Джемма Гнилые Зубы

Глава 1

Если вы когда-нибудь проезжали по Вайткроу-роуд, что идет по северному краю из Сент-Данта к Дорбни-хаус, то уж, наверное, видели груду камней, что зовут Эддер-хиллом.

Рассказывают одну историю, которая произошла вот на этом самом месте.

Когда Добрую королеву Бесс предали земле, а Яков еще не взял себе сразу две короны, на английской земле было неспокойно. Всякий ждал, что завтрашний день принесет и уповал на одного лишь Бога.

Только и Дьявол не дремал ― то одного под руку толкнет, то второго с пути свернет, а пока второй на праведный путь вернется, уже и третий в ту сторону поглядывает.

Вот когда Ричард Эшерфорд, первый граф Голсуорт, получил от короля землю, оказался он соседом Кеннету Мирту, барону Дорнби ― Дорнби-то свой кусок английской земли еще при Католичке ухватили. Ну, простому-то люду все равно было, кому кланяться, тому или другому ― спина-то одна, и новой взять негде.

А Эддер-хилл, Гадючий холм, тогда был богатым рудником и лежал прямо посреди двух земель, краешком к солнцу, краешком к ночи. Одним боком выходил к Голсуортам, а другим ― к Дорнби.

Эшерфорд, не желая начинать историю графского рода Голсуортов с распрей и кровопролития, нанес соседу дружеский визит и предложил поделить Эддер-хилл по справедливости. Дорнби с радостью на это предложение согласился: полкуска лучше, чем ни куска вовсе, а еще лучше ― весь кусок, да только попробуй его возьми.

Уговорились так соседи, назначили управляющих с обеих сторон, сверили часы, кому в какой день недели работать, как доход делить, и зажили, не зная бед.

Эддер-хилл не зря Гадючьим холмом прозвали ― змей там по осени хватало, место было гиблое. Бесплатный-то сыр известно, где лежит ― если черт где богатства отсыпал, то непременно вокруг беды рассеет, это уж как пить дать.

Простой народ Эддер-Хилл и вовсе звал «ведьминой дырой» и «чертовой подмышкой», и если кому случалось проходить мимо рудников поздней ночью, то он непременно плевал через левое плечо и осенял себя крестным знамением. Поговаривали, что днем там трудились работники с близлежащих земель, а ночью выходили из нор стукачи, обнажая жилу ― потому-то ночью в рудниках работать охотников и не было.

Стукачи ли помогали Голсуортам и Дорнби или нет, того я сказать не могу, а наверняка знаю одно ― вся беда началась из-за жадности человеческой.

Со стороны Голсуортов управляющим стоял Уильям Морроу, которого за глаза звали Красная рожа ― рыжий был, как ирландец, и так легко краснел, что, казалось, стоило ему моргнуть, и лицо его тут же становилось пунцовым от натуги. А со стороны Дорнби за Эддер-хиллом смотрел Кит Нортфорт по прозвищу Хромой.

Работали они ладно, друг с другом по воскресеньям у церкви раскланивались, порой пропускали вместе кружечку-другую, одним словом, замысел лорда Голсуорта вполне оправдывал себя первое время.

Но правду говорят, что если дьявол и спит, то одним глазком ― вторым по сторонам глядит, ищет поживы. Что уж там стряслось между двумя семьями, ― может, платье миссис Морроу оказалось лучше платья миссис Нортфорт, может, конь у одного старшего сына оказался подороже, чем у другого, кто разберет. А только между Уильямом и Китом будто черная кошка пробежала.

А когда руки промеж себя договориться не могут, то и ногам худо. Нортфорт своих рабочих стал гонять, что твоих пони ― рабочих часов мало, а руды надо добыть в два раза больше. На него глядючи, и Морроу за своих взялся, совсем озверел, передышки не дает. Морроу своим рабочим жалованье снизил, тут и Нортфорт следом. Нортфорт своим запретил переходить к Морроу, Морроу следом своих связал. Шахтеры волками взвыли, а деваться некуда ― с Эддер-хилла многие окрестные деревни кормились.

Да только спина человеческая ― не ивовый прут, если долго гнуть ― сломается.

Одного работягу похоронили, второго, бунты пошли, стычки, того и гляди ― вцепятся люди друг другу в глотки. Граф Голсуорт и его сосед к Эддер-хиллу перед самой дракой приехали, а там уж весь рудник собрался, с вилами, с цепами, с огнем.

Стали разбирать, отчего шум и беспокойство. Вызвали управляющих к себе, каждый стал на другого кивать ― этот, мол, выработку увеличил, негоже и нам отставать.

Голсуорту удалось утихомирить разбушевавшихся людей, а лорд Дорнби тщетно пытался помирить обе семьи. Те примиряться не желали ― видно, их вражда имела под собой какую-то личную основу. Я так думаю, что это жена Морроу своему краснорожему Уиллу в уши зудела ― баба она была дурная и склочная.

Лорд Дорнби, не видя иного выхода, предложил лорду Голсуорту уступить рудник кому-то одному, а, чтобы все по справедливости было ― кинуть жребий. Только Ричард на то не согласился ― какой жребий ни выпадет, а вторая сторона в обиде. Да и терять богатый рудник ему тоже не было охоты ― полкуска-то лучше, чем ни куска. Дорнби на том же стоял ― и ему вовсе не хотелось терять Эддер-хилл.

Не доводя дело до братоубийства, спорящие дошли до самого короля Якова. Тот, выслушав предмет спора, принял такое решение ― породить Морроу с Нортфортами, а Эддер-хилл отдать им во владение. Лорду Голсуорту и лорду Дорнби оставалось только покупать у них руду по справедливой цене, и таким образом ни одна из сторон не оставалась в обиде.

Может быть, у благородных господ и оставались какие-то возражения, но спорить с королем они не осмелились и, вернувшись домой, приказали обеим семьям готовиться к свадьбе.

Невестой стала молодая Люси Нортфорт, старшая дочь Хромого Кита, девушка красивая и скромная, чьи косы на солнце блестели, как начищенная латунь. Женихом же стал Джеймс Морроу, старший сын краснорожего Уилла.

Мастер Джеймс оказался приятным во всех отношениях молодым человеком, и к Люси он отнесся приветливо и учтиво. Молодые люди с удовольствием стали проводить время в обществе друг друга, и вскоре между ними возникла та нежная и крепкая привязанность, что обещала в будущем долгие годы счастливого брака. Глядя на них, и шахтеры с обеих сторон вздохнули с облегчением, ожидая, что затянувшаяся вражда наконец-то прекратится.

Хромой Кит, убедившись, что дочь счастлива, на том и успокоился. А вот Морроу себе места не находили. Мать-то Джеймса перед этим удачно просватала, и за той невестой давали побольше, чем половину рудника. Так что миссис Морроу кусала локти от злости, скрипела зубами, но и ей не хватало храбрости оспаривать королевское распоряжение.

А там, где бессильна храбрость, там в дело вступает хитрость, это уж так всегда бывает.

Миссис Морроу сделала вид, что рада видеть Люси невестой Джеймса, старалась во всем угодить ей и побаловать, как родную дочь, и очень скоро бедная девочка и впрямь решила, что в доме Морроу ее ждет счастье. Она с нетерпением ждала, когда же наступит день свадьбы.

Вот миновал Айданов день, и в доме Морроу начали готовиться к празднику. Люси же проводила последние дни за приготовлениями к свадьбе и с каждым днем волновалась все больше ― а ну как жениху не понравится наряд, а ну как завянет приготовленный букет, а ну как еще какая напасть случится? Словом, ее хорошенькая головка была совершенно забита всякими милыми пустяками, которые воображают себе девушки перед свадьбой.

В последнюю ночь перед назначенным днем Люси долго не могла уснуть, и ворочалась, вспоминая, все ли готово, и воображая себе праздник.

Она уж почти заснула, как до ее ушей долетел тоненький детский плач. Одна из служанок в доме Нортфортов перед этим родила сынишку, и Люси с удовольствием возилась с мальчиком, представляя, как будет баюкать их с Джеймсом детишек. И потому, заслышав плач, девушка забеспокоилась и поспешила из комнаты вон, поглядеть, что случилось. В коридоре, ведущем к лестнице, оказалось страшно холодно, и Люси пожалела о том, что второпях не надела туфли. Она замешкалась, решая, не вернуться ли за ними, но не успела она и шагу ступить, как снизу снова послышался плач, а затем тоненький голос спросил:

― Отчего ты плачешь, братец? Гляди, ты наплакал целую лужу!

― Как же мне не плакать, ― ответил, всхлипывая, другой голосок, такой же тонкий и скрипучий. ― Бедная наша Люси, бедная наша девочка! Она думает, что поедет в церковь в свадебной коляске, а вместо этого ее повезут на катафалке. Она думает, что завтра закутается в белый покров ― а вместо этого ее завернут в белый саван.

Люси едва не охнула и поскорее закрыла рот рукой.

― Что же ты такое говоришь, братец? ― спросил первый.

― То, что слышал собственными ушами, то, что видел собственными глазами. Старая змея Морроу не желает видеть ее своей невесткой и уже купила у лекаря славного крысиного яду. Бедняжке Люси хватит и пары капель, чтобы первый свадебный кубок стал для нее последним.

И говоривший снова зарыдал, а вместе с ним зарыдал и второй.

Люси не на шутку перепугалась, поняв, что услышала разговор добрых соседей, с которыми в те времена делил дом всякий простой человек. Она вернулась к себе в комнату, но, зная, что ей грозит беда, не находила себе места. Она боялась и отравы, и того, что Джеймс отвернется от нее, посчитав, что его невеста желает оговорить свекровь, чтобы занять ее место в доме. Ссориться с семьей краснорожего Уилла Морроу никак не стоило ― свадьба должна была положить конец вражде, а не усугубить ее еще больше.

Люси до самого утра не сомкнула глаз. Она то пыталась прилечь, то зажигала свечу и пыталась почитать книгу, то гасила свет снова и начинала отчаянно молить небеса защитить ее.

И, когда утром миссис Нортфорт пришла разбудить дочь, Люси выглядела совсем больной ― ее лицо побледнело, а на щеках выступил лихорадочный румянец. Напрасно мать старалась убедить ее, что нет ничего страшного в свадьбе ― «я перед свадьбой со старым Китом всю ночь прорыдала, а теперь уж сколько лет душа в душу живем!», ― но Люси-то знала, что ее ждет, и при мысли о разлуке с любимым Джеймсом она заходилась слезами.

Наконец, все было готово, Люси одели и причесали, и помогли привести в порядок заплаканное лицо. До того, как наступит пора ехать в церковь, оставалось немного времени, и Люси сказала:

― Пойду-ка я, матушка, погуляю по лугу, может, на свежем воздухе и полегчает.

― Смотри только, платье не испачкай да не наступи в муравейник, ― велела ей мать, поцеловала в лоб и отпустила из дому.

Люси пошла на дальний луг, думая, как же ей быть, и, сама того не замечая, уходила все дальше и дальше, совсем позабыв о времени. Подол ее платья промок, дорогие туфельки, купленные отцом, испачкались, ветер то и дело норовил дернуть ее за волосы, но Люси не чуяла ни холода, ни сырости ― ноги как будто сами несли ее прочь от ужасной участи.

И так пригорок за пригорком, тропка за тропкой, травка за травкой несчастная девушка вышла прямо к Эддер-хиллу.

Рудник молчал, не было слышно ни зычных криков, ни ржания шахтных пони, ни звонкого лязга тележек ― рабочих с обеих сторон отпустили повеселиться на свадьбе, и на Эддер-хилле не осталось ни одной живой души. Разве что стукачи из своих нор выглянут ― но Люси совсем позабыла о них, напуганная скорой смертью.

Девушка заглянула в шахту, и после промозглого ветра ей показалось, что там тепло и уютно. Ах, подумалось ей, вот бы спрятаться здесь, чтобы никто и никогда не нашел ее! Но затем она снова вспомнила о молодом Джеймсе, которого любила всем сердцем. Люси села на пустой ящик, куда складывали отгоревшие свое фонари, и залилась горькими слезами, понимая, что ей никогда не стать его женой.

Тут послышались шаги ― не добрый стук рабочих башмаков, а стылые шуршащие шлепки, будто кто-то босиком прошел по шахтной грязи, будто озорник-ветер, желая позабавить Люси, загнал в коридор ворох сухих листьев.

Девушка подняла голову и в ужасе вскрикнула, завидев перед собой тощую, сухую женщину в лохмотьях. Длинные грязные волосы ее, отродясь не знавшие гребня, свисали до земли, как пакля, крохотные глазки светились в темноте, а огромный рот был полон больших гнилых зубов. Страшилище протянуло к Люси длинные костлявые руки с длинными желтыми когтями и неожиданно дружелюбно прошамкало:

― Отчего ты так горько плачешь, красавица? Старая Джемма не для того покинула свое сырое болото, чтобы теперь в ее сухом жилище стало так же мокро!

Люси тут же поняла, кто перед ней.

Кто из нас не слышал о Джемме Гнилые Зубы, той самой, что приходилась родной сестрицей Дженни Зеленые Зубы и тетушкой той самой Пег из Пирсбриджа, что утаскивает в воду непослушных детей? Уж у нас-то в краях эту историю знает каждая нянька.

Люси, конечно же, слышала о Джемме, и, как и всякая девушка, испугалась, завидев ее, но болотная карга показалась ей меньшим из зол. Если все равно ей судьба сгинуть, то какая разница, отравит ли ее старая Морроу или положит на зуб старая Джемма?

Набравшись храбрости, Люси рассказала злой буги о своем горе. Джемма внимательно выслушала ее и зашлась скрипучим хохотом ― будто кто-то принялся водить кочергой по железной ограде.

― Только и всего? ― спросила она, обнажив свои мерзкие зубы в широкой ухмылке. ― Было бы отчего проливать слезы! Я тебе помогу, Люси Нортфорт, а ты взамен пообещай, что не станешь заливать водой мое жилище! Подожди меня здесь, я схожу и все улажу!

Как утопающий хватается за гнилую соломинку, отчаянно веря, что та окажется крепкой, так и Люси в час отчаяния доверилась злой буги и пообещала ее дождаться. Джемма тут же улыбнулась шире и распрямила согбенную спину ― и не успела Люси глазом моргнуть, как перед ней стояла она сама, точь-в-точь в таком же платье и таких же туфельках.

― Ну, ― сказала Джемма, ― жди меня тут. Глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в объятиях Джеймса Морроу!

И с этими словами злая буги скрылась прочь. Люси осталась ждать в шахте. Здесь было хмуро, сыро и холодно, и только мысли о том, что все скоро разрешится, утешали несчастную девушку.

А меж тем Джемма добралась до дома Нортфортов вовремя ― настала пора идти в церковь, за невестой приехала коляска, и поднялся невероятный переполох. Мать отругала ложную Люси за то, что та пропала так надолго, а Джемма в ответ лишь коротко рыкнула, как цепная собака.

Наконец, подложную невесту посадили в коляску и повезли в церковь, где обвенчали с молодым Джеймсом. А потом и новобрачные, и гости поехали в дом к Морроу, где уже все было приготовлено к веселому празднику.

Дожидалось там и вино, куда старая змея Морроу налила целых пять капель заготовленного яда.

Джемма же, оказавшись за столом, обрадовалась и осушила стакан одним глотком, как заправский пропойца. И глазом не моргнула злая буги, будто вовсе не заметила яда. Лишь громко потребовала плеснуть еще «этого доброго пойла». Миссис Морроу подала ей еще вина, и уж на этот раз не пожалела отравы, а Джемма выпила второй стакан также ловко, как предыдущий, и лишь потребовала долить еще.

В черную душу новоиспеченной свекрови закрались подозрения, что вино каким-то образом ослабляет действие яда, и тогда она попыталась отравить еду в тарелке у невесты. Но Джемма сожрала целую баранью ногу, будто та была присыпана простой сахарной пудрой.

Миссис Морроу аж побелела от злости, а краснорожий Уилл смеялся, глядя на аппетит невестки ― если столько есть, то и здоровье, поди, отменное будет, а там и ребятишки народятся. Поначалу хрупкая Люси Нортфорт показалась ему слишком уж худой.

Пока Джемма веселилась на празднике, настоящая невеста дожидалась ее в шахте. Но день стал клониться к вечеру, а там и к ночи, а злая буги все не появлялась. Когда совсем стемнело, Люси решилась покинуть свое убежище, и тихонько, лугами и огородами, пришла к дому Морроу. Утомленные шумом гости уже разошлись по домам, чтобы на следующий день продолжить гулянье, и Люси, поднявшись на крыльцо, осторожно постучала.

Дверь открылась, и на пороге возникла Джемма Гнилые Зубы в ночном чепце. Личину Люси она так и не сбросила, но несмотря на это, никакой миловидности в ней не было, а зубы, которые она оскалила, глядя на девушку, оказались совсем черными.

― Джемма, милая Джемма, ты исполнила наш уговор? ― спросила Люси.

― Какой уговор? ― цыкнула гнилым зубом Джемма. ― Разве был меж нами уговор?

― Ты сказала, что спасешь меня от смерти, если я перестану плакать в твоей шахте, ― напомнила девушка, и Джемма расхохоталась.

― Какое мне дело до твоих слез, оборванка? Меня сытно кормят, пьяно поят, одевают в шелка, а в придачу в мужья мне достался хорошенький мальчишка! Я теперь его венчаная жена, а ты убирайся прочь, а не то я закушу твоим молодым мясом!

И Джемма обнажила зубы. Люси в страхе отшатнулась и вскрикнула, но буги захлопнула дверь. Молодой Джеймс Морроу услышал крик и выглянул из спальни, спросив у подложной жены, что случилось ― но буги сказала, что какая-то нищенка приходила попросить объедков со свадебного стола.

Не зная, что ей делать, Люси отправилась домой. Было уже совсем темно и холодно, и над дорогой потянулся густой туман. Люси едва нашла дорогу до отчего дома и постучалась в окошко. Хромой Кит выглянул на стук, но в темноте и тумане разглядел только ее взлохмаченные волосы и грязное, порвавшееся платье.

― Отец, впустите меня домой, ― попросила Люси, ― это я, Люси Нортфорт, ваша дочь, несчастная невеста Джеймса Морроу.

― Моя дочь вовсе не несчастна, ― буркнул сонный Кит. ― Я только сегодня выдал ее замуж за молодого Джеймса, и она была счастлива и весела. Иди отсюда, оборванка, переночуй в сарае, если тебе некуда идти, а утром приходи на кухню ― кухарка даст тебе остатков похлебки.

Люси горько заплакала и пошла прочь. Как проклинала она себя за то, что доверилась злой буги!

Она ушла прочь, сквозь туман и темноту кое-как добралась до Эддер-хилла и укрылась там, потому что некуда ей было идти.

На следующий день она пришла к воротам дома Морроу, когда продолжились свадебные гуляния, но Джемма не пустила ее на порог. Буги так страшно лязгнула своими гнилыми зубами, что девушка поняла ― приди она сюда еще раз, и худо ей придется.

Свадебный пир продолжался еще несколько дней, ― Морроу и Нортфорты не пожалели денег, чтобы их союз надолго запомнили все окрестные земли, ― а Люси бродила по руднику, горько кляня свою судьбу и доверчивость. Люди начали шептаться, что на Эддер-хилле завелось привидение молодой девушки в свадебном наряде, что жалобно причитает и заламывает руки. Ходила Люси поглядеть издали на свадьбу, и один из гостей, проезжая мимо, принял ее за нищенку, и, пожалев, сунул кусок пирога. Люси вернулась на рудник и присела на камни, чтобы поесть.

В это время раздался стук ― будто множество маленьких железных молоточков застучали по наковальне, ― и Люси в страхе собралась убежать, решив, что рабочие вернулись в шахту. Но тут из-за камней показались карлики, и в руке у каждого из них и впрямь оказался крохотный молоток, а на голове ― ладная красная шапочка.

― Госпожа Люси Нортфорт, ― начал один, шагнув вперед, ― мы долго ждали, что вы позовете нас, но в вашем отчаянии вы совсем позабыли о нас, и тогда мы решили показаться сами. Сожалеем, что пришлось оторвать вас от законного обеда, ― услышав об этом, Люси смущенно убрала обкусанный кусок пирога, составлявший всю ее нехитрую трапезу, ― но нам горько видеть ваши злоключения. Отчего вы доверились злой Джемме Гнилые Зубы, но не позвали на помощь нас, стукачей с Эддер-хилла? Вы ― законная хозяйка этих земель, и все мы ― в вашей власти.

Люси не знала, что и сказать, и потому промолчала, но старший из стукачей ― видно, бывший среди них бригадиром, ― и не ждал от нее ответа.

― Скажите только слово, госпожа Люси, и мы немедленно изгоним злую Джемму!

Люси не знала, можно ли верить словам карликов ― ей ведь и в голову не могло прийти, что живущие на рудниках добрые соседи признают ее своею хозяйкой!

― Скажите только слово, ― повторил карлик, ― потому что без вашего слова нам не переступить порог вашего дома!

И тогда Люси встала, и, одернув рваные юбки, сделала самый вежливый и изящный книксен, на который оказались способны ее замерзшие исцарапанные ноги.

― Добрые стукачи с Эддер-хилла, ― сказала она, ― я прошу вас: прогоните Джемму из дома Джеймса Морроу!

Стукачи тут же сгинули, а Люси поспешила к дому, поглядеть, что теперь будет.

В это время в доме новобрачных, когда отшумели последние празднества, жизнь потекла своим чередом ― вот только не было там ни счастья, ни ласки. Злая Джемма почувствовала себя хозяйкой, и даже миссис Морроу оставила в покое подложную невестку ― характер у той оказался настолько тяжелый, что старая змея боялась и рта лишний раз раскрыть, опасаясь получить добрую оплеуху. Да и сам молодой Джеймс уже жалел, что взял в жены Люси Нортфорт ― та оказалась вовсе не приспособлена к домашнему хозяйству и ничего не понимала в рудничных делах, а кротость и ласка, свойственные ей, сменились злобой и жадностью.

Джемма как раз распорядилась принести ей баранью ногу и жадно впилась в нее, когда в каминной трубе послышался стук, и грубый голос заговорил:

― Ты сидишь в тепле, злая Джемма Гнилые Зубы, сладко спишь, вкусно ешь, а бедная Люси Нортфорт скитается под дождем, замерзшая и голодная!

― Что такое? ― спросил было Джеймс, но Джемма подскочила к камину, и, схватив кочергу, принялась колотить по ограде.

― Это, должно быть, ветер в трубе воет, ― сказала она, ― видно, быть к вечеру грозе.

Дальше раздался стук в окно ― будто кто-то заколотил по раме молоточком. И второй голос, такой же грубый, закричал:

― Ты купаешься в роскоши, злая Джемма Гнилые Зубы, носишь золото и шелка, а бедная Люси Нортфорт скитается под дождем в грязном рваном тряпье!

Злая буги подскочила к окну и накрепко его заперла.

― Что там, что такое? ― спросил Джеймс, вставая с кресла.

― Это, должно быть, дворовые псы разлаялись на непогоду, ― ответила Джемма, ― видно, быть к вечеру грозе.

Но не успела она вымолвить эти слова, как молоточки застучали и по двери, и третий голос, еще более грубый и скрипучий, позвал:

― Уходи из чужого дома, злая Джемма, верни то, что отняла у Люси Нортфорт!

― Надо бы пойти поглядеть, что там, ― сказал Джеймс, но Джемма бросилась к нему и силой усадила обратно в кресло.

― Негоже хозяину привечать каждого оборванца! ― сказала она. ― Это, видно, нищие стучат, просят объедков со свадебного стола! Посиди здесь, муженек, я сама погляжу, кто там!

Она поспешила к двери и открыла ее ― но на крыльце никого не оказалось. Джемма в гневе выскочила во двор ― и вот тут-то стукачи на нее и набросились! Как стали они ее молоточками колотить, не жалея ни духу, ни силы! Заревела Джемма, как подстреленный олень, завизжала, как поросенок на скотобойне, завыла, как раненый волк. Мигом выскочили во двор молодой Джеймс и все домашние, и увидели, как новобрачная превратилась в страшное чудовище, в скрюченную старуху с длинными волосами и гнилыми зубами, с такими длинными руками, что касались они самой земли. Карлики в красных шапочках колотили ее, пока она вовсе не испустила дух и не рассыпалась болотной грязью. В тот же миг стукачи сгинули, будто их и вовсе не было.

А настоящая Люси Нортфорт как раз в этот момент заглянула в ворота, и, хотя была она совсем чумазая и оборванная, Джеймс мигом узнал ее и бросился к навстречу. Он подхватил замерзшую и голодную девушку на руки и унес в дом, и начал целовать и миловать, прося прощения, что не признал подлога. Заплакала и Люси, и рассказала ему обо всех своих несчастьях, и о том, как договорилась со злой Джеммой, и как скиталась на руднике.

Какой же тут в доме поднялся переполох! Сбежались родные, и те гости, что еще не разъехались после свадьбы, и приготовили для Люси и горячую ванну, и теплую постель, и свежую чистую рубашку, и горячего вина, и супа. Бедняжка так продрогла и ослабла, что едва могла поблагодарить каждого.

А злобная миссис Морроу, поняв, куда ветер дует, попыталась из дому улизнуть, пока все были заняты молодой хозяйкой, чтобы избежать кары за свои злодеяния. Она знала, что ее передадут графу Голсуорту, и не придется ей тогда ждать милосердия. Но стоило ей выйти за порог, как стукачи набросились и на нее ― и погнали прочь, не давая ни остановиться, ни дух перевести.

Бросилась женщина бегом, не разбирая дороги, мимо домов, мимо рудника, через лес, через болото. Говорят, так она по сей день и носится, лохматая и оборванная, по голсуортской земле, по холмам и низинам, и стоит ей хоть чуть-чуть замешкаться, как стукачи принимаются больно колотить ее своими молоточками. Так и будет она бегать до самого Страшного суда, пока высший судья не назначит ей кару.

А молодой Джеймс Морроу со своей возлюбленной Люси сыграли свадьбу еще раз ― и уж теперь-то зажили счастливо, и народилось у них множество славных ребятишек.

Рудник Эддер-хилла еще долго приносил доход, пока не иссякла в нем руда. Какое-то время добывали там камень для мостовой, а затем и вовсе забросили. Холм зарос сорными травами, и местные ребятишки теперь бегают туда собирать цветы. И если им верить, то тот, кто ляжет на землю и прижмет ухо к земле, услышит, как внутри звякают молоточки стукачей.