительно… Чёрные сосульки висят. Здесь, поди, и крысы гуляют. Я бы из такой противозной грязюки никаких подарков ни за что не взяла!

– Ну, то ж – ты, а то – господин Калиткин. Ставь давай, не кобенься да слова заветные за мной повторяй!

– Нет, Ермошенька, дворовик так может ещё сильнее обозлиться, если ему придётся хлебушек из этой грязищи доставать. Прямо-таки свинство натуральное! А вот, мы же можем наши подарки, например, на крыльце разложить, а?

– Так, ладно, некогда мне уже с тобой препираться! Вон уже лучик последний гаснет! Ставь поскорей сюды, на крылечко, только низёхонько – на приступочку, да повторяй за мной:

Суседушко, доброхотушко,

Ты хозяин от забора до воротушка.

Ты подвория всего охранитель-страж,

Не побрезгуй, подношение прими, уважь!

Животину не губи, не разорь добро!

Всех дороже двор родимый, лучше всех дворов.

Не кажи дорогу лиху ты на наш порог,

Будем славно жить да тихо этот весь годок.

После того как ритуал был исполнен, они ещё какое-то время оставались на крыльце, заворожёно наблюдая как гаснет небосвод и весь их деревенский околоток погружается в промозглую ноябрьскую тьму. Запальчивый ветер разъярялся, быстро превращаясь в настоящий ураган, гнул деревья, раздражённо срывая с них последнюю листву, ломал ветки, гудел в печных трубах.

Домовёнок закопошился в капюшоне куртки за Олиной спиной и, облегчённо вздохнув, ласково предложил:

– Ну, что, дитя моя баламошная, пошли штоль в дом, а то вишь, как нонеча дворовые лиходеи лютуют, не ровен час под раздачу попасть. Етт они цельный год втихаря по чуланам сидят, а на «Сытный день» и напроказить могут.

Только теперь, дома, Оля смогла спокойно вздохнуть. Усадив всех игрушек на письменный стол, она зажгла настольную лампу и принялась им рассказывать про то, как прошёл «Осенний бал», о том, как сильно волновалась перед выступлением, как легко и красиво смотрелся танец в котором она играла главную роль – роль самой Осени.

О том, что она успокаивала себя мыслями о Ермошке, девочка рассказывать не стала, потому что проказник устроился тут же – разлёгся на стопке учебников, болтая ногами. Домовёнок наверняка бы загордился и начал бы подтрунивать над Олей, услышав, что одно лишь воспоминание о нём может вдохновить и вселить отвагу в её сердце.

– Какая ты счастливая, Олечка! – мечтательно вздохнув, сказала Варюшка, – А мы вот тут сидим-сидим, скучаем без тебя.

– Варюшка, обещаю, что в следующий раз я обязательно возьму тебя с собой, чтобы ты всё могла увидеть своими глазами, – заверила её девочка.

– Скажи, а Таня, Карина и другие девочки, наверное, обзавидовались твоему роскошному бальному платью? – не унималась любопытная кукла.

Оля неопределённо пожала плечами, но ответить ей так и не удалось. Диалог нарушил нетерпеливый Ермошка. Вскочив на ноги, он словно на пьедестале из учебников двинул пламенную речь.

– Так, хватить тут про балы-наряды. Развели тут, понимаешь ли, девчачьи сюси-пуси! Сегодня на домовое служение, Олечка, собирайся! И никаких гвоздей! Дворовые ноне фордыбачат, аменины справляют, а я тут один одинёшенек, без подмоги! Весь дом на моих плечах! А ежели наш Чурай-бабай дружков наведёт? А как начнут оне тут безобразить, ветряные карусели по двору гонять, да песни в трубе дурниной орать. А приключись драка? Мне их одному гонять штоль прикажете?

Опешив от такого выговора, Оля не знала, что ответить. В любом случае, она плохо себе представляла, чем сможет помочь в драке с пьяными дворовыми бабаями. Наконец она придумала мало-мальски правдоподобное оправдание:

– Ну, Ермошенька, я сегодня и так вымоталась: то выступление, потом бежала по улице, как Савраска… давай, может, завтра на служение?..

– Ну, уж нетушки! Никакие отговорки не принимаются! Завтра выходной – успеешь отоспаться. Тем более, что после обращения в домовиху ты сразу такой ядрёной силищей наполняешься, что ни мне, да и ни одному самому одичалому анчутке за тобой сроду не угнаться!

Что ни говори, но это была правда. Как только Оля становилась домовичкой, куда-то моментально улетучивалось плохое настроение, а внутри неё словно начинал работать невидимый моторчик, который не знал износа и усталости. Точку в её сомнениях неожиданно поставил Крокодилыч, как всегда чем-то разобиженный и обделённый вниманием:

– Дава-айте, ещё дворовых хулиганов сюда притащите! Даже распоследнему проходимцу оне больше выказывают почтения, чем своим родным крокодилам, навеки позаброшенным. А на меня сегодня, между прочим, покушение было! Ночью, пока вы почивать изволили, на меня напал злоумышленник. И я ему, что б вы знали, в одиночку противостоял. Помощников-то у меня отродясь не водилось, не то что у некоторых…

– А к чему тебе они, помошники-то? Для чего? Помогать тебе курить, что ли? Или скрипеть, как несмазанная телега? Так ты и сам с успехом справляешься, – ехидно заметила Варюшка, которая недолюбливала сварливого старика.

– Нет, ну я уже не требую уважения, этого от вас, циничных юнцов, не дождёшься, но хотя б маломальское сочувствие должно быть?! Меня, между прочим, чуть не убили! – взвился извечный брюзга.

Варюшка едва не ляпнула в ответ что-то типа, мол, надо бы тебя прихлопнуть, но вовремя удержалась. В противном случае бесконечное ворчание и жалобы пришлось бы выслушивать весь остаток вечера. Ермошка же, озадаченный спасением дома от разгулявшихся лиходеев, отнёсся к словам старика более чем внимательно:

– Подожди, уважаемый, давай-ка по порядку. Как это произошло? И почему ты до сих пор молчал?

Крокодилычу было неловко признаться, что он просто весь день проспал, поэтому ответил в своей обычной манере, обвиняя во всём всех и вся:

– До вас-то разве докричишься, заслуженный ветеран страдает, а никому и дела нет! Разве кто спросит когда – как ты? Жив ли вообще?

– Жив, курилка? – неожиданно вставил пупсёнок Сэмми слышанное когда-то выражение, о чём тут же сильно пожалел.

– Какой я вам курилка? Грубияны малолетние! Вообще ничего вам не буду рассказывать! – хрипло гаркнул глиняный житель серванта и демонстративно отвернулся.

Ермошка приложил палец к губам, призывая всех помолчать и не мешать беседе. Для острастки напоказ прикрикнул на игрушек, дабы ублажить старика.

– А ну цыть, пустошники! Я на вас управу-то найду! Извиняй их, Крокодилыч, дети ж малые! Ну, чего ж с них взять? Расскажи, кто ето был? Или не удалось заприметить?

– Мне-то не удалось? Да я его вот как тебя видел. Крыс это! Небезызвестный Куц, – оживился крокодил, вновь повернувшись к собеседнику.

– Ку-уц? – удивлённо протянул домовёнок. – Ето уж точно небезызвестный, а очень даже известный прислужник злобных сараешников. Да как он посмел? Я ж ему строго-настрого запретил даже нос в дом совать! – не на шутку встревожился Ермошка. – И что? Чего ему надо-то было?!

– Только это я, значит, задремал, чую – лезет кто-то. Коготки по полке – цок-цок-цок. Я глаза ещё шибче зажмурил. Притворяюсь, что сплю беспробудно. Так этот недоброжелатель до того обнаглел стал меня по бокам обшаривать. Ну, тут уж я не утерпел! Ка-ак гаркнул на него, чего, мол, тебе тут надо?! Думаете, он испугался, побежал прятаться, только пятки засверкали? Да как бы не так. Встал так развязно и нахрапом прёт. Где, говорит, тут каменюка лежал с дыркой?

– А ты? – в голос спросили Оля и Ермошка.

– А я не лыком шит, говорю, где камень – не твоего ума дело! А будешь дуром лезть, то я сейчас хозяина свистну, тебя то есть Ермолай Иваныч.

– А он?

– Ну, а что он? Ухмыльнулся, обозвал меня зелёной вонючкой и беспардонно восвояси удалился.

После недолгой паузы Ермошка задумчиво произнёс, будто разговаривая сам с собой.

– Интересно, кто же науськал крысёныша второй раз камень вовровать. Не стал бы он без особой причины в дом лезть. Знаю, что Куц боится меня пуще бубонной чумы, и вот на тебе! Значит, етот Куриный бог кому-то до зарезу понадобился.

– Может, сараешники оживились? – со страхом предположила Оля.

– Да я их вроде на етой неделе проведывать ходил. Висят себе сердешные в зачарованных тенётах в виде сухих пауков, не шаволятся. Я их даже чуток прутиком потыкал.

– Ладно, Ермошенька, так и быть, сегодня вместе сходим, ещё раз взглянем на них. Как только бабуля спать ляжет, обернусь домовичкой и пойду на третье служение, а уж в субботу-воскресенье отдохну.

Глава 5 Великий гнев Чурая Калиткина

Глава пятая, в которой очень много яростного гнева как человеческого, так и нечеловеческого, который приводит к совершенно невообразимым последствиям…

Колясик пришёл к школе вовремя, как и приглашала учительница – к половине восьмого вечера. Златовласка заранее написала не только в родительский чат, но и всем детям в дневниках: «Уважаемые родители, тем из вас, кто не сможет прийти на «Осенний бал» − праздник закончится в половине восьмого». Он сам видел эту запись в дневнике и никак не мог ошибиться. Хоть никаким родителем он себя, конечно, не считал, но забирать из школы несносную злюку, стало его тягостной обязанностью, с которой он нехотя смирился.

Вот уже почти три месяца Колясик исправно, каждый рабочий день поджидал Олю после уроков, хотя она вполне уже могла бы ходить из школы самостоятельно. Но когда он только пытался заикнуться об этом, у его жены и тёщи чуть ли не истерика случалась. Поэтому он, взрослый и весьма занятой человек, должен был сопровождать эту вздорную девчонку, которая отвечала ему взаимной неприязнью.

«И ведь нет бы как-то заговорить, рассказать что-нибудь, как другие нормальные дети! Ну да что ты! Будет идти словно в рот воды набравши или общаться только с одноклассником Серёжей, что достался в нагрузку, – раздражённо гонял Колясик одни и те же невесёлые мысли. – И главное, друга себе такого же противного выбрала. Мало того, что пацан мелкий да конопатый, так он ещё совершенно неуправляемый, под стать подруге. Вечно убегает куда-то в сторону, а ты волнуйся за него! Вот на кой мне вообще сдалась эта сопливая парочка!»

Обычно Колясик встречал своих подопечных в школьном дворе, но сегодня донимал холодный пронизывающий ветер, изрядно подмёрзнув на улице, мужчина зашёл в здание. В прихожей стояли скамейки для ожидающих родителей, и он присел рядом со столом охранника. Знакомый страж порядка, приветливо кивнув Колясику, воспринимая его как Олиного папу, предложил пройти за ней в класс. Но Колясику не хотелось встречаться с другими родителями и учительницей, ему вообще совсем не хотелось, чтобы все думали, что у него может быть вот такая странная и озлобленная дочь-дикарка.

Мимо него проходили компании родителей с детьми, которые несли костюмы, сумки, что-то возбуждённо обсуждая и смеясь. Просидел он довольно долго, но Оля не объявлялась. Ожидание становилось всё тягостнее ещё и оттого, что мужчину начинал одолевать голод.

Когда из школы вышли почти все педагоги, Колясик стал нервничать. Он был уверен, что вредина специально тянет время и издевается над ним в отместку за то… а вот за что, он так и не сумел придумать. Одними из последних к выходу шли Олина учительница в сопровождении Серёжи. Заприметив Колясика, Златовласка заметно стушевалась:

– Ой, здравствуйте! Извините, пожалуйста, это я попросила Серёжу помочь мне расставить стульчики после чаепития.

– Серёжу… – удивлённо пролепетал Колясик. – Да я, вообще-то, за Олей пришёл… в основном…

– А Оля убежала домой сразу же после концерта. Никому ничего не сказала, – вдруг испугалась учительница, – я думала, вы в курсе.

– Она сказала, что очень торопится, – добавил Серёжа, сильно картавя.

Златовласка была явно смущена тем, что не заметила исчезновения ученицы и стала быстро набирать номер телефона Олиной бабушки. На другом конце ответили, и Златовласка с заметной дрожью в голосе спросила:

– Здравствуйте, это классный руководитель. Скажите, пожалуйста, а Оля дома?

– Да, конечно, она давно пришла. А что случилось?

– Нет-нет ничего, всё в порядке. Извините.

После услышанного Колясик так вскипел, что едва сдерживал застрявшие в горле ругательства. Тем не менее ему всё равно надо было теперь вести домой соседского мальчишку. «Не бросать же этого довеска, мрачно размышлял Колясик, – вдруг ещё под машину попадёт, а ты потом ещё виноват останешься!»

Раздражённо буркнув Серёже: «Пошли!», − рванул к дому тёщи. «Ну, сейчас я им задам! – мысленно негодовал Колясик. – Я положу конец этому издевательству! Больше ни за что не буду сопровождать этих бессовестных неблагодарных малявок. Ведь девчонка намеренно сбежала, чтобы выставить меня перед всей школой в самом нелепом виде. Необходимо, наконец, раскрыть глаза доверчивой жёнушке и глупой тёще на эту девчонку – капризную избалованную!» Ещё Колясика сверлила мысль, почему он сам не догадался сразу позвонить бабке, а потерял столько драгоценного времени. Сейчас бы уже лежал на любимом диване после сытного ужина.

Бедный Серёжа едва поспевал за чужим взбешённым дядькой, излучающим волны яростного негодования. Едва они вошли в родной переулок, Серёжа, махнув Колясику, крикнул: «Досвиданьядядьколя!» − и с облегчением побежал к своему дому. Мальчик был рад скорее отделаться от такого недоброжелательного провожатого как можно быстрее.

«Вот сейчас зайду и прямо с порога выставлю ультиматум. Раз, мол, она у вас такая самостоятельная, то и пусть сама из школы и ходит, а с меня хва…», – на этом месте сердитые мысленные рулады в голове Колясика неожиданно прервались. Случилось это из-за того, что перед входной дверью на крыльце он увидел нечто совершенно необъяснимое и возмутительное, а точнее чуть не споткнулся о самый нелепый из всех натюрмортов, которые только можно было себе представить. На белом платке лежал кусок хлеба, рядом стояла глубокая миска с молоком, тут же были хаотично разбросаны разноцветные лоскутки, бусинки, монетки и россыпь конфет.

Сначала от увиденного Колясик впал в ступор, но, быстро придя в себя, с новой силой обрушился с обвинениями в адрес Оли, теперь уже вслух: «Нет, ну это уже просто запредельно! Что за идиотские инсталляции[1]? Тоже мне авангардистка[2]! Сумасбродка! Нашла место для игр! Да раньше за такое отношение к хлебу, вообще из пионеров исключали! Делает всё, что ей вздумается, а эти бестолковые клуши – мать да бабка идут у неё на поводу! А девчонка, скорее всего, вообще умственно отсталая или психопатка, а может, и то и другое одновременно, как же это я раньше не догадался!»

Выпалив тираду прямо в лицо закрытой двери, Колясик машинально поднял пару шоколадных конфет, и, развернув их, сунул в рот одну за другой. Таким образом, он, вероятно, пытался унять разрывавший его изнутри гнев, а заодно и приглушить грызущий голод. Саму тарелку мужчина с досады пнул так сильно, что молоко расплескалось по крыльцу, а все остальные подношения разлетелись по застывшему в ужасе двору.

Колясик уже было хотел зайти в дом, и даже поднял кулак, чтобы как следует сердито и требовательно постучать, пусть заранее напугаются, но вдруг…

Некий необъяснимый паралич сковал его с ног до головы. Мужчина так и замер в позе с поднятым кулаком, как будто после гневного словесного нагоняя в адрес провинившейся двери он хотел подкрепить взбучку ещё и физическим замечанием. Тем не менее боковым зрением Колясик мог заметить, что на высоких перилах крыльца сидит миниатюрный человечек, ростом меньше автомобильного колеса.

«Сосед что ли припёрся? Да уж, из всех виденных мной в жизни лилипутов этот в низкорослости всех переплюнул бы, – мелькнуло в голове у Колясика, – и чего ему тут надо, в чужом дворе? …да и не бывает, наверное, на свете таких-то уж совсем крошечных людей, чтоб росточком меньше сапога? Галлюцинации у меня, что ли?»

Тем не менее, вовсе не тушуясь, что застал незнакомого мужчину в столь неприглядном виде, человечек заговорил первым, причём весьма бесцеремонно:

– Та-ак, так-так-так! Ну, что, дядя, признаваться будем или глазки пучить? А?! Это я тебя, свиное рыло, спрашиваю!

– В-вы кто? Что вам надо?.. – только и смог выдавить из себя абсолютно ошарашенный Колясик.

– Да ты ещё и отпира-аться вздума-ал?! Запомни, хмырь, здесь вопросы задаю я – главный дворокомандущий Чурай Калиткин. Можешь звать меня просто – хозяин, а можно ещё ласково – хозяюшко. Так, на чём я остановился? А! Вот на чём: ты пошто, свин, чужие угощения слопал? Думал, я не замечу? Да ещё и пораскидал по всему двору мои личные, дорогие сердцу реликвии. Хряк бескультурный! Не тобой положены, не тебе приготовлены. Имей в виду, что разгневал ты меня не на шутку! Ишь ты, взяли моду, чужое добро пинать да жрать! Как говорится, на чужой каравай рот не разевай! А выходит что? Посади свинью за стол, она и ноги на стол! А вот я тебя…

Свирепо сверкая маленькими колючими глазёнками, Чурай в своей извечной юродствующей манере нарочито медленно поднял на ненавистного вора руку, изображая пистолет, оттопырив кверху большой палец и вытянув в виде дула указательный. Словно играя, Чурай изобразил выстрел, целясь непосредственно в лоб обидчику:

– Пуфф!

Однако дворовой вложил в свою инсценировку выстрела столько настоящей магической злости, что из его указательного пальца-дула вылетела голубая неоновая молния и ушла в голову жертвы. Чурай с восторгом и ужасом уставился на кончик собственного пальца, из которого только что вылетела не просто магическая искра, а целая магическая молния. «Этт чего, я волшебником, штоль, заделался?!» – удивлённо хохотнул Калиткин. Но прекрасно зная, что дворовым колдовать в Сытный день строго-настрого запрещено, решил сей радостный факт не афишировать.

Из последних сил несчастный Колясик силился спросить неизвестно у кого, может, у мелкого сердитого человечка, стреляющего пальцем, или у тёмного беззвёздного неба, равнодушно взиравшего на невиданное унижение человеческого достоинства: «Что происходит-то?» Но вместо этого из его рта выскакивали только непотребные хрюкающие звуки и несуразно громкий визг.

Одно лишь радовало, что непонятный паралич наконец ослабил свою железную хватку, но вместо этого началось сильное головокружение. В какой-то момент у Колясика создалось такое впечатление, что он падает. Неведомый ранее неодолимый страх полностью подмял волю. Каждая волосинка на теле стояла дыбом, а по спине потёк холодный пот.

Ощущения были очень странными. Колясику вдруг показалось, что мир вокруг стал непонятным образом меняться. Дверь перед его носом да и сам дом стремительно росли, так же поднимались вверх деревья, становясь просто гигантскими до такой степени, что мужчина уже не мог видеть их верхушки. Да и вообще поднять голову стало вдруг очень трудно, почти невозможно.

На четвереньках горемыка сполз с крыльца. Земля со скоростью поднимающегося лифта стремительно приближалась к лицу. Внезапно поднявшийся злой колючий ветер закружил по двору яростными пыльными хороводами.

Намереваясь поскорее выбежать прочь, подальше от этого проклятого места, бедолага сначала пополз по земле, потом поскакал, потом побежал быстро-быстро. Лишь накрутив с десяток кругов, он остановился, с ужасом разглядев, что вместо рук и ног у него, теперь были аккуратные свиные копытца. Колясик оглушительно завизжал, а в голове пульсировало только одно спасительное предположение: «Это сон! Ужасный сон! Скоро я проснусь и этот кошмар закончится!»

_______________________________________________________________________________

[1] Инсталляция в переводе с английского языка означает установка или размещение чего-либо. Это одна из разновидностей современного искусства. Композиция из предметов, в которой они наделяются неким символическим смыслом.

[2] Авангардистка – сторонница авангардизма — течения в мировом художественном искусстве, объединившем дерзкие и новаторские идеи.

Глава 6 Кошмарная новость

Глава шестая, в которой Оля узнаёт нечто столь ужасающее, что заставляет её пожалеть даже собственного врага…

Поздно вечером бабушке позвонила мама, они долго обсуждали какое-то чрезвычайное происшествие. Они то принимались уговаривать друг друга, то наоборот кого-то ругали, на чём свет стоит. Телефонная трубка нынче выдавала децибелы[1] гораздо громче, нежели обычно. По большей части Оля не подслушивала разговоры взрослых, но тут не удержалась. Ведь сегодня ей предстояло домовое служение, а бабушка, увлечённая долгой беседой, всё никак не могла угомониться.

Из подслушанного разговора Оля поняла, что Колясик не пришёл нынче домой, на что у мамы были свои соображения. Она кляла и обвиняла молодого мужа во всех грехах, а главное, подозревала в том, что тот решил навсегда бросить её. Оказалось, что супруг, уже не раз проштрафившись, висел у мамы на каком-то большом крючке, но Оля уже не стала разбираться в запутанных метафорах: «Да и кто этих взрослых разберёт!»

Обеих женщин обстоятельство неявки Колясика весьма огорчало, и они, эмоционально сотрясая воздух, то ругались, то плакали, чего нельзя было сказать о девочке. «Наконец-то двуличный лицемер выказал свою истинную суть! – ликовала Оля. – Хорошо если бы мамины подозрения оказались правдой, и этот самовлюблённый эгоист оставил бы нас в покое навсегда». В конце концов, вдоволь перемыв кости не только Колясику, но и некоторым его друзьям, женщины завершили долгий разговор.

Ничего не подозревающая бабушка по обыкновению пожелала внучке спокойной ночи и, тихо охая, удалилась в свою спальню. В ту же минуту Оля принялась за обряд превращения в домовичку, а из шкафа выглянул радостный Ермошка. Игрушкам тоже очень нравилось смотреть на волшебство, когда их хозяйка вдруг делалась одного с ними роста и становилась похожей на весьма искусно сделанную куклу.

Не успела Оля как следует опомниться, а события, ускоряя темп, потекли в совершенно непредсказуемом направлении. Видимо, уж такой нынче выдался суматошный день! Итак, лишь маленькая домовичка поправила на себе домашнее платьице и подтянула развязавшиеся ленты на косичках, в окно кто-то настойчиво постучал. Ермошка, щёлкнув пальцами, тут же повелел форточке отвориться. В комнату влетел растревоженный и взъерошенный пуще обычного воронёнок Варерра:

– Карраул! Кар-карраул! – орал птенец, нарезая круг под потолком, рискуя разбудить бабушку.

Оле и Ермошке пришлось цыкать на него, призывая к тишине. Когда воронёнок отдышался и чуть успокоился, то рассказал ужасную новость о том, что распоясавшийся дворовик Чурай напал на беззащитного Колясика перед самым порогом дома и, пуляя в потерпевшего молниями, превратил того в настоящего поросёнка!

– Да отродясь за Калиткиным никакого колдовства не водилось! Может, путаешь ты чего? – недоумевал Ермошка. – И что Колясик этот, прям изменился?

– Кар-каррдинально! Это карра! Кар-карра! Колясик сначала упал на каррачки, а потом прревратился в черрного порросёнка!

– Ну и где теперь этот наш новообращённый колдун Калиткин с поросёнком Колясиком? – поинтересовался домовёнок.

– Чуррай его прривязал на веррёвку и увёл в куррятник. Карратель! Так что ваш Колясик теперрь в каррцере на прривязи. Вот такая вот кошмаррная кар-карртина!

Во время всего рассказа воронёнка Оля находилась в полном ступоре, бледнея и стремительно погружаясь в подавленное состояние. Если поначалу происшествие показалось ей шуткой и, услышав о превращении Колясика, у неё лишь мелькнула насмешливая мысль: «А я лично всегда знала, что Колясик – настоящий свинтус!», − то с каждой минутой до неё начинал доходить весь ужас произошедшего. Теперь она сопоставила и тревожный телефонный звонок мамы, её слёзы, переживания: «Бедная мамочка! Она же так любит его! …хоть он и реальный поросёнок, конечно».

– Что же теперь будет? – не скрывая тревоги, еле слышно спросила Оля, а на глазах у неё блеснули слёзы.

– А чего? Пущай себе етот бобыня[2] надутый на четырёх копытцах-то и побегает, можа, глядь, от него и пользы-то поболе будет! – легкомысленно хохотнул Ермошка.

– Да ты что, совсем сбрендил? – взвилась Оля. – Представь себе, что будет с мамой?! Она же любит его, ждёт, переживает, плачет! А если кто-нибудь его поймает и на холодец пустит?! Он же какой-никакой, а человек всё-таки! Мне даже представить страшно… – Оля не смогла договорить и разревелась в голос.

В кукольном закутке сочувственно заохали и захныкали игрушки.

– Ну, ладно-ладно, шутю я так! Угомонитесь. Колясик, конечно, тот ещё насупоня[3] да и умишком – негораздок[4], но не в порося ж его за ето превращать. Пошто так из-за него убиваться, касатка, не успели поди-ка ещё холодец-то сварить. Пойдём выручать кабанчика, да и Чураю по сопатке не мешало бы заехать, штоб впредь не нарушал закону, а то, вишь, приколдовывать взялся. За ето можно и в паутину рядом с сараешниками угодить, годков эдак на тридцать-сорок.

Чурай Калиткин был и сам весьма изумлён тем, что смог превратить взрослого дядьку в натурального поросёнка, да ещё и любимой чёрной масти. Как это у него получилось, дворовой никак не мог взять в толк. Он прекрасно помнил, что разозлил его Колясик своим бесцеремонным поведением, неслыханным воровством праздничного подношения. Да и вообще, Калиткин давненько точил зуб на этого господина с большим самомнением, он не понравился ему, ещё когда затеял строительство бани, самовольно нарушив установленный годами порядок. Вмешивался, меняя всё как вздумается, да ещё и с самым барским видом заносчиво помыкал рабочими, словно именно он, а не Чурай во дворе самый главный хозяин.

По поводу произошедшего у Калиткина была одна догадка: магия свершилась именно сегодня двадцать первого ноября, в праздник всех духов подворья, ведь именно в этот Сытный день дворовые празднуют свои общие именины и входят в небывалую силу. Однако закон есть закон. Сегодня же повсюду прятались шпионы и соглядатаи[5] господаря (главного домового духа их улицы), дабы блюсти порядок и сдерживать разгулявшихся «именинников». А случайное колдовство могло быть чревато серьёзным наказанием. Поэтому, накинув поросёнку на шею верёвку, Чурай поспешил спрятать того в курятнике, где он собственно и проживал, в самом тёплом и уютном уголке, куда никогда не заходили куры.

_______________________________________________________________________---

[1] Децибел – единица измерения мощности звука.

[2] Бобыня (устар.) – чванливый человек.

[3] Насупоня (устар.) – надутый, сердитый, высокомерный, злой.

[4] Негораздок (устар.) – недалекий, глупый, недоумок.

[5] Соглядатай (устар.) – так называют человека, который тайно следит за кем-то.