Дворовые истории

Глава 1 С высоты карниза

Я — Ворон.

Не спрашивайте, как меня зовут. У нас, воронов, имена не приняты. Мы узнаём друг друга по голосу, по наклону головы, по тому, как падаем с ветки, когда ветер слишком сильный. Людям этого не понять — вам нужно всё называть. Поэтому вы называете меня «ворон», и я не обижаюсь.

Я живу на карнизе старого дома в самом центре города. Дом этот стоит уже лет семьдесят, не меньше, и за это время я успел изучить каждый кирпич, каждую трещинку, каждую голубятню на чердаке, в которой давно никто не живёт.

С моего карниза видно всё.

Я вижу двор — тот самый, обычный двор, каких в городе тысячи. В нём есть всё, что положено. Есть песочница, в которой вечно копаются дети и вечно ругаются родители (“Не ешь песок!”, “Отойди от качелей!”, “Дай девочке лопатку!”). Есть качели, на которых визжат так, что у меня перья дыбом. Есть лавочки, на которых сидят бабушки.

О, бабушки!

Вот уж кого я изучил лучше всех. Они сидят с утра до вечера, и я иногда думаю: неужели им не холодно? Неужели им не надоело? Но нет. Бабушки — это особый народ. Они сидят и смотрят. Они смотрят на мам с колясками, на детей, на собак, на меня. Иногда они мне кидают хлеб, но я его не ем. Я — ворон, а не голубь. У меня есть достоинство. Им это, кажется, нравится.

Во дворе есть мамы с колясками. Они всегда чем-то встревожены. То ребёнок не спит, то ребёнок спит слишком много, то ветер подул не с той стороны. Они ходят кругами, как я вокруг лужи, которую не хочу пить, но всё равно подхожу проверить. Мамы с колясками вечно говорят по телефону и кивают головой. Я считаю, что это очень странно — разговаривать с маленьким прямоугольником, который лежит в руке. Но люди так делают постоянно.

Есть папы. Они во дворе появляются реже, и ведут себя важно. Они несут пакеты с продуктами, ведут за руку детей и делают вид, что знают, как воспитывать. Часто они останавливаются у подъезда и разговаривают с другими папами. Они говорят о погоде, о ценах, о том, что “в наше время было лучше”. Когда они так говорят, я хочу каркнуть: “В ваше время я тоже был! И ничего лучше не стало!” Но они меня не понимают. Им кажется, что я просто каркаю.

Ещё во дворе есть мужчина, который выгуливает кота.

Да-да, вы не ослышались. Кота. Каждый вечер ровно в семь часов он выходит с ним на прогулку. Кот идёт на поводке, задрав хвост, как флаг. Мужчина — важный, с седой бородой — идёт рядом, как слуга. Кот останавливается у каждого куста и нюхает его. Мужчина терпеливо ждёт. Я думаю, что этот мужчина — очень хороший человек. Потому что только хороший человек способен выгуливать кота. Собаку выгуливать легко — собака бежит за тобой и считает тебя богом. А кот — это кот. Кот считает богом себя, а тебя — своим водителем.

Есть влюблённые. Вечером они садятся на лавочку под фонарём, и я наблюдаю за ними сверху. Они говорят тихо, целуются, держатся за руки. Иногда девушка плачет, а парень её обнимает. Иногда парень говорит громко, а девушка молчит. Иногда они смеются, и тогда мне почему-то хорошо. Я не знаю, что такое любовь, потому что мы, вороны, любим по-своему. Но я смотрю на них и думаю: вот ведь чудо — два человека сидят на лавочке и им хорошо. Просто так. Хотя я знаю, что это не просто так. У них всё сложно.

А ещё есть пьяные.

Куда же без них! Они появляются поздно вечером. Идут, шатаясь, и рассуждают о том, что “всё пропало” или наоборот “всё будет хорошо”. Они иногда сидят на той же лавочке, где недавно целовались влюблённые, но видят они не фонарь, а звёзды. И говорят о них. Иногда мне хочется спуститься и сказать им: “Эй, я тоже видел много ночей. И поверь мне — завтра будет новый день. Всё будет хорошо”. Но они меня не услышат. Они услышат только собственный голос.

Я смотрю на всё это сверху. Я вижу больше, чем люди. Я вижу, как дети смеются на качелях, а родители устало улыбаются им. Я вижу, как бабушка гладит по голове внука, а внук убегает играть с друзьями. Я вижу, как мальчик ведёт за руку сестрёнку, которая плачет, потому что упала. Он говорит ей: “Не плачь, я же рядом”. И я думаю: какой хороший мальчик. Он этого ещё не знает, но он уже стал хорошим человеком.

Я вижу, как во двор приходят разные животные. Коты, собаки, голуби. Иногда залетает синица. Иногда приходит ёжик, но ёжик — это почти как призрак: все говорят, что видели, но никто не знает точно. И я тоже. Но я смотрю.

Мне нравится этот двор. Я живу здесь давно. Я видел, как рождались дети, как они вырастали, как они возвращались сюда уже с собственными детьми и показывали им: “Вот здесь я играл в песочнице”. А песочница та же самая. И дом тот же. И я всё ещё здесь.

Я видел, как во двор приносили щенков и котят. Как их сначала все гладили, потом забывали, а потом кто-нибудь забирал к себе. Я видел, как зимой дети лепили снеговиков, а весной таяли эти снеговики, и дети грустили, а потом бежали играть дальше. Я видел грустное и весёлое. Я видел, как плакали люди по-настоящему — так, что это чувствовалось даже на моём карнизе.

Но сегодня я хочу рассказать вам истории. Не про меня и не про других воронов. У нас, воронов, свои истории, и они вас не касаются. Я хочу рассказать вам про этих людей. Про детей, их родителей, их бабушек, их котов и собак. Про то, как они любят, боятся, надеются и ошибаются.

Я сижу на карнизе, и я всё вижу.

Вот, например, третий подъезд. Квартира на втором этаже. Там живёт семья: папа, мама, девочка лет семи и мальчик лет двенадцати. Я часто вижу их у окна. Девочку зовут Саша, мальчика — Лёша.

Сегодня утром я видел, как Саша копалась в кустах у самого подъезда. Наверное, искала что-то. Или кого-то.

А может быть, это начало истории…

Глава 2 Птенцов не трогать

Я сидел на своём карнизе и наблюдал.

Утро было раннее, мартовское. Солнце только поднималось над крышами, и лёд на лужах ещё держался — тонкий, хрусткий, как печенье. Я как раз размышлял о том, что весна в этом году какая-то задумчивая, когда увидел её.

Саша.

Она шла через двор, прижимая к груди что-то маленькое и тёмное. Шла осторожно, как будто несла невесть какое сокровище. Я наклонил голову, чтобы рассмотреть получше.

— Ого, — каркнул я сам себе. — Птенец.

Да, это был птенец. Маленький, серый, с ещё не расправившимися крыльями. Синица или воробей — сразу и не разберёшь. Он сидел в ладошках Саши, замерший, напуганный, и только иногда вздрагивал всем телом.

Саша дошла до лавочки, села. Осторожно, как яйцо, положила птенца на колени. И заплакала.

Я смотрел на неё, и мне было одновременно и смешно, и грустно. Смешно, потому что птенец, скорее всего, был жив и здоров. Просто выпал из гнезда. Так бывает. Они выпадают, прыгают раньше времени, а родители потом ищут их, зовут. Они не пропадут, если их не трогать.

Но откуда Саше это знать? Она маленькая. Ей семь лет. Она увидела беззащитное существо и решила, что должна его спасти. Это у людей в крови — спасать. Иногда вас это спасает, иногда мешает. Но это всегда сильно.

Тут из-за угла дома появился Лёша. Он нёс рюкзак и выглядел так, будто уже опоздал в школу, но всё равно решил зайти за сестрой.

— Сашка, ты чего? — спросил он, подходя ближе. — Мы так в школу не успеем.

Саша подняла на него заплаканное лицо:

— Лёша, смотри!

Она разжала ладони, и брат увидел птенца.

Лёша остановился. Посмотрел. Поморщился.

— Ой, Саш. Ты зачем его взяла?

— Он упал! — выпалила Саша. — Он лежал на земле, и ему было холодно, и он пищал. Я должна была его спасти!

Лёша вздохнул. Как умеют вздыхать старшие братья. Смесь усталости и ответственности.

— Саш, его нельзя брать. Птенцов не трогают. Понимаешь? Там, наверху, его родители. Они его ищут.

— А если он умрёт? — Саша прижала птенца к груди.

— Он не умрёт, — Лёша сказал это, но сам не был уверен. Я видел по его лицу. Он стоял, смотрел на сестру, и в голове у него крутилось что-то взрослое и тяжёлое.

— А если умрёт? — повторила Саша.

Лёша молчал. Он не знал, что ответить. Он был мальчишка, ему двенадцать, и он уже понимал больше, чем хотел. Он понимал, что иногда существа, которых мы хотим спасти, всё равно умирают. И от этого ему было страшно.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пошли домой. Мама что-нибудь придумает. Только давай его в карман положим, чтобы не замёрз.

Саша заулыбалась, вытерла слёзы рукавом и бережно завернула птенца в шарф. Лёша взял её за руку, и они пошли к подъезду.

Я проводил их взглядом и подумал: «Эх, люди, люди. Ну почему вы всегда так? Сердцем — любите, разумом — сомневаетесь, а делаете всё равно по-своему».

Дальше я наблюдал из-за карниза.

В квартире на втором этаже началась суета. Саша прибежала домой, показала птенца маме. Мама — женщина умная, я таких видел сотни — сразу сказала:

— Сашенька, птенцов домой не берут.

Саша заплакала снова. Лёша стоял в коридоре, не зная, что сказать. Он переводил взгляд с мамы на сестру и обратно.

И тогда мама сделала неожиданную вещь. Она вздохнула, достала из шкафа коробку, постелила на дно тряпку и сказала:

— Так. Слушайте меня. Мы сейчас покормим его и пойдём искать его гнездо. Пока светло, есть шанс, что родители его примут обратно. Всё понятно?

Саша закивала. Лёша посмотрел на маму с уважением.

Они кормили птенца крошками хлеба, размоченными в молоке. Птенец сначала не ел, а потом, видно, проголодался — начал хватать. Саша светилась от счастья.

— Смотри, он ест! Он будет жить!

Лёша смотрел на неё и молчал. А я думал: «Глупые вы, люди. Птенец ест хлеб, потому что голоден, но родителей его надо искать. Родители его — на том дереве, вон там, у третьего подъезда. Я их вижу. Они уже час скачут по веткам и зовут его».

Но я не мог им сказать. Я только каркаю. Люди не понимают моего языка.

Однако мама Саши догадалась сама. Она вышла во двор, посмотрела на небо, потом на дерево — и увидела суету.

— Смотрите, — сказала она детям. — Вон там, видите? Птица прыгает. Это его мама. Она ждёт.

Саша прижала коробку к груди:

— Но я не хочу его отдавать! Я его люблю!

Мама присела перед дочерью, взяла её за руки:

— А ты любишь его? По-настоящему?

— Да! — Саша чуть не заплакала снова.

— Тогда ты должна сделать так, чтобы ему было хорошо. А ему хорошо будет с мамой. Понимаешь?

Саша смотрела на маму, и в её голове что-то переворачивалось. Она была маленькая, но не глупая. Она чувствовала, что мама права. Но отпустить было так трудно.

Лёша шагнул вперёд. Он взял коробку, посмотрел на птенца и сказал:

— Саш, я с тобой. Пошли вместе. Мы отнесём его к дереву и посадим на ветку. А его мама заберёт его. Я обещаю.

Саша подумала, вытерла слёзы и кивнула:

— Ладно. Но ты будешь держать меня за руку.

— Буду, — сказал Лёша, и я увидел, как он слегка улыбнулся. Так, будто стал чуть взрослее.

Они пошли к дереву. Лёша подсадил сестру, она посадила птенца на нижнюю ветку, туда, где ему было тепло. Птенец сначала замер. А потом пискнул.

И тут с ветки выше сорвалась синица. Села рядом с ним, начала что-то быстро говорить на своём языке. Птенец встрепенулся, расправил крылышки — и прыгнул к ней.

Саша смотрела на это и улыбалась. И плакала одновременно. Лёша держал её за руку.

— Он нашёл свою маму, — сказала она тихо.

— Ага, — ответил Лёша. — Пошли домой. Ты ещё в школу не ходила.

Они пошли. Синица увела птенца в глубину веток. А я смотрел им вслед со своего карниза и думал о том, как странно устроены люди.

Они хотят удержать то, что любят. А когда отпускают — вырастают.

Саша в тот день стала немножко взрослее. А Лёша — ещё чуть-чуть. Их родители даже не заметили, как это произошло. А я заметил. Я всё замечаю.

Если вы думаете, что это была история про птенца — вы ошиблись. Это была история про то, как маленькая девочка училась любить по-настоящему. А птенец был просто поводом.

Но всё равно я скажу вам, как говорят в нашем вороньем народе: птенцов не трогайте. Они не пропадут. Пропадают только те, кто не верит, что их отпустить — значит спасти.

Глава 3 Первый выход

Апрель.

Я люблю апрель. Ещё не жарко, но уже не холодно. Воздух такой, что хочется расправить крылья и просто парить, ни о чём не думая. Люди в апреле тоже меняются. Они начинают чаще улыбаться, снимают шапки и как будто становятся легче. Даже бабушки на лавочках — и те оживают: достают семечки, начинают судачить громче обычного.

Но в тот день я заметил во дворе нечто необычное.

Из подъезда напротив вышел мальчик. Лет девяти, в смешной клетчатой рубашке, которая была ему великовата. А в руках он держал поводок.

На конце поводка — маленький комок шерсти.

Щенок.

Я наклонил голову, рассматривая его. Маленький, лапы толстые, как столбики, уши торчат в разные стороны, хвост — колечком. Он шёл, спотыкаясь, останавливался на каждом шагу, нюхал асфальт, снова шёл, потом садился и оглядывался.

Мальчика звали Тим. Я знал его — он жил в этом доме уже года два, но я редко видел его во дворе. Он всегда спешил куда-то с родителями. А теперь вот — сам, с собакой.

Тим остановился посреди двора, огляделся. Вид у него был такой, как будто он нёс ответственность за весь мир. Он поправил поводок, наклонился к щенку:

— Ну что, Дружок? Гулять будем. Только не бойся.

Щенок поднял морду и посмотрел на Тима. И, клянусь, я видел в этом взгляде всё, что нужно: доверие. Полное, безоговорочное доверие.

И тут началось.

Из песочницы выскочила девочка с лопаткой. За ней — ещё двое. Потом от качелей прибежал мальчик в зелёной куртке. Потом ещё девочка, с косичками, которая до этого мирно рисовала мелом на асфальте.

Все они окружили Тима и щенка.

— Ой, какой маленький! — А можно погладить? — А как его зовут? — А он кусается? — А можно я тоже с ним погуляю?

Тим растерялся. Он не ожидал такого внимания. Он прижал щенка к себе, как будто защищая, и сказал:

— Э-э-э... Ну... Его зовут Дружок. Он ещё маленький. И он немного боится.

— А почему боится? — спросила девочка с косичками.

— Он первый раз на улице, — объяснил Тим. — Он вообще впервые вышел из дома.

Дети переглянулись. И я вдруг увидел, как они все разом изменились. Шумная орава, которая только что галдела и прыгала, вдруг стала тише. Они смотрели на щенка — и, кажется, понимали.

— А что он любит? — спросила девочка с лопаткой.

— Он любит молоко. И спать. И когда его гладят.

— А покажи, как он спит! — попросил мальчик в зелёной куртке.

Тим поставил щенка на траву. Дружок сделал шаг, второй, потом сел, посмотрел на всех своими круглыми глазами... и завалился набок, как будто у него подкосились лапы.

Дети засмеялись. Но не зло. А радостно. Удивлённо.

— Он устал! — закричал кто-то.

— Он маленький! Ему надо домой!

— Нет, пусть ещё погуляет! Он первый раз гуляет!

Тим поднял щенка на руки, и Дружок ткнулся носом ему под мышку. И тут — я это видел своими глазами — по двору прошло что-то вроде волны. Дети все разом шагнули ближе. Не толкаясь, не споря. Просто приблизились, протянули руки, чтобы погладить.

А девочка с косичками сказала:

— Он, наверное, боится, потому что он один.

И все замолчали.

Я смотрел на них, и мне было интересно: что они чувствуют? Что происходит в этих маленьких головах? И я, кажется, понял.

Щенок был такой маленький. Такой беззащитный. Такой... как они сами.

Дети чувствуют чужой страх лучше взрослых. Взрослые говорят: «Не бойся», «Ничего страшного», «Перестань плакать». А дети просто видят, что кому-то страшно, — и становятся рядом.

Тим сел на корточки, поставил щенка на землю. Дружок оглянулся, увидел столько лиц вокруг — и вдруг завилял хвостом. Со всей силы. Как будто понял: эти люди не враги. Эти люди — стая.

— Он больше не боится! — закричала девочка с лопаткой.

И они все разом заулыбались. Кто-то погладил щенка по голове, кто-то потрогал ухо, кто-то взял поводок. Тим не возражал. Он смотрел на Дружка, и лицо у него было такое, какое я редко вижу у людей: гордое, счастливое и чуть-чуть удивлённое.

— Ну что, Дружок, — сказал он тихо. — Пошли гулять? Смотри, как тут много народу. Все тебя любят.

Щенок тявкнул — первый раз за весь день. Громко так, звонко.

Дети засмеялись и побежали следом.

Я смотрел им вслед со своего карниза.

Вечером того же дня я видел, как Тим вёл Дружка домой. Щенок шёл уже увереннее. Он останавливался у кустов, нюхал, делал свои щенячьи дела, но уже не спотыкался. Оглядывался на Тима — и шёл дальше.

А у подъезда стояла мама Тима и улыбалась. Она, кажется, волновалась — я таких мам сотни видел, они всегда волнуются. Но она смотрела на сына и на щенка, и глаза у неё были добрые.

А я смотрел на всё это и думал.

Дружок в тот день первый раз увидел двор. Первый раз почувствовал, как пахнет трава и асфальт. Первый раз понял, что мир — большой.

А Тим?

Тим первый раз понял, что быть хозяином — это не просто держать поводок. Это быть для кого-то всем миром.

И дети, которые стояли вокруг, — они тоже что-то почувствовали. Не знаю, что. Может, доброту. Или ответственность. Или просто то, что маленьких и слабых нужно защищать.

Мораль этой истории простая, как мой карниз.

Любой из нас в первый раз выходит во двор. У кого-то лапы дрожат, у кого-то уши торчат в разные стороны. Всем страшно.

И только от добрых рук зависит, станет ли этот выход первым из многих — или последним.

А ещё я понял: дети, которые гладили щенка и смеялись, когда он устал, — эти дети вырастут хорошими людьми.

Я ворон. Я всё вижу. Я знаю.

Глава 4 Высокое дело

Май.

Самое лучшее время для наблюдений. Деревья уже оделись в зелень, солнце греет по-настоящему, и во дворе жизнь кипит с утра до вечера. Я сижу на своём карнизе, щурюсь на свет и думаю: «Хорошо жить!»

А потом я увидел Ваню.

Ваня — это такой мальчик, лет десяти. Он живёт в четвёртом подъезде, и я часто вижу его с папой. Они всегда что-то мастерят. То табуретку чинят, то велосипед, то ещё какую-то штуковину. У Вани руки вечно в масле или в краске. И он ходит такой довольный.

В тот день Ваня вышел во двор с папой. В руках они несли... скворечник.

Я чуть с карниза не свалился от удивления.

Скворечник был красивый. Аккуратный, из свежих дощечек, с круглым входом, с маленькой палочкой-жёрдочкой под ним. Папа нёс лестницу, Ваня — домик. Они шли к старому тополю, что стоит в центре двора.

— Ну что, сын, — сказал папа, — выбирай место.

Ваня подошёл к дереву, посмотрел вверх, прищурился.

— Вон там, — показал он. — Чтобы солнце было, но не слишком. И чтобы ветки закрывали.

Я чуть не каркнул от умиления. Мальчик думал о птицах! О нас!

Папа кивнул, приставил лестницу, полез вверх. Ваня подал ему скворечник. Папа прикрутил его проволокой к стволу, проверил — крепко ли. Потом спустился вниз.

Они стояли вдвоём и смотрели на своё творение. Скворечник висел высоко, на уровне второго этажа. Красивый, новенький, пахнущий деревом.

— Ну что, — сказал папа. — Теперь жди новосёлов.

— А если никто не прилетит? — спросил Ваня.

— Прилетят, — сказал папа. — Куда они денутся? Ты для них такой дом отгрохал.

Ваня улыбнулся. И я улыбнулся тоже — по-вороньи, про себя.

Эх, Ваня. Если бы ты знал, какие новосёлы к тебе придут!

Первыми скворечник заметили воробьи.

Они, конечно, вездесущие. Облепили дерево, загомонили, стали заглядывать внутрь. Но воробьи — народ суетливый, им надо всё сразу. Они пошумели, поспорили и улетели — решили, что дом слишком высокий.

Потом прилетели синицы. Эти деловитые, без лишних разговоров осмотрели скворечник, посидели на крыше, почирикали между собой. Одна заглянула внутрь, вышла, что-то сказала подруге. И они начали носить туда пух и сухую траву.

Я смотрел и радовался.

— Молодцы, — каркнул я. — Хорошее место выбрали.

Синицы на меня даже не посмотрели. У них была работа.

А Ваня?

Ваня приходил каждый день после школы. Садился на лавочку напротив тополя и смотрел. Сидел тихо, не подходил близко, не пугал птиц. Он видел, как синицы носят в скворечник травинки, как потом начали вылетать и залетать по очереди, как будто дежурят.

Я смотрел на него и думал: «Хороший мальчик. Терпеливый. Таких мало».

А потом стало вот что.

В одно утро, когда синицы уже вовсю обживали своё новое жильё, во дворе появился кот.

Вы его знаете. Это тот самый кот, которого выгуливает мужчина с седой бородой. Только в этот раз он был без поводка и без хозяина. Вышел из подъезда, потянулся, зевнул — и вдруг остановился. Его жёлтые глазищи уставились на тополь.

На скворечник.

На синиц, которые то влетали, то вылетали.

Кот сел, облизнулся и начал прикидывать расстояние.

Я насторожился. Я-то знал, что котам нельзя верить. Они милые, пушистые, а внутри у них — охотник. Древний, упрямый.

Вокруг дерева стояла детская песочница. Кот подошёл, ловко прыгнул на бортик, потом на крышку, потом на нижнюю ветку. И начал карабкаться вверх.

Я хотел каркнуть, предупредить синиц. Но они уже заметили. Подняли тревожный писк, вылетели из скворечника и начали кружить над котом, громко ругаясь.

А кот лез.

Он лез нагло, уверенно, как будто это его дерево. Вот он добрался до середины, вот уже почти у скворечника. Он протянул лапу, целясь в отверстие...

И тут ветка под ним затрещала.

Я видел, как глаза кота расширились от неожиданности. Он попытался ухватиться за другую ветку, но промахнулся. Лапа скользнула по коре, кот дёрнулся, завис на одной передней лапе, раскачиваясь. Потом подтянулся, перехватился — и повис на толстой ветке, обхватив её всеми лапами.

Он замер.

Он был высоко. Очень высоко. Даже для кота.

И он явно боялся слезть.

Я смотрел на это зрелище и чувствовал смесь злорадства и сострадания. Так ему и надо, думал я. Нечего на птиц охотиться. Но всё-таки жалко — он же не со зла, это природа у него такая.

Синицы успокоились, увидев, что кот застрял. Они уселись на крышу скворечника и с интересом наблюдали за ним. Как будто говорили: «Что, брат, высоко? А мы тут живём!»

А кот жалобно мяукнул.

И его услышали.

Первой прибежала бабушка из третьего подъезда. Она сидела на лавочке и всё видела.

— Ах ты, горе луковое! — всплеснула она руками. — Зачем же ты туда полез!

За ней подтянулись другие бабушки. Потом пришла мама с коляской. Потом ещё одна. Потом мальчик с самокатом. Потом девочка с куклой. Потом Вася — сосед снизу, который вечно ворчал, но на самом деле был добрый.

Собралась толпа.

Все смотрели вверх.

— Может, МЧС вызвать? — предложил кто-то.

— Ты что! — возмутилась бабушка. — Из-за кота? Смеяться будут!

— А может, он сам спрыгнет? — спросил мальчик с самокатом. — Коты же всегда приземляются на лапы.

— Он не спрыгнет, — сказал Вася. — Он же трус. Вон как вцепился — лапы не разожмёт. Он так и будет висеть, пока не упадёт от усталости.

Кот жалобно мяукнул снова. Громко, на весь двор.

И тут я заметил Ваню.

Он выбежал из подъезда, с рюкзаком за плечами. Увидел толпу, увидел дерево, увидел кота — и остановился.

— Это что, мой скворечник? — спросил он.

— Твой, твой, — ответила бабушка. — Кот теперь из-за него на дереве висит.

Ваня посмотрел на кота. Потом на скворечник. Потом снова на кота. И вдруг лицо у него стало серьёзным.

— Я его сниму, — сказал он.

— Ты что! — ахнули бабушки. — Высоко же!

— А я умею, — сказал Ваня. — Я по деревьям лазаю. И у нас лестница есть.

Он убежал в подъезд и через минуту вернулся с той самой лестницей, на которой папа вешал скворечник. Вдвоём с Васей они приставили её к стволу. Вася придержал лестницу, а Ваня начал подниматься.

Я смотрел, как он лезет — уверенно, цепко, как белка. Вот он добрался до кота. Кот увидел его и замяукал ещё жалобнее — мол, иди скорее!

— Ну чего ты, дурачок, — сказал Ваня. — Зачем полез? Синицы тут живут. Им дом нужен. А тебе что, домой не хочется?

Он протянул руки к коту. Кот сначала зашипел, потом прижал уши, а потом вдруг понял, что Ваня не враг. И полез к нему на плечо. Ваня чуть не покачнулся, но удержался. Прижал кота одной рукой к груди и начал спускаться.

Внизу все зааплодировали.

Ваня спрыгнул на землю, поставил кота на траву. Кот потряс лапой, огляделся — и гордо пошёл в сторону подъезда, задрав хвост. Даже не обернулся. Как будто так и было задумано.

— Ай да Ваня! — зашумели бабушки. — Настоящий спасатель!

Ваня улыбнулся и посмотрел наверх.

Синицы уже вернулись в скворечник. Одна выглянула из отверстия, почистила клюв и снова спряталась. Как будто ничего и не было.

Я смотрел на всё это и думал.

Скворечник — это дом. Для синиц — дом. Для кота — недосягаемая мечта. Для Вани — дело, которым он гордится. Для всего двора — повод собраться вместе.

Иногда то, что мы строим для одних, становится испытанием для других. Но важно не то, что мы построили. Важно — как мы поступаем, когда что-то идёт не так.

Ваня не сказал: «Это не мой кот, пусть сам выкручивается». Он сказал: «Я сниму его». Потому что он построил дом для птиц, но сердце у него было для всех.

А кот?

Кот теперь обходит тополь стороной. Я видел. Он сидит на лавочке, смотрит на скворечник и облизывается. Но больше не лезет.

Синицы живут в скворечнике. Я слышал, как они пищат там — выводят птенцов. Всё идёт своим чередом.

А Ваня ещё долго потом ходил по двору, и все ему улыбались. Даже бабушки перестали ворчать и стали называть его «наш спасатель».

Эх, люди. Хорошие вы всё-таки. Когда захотите.

Глава 5 Секретная поляна

Май. Конец месяца.

Самое обманчивое время года. Днём — солнце, тепло, птицы поют. А вечером — бац! — и холодно, и ветер, и мамы кричат из окон: «Надень кофту!» Я это по себе знаю. Мы, вороны, к маю уже привыкли — но каждый год всё равно попадаемся.

В тот день я сидел на своём карнизе и лениво наблюдал за двором. День был хороший, тёплый. Дети носились по двору, как угорелые. Кто-то играл в футбол, кто-то прыгал через скакалку, кто-то просто гонял голубей.

А потом я заметил странное.

Трое детей — Катя, Соня и Миша — сидели на лавочке у самого дальнего угла двора и о чём-то шушукались. Они то и дело оглядывались по сторонам, как будто боялись, что их кто-то подслушает. Потом Катя достала из кармана что-то блестящее, показала другим. Они все разом ахнули, и Миша сказал:

— Точно! Никому не говорим!

Я навострил уши. В смысле, перья. Мне стало интересно.

Дети встали и направились к старому забору, что отделяет наш двор от соседнего. За забором — кусты сирени, заросли, пара старых тополей. Место, куда взрослые не ходят, потому что им туда незачем. А детям — наоборот, очень даже есть зачем.

Катя, Соня и Миша оглянулись, убедились, что их никто не видит, — и нырнули в кусты.

Я каркнул от удивления.

«Вот это поворот! — подумал я. — У них там что-то есть!»

Я перелетел на дерево, которое росло рядом с забором, и устроился поудобнее. Сверху мне было видно всё.

Дети пролезли сквозь заросли сирени и оказались на маленькой полянке. И правда — секретная. С трёх сторон — кусты, с четвёртой — старый забор. Никто со двора не увидит, что там происходит. Трава зелёная, мягкая. Ветки сирени склоняются так, что получается что-то вроде шатра.

Катя достала из-за пазухи тот самый блестящий предмет. Оказалось — старая стеклянная банка, вымытая и начищенная до блеска.

— Смотрите, — сказала она. — Мы положим сюда всё самое важное. Как в настоящий тайник.

Соня залезла в карман и достала... красную ленточку для волос.

— Я хочу, чтобы она здесь лежала. Это моя самая красивая ленточка.

Миша достал камешек. Обычный, серый, с белой полосочкой. Но он сказал:

— Это не простой камешек. Я его нашёл, когда мы с папой на речку ездили. Он счастливый.

Катя кивнула. Она достала из кармана сложенный листок бумаги.

— А тут я написала самое заветное желание. Но смотреть нельзя!

Дети переглянулись, и Соня сказала:

— Давайте поклянёмся, что никому не расскажем про это место. Никогда-никогда.

— Клянёмся! — сказали Миша и Катя.

Они положили все свои сокровища в банку, закрыли крышкой и спрятали под кустом сирени, прикрыв ветками.

Я сидел на дереве и смотрел на них. И думал: «Эх, дети. У вас теперь есть тайна. Это очень важно. Тайна — это как первое гнездо. Вы его строите сами, прячете от всех и чувствуете себя взрослыми».

Они ещё немного посидели на полянке, поговорили о всяком, а потом разошлись по домам — потому что мамы уже звали ужинать.

Неделю спустя.

Я заметил, что дети стали часто бегать к забору. Они проверяли свой тайник, сидели на полянке, разговаривали. Иногда приносили новые вещи — то фантик от конфеты, то красивый камешек, то перо. Однажды Соня принесла маленький колокольчик и сказала, что он волшебный.

А потом случилось вот что.

Я увидел, как Катя идёт к забору одна. Она шла быстро, решительно, и в руках у неё была коробочка. Я наклонил голову — что там? Она раздвинула кусты — и вдруг замерла.

На полянке, прямо посреди, сидел котёнок.

Маленький, серый, с белыми лапками. Он сидел на траве и жалобно мяукал. Катя подошла ближе, присела на корточки.

— Ой, — сказала она. — Ты кто такой?

Котёнок посмотрел на неё и замяукал ещё громче.

Катя оглянулась. Никого. Она протянула руку, погладила котёнка. Он был худой, грязный, и, кажется, очень голодный.

Катя задумалась. Потом достала из кармана бутерброд, который мама дала ей в школу, и покрошила котёнку. Тот набросился на еду.

— Ты, наверное, потерялся, — сказала Катя. — Или... ты бездомный? — Она оглянулась по сторонам. — Слушай. Это наша секретная поляна. Тут можно жить, если ты никому не скажешь. Договорились?

Котёнок мяукнул и потёрся о её ногу.

Катя улыбнулась и погладила его.

А я смотрел с дерева и думал: «Интересно, а что скажут её друзья?»

На следующий день Катя привела Соню и Мишу на полянку. Они увидели котёнка — и все разом замерли.

— Это кто? — спросил Миша.

— Это... наш новый друг, — сказала Катя. — Он живёт здесь. На нашей поляне.

— А родители знают? — спросила Соня.

— Нет, — сказала Катя. — И не должны узнать. Если они узнают, они заберут его в приют. Или хуже — выгонят. А он здесь никому не мешает, правда?

Дети переглянулись. Потом Соня присела на корточки и протянула котёнку руку.

— Какой хорошенький... А как мы его назовём?

— Дымок, — сказал Миша. — Он серый, как дым.

— Дымок, — повторила Катя. — Красиво.

И так у них появился секрет внутри секрета.

Прошло ещё несколько дней. Дети приносили Дымку еду. По очереди. Катя — молоко, Соня — колбасу, Миша — кашу. Они гладили его, играли с ним, а потом уходили, чтобы никто ничего не заметил.

Но меня-то не обманешь. Я всё видел.

А ещё я видел, что Дымок слабеет. Он ел, но мало. Он был слишком маленький, чтобы выжить без кошки-мамы. Он кашлял, чихал, и глаза у него были грустные.

Я смотрел на него и думал: «Плохо дело. Ему не хватает солнца и правильной еды. И тепла. Он ночует один на этой поляне, а ночи в мае ещё холодные».

Но дети этого не замечали. Они думали, что если они дают ему еду и гладят — значит, спасают. А я, старый ворон, видел, что Дымок тает на глазах.

И в один вечер случилось то, что должно было случиться.

Дети пришли на поляну и не нашли Дымка. Они искали его — под кустами, за забором, в траве. Но котёнок исчез.

— Он убежал! — сказал Миша.

— Он ушёл искать свою маму, — сказала Соня, но голос у неё дрожал.

Катя молчала. Она стояла посреди поляны и смотрела на то место, где всегда сидел Дымок. А потом вдруг сказала:

— Это я виновата. Надо было сказать родителям. Надо было забрать его домой. А я боялась, что мне не разрешат.

И заплакала.

Соня обняла её. Миша подошёл и встал рядом. И они все трое стояли посреди секретной поляны и понимали, что их секрет был ошибкой. Не потому, что они хотели скрыть Дымка. А потому, что они боялись сказать правду.

А я сидел на дереве и смотрел на них.

И знал: это важный момент. Дети решали, как поступить. Они могли сделать вид, что ничего не было. А могли... признаться.

И они решили.

На следующий день Катя подошла к маме и сказала:

— Мам, я должна тебе кое-что рассказать. У нас с Соней и Мишей есть секретное место. За забором. И мы нашли там котёнка. Мы его кормили, но он пропал. Я боюсь, что он заболел или что с ним что-то случилось. Ты не ругайся. Пожалуйста.

Мама посмотрела на Катю. Усталую, виноватую. И вместо того чтобы ругаться, обняла её.

— Кать, ты молодец, что рассказала. Пойдём искать твоего котёнка. Вместе.

Они вышли во двор. За ними — Соня с мамой, Миша с папой. Взрослые не ругались. Они поняли, что дети сделали всё, что могли. Просто им не хватило смелости.

Искали долго. Обшарили весь забор, все кусты. И уже хотели уходить, когда Миша вдруг закричал:

— Смотрите!

Под старым тополем, в куче листьев, лежал Дымок. Он был жив — но еле дышал. Глаза закрыты, лапки поджаты.

Катя прижала его к груди и заплакала. Но уже не от горя — от облегчения. Потому что теперь она была не одна.

Дымка забрали домой к Мише. У него уже был кот — старый, ленивый Барсик. Барсик сначала зашипел на нового, а потом принял. Коты — народ гордый, но справедливый.

Дымок поел, напился молока и уснул в коробке с тёплой тряпкой. А Миша сидел рядом и гладил его.

Через неделю я видел, как дети играют во дворе с Дымком. Он уже бегал, прыгал и гонял банку из-под сметаны. Был пушистым, чистым и счастливым.

Катя, Соня и Миша теперь не ходили на секретную поляну. Тайник с банкой остался под кустом сирени — их детский секрет. Но они больше не скрывали друг от друга ничего важного.

Я смотрел на них с моего карниза и думал.

Секретная поляна — это хорошо. У каждого ребёнка должно быть место, где он чувствует себя свободным. Но настоящая свобода — не в том, чтобы прятаться. А в том, чтобы уметь сказать правду тем, кто тебя любит.

Дымок выжил не потому, что дети спрятали его. А потому, что они нашли в себе смелость признаться, что им нужна помощь.

Вот так. Котёнок научил их тому, что не умеют объяснить даже родители.

Эх, люди, люди. Вы всё усложняете. Но сердце у вас — правильное.

Глава 6 Велосипед

Май. Самый конец.

Я уже говорил: май — время обманчивое. Вроде бы ещё весна, а уже пахнет летом. Дети ходят без курток, мороженое продают на каждом углу, и вечера такие длинные, что кажется — солнце вообще не хочет садиться.

В тот день во дворе было особенно оживлённо. Я сидел на своём карнизе и наблюдал за Пашей.

Паша — это мальчик лет десяти. Я знал его по прошлому году, когда он ещё катался на велосипеде с боковыми колёсиками. Смешное зрелище, скажу я вам. Он носился по двору, колёсики гремели, и все оборачивались. А в этом году колёсики сняли.

И теперь Паша учился кататься по-настоящему.

Я смотрел, как он садится на велосипед, отталкивается ногой, проезжает метр — и заваливается набок. Встаёт, отряхивается, садится снова. Опять метр — и снова падает.

— Эх, Паша, — каркнул я. — Тяжёлое это дело — учиться. Я тоже не сразу летать научился. Сначала с ветки на ветку прыгал, а потом уж крылья расправил.

Но Паша меня не слышал. Он был упрямый. Вставал, садился, ехал, падал. Снова вставал.

А потом я заметил кое-что ещё.

На втором этаже, в окне напротив, сидела девочка.

Лет восьми, с рыжими косичками. Она сидела на подоконнике, болтала ногами и смотрела на Пашу. Не отрываясь. И, кажется, чуть-чуть улыбалась.

Я перевёл взгляд на Пашу. Он как раз поднял голову — и увидел её.

И тут я понял всё.

Это был не просто мальчик, который учился кататься. Это был мальчик, который хотел, чтобы его кто-то увидел. И этот кто-то сидел на втором этаже и смотрела на него.

Паша выпрямился, поправил рубашку и снова сел на велосипед. На этот раз он поехал увереннее. Метр, два, три... Он доехал до середины двора — и тут колесо попало в ямку. Паша дёрнул руль, пытаясь удержать равновесие, но не удержался — и снова шлёпнулся на асфальт.

Девочка в окне хихикнула. Я слышал. Паша тоже услышал. Он вскочил, красный как рак, и посмотрел наверх. Девочка прикрыла рот ладошкой, но глаза у неё смеялись.

Паша отвернулся и пошёл к велосипеду.

— Ну уж нет, — сказал он сам себе. — Я научусь. Вот увидишь.

Дальше было вот что.

Паша тренировался каждый вечер. Я смотрел на него с карниза и видел, как он падает снова и снова. Но теперь он не просто вставал. Он садился и ехал дальше. Он учился держать равновесие, поворачивать, тормозить. Девочка в окне появлялась каждый вечер. Она не смеялась больше — она просто смотрела. И, кажется, болела за него.

А Паша... Паша старался. Он хотел, чтобы однажды она увидела, как он проезжает через весь двор — красиво, уверенно, не падая. Он представлял, как она смотрит на него и думает: «Вот это да! Какой он молодец!»

Я видел, как он улыбается этим мыслям. И мне было тепло на душе.

Но я также видел, что Паша слишком увлёкся. Он смотрел не на дорогу, а на окно. Он думал не о том, куда едет, а о том, как это выглядит со стороны.

И это было опасно.

В тот вечер всё и случилось.

Паша разогнался — быстрее, чем обычно. Он ехал через двор, глядя не вперёд, а наверх — на окно, где сидела девочка. Она была там. Смотрела на него. И он улыбался ей.

Я видел его лицо. Счастливое, гордое. Он чувствовал себя героем.

А потом я заметил движение у самого забора.

Из-за кустов выскочил Дружок.

Тот самый щенок из истории Тима, который теперь подрос, но всё ещё был молодым и глупым. Он гнался за голубем. Голубь взлетел, а Дружок, увлечённый погоней, выскочил прямо на дорогу.

Прямо перед велосипедом Паши.

Я каркнул что есть силы:

— Кар-р-р!

Паша услышал. Он перевёл взгляд — и увидел щенка.

Дальше всё произошло очень быстро.

Паша мог бы объехать. Мог бы проскочить мимо — ему хватило бы доли секунды. Но он подумал о щенке. Он дёрнул руль в сторону — резко, изо всех сил — и направил велосипед в кусты.

Велосипед ударился о бордюр, подскочил — и Паша перелетел через руль. Он кубарем покатился по траве и замер.

А Дружок сидел на асфальте, вилял хвостом и смотрел на Пашу с недоумением.

Над двором повисла тишина.

Я смотрел на Пашу, который лежал на траве, и боялся, что он сильно ушибся. Но через секунду он пошевелился, сел и потрогал коленку. Царапина. Локоть ободран. Но в целом — цел.

А потом из-за кустов выбежал Тим.

— Дружок! — закричал он. — Ты чего удумал! Я же говорил — из виду не выпускать!

Тим подбежал к щенку, схватил его на руки и только потом заметил Пашу на траве.

— Ой! Ты чего? Ты упал?

Паша поднялся, отряхнулся.

— Да ничего, — сказал он. — Я... я его объехал. Вернее, не объехал — я упал, чтобы не сбить его.

Тим посмотрел на Пашу, потом на Дружка.

— Ты... ты специально?

— Ну да, — Паша пожал плечами. — А что мне было делать? Он же маленький. Я мог его задавить.

Тим молчал. А потом сказал:

— Спасибо.

Паша кивнул, подошёл к велосипеду, поднял его. Царапина на раме. Руль перекосился. Но в целом — ехать можно.

Он уже хотел уйти, когда услышал:

— Эй!

Голос был тоненький и звонкий. Паша обернулся.

На крыльце второго подъезда стояла та самая девочка. Рыжие косички, веснушки на носу. Она смотрела на Пашу и улыбалась.

— Ты зачем упал? — спросила она.

Паша растерялся. Он не ожидал, что она спустится.

— Ну... там щенок был. Я не хотел его сбить.

— А, — девочка кивнула. — Ты смелый.

Паша удивился.

— Почему смелый? Я же просто... упал.

— Смелый, — повторила девочка. — Ты мог проехать мимо. А ты упал, чтобы спасти щенка. Это смело.

Она посмотрела на него, потом на велосипед, потом снова на него.

— А я видела, как ты катаешься. Ты уже хорошо катаешься.

Паша покраснел.

— Ну... я ещё учусь.

— Давай я покажу тебе, где ямка. А то ты прямо на неё всё время попадаешь.

Она показала на выбоину в асфальте. Паша посмотрел. Точно — та самая ямка, из-за которой он всё время падал.

— Спасибо, — сказал он. — А тебя как зовут?

— Аня, — сказала девочка.

— А я Паша.

— Я знаю, — сказала Аня и улыбнулась.

Вечером я смотрел, как Паша едет через двор. Он уже не смотрел на окно. Он смотрел на дорогу, объезжал ямки и улыбался. А рядом, на лавочке, сидела Аня и наблюдала за ним. Не из окна — прямо здесь, рядом.

А в другом углу двора Тим играл с Дружком. Щенок бегал, прыгал, ловил палку. Тим смеялся и говорил:

— Ну ты и хулиган! Чуть Пашу не сбил! Он тебя спас, между прочим!

Дружок вильнул хвостом, как будто понял.

Я сидел на своём карнизе и смотрел на всё это. И думал.

Паша хотел произвести на девочку впечатление. Он хотел, чтобы она увидела, как он красиво едет. А вместо этого она увидела, как он упал. Но почему-то именно это ей понравилось больше.

Может быть, люди так и устроены? Может быть, вы нравитесь друг другу не тогда, когда всё делаете красиво, а тогда, когда делаете правильно?

Паша упал — но он спас щенка. Аня увидела это. И для неё это оказалось важнее, чем самая красивая езда.

Эх, люди, люди. Вы всё усложняете. А секрет простой: будь тем, кто не проедет мимо. И тогда тебя заметят.

А Дружок? Он теперь гуляет только на поводке. Тим ему больше не доверяет. И правильно — щенок должен понять, что дорога — не место для игр.

А Паша с Аней теперь сидят на лавочке по вечерам. Он учит её кататься на велосипеде. У неё пока плохо получается, но он держит её за руль и говорит:

— Не бойся. Я рядом.

Так что, видимо, история с велосипедом ещё не закончилась. Но это уже другая история.

Глава 7 Праздник двора

Май. Самое его начало.

Ну, почти конец. Учебный год закончился. Дети высыпали во двор, как горох из мешка. Кто-то кидал рюкзаки в окошко и носился как угорелый, кто-то уже строил планы на лето. Я сидел на своём карнизе и смотрел на это столпотворение. И думал: «Лето пришло. Теперь до самого сентября будет шумно».

Но оказалось, что в этом году дети решили устроить нечто особенное.

Всё началось с того, что Катя — та самая девочка, что нашла котёнка на секретной поляне, — пришла во двор с большим листом бумаги и красками. Она разложила его на асфальте, села на корточки и начала рисовать.

Миша подошёл первый:

— Ты чего рисуешь?

— Афишу! — сказала Катя, не отрываясь. — Мы устроим праздник двора. В честь окончания школы и начала лета.

— Какой праздник? — удивился Миша.

— Настоящий! — Катя подняла голову, глаза у неё блестели. — С концертом, с играми, с угощением. Всех позовём. И бабушек, и мам, и пап. Пусть весь двор веселится!

Миша посмотрел на неё, потом на бумагу. На афише уже красовались солнце, цветы и надпись: «ПРАЗДНИК ДВОРА».

— А что мы будем делать? — спросил он.

— Всё! — Катя махнула рукой. — Я буду петь. Ты — показывать фокусы. Паша и Аня — кататься на велосипедах. Соня — танцевать. Тим — показывать, что умеет Дружок. А Ваня принесёт скворечник и расскажет про птиц!

Я чуть с карниза не свалился.

«Ого! — подумал я. — Это они серьёзно!»

Миша задумался:

— А фокусы я не умею.

— Научишься! — отмахнулась Катя. — До субботы целая неделя!

И началась подготовка.

Я наблюдал за всем этим с моего карниза, и мне было веселее, чем в цирке.

Катя репетировала песню. Она пела так громко, что даже голуби разлетелись с крыши. Бабушки на лавочках сначала морщились, а потом привыкли и даже начали подпевать.

Миша учил фокусы. Он взял у мамы платок, спрятал в рукаве монетку и пытался «доставать» её из ушей. Получалось плохо, но он старался. Один раз он так увлёкся, что платок сам исчез — Миша обыскал все карманы и не нашёл. Оказалось, платок улетел через плечо и повис на кусте сирени.

Соня репетировала танец. Она кружилась по двору так, что юбка разлеталась колесом. Дружок носился за ней и лаял. Тим пытался его успокоить, но Дружок был в восторге — ему казалось, что это игра.

Паша и Аня готовили велосипедное шоу. Паша уже катался отлично. Аня только училась, но Катя сказала:

— Не страшно. Ты просто проедешь по кругу. Медленно. И все увидят, какая ты красивая!

Аня покраснела и согласилась.

Ваня принёс скворечник — тот самый, который они повесили с папой, только снял его на время, чтобы почистить и показать детям. Синицы, которые уже вывели птенцов, кружили вокруг и возмущённо чирикали.

— Он им нужен! — кричал Ваня. — Скоро птенцы вылетят, им нужен дом! Я покажу, а потом сразу повешу обратно!

Синицы ему не верили, но Ваня был честный мальчик. Он показал скворечник детям, рассказал, как строил, и тут же повесил обратно. Синицы успокоились.

Пришла суббота.

Утро было тёплое, солнечное. Идеальный день для праздника.

Дети собрались во дворе. Катя повесила афишу на стену дома. Кто-то принёс стол, накрыл скатертью. Бабушки вынесли угощение — пирожки, печенье, компот. Мамы пришли с фотоаппаратами. Даже папа Вани пришёл.

Все уселись на лавочках. И начался концерт.

Первой выступала Катя. Она вышла в центр двора, кашлянула и запела. Голос у неё был тоненький, но звонкий. Она пела про солнце, про лето, про дружбу. Бабушки заулыбались, мамы зааплодировали.

Потом — Миша с фокусами. Он вышел, достал монетку, показал всем. Потом сделал вид, что положил её в кулак, разжал — а монетки нет! Все ахнули. Миша показал на ухо, пошарил там — и достал монетку! Дети захлопали. Бабушки закивали: «Ай да Миша!»

Я смотрел и хмыкал: «Эх, Миша. Я всё видел. Монетка у тебя в другой руке была. Но публике нравится — значит, фокус удался».

Потом Соня танцевала. Она кружилась, прыгала, делала какие-то па. Дружок не выдержал и выскочил к ней — начал прыгать вокруг неё, виляя хвостом. Тим кинулся за ним, споткнулся — и они оба упали в кучу. Все засмеялись.

Потом Паша и Аня проехали на велосипедах. Паша — красиво, с поднятой рукой, как настоящий циркач. Аня — медленно, аккуратно, держась за руль. Она немного боялась, но проехала весь круг и даже улыбнулась.

Ваня показал скворечник и рассказал про синиц. Бабушки заахали, мамы закивали: «Молодец, Ваня! Настоящий хозяин!»

И всё шло замечательно, пока не наступил черёд Тима.

Тим вышел в центр с Дружком на поводке.

— А теперь... — начал он, но Дружок вдруг рванул в сторону. Он увидел голубя, сидевшего на асфальте, и решил, что это его главная цель в жизни.

Тим не ожидал. Поводок выскользнул из рук. Дружок кинулся за голубем, голубь взлетел, Дружок подпрыгнул — и врезался в стол с угощением.

Стол покачнулся. Компот пролился. Пирожки разлетелись.

И — бац! — один пирожок шлёпнулся прямо мне на голову.

Я аж подскочил на карнизе. Спека, варенье, крошки — всё это съехалось мне на макушку, а потом медленно потекло по клюву.

— Кар-р-р! — возмутился я. — Это что за безобразие?!

Дети замерли. Потом кто-то хихикнул. Потом все разом посмотрели на меня — на ворона с пирожком на голове.

И вдруг весь двор разразился хохотом.

Катя смеялась до слёз. Миша держался за живот. Соня упала на лавочку. Даже бабушки закрывали рты платками и покачивали головами: «Ну надо же! Ворону пирожок прилетел!»

Тим стоял красный и растерянный:

— Я не виноват! Дружок сорвался!

А я сидел на карнизе с пирожком на голове и понимал, что теперь эта история будет рассказываться во дворе ещё долго. «Помнишь, как ворону пирожок прилетел?» — будут говорить дети. И смеяться.

Дружок, почуяв запах еды, прибежал обратно. Он сел у стола, виновато виляя хвостом, и смотрел на упавшие пирожки. Тим подошёл, поднял его на руки:

— Вот ты хулиган! Всё нам испортил!

— Ничего он не испортил! — сказала Катя, утирая слёзы. — Это самое смешное было!

И она была права.

Праздник продолжился. Дружка посадили на привязь, чтобы больше не хулиганил. Дети доели пирожки — вернее, те, что не упали на землю. А один пирожок, самый красивый, с вареньем, Катя положила на карниз — туда, где сидел я.

— Это ворону! — сказала она. — За то, что он пострадал.

Я посмотрел на пирожок. Пирожок был румяный, вкусно пах. Я каркнул — коротко, благодарно.

— Спасибо, Катя. Я запомню твою доброту.

Они не поняли, конечно. Но это и не важно. Я понял.

Вечером, когда праздник закончился и все разошлись по домам, я сидел на карнизе и смотрел на двор. Стол убрали, афишу сняли. Но осталось что-то другое. Как будто двор стал чище, светлее. Как будто дети поняли что-то важное.

Я доел пирожок. Вкусный был. С вареньем.

И подумал: праздник удался. Не потому, что всё прошло гладко. А потому, что все смеялись — вместе, дружно. Даже когда пирожок прилетел в ворона.

Вот такая история.

А знаете, что самое смешное? На следующий день Дружок снова выскочил во двор, сел посреди асфальта и посмотрел на небо. Я сидел на карнизе. Мы встретились взглядами.

— Ну что, — каркнул я. — Будешь ещё за голубями гоняться? Смотри, в следующий раз я на тебя пирожок сброшу.

Дружок вильнул хвостом и побежал к Тиму. Кажется, он всё понял.

Глава 8 Гроза

Июнь. Самое его начало.

Лето в этом году началось с жары. Двор раскалился так, что асфальт плавился под ногами. Бабушки прятались в тени под деревьями, обмахиваясь платками. Дети бегали к ларьку за мороженым и липли к нему, пока оно не таяло на руках. Даже голуби, и те лениво перелетали с места на место, распустив крылья.

Я сидел на своём карнизе, в тени старой трубы, и думал: «Ну и жарища. Кажется, будет гроза».

Я это чую за версту. Воздух становится тяжёлым, как перед стиркой. Птицы затихают. Деревья замирают. Даже мухи перестают жужжать.

К вечеру стало ещё жарче. И вдруг — ветер.

Он пришёл внезапно, с сильным порывом, как будто кто-то открыл гигантскую дверь. Листья на деревьях вздрогнули и зашелестели. Пыль поднялась с земли и закружилась. Бабушки на лавочках заохали:

— Ой, гроза будет! Надо домой!

И все начали разбегаться.

Я остался на карнизе. Я гроз не боюсь. Я их пережидаю.

Но дети — другое дело.

Когда первые капли дождя упали на асфальт, во дворе началась суета. Кто-то хватал игрушки, кто-то звал друзей, кто-то просто бежал к подъезду, прикрывая голову руками. И тут я заметил странное.

Катя — та самая Катя, которая нашла котёнка — бежала не к подъезду, а в другую сторону. К кустам сирени у забора. Она что-то кричала, но из-за ветра и грома я не слышал что.

Потом я увидел.

В кустах сирени, на земле, лежала птица.

Небольшая, бело-грудая, с чёрными крыльями. Она лежала на боку, и одно крыло было вывернуто под неестественным углом. Она пыталась подняться, но не могла.

Катя добежала до неё, присела на корточки. Сверкнула молния. Грянул гром. Катя вздрогнула, но не убежала. Она протянула руки и осторожно взяла птицу.

— Не бойся, — сказала она. — Я тебя не брошу.

В этот момент я понял, что Катя — настоящая.

Я смотрел, как она бежит к подъезду, прижимая птицу к груди. Дождь уже лил как из ведра. Катя промокла до нитки, но птицу берегла.

Она забежала в подъезд, и я перелетел на ближайшее дерево, чтобы видеть, что происходит дальше.

Катя позвонила в дверь. Ей открыла мама.

— Мам! — крикнула Катя. — Смотри! У неё крыло сломано! Я её нашла под кустом!

Мама сначала испугалась — наверное, подумала, что с Катей что-то случилось. Но когда увидела птицу на руках у дочери, лицо у неё смягчилось.

— Ой, бедняжка... Это же славка? Или дрозд? Давай её в дом. Сейчас промокнет вся.

Они зашли внутрь. Я остался на дереве, под дождём, и смотрел на окна. Свет загорелся, и я видел, как Катя и её мама склонились над птицей.

Через час дождь закончился так же внезапно, как начался. Выглянуло солнце. Из подъездов начали выходить дети — все хотели посмотреть на лужи, на радугу, на мокрые деревья.

Катя вышла из подъезда со счастливым лицом.

— Она будет жить! — объявила она. — Мама позвонила в ветклинику. Мы отнесём её завтра утром. А пока она у нас дома, в коробке!

Дети собрались вокруг неё.

— А кто это? — спросил Миша.

— Это славка, — сказала Катя. — Такая маленькая птичка. Она гнездится в кустах. Наверное, её ударило веткой во время грозы, или она ударилась обо что-то.

— А она будет летать? — спросила Соня.

Катя задумалась.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но мы попробуем ей помочь. Мама сказала, что в клинике ей сделают операцию, а потом мы будем за ней ухаживать.

Я сидел на мокром карнизе и смотрел, как дети обсуждают птицу. Они были взволнованы. Им было страшно и интересно одновременно. Я это чувствовал.

И я почувствовал что-то ещё.

Эта славка — она была моей дальней родственницей. Не такой чёрной и крупной, как я, но всё же — птица. И я понимал её боль. Я сам когда-то, будучи молодым, ударился о провода и неделю не мог летать. Я знал, каково это — лежать и смотреть в небо, зная, что не можешь взлететь.

Так что я следил за этой историей особенно внимательно.

Неделю спустя Катя с мамой принесли птицу из клиники. Крыло было в лёгкой шине. Птицу посадили в большую клетку, которую Миша принёс из кладовки.

— Ей нужно время, — объяснила мама Кати. — Крыло срастётся, и она сможет летать. Но пока она поправляется, мы будем о ней заботиться.

Дети приходили каждый день. По очереди. Кормили птицу червяками, которые сами же и копали. Меняли воду. Разговаривали с ней. Соня пела ей песенки. Миша показывал фокусы — мол, это специально для птицы, чтобы та улыбнулась.

Птица сначала боялась. А потом привыкла. Она начинала чирикать, когда дети приходили. И я видел — дети гордились.

Прошло ещё две недели.

Однажды утром Катя вышла во двор с большой клеткой. Птица уже сидела на жёрдочке, не хромая. Крыло было в порядке — шину сняли.

— Всё, — сказала Катя торжественно. — Она здорова. Мы её отпускаем.

Дети собрались вокруг. Мамы и бабушки вышли смотреть.

Катя открыла клетку. Птица сначала не поняла. Потом расправила крылья, потрясла ими, примерилась. Сделала шаг к открытой дверце. Ещё шаг.

И взлетела.

Все замерли. Птица поднялась над кустами, сделала круг над двором, как будто поблагодарила детей. И полетела к деревьям.

— Лети! — закричали дети. — Лети!!!

Птица села на ветку тополя, почистила клюв и запела.

Я сидел на карнизе и смотрел на неё. Моя дальняя родственница. Она была свободна.

Я каркнул ей — по-вороньи, не по-славкиному. Но она, кажется, поняла. Она наклонила голову и посмотрела на меня.

«Лети, сестрёнка, — подумал я. — Лети и помни. Эти люди — хорошие. Они тебя не бросили».

Вечером я сидел на своём карнизе и думал.

Катя нашла котёнка весной и училась заботиться. Теперь, летом, она нашла птицу и уже знала, что делать. Она не паниковала, не прятала, а сразу позвала маму, позвонила в клинику, кормила, ухаживала. Она выросла за этот год.

Я смотрел на неё, играющую с Соней в классики, и думал:

«Эх, люди, люди. Вы растёте. Вы становитесь добрее. Хотя казалось бы — куда уже добрее?»

А славка теперь живёт в наших деревьях. Я слышу её по утрам. Она поёт звонко, радостно. И каждый раз, когда Катя выходит во двор, она прилетает и садится на ветку рядом с ней. Катя улыбается и говорит:

— Привет, подружка!

Вот так оно и бывает. Спасаешь кого-то — и получаешь друга на всю жизнь.

Пусть и не такого болтливого, как я. Но и это неплохо.

Глава 9 Ночной двор

Июль. Самая середина лета.

Жара стояла такая, что даже я — ворон, существо неприхотливое, — прятался в тени и мечтал о вечере. Днём двор был пуст. Дети сидели по домам, уткнувшись в телефоны, или спали. Бабушки не выходили — только иногда высовывались из окон и обмахивались платками.

Но вечером, когда солнце садилось и жара спадала, двор оживал.

Я любил эти часы. Воздух становился мягким и тёплым. Тени удлинялись. Фонари зажигались один за другим, и двор наполнялся жёлтым светом. Дети высыпали на улицу — кто с самокатом, кто с мячом, кто просто так.

Но были и другие ночи. Особенные.

В ту ночь я не спал.

Луна была полная, круглая, как тарелка. Она висела над двором, заливая всё серебристым светом. Дома стояли тёмные — все окна погасли. Только один фонарь горел у подъезда, да тихо шуршали листья на тополях.

Я сидел на своём карнизе и смотрел на двор. Я люблю ночной двор. Он другой. Днём здесь шумно, суетно, всё движется. А ночью — тихо, таинственно. Лужи блестят под луной. Деревья отбрасывают длинные тени. Слышно, как где-то лают собаки, как шуршат ёжики в кустах.

Ночью двор принадлежит не людям. Ночью здесь хозяйничают коты, мыши, совы и мы — птицы.

Я уже собрался перелететь на другое дерево, как вдруг заметил движение.

Из подъезда, тихо, стараясь не скрипеть дверью, вышел мальчик.

Я узнал его. Это был Паша. Тот самый, что учился кататься на велосипеде. Он оглянулся, убедился, что его никто не видит, и на цыпочках прошёл к лавочке под фонарём. Сел.

Я наклонил голову. Что это он? Ночью, один?

Паша сидел на лавочке и смотрел на небо. Луна освещала его лицо. Он не выглядел расстроенным. Наоборот — спокойным. Задумчивым.

Я перелетел поближе, на дерево, что росло рядом с лавочкой. Устроился на ветке и стал наблюдать.

Прошло несколько минут. Паша сидел неподвижно. Потом он выдохнул и тихо сказал:

— Какая красивая луна.

Я каркнул — коротко, негромко. Паша вздрогнул и поднял голову. Увидел меня и улыбнулся.

— А, это ты, — сказал он шёпотом. — Ты тоже не спишь?

Я наклонил голову. «Не сплю».

— Знаешь, — сказал Паша, — я не могу уснуть. Жарко. В комнате душно. И мысли всякие лезут.

Он помолчал.

— Ты, наверное, не поймёшь. Ты же ворон.

Я усмехнулся про себя. «Да уж, я-то как раз многое понимаю. Не всё вам, людям, ведомо».

Паша продолжал:

— Я смотрю на луну и думаю... Как хорошо, что есть ночь. Днём все суетятся, бегают, что-то делают. А ночью — тихо. Можно подумать.

Он замолчал. Я тоже молчал. Мы сидели вдвоём — мальчик на лавочке, ворон на ветке. Смотрели на луну.

А потом случилось кое-что неожиданное.

Из кустов вылез кот. Большой, пушистый, чёрный. Он потянулся, зевнул и неторопливо направился к лавочке. Паша сначала испугался, но потом разглядел:

— О, это ты, Барсик! Ты чего гуляешь ночью? Тоже не спится?

Барсик подошёл к лавочке, прыгнул на неё и улёгся рядом с Пашей, свернувшись клубочком. Паша погладил его.

Барсик замурлыкал.

— Хорошо с тобой, — сказал Паша. — Ты молчишь, не задаёшь вопросов. Просто сидишь рядом. Это хорошо.

Я смотрел на них и думал: «Вот ведь как бывает. Ночью люди становятся другими. Днём они боятся показаться слабыми, боятся говорить о важном. А ночью — открываются. Даже коту. Даже ворону».

Мы сидели так долго. Луна плыла по небу. Где-то далеко лаяла собака. Шуршали листья.

Потом Паша сказал:

— А знаешь, я раньше боялся темноты. А теперь нет. Когда я смотрю на луну, мне кажется, что она за мной присматривает. Как будто я не один.

Он посмотрел на меня.

— Ты ведь тоже не спишь, да? Ты тоже ночной сторож.

Я каркнул и расправил крылья.

«Ночной сторож. Мне нравится».

Паша засмеялся — тихо, чтобы не разбудить соседей.

— Вот и хорошо. Тогда мы будем вдвоём сторожить двор. Ты — с дерева, я — с лавочки. Договорились?

Мне показалось, или он действительно разговаривает со мной как с равным? Может быть. В ночи всякое бывает.

Барсик зевнул, потянулся и спрыгнул с лавочки. Он посмотрел на Пашу, потом на меня, и как будто сказал: «Ну, я пошёл. Вы тут разбирайтесь сами». И растворился в темноте.

Паша посидел ещё немного. Потом встал, потянулся.

— Ладно, пойду спать. — Он посмотрел наверх, на меня. — Спасибо тебе. За компанию.

Он пошёл к подъезду. На пороге обернулся и помахал мне рукой.

Я каркнул ему вслед — тихо, почти нежно.

«Иди, Паша. Хороших тебе снов».

И он ушёл.

Я остался один на ветке. Луна светила так же ярко, двор был так же тих. Но что-то изменилось. Я почувствовал — этот мальчик, который боялся темноты, больше не боится. И он запомнит эту ночь.

Я подумал: «Люди думают, что ночь — время страха. А на самом деле ночь — время доверия. Когда ты остаёшься один на один с небом и понимаешь, что ты не один».

Я встряхнул перьями и перелетел на свой карниз. Двор спал. Луна светила.

А я сторожил.

Потому что кто-то должен.

Глава 10 Первый снег

Осень в этом году была долгая и тёплая. Листья на деревьях желтели медленно, нехотя, как будто не хотели расставаться с летом. Бабушки на лавочках говорили: «Бабье лето затянулось». Дети бегали в куртках нараспашку и всё ещё гоняли мяч во дворе.

Но я-то знал: зима уже близко. Я это чую. Воздух становится другим — прозрачным, звонким. Пахнет снегом, хотя его ещё нет. Я, ворон, к зиме готов. Перья у меня плотные, тёплые. Гнездо — высоко на тополе, защищено от ветра. Я не боюсь холода.

Но не все к зиме готовы.

Это я понял, когда увидел, как по двору, шурша опавшими листьями, торопливо бежит маленький серый комочек с колючками на спине.

Ёжик.

Ёжик бежал деловито, как будто по очень важному делу. Он останавливался, принюхивался, что-то искал. Я смотрел на него с карниза и думал: «Эй, колючий! Ты чего не спишь? Тебе пора в норку. Листья собери, укройся, спи до весны».

Но ёжик, кажется, не слушал моих мыслей. Он носился по двору, собирая что-то в свою норку под корнями старого тополя.

А потом — ударил мороз.

Ночью, пока все спали, небо прояснилось, и температура резко упала. Я сидел на своём карнизе, нахохлившись, и слышал, как потрескивает лёд на лужах. Утром, когда взошло солнце, двор был белым.

Первый снег.

Он выпал за одну ночь — тихо, незаметно, как будто кто-то рассыпал с неба муку. Деревья стояли в белых шапках. Лавочки утонули в сугробах. Двор стал другим — чистым, светлым, сказочным.

Дети высыпали на улицу с визгом и криками:

— Снег! Снег!!!

Первым выбежал Паша. За ним — Дружок. Щенок выскочил из подъезда и... замер.

Он никогда не видел снега.

Дружок сделал шаг вперёд, опустил нос, понюхал белое покрывало. Потом чихнул. Потом отскочил, как будто снег его укусил. Потом наклонил голову, посмотрел на снег с подозрением и залаял.

— Гав! Гав!

Дети засмеялись.

— Дружок, это снег! Это вода замёрзшая! Не бойся!

Дружок недоверчиво посмотрел на хозяина. Потом осторожно, на цыпочках, подошёл к снегу. Ткнулся носом. Отскочил. Опять ткнулся. И вдруг — подпрыгнул и цапнул снег зубами!

— Гав! — залаял он с полным ртом снега. — Гав-гав! — И начал носиться по двору, разбрасывая снег лапами.

Все смеялись. Даже бабушки у окна улыбались.

Я каркнул сверху:

— Молодец, пёс! Первый снег надо встречать весело!

Но веселье длилось недолго.

Соня первая заметила. Она бежала к качелям и вдруг остановилась как вкопанная. Наклонилась над чем-то у забора.

— Ребята! Идите сюда! — закричала она. — Смотрите!

Все подбежали. Я перелетел на дерево поближе, чтобы видеть.

У забора, на снегу, лежал ёжик.

Он был живой — но еле-еле. Он съёжился в маленький колючий комочек и дрожал. Снег вокруг него был примят — он пытался бежать, но замёрз и не мог.

— Ой! — ахнула Катя. — Ёжик! Он замёрзнет!

— Он же должен спать зимой! — сказал Миша. — Почему он не спит?

— Наверное, не успел. — Катя присела на корточки. — Осень была тёплая, он думал, что зима не придёт. А она пришла.

Дети стояли вокруг ёжика и не знали, что делать.

— Надо его согреть! — сказал Паша.

— А как? — спросила Соня.

— Взять домой? — предложил Миша. — У меня мама разрешит? Наверное?

— А если он дикий? — усомнился Паша. — Он же укусить может?

— Не может, — уверенно сказала Катя. — Он замёрз. Посмотри, он даже не шевелится. Ему плохо. Мы должны ему помочь.

И она осторожно, двумя руками, взяла ёжика. Ёжик не сопротивлялся. Он был холодный и лёгкий, как сухой листик.

— Неси к нам! — закричал Паша. — У нас дома тепло! И папа дома, он поможет!

— А мама разрешит? — спросила Соня.

Паша подумал секунду и сказал:

— Разрешит. Если я объясню. Это же ёжик. Его нельзя оставлять на улице.

И они побежали к Паше домой.

Я остался на дереве и смотрел им вслед.

«Ну что ж, колючий, — подумал я. — Повезло тебе. Эти дети — особенные. Они не бросают тех, кто попал в беду. Я знаю. Я за ними наблюдаю весь год».

В подъезде Паша открыл дверь ключом (он уже был большой — ему доверяли ключи!). Дети зашли. В квартире было тепло, пахло борщом и свежим хлебом.

— Мам! — закричал Паша. — Мам, смотри!

Из кухни вышла мама Паши. Увидела ёжика на руках у Кати и всплеснула руками:

— Ой! Кто это?

— Ёжик! — хором ответили дети. — Он замёрз! Он на улице чуть не погиб! Мы его нашли!

Мама Паши — добрая женщина — сразу поняла всё. Она не стала ругаться и говорить «вынесите его». Она сказала:

— Несите в комнату. Сейчас коробку найду и полотенце. Его нужно согреть и покормить.

Она быстро нашла картонную коробку, положила на дно старое полотенце, свернула его в несколько слоёв.

— Кладите его сюда. Тепло. Он отогреется и заснёт.

Катя бережно опустила ёжика в коробку. Ёжик лежал неподвижно, только мелко дрожал.

— А что он ест? — спросила Соня.

— Молоко, — сказал Миша. — Я читал, ёжики любят молоко.

— Но лучше спросить в ветклинике, — сказала мама Паши. — Паша, набери номер, узнай. Он же дикий, ему нужно правильное питание.

Паша послушно полез за телефоном. Я сидел на подоконнике снаружи, прислонившись к стеклу, и заглядывал внутрь. Мне было интересно.

Паша позвонил в клинику. Оказалось, ёжикам нельзя молоко — у них от него расстраивается желудок. Им нужно специальное питание — или хотя бы размоченный корм для кошек. Мама Паши нашла дома немного корма для соседского кота, которого иногда подкармливали, размочила его в тёплой воде и положила ёжику.

Ёжик — о чудо! — пошевелился. Он медленно, с трудом, приподнял мордочку. Понюхал корм. И начал есть — маленькими, осторожными глоточками.

— Ест! — закричала Соня шёпотом. — Он ест!

Дети замерли, боясь дышать. Ёжик доел всё, что ему положили, и снова свернулся в клубок.

— Отогревается, — сказала мама Паши. — Теперь он будет спать. Днём — спать, ночью — бодрствовать. Это его природа.

— А что с ним будет зимой? — спросила Катя. — Он же не сможет жить на улице. Он замёрзнет.

Мама Паши задумалась.

— Можно отнести его к ветеринару. Пусть посмотрят. Может, найдут ему место в приюте или зооцентре. А может, он у нас поживёт до весны.

— У нас? — переспросил Паша.

— Ну а куда же его? — улыбнулась мама. — Ты же не хочешь, чтобы он замёрз?

Паша покачал головой:

— Не хочу. Пусть живёт. Но... а он не уколет?

— Не уколет, — засмеялась мама. — Он ещё маленький. И ему сейчас не до колючек. Ему бы выжить.

Так ёжик остался жить у Паши.

Они назвали его Тишка. Почему Тишка? Паша сказал: «Тихий. Тихоня. Тишка». Имя прилипло.

Тишка отогрелся, осмелел и стал настоящим хозяином квартиры. Ночью он топал по полу, фыркал, искал что-то в углах. Днём спал в своей коробке, свернувшись калачиком. Дети приходили каждый день проведать его. Приносили ему угощение: листья салата (оказалось, ёжики любят), яблочные огрызки, специальный корм, который купили в зоомагазине.

Тишка привык к детям. Он переставал сворачиваться в клубок, когда они приходили, высовывал мордочку, сопел и подставлял носик, чтобы его почесали.

— Какой он милый! — говорила Соня.

— И совсем не колючий, если не трогать, — добавлял Миша.

А Дружок? Дружок сначала боялся Тишку. Он подходил к коробке, заглядывал внутрь, и когда ёжик фыркал — отскакивал с громким лаем. Но потом привык. Даже пытался лизнуть ёжика — но Тишка не оценил и снова свернулся в клубок. Дружок обиделся и ушёл в угол. Все смеялись.

А я — что я? Я прилетал к окну Паши почти каждый день. Садился на карниз и заглядывал внутрь. Смотрел, как Тишка растёт, толстеет, становится важным и довольным.

Я думал: «Ну вот. Опять эти дети кого-то спасли. Опять приютили. Опять защитили. А ведь ёжик — он дикий. Он, может быть, не выжил бы. А теперь — вон, разлёгся на полотенце, лапки кверху, живот полный. Красота!»

Но я также думал: «А что весной? Ёжик вырастет? Его выпустят обратно?»

И весна ответила на мой вопрос.

Весна пришла рано. Снег растаял, зазвенели ручьи, набухли почки. Тишка за весну вырос — стал круглым, сытым, с блестящей шёрсткой и острыми колючками, которые уже не были такими детскими.

Однажды утром Паша вышел во двор с коробкой. В коробке сидел Тишка.

— Мы его отпускаем, — объявил Паша. — Он вырос. Он уже большой. Ему нужна свобода.

Дети собрались вокруг.

— А он не пропадёт? — спросила Соня.

— Не пропадёт, — уверенно сказал Паша. — Вон, в парке полно еды. И норку найдёт. Тёплая весна. Он справится.

Паша поставил коробку на землю, открыл её. Тишка посидел секунду, принюхался. Высунул мордочку. Потом выбрался из коробки — неторопливо, важно, как маленький колючий директор. Осмотрелся. Сделал несколько шагов в сторону парка. Остановился, посмотрел на детей — как будто хотел запомнить их лица.

И — побежал. Шустро, деловито, как и положено ёжику, у которого много важных дел.

Дети смотрели ему вслед. Соня даже всплакнула немного.

— Не плачь, — сказал Паша. — Он вернётся. Они всегда возвращаются, если их любить.

Я сидел на дереве и смотрел, как ёжик исчезает в кустах парка.

«Ну что ж, Тишка, — подумал я. — Беги. Живи. Но помни: эти дети тебя спасли. Это не забывается. И кто знает — может, когда-нибудь ты к ним ещё прибежишь. Ёжики — они помнят добро».

Я посмотрел наверх. Небо было чистым, весенним, голубым.

«А зима, между прочим, была ничего. Особенно с таким ёжиком во дворе».

Ворон, конечно же, не мог удержаться от вывода:

«Вот так оно и бывает, мои дорогие. Зима приходит неожиданно. Не все к ней готовы. Но если рядом есть те, кто не пройдёт мимо, — даже самый маленький колючий ёжик может пережить самую холодную зиму. И дожить до весны. А весной — вернуться домой. Потому что дом — это не место. Дом — это те, кто тебя любит».

Глава 11 Кормушка

Зима в этом году была злая.

Я-то, ворон, привычный. Мороз мне нипочём — перья плотные, пуховые. Лапы? Лапы мёрзнут, конечно, но я умею: подожму одну, постою на другой, потом поменяю. Главное — еда. А с едой зимой туго.

Воробьи — те вообще бедные. Сидят на ветках, нахохлившиеся, круглые, как шарики. Летать тяжело — мёрзнут крылья. А есть хочется всегда. Синицы — те шустрые, они к людям ближе жмутся, у подъездов крутятся, в форточки заглядывают. А что толку? Люди зимой окна не открывают, крошки не выбрасывают.

Я сидел на карнизе, смотрел на двор и думал: «Плохо будет. Снег глубокий, корма нет. К весне полдвора птиц не доживёт».

Но я не знал, что у меня во дворе живут особенные дети.

Всё началось в одно морозное утро.

Катя вышла во двор — укутанная так, что одни глаза видно. Шарф до самых бровей, шапка с помпоном. Она нёсла в руках что-то завёрнутое в пакет.

За ней выбежали Паша, Соня и Миша. У каждого — по пакету.

— Здесь! — сказала Катя и показала на старый тополь. — Здесь будем вешать.

Я навострил уши. Вернее, у меня ушей нет, но я навострил внимание. Что это они задумали?

Дети подошли к тополю. Катя развернула пакет — а там... дощечки. Сбитые вместе, с бортиками, с крышей. Настоящий домик!

— Это кормушка! — объяснил Паша. — Мы в школе на трудах делали. Смотри, какая!

— Классная! — сказала Соня. — А я сало принесла. Синицы любят сало.

— А я семечки и пшено, — добавил Миша.

— А я хлебных крошек, — сказала Катя. — И печенье покрошила.

Дети повесили кормушку на ветку — невысоко, чтобы удобно было насыпать корм, но так, чтобы кошки не достали. Потом насыпали семечек, повесили кусочек сала на верёвочке, насыпали крошек.

— Готово! — сказал Паша и отряхнул руки. — Теперь птицы будут сытыми.

Я смотрел на них с карниза и думал: «Ну-ну. Посмотрим, кто к вам прилетит. Воробьи, конечно, сразу — они наглые. Синицы — те сначала присматриваются. А я... я вообще не нуждаюсь. Я сам себе еду нахожу».

Я отвернулся и сделал вид, что кормушка мне совершенно не интересна.

Но сам краем глаза следил.

Первыми, конечно, прилетели воробьи.

Они заметили кормушку сразу — как только дети ушли. Сидели на заборе, переглядывались, чирикали:

— Чик-чирик! Там еда!

— А вдруг ловушка?

— Какая ловушка? Дети же повесили!

— Мало ли! Вдруг это для кота приманка!

— Сам ты приманка! Я полетел!

И первый смелый воробей — молодой, шустрый — сорвался с забора и сел на кормушку. Огляделся. Склонил голову набок. Прыгнул к семечкам. Клюнул.

— Чирик! Вкусно!

И всё. Началось. Через минуту на кормушке уже сидело пять воробьёв. Они толкались, чирикали, сыпали семечки на снег. Внизу, под кормушкой, тоже собралась стайка — подбирали то, что падало.

Потом прилетели синицы.

Синицы — народ осторожный. Они сначала долго сидели на ветке, наблюдали. Потом одна — смелая, с чёрной шапочкой на голове — подлетела, схватила семечку и улетела на ветку есть. Потом вернулась за следующей. Потом — ещё раз. И только после этого — когда стало ясно, что еда безопасна — к кормушке подлетели остальные.

Сало синицы оценили сразу. Они повисали на верёвочке вниз головой и клевали его, раскачиваясь, как маленькие качели.

Я смотрел на всё это с карниза и делал вид, что мне неинтересно.

Но живот у меня урчал.

Дети приходили каждый день.

Утром — перед школой — они бежали проверять кормушку. Подсыпать семечки, досыпать пшено, повесить свежее сало. Если кормушка пустела — они тут же её наполняли.

— Смотрите! — кричал Миша. — Воробьи съели всё! Надо ещё!

— А синицы сало доклевали! — добавляла Соня. — Вон, одни нитки висят!

Дети смеялись и бежали домой за новым угощением.

А птицы привыкли. Они уже ждали детей. Как только Катя выходила из подъезда — воробьи слетались на тополь и начинали чирикать:

— Чик-чирик! Пришла! Пришла! Сейчас кормить будет!

Катя смеялась:

— Подождите! Дайте дойти!

Она насыпала корм, а птицы уже не боялись. Некоторые даже садились ей на руку. Воробей — тот вообще наглый — однажды прыгнул прямо в пакет с семечками!

Я смотрел на это с высоты и фыркал:

— Ну и бесцеремонные! Никакой гордости! Стыдно! Я бы никогда так не унизился!

Но внутри меня что-то ёкало. Я смотрел, как птицы сытые, довольные, как они весело чирикают, и думал: «А ведь эти дети — молодцы. Птицы не умрут с голоду. Будет им еда всю зиму».

Но сам к кормушке не подлетал. Гордость. Ворон — гордая птица. Мы не просим. Мы сами.

Однажды случилось то, чего я не ожидал.

Был самый холодный день. Мороз — градусов двадцать, не меньше. Воздух звенел, снег скрипел под ногами. Даже я, привычный к холоду, сидел на карнизе, втянув голову в плечи, и думал: «Дожить бы до вечера».

Дети пришли, как всегда. Но в этот раз они задержались.

— Смотрите! — сказала Катя. — Воробьи совсем замёрзли. Они не прыгают, а сидят на ветках. Им тяжело.

— А вон тот — совсем плохой, — сказал Паша. — Сидит на снегу, не взлетает.

Дети подошли ближе. На снегу, под кустом, сидел молодой воробей. Он не двигался. Только дрожал мелко-мелко.

— Замёрз, — сказал Миша. — Не долетит до кормушки.

Катя присела на корточки.

— Надо его согреть.

— А как? — спросила Соня. — Варежки есть. Можно взять в руки. Он маленький, тёплый.

Катя осторожно, двумя руками, взяла воробья. Воробей не сопротивлялся — только зажмурился.

— Понесём домой? — спросила Соня. — У нас тепло. Он отогреется.

— Понесём, — кивнула Катя.

И дети убежали в подъезд.

Я сидел на карнизе и смотрел им вслед.

«Ну надо же. Не только кормушку сделали, но и замёрзших подбирают. Это вам не шутки — это настоящая забота».

Дома Катя положила воробья в коробку, на тёплую тряпочку. Воробей отогрелся, открыл глаза, осмотрелся. Испугался — начал биться. Но дети не стали его держать. Открыли форточку.

— Лети, воробей! — сказала Катя. — Ты теперь согрелся. Лети к своим!

Воробей посидел на подоконнике, огляделся, чирикнул — как будто сказал «спасибо» — и вылетел в форточку.

Я видел, как он долетел до тополя и сел на кормушку. Целый! Живой!

И тут я... не выдержал.

Мороз кусался. Живот урчал. Дети ушли домой. Во дворе — пусто. Только воробьи чирикают на кормушке.

Я посмотрел налево. Посмотрел направо. Никого.

Я спланировал с карниза — плавно, бесшумно, по-вороньи — и сел на кормушку.

Воробьи врассыпную! Синицы — на ветки! Все смотрят на меня, возмущаются:

— Чирик! Ты чего прилетел? Ты же говорил, что не нуждаешься!

Я сделал вид, что не слышу. Деловито осмотрелся. Клюнул семечку. Вкусно. Ещё одну. Ещё.

Тут — дверь подъезда хлопнула. Я обернулся.

Из подъезда вышла Катя — она, наверное, забыла что-то. Увидела меня на кормушке и замерла.

— Смотрите! — закричала она. — Ворон на кормушке! Наш ворон прилетел!

Из подъезда выскочили Паша, Соня и Миша.

— Правда! — закричал Паша. — Это же наш ворон! Тот самый, который на карнизе живёт!

Я сделал вид, что мне очень нужно что-то важное на дереве. Взлетел — но недалеко. Сел на ветку и смотрю на них.

Дети смеялись.

— Он прилетел! — радовалась Соня. — Значит, ему понравилось!

— Конечно, понравилось! — сказал Миша. — Тут же бесплатная столовая!

Катя улыбнулась и сказала:

— Ну вот. Теперь мы и его прокормим. У нас теперь все птицы двора сытыми будут.

И она побежала домой — за новым пакетом корма. Для меня.

С того дня я стал постоянным посетителем кормушки.

Воробьи возмущались, когда я прилетал. Синицы тоже — они повизгивали и прыгали на соседние ветки. Но я-то прилетал не каждый раз, а только когда совсем голодно. Всё-таки гордость. Ворон — птица самостоятельная.

Но я замечал: дети всегда оставляли для меня что-нибудь особенное. Иногда — кусочек хлеба. Иногда — семечки. Иногда — даже маленький кусочек мяса, который специально для меня приносила Катя.

Однажды я сидел на кормушке, ел хлеб, а Катя стояла рядом и смотрела на меня. Она сказала тихо-тихо:

— Ты, главное, не пропадай, ворон. Ты теперь наш. Мы за тобой следим.

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза.

«Не пропаду, — подумал я. — С такой кормушкой — точно не пропаду».

Зима прошла. Весной кормушка опустела — птицы стали находить еду сами. Воробьи разлетелись по дворам, синицы улетели в парк. Но кормушка так и осталась висеть на тополе.

Дети иногда подсыпали туда семечки — так, по привычке. А я... я иногда прилетал. Проверял.

Однажды я сидел на кормушке и смотрел на двор. Внизу играл Дружок, гонял мяч. Катя сидела на лавочке и гладила Дымка. Паша учился кататься на новой скейтборде.

Я подумал: «Хороший двор. Хорошие дети. И кормушка хорошая — на всю зиму птицам хватило. Но главное — не кормушка. Главное — что они научились заботиться. Не проходить мимо. Это важнее всяких семечек».

Я отряхнулся, расправил крылья и взлетел. Полетел к своему карнизу.

Надо немного поспать. Вечером снова прилечу проверить, не насыпали ли чего вкусного.

Бесплатная столовая, как-никак. Отказываться от такого — глупо.

Глава 12 Новогоднее чудо

Зима — время тёмное. Рано темнеет, поздно светает. Двор засыпает снегом, и кажется, что жизнь замирает до весны.

Но я знаю: зимой случаются чудеса.

Вот, например, под Новый год. Это же особое время. Воздух становится каким-то другим — праздничным, что ли. Люди суетятся, бегают по магазинам, тащат домой ёлки, пакеты с мандаринами. Окна светятся тёплым светом. Пахнет хвоей и шоколадом.

Наш двор тоже преображался. Дети вешали гирлянды на деревья — разноцветные, мигающие. Лепили снеговика — огромного, с морковкой и ведром на голове. Снеговик получился важный, толстый, стоял посреди двора, как сторож.

Дружок облаял снеговика с первого дня. Он не понимал, что это за белый великан появился на его территории. Подбегал, лаял, хватал снег зубами. Снеговик, конечно, не обращал внимания. Дети смеялись:

— Дружок, это снеговик! Он не живой!

Дружок недоверчиво ворчал и отходил в сторону, но всё равно косился на снеговика с подозрением.

А приближался Новый год.

Канун Нового года — тридцать первое декабря.

Двор был праздничный. Гирлянды мигали разными цветами. На тополе висели фонарики. Даже на моём карнизе — я сам не понял, как это получилось — дети повесили маленькую гирлянду-звёздочки. Я сидел и чувствовал себя ёлкой. Но, честно говоря, было приятно.

Вечером дети высыпали во двор. Они были в новых куртках, шапках, варежках. Соня — в красном, как снегурочка. Паша — в синем. Миша — в зелёном. Катя — на ней была белая шапка с помпоном, и она держала в руках... Дымка.

— Выносить Дымка? — спросил я сам себя. — Этот домашний котёнок, который боится всего на свете? Который прячется под диваном от пылесоса? Который даже на балкон не выходит?

Да. Это был он. Серый комочек, который Катя держала на руках, прижимая к груди.

— Не бойся, Дымок, — говорила Катя. — Это просто улица. Здесь не страшно. Смотри, как красиво!

Дымок дрожал. Он вжимался в Катину куртку, спрятал мордочку в её ладонях. Его глаза были огромными от страха.

— Катя, он замёрзнет! — сказал Паша.

— Не замёрзнет, — упрямо сказала Катя. — Он в кофте. Я ему специально связала жилетку. Смотрите, какая!

И правда — на Дымке была маленькая серая жилетка с красной пуговицей. Я аж каркнул от удивления. Кот в одежде — это надо видеть!

— А вдруг он убежит? — спросила Соня.

— Не убежит. Он боится. Он будет у меня на руках сидеть. Ему просто нужно привыкнуть.

Дымок не убегал. Он сидел и трясся, но не убегал. Катя гладила его, приговаривала:

— Всё хорошо, малыш. Смотри, какая луна. Смотри, какие огоньки. Это праздник. Новый год! Самый волшебный день в году.

Дети зажгли бенгальские огни. Они шипели, искрились, разбрасывали звёздочки. Дружок сначала испугался — отскочил, залаял. Но потом любопытство победило страх. Он подошёл ближе, обнюхал искры и чихнул.

— Дружок, ты чего? — засмеялся Миша. — Это же бенгальский огонь! Не ешь его!

Дружок лизнул искру и тут же отскочил — видимо, понял, что вкусного в ней мало. Дети смеялись.

А Дымок... Дымок тоже смотрел. Сквозь Катины пальцы, одним глазом, но смотрел. Ему было страшно, но интересно. Он видел мигающие огни, слышал смех детей, чувствовал запах — хвои, мандаринов, снега и праздника.

— Катя, а правда, что в Новый год сбываются желания? — спросила Соня.

— Правда, — кивнула Катя. — Если сильно-сильно загадать.

— А ты какое желание загадаешь? — спросил Паша.

Катя посмотрела на Дымка. Погладила его по спинке.

— Я хочу, чтобы Дымок перестал бояться, — сказала она тихо. — Чтобы он стал смелым. Чтобы гулял во дворе вместе со всеми. Чтобы не прятался.

Дети замолчали. Даже Дружок перестал лаять.

— Это хорошее желание, — сказала Соня. — Оно обязательно сбудется.

— А ты что загадаешь? — спросил Паша.

Соня подумала:

— Я хочу, чтобы у всех птиц была еда зимой. Чтобы ни одна не замёрзла.

Миша почесал затылок:

— А я хочу, чтобы у всех собак и кошек был дом. Чтобы никто не жил на улице.

Паша кивнул:

— А я хочу, чтобы мы все вместе остались друзьями. Навсегда.

Катя посмотрела на небо. Оно было тёмное, звёздное. Луна светила холодным светом — но отчего-то казалась тёплой.

— Смотрите! — вдруг крикнула Соня. — Падает звезда!

Все подняли головы. В небе действительно мелькнула яркая искра и погасла.

— Загадывайте! — закричал Паша. — Это счастье!

Дети зажмурились. Каждый загадал своё желание.

А я сидел на карнизе и смотрел на них. Маленькие, в зимних куртках, с красными от мороза носами. Стоят посреди двора, зажмурились, загадывают желания.

«Хорошие у них желания, — подумал я. — Не про игрушки. Не про сладости. Про других. Про тех, кто слабее».

И я вдруг подумал: а что бы я загадал?

Я зажмурился — по-вороньи, как умею. И загадал:

«Пусть этот двор всегда будет таким. Пусть здесь всегда живут такие дети. Пусть они никогда не перестают верить в чудеса. И пусть Дымок... Дымок — пусть он станет смелым. Ему это нужно».

И, честно говоря, я не ожидал, что случится то, что случилось дальше.

Дети начали запускать фейерверк.

Паша поставил на снег большую ракету. Поджёг фитиль. Раздалось шипение — и ракета взмыла в небо. Она взорвалась яркими огнями — красными, зелёными, золотыми. Небо озарилось разноцветными искрами.

Дымок вздрогнул. Прижался к Кате.

— Тише-тише, — прошептала она. — Это просто праздник.

Ещё одна ракета. Бах! Ещё одна. Бум!

Дымок весь сжался. Но не убежал. Он смотрел на небо — испуганно, но смотрел.

А потом случилось неожиданное. Другой кот — Барсик, тот самый, что живёт в соседнем подъезде, — выбежал из дверей и сел на снег. Он никогда не выходил в такую суету. Но в Новый год — всё возможно.

Дымок увидел Барсика. Кот — большой, полосатый, спокойный — сидел на снегу и смотрел на небо. Ему было, кажется, всё равно. Он просто смотрел на огни, щурился и молчал.

— Дымок, смотри! — прошептала Катя. — Это Барсик! Он тоже смотрит!

Дымок осторожно высунул мордочку из Катиных рук. Посмотрел на Барсика. Потом на небо. Потом — снова на Барсика.

И вдруг — Катя почувствовала, как Дымок перестал дрожать. Он расслабился — совсем чуть-чуть, самую малость, но перестал.

— Смотрите, — сказала Катя. — Он не боится.

— Правда! — удивился Паша. — Смелый кот!

— Он просто понял, что это не страшно, — улыбнулась Катя. — Что Барсик не боится. Значит, нечего бояться и ему.

Она осторожно поставила Дымка на снег.

Дымок стоял — маленький, в жилетке с красной пуговицей. Он сделал шаг. Потом другой. Он шёл по снегу! Дымок — который полжизни прятался под диваном — шёл по снегу!

— Идёт! — закричала Соня. — Дымок идёт!

— Тихо! — шикнул Миша. — Распугаешь!

Дымок дошёл до Барсика. Обнюхал его. Барсик — важный, многозначительный — посмотрел на котёнка сверху вниз и... лизнул его! Прямо в ухо!

Дымок вздрогнул. Но не убежал. Он сел рядом с Барсиком и посмотрел на небо.

Дети замерли. Никто не дышал.

— Чудо, — прошептала Катя. — Это моё желание сбылось. Прямо сейчас. Смотрите, Дымок сидит на снегу. С Барсиком. И не боится!

Она подбежала к Дымку, подхватила его на руки и расцеловала.

— Ты смелый! Ты самый смелый кот на свете!

Дымок мурлыкал. Может быть, впервые в жизни — так громко. Маленький серый комочек, который весь год прятался от всех — сидел на руках у Кати и мурлыкал на весь двор.

Я сидел на карнизе и смотрел на это.

«Ну надо же. Обычный котёнок. А перестал бояться. В новогоднюю ночь. Вот что чудеса делают».

Барсик, налюбовавшись фейерверками, встал и неторопливо пошёл в подъезд. Он был доволен собой. Похоже, он решил, что главное чудо сегодня — это он.

Где-то загудели куранты — далеко, по телевизору в открытой форточке.

— С Новым годом! — закричали дети. — С Новым годом!

Они обнимались, прыгали, хлопали друг друга по плечам. Дружок носился вокруг, лаял от радости. Даже снеговик, казалось, весело подмигивал морковкой.

А я сидел на карнизе и смотрел на них. И думал:

«Новый год — это время чудес. Но самое главное чудо — не фейерверки и не мандарины. Самое главное чудо — это когда кто-то становится смелым. Когда кто-то перестаёт бояться. Когда кто-то понимает, что он не один».

Я посмотрел на Дымка, который сидел на руках у Кати и — о чудо! — смотрел на небо с любопытством. Не со страхом. С любопытством.

«С наступающим, Дымок, — подумал я. — С новым счастьем. Ты заслужил».

И тут в небе взорвалась последняя ракета — самая большая. Она рассыпалась на тысячи золотых искр, которые падали на двор, на деревья, на снег, на детей, на Дымка, на меня.

Я подставил перья искрам и почувствовал: тепло.

В зимнюю ночь. В новогоднюю ночь. Тепло.

Глава 13 Новенький

Зима в этом году была долгая. Снег падал, таял, падал снова. Двор то заносило сугробами, то превращалось в каток, то снова укутывало белым покрывалом.

После Нового года наступили каникулы. Дети во дворе пропадали с утра до вечера — катались с горки, строили снежные крепости, играли в снежки. Дружок носился вместе с ними, разбрасывая снег во все стороны. Дымок — о чудо! — теперь уже не боялся выходить. Он сидел на лавочке рядом с Барсиком, и они оба наблюдали за детьми, как два важных сторожа.

Я сидел на своём карнизе и тоже наблюдал. Двор жил своей жизнью — шумной, весёлой, зимней.

Но в один день что-то изменилось.

Это было утро. Дети уже высыпали во двор — Паша, Катя, Соня, Миша. Они лепили снежную крепость — настоящую, с зубцами и башней. Работали дружно, не ссорились. Только иногда спорили:

— Сюда тащи снег!

— Нет, сюда!

— Не туда! Крепость должна быть выше!

— Отойди, сейчас упадёт!

Вдруг Соня остановилась и посмотрела в сторону подъезда.

— Смотрите, — сказала она, — кто-то новенький.

Все обернулись.

У подъезда стоял мальчик. Лет семи — или восьми. Незнакомый. Он не был в наших дворах раньше — я бы запомнил. Новый человек во дворе — это заметно.

Мальчик стоял у двери, сжимая в руке поводок. На поводке — пёс. Большая, лохматая собака, старая. Морда седая, лапы широкие, походка медленная. Пёс стоял рядом с мальчиком, тяжело дышал и смотрел на снег без всякого интереса.

— Ого, какая собака! — сказал Паша. — Это чья?

— Новенький, наверное, — сказал Миша. — Переехал.

— Пойдём познакомимся! — предложил Паша.

И они всей гурьбой направились к подъезду.

Мальчик увидел их и сжался. Спрятался за собаку. Пёс — наоборот — сделал шаг вперёд, закрывая хозяина. Он смотрел на детей внимательно, но без агрессии. Просто так, спокойно.

— Привет! — сказал Паша. — Ты новенький?

Мальчик кивнул. Не сказал ничего.

— А как тебя зовут? — спросила Катя.

— Ваня, — тихо сказал мальчик.

— А это твоя собака? — спросил Миша.

— Да, — кивнул Ваня. — Это Бим.

Пёс услышал своё имя — и вильнул хвостом. Один раз. Медленно.

— А почему Бим? — спросила Соня.

— Так его назвали, — пожал плечами Ваня. — Он уже старый. Ему десять лет.

— Десять! — удивился Паша. — Это сколько по собачьим?

— Говорят, шестьдесят, — тихо сказал Ваня. — Или семьдесят. Он старый.

Дети замолчали. Смотрели на Бима.

Бим был большой — лохматый, коричнево-белый. Уши висели, хвост опущен. Он тяжело дышал — но не от жары, а от возраста. Глаза у него были мутные, но добрые.

— А погладить можно? — спросила Соня.

Ваня посмотрел на неё — настороженно.

— Можно. Но осторожно. Он старый. Не любит, когда резко.

Соня медленно, осторожно протянула руку. Бим понюхал её ладонь, лизнул и вильнул хвостом. Соня улыбнулась.

— Он добрый! — сказала она.

— Да, — кивнул Ваня. — Он очень добрый. Просто старенький. И уже плохо видит.

— Плохо видит? — переспросил Миша. — Совсем?

— Почти. Он видит только близко. Когда я рядом — он спокоен. А если я ухожу — он беспокоится. Никого не подпускает.

Я смотрел на эту сцену с карниза и думал: «Что-то с этим мальчиком не так. Не просто он новенький. Он не такой, как другие. Он — одинокий, что ли. И боится. А собака — старая, больная. Такая ответственность для ребёнка — тяжёлая. Хм-хм».

Дети, конечно, этого не думали. Они — дети, им такие мысли не приходят. Они просто увидели нового мальчика и собаку.

— А поиграть с нами? — спросил Паша. — Мы крепость строим!

Ваня посмотрел на крепость. Потом на Бима.

— А как же он? — спросил Ваня.

— А пусть тоже идёт! — сказал Паша. — Посидит рядом. Посмотрит.

— Он замёрзнет. Он старый, ему тяжело на морозе стоять, — сказал Ваня.

— Ну тогда он у подъезда посидит, — предложила Катя. — Вон, там сухо. Или ты с ним останься. Мы недалеко будем.

Ваня колебался. Он смотрел то на детей, то на собаку, то снова на детей. Видно было, что ему хочется пойти. Очень хочется. Но он боялся оставить Бима одного.

— А что, если я с вами? А Бим тут полежит? Он устал, хочет спать.

И Ваня показал на старую лежанку, которую кто-то вынес из подъезда — она стояла у стены, сухая и тёплая.

— Давай! — обрадовался Паша. — Бим поспит, а мы пойдём крепость делать!

Ваня подвёл Бима к лежанке. Бим посмотрел на хозяина, вздохнул и тяжело улёгся. Он положил голову на лапы и закрыл глаза. Ваня погладил его, постоял секунду, потом развернулся и пошёл с детьми.

Я видел: он шёл и всё время оглядывался. Не доверия — не Бима, а себе. Как будто боялся, что делает что-то неправильно.

Строительство крепости пошло веселее с новым человеком. Ваня оказался ловким — он быстро понял, как скатывать снежные комья, как утрамбовывать стены. Он редко говорил, но работал хорошо.

А потом началась игра в снежки.

Снежки летали во все стороны. Ване досталось — Катя попала ему прямо в плечо. Он засмеялся — и вдруг стал другим. Не испуганным мальчиком, а обычным — весёлым, живым, как все.

Крики, визг, смех. Снег скрипел под ногами.

— Эй, Ваня! Держи! — крикнул Миша и запустил снежком.

Ваня увернулся, подхватил снег и запустил ответный. Попал! Миша поскользнулся и шлёпнулся в сугроб.

Все засмеялись. И тут...

— Гав! Гав! — раздалось от подъезда.

Это был Бим. Он услышал крики, поднял голову и увидел — наверное, смутно — что вокруг его мальчика летают белые комья. Он не понял, что это игра. Он увидел опасность.

Бим вскочил — тяжело, с трудом — и побежал в сторону детей.

Он бежал неуклюже, сильно хромая. Морда была испуганная. Он лаял — хрипло, тревожно:

— Гав! Гав-гав!

— Бим! — крикнул Ваня. — Бим, стой! Это игра!

Но Бим не понимал. Он добежал до Вани, встал перед ним — и заслонил его собой. Он смотрел на детей — и, хоть плохо видел, но был готов защищать. Его старая седая морда была серьёзной и решительной.

Дети замерли.

— Ого, — сказал Паша. — Он тебя защищает.

— Он думает, что вы в меня кидаетесь, — объяснил Ваня. — Он не понимает, что это игра. Он меня всегда защищает. Ещё с тех пор, когда я был маленьким.

— Так он у тебя с детства? — спросила Соня.

— Да, — сказал Ваня и погладил Бима по голове. — Мне было два года. Папа принёс его щенком. Мы вместе выросли.

Дети молчали. Смотрели на старого лохматого пса, который стоял перед своим мальчиком, готовый защищать его от чего угодно — даже от снежков. Даже от тех, кто не желает зла.

— Он хороший пёс, — тихо сказала Катя.

— Да, — кивнул Ваня. — Он самый лучший.

— А почему вы переехали? — спросил Миша.

Ваня помолчал. Потом сказал:

— Папа получил новую работу. А Бим... Бим не переживёт долго. Ветеринар сказал. Старенький совсем. Мы переехали, чтобы у него были последние месяцы хорошие. Чтобы он был спокоен.

Дети тихо стояли. Никто не смеялся. Никто не сказал ничего глупого.

— Он будет жить у нас во дворе, — вдруг сказал Паша. — У нас хороший двор. Тут тихо. И мы рядом. Мы будем за ним присматривать. Правда, ребята?

— Правда! — хором сказали дети.

— И за тобой тоже, Ваня, — добавила Катя. — Ты теперь наш. Двор у нас такой — все свои.

Ваня посмотрел на них. У него на глаза навернулись слёзы — но он быстро заморгал, отвернулся.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это... это очень здорово.

Бим, поняв, что опасности нет, тяжело вздохнул и лёг на снег. Он устал. Он был стар. Но он был счастлив — рядом с мальчиком.

С тех пор Ваня стал частью двора.

Он приходил каждый день. Приводил Бима — медленно, осторожно, поддерживая собаку под бок. Бим ложился на свою лежанку у подъезда — дети специально утеплили её старым одеялом, которое принёс Паша из дома. Бим спал. А дети и Ваня — играли.

Иногда они забирались на горку и катились вниз — все вместе, с визгом и смехом. Ваня катал Бима на санках — это было смешно: большой лохматый пёс сидел на санках с очень важным видом, как король. Дружок бежал рядом и лаял — он завидовал. Дымок и Барсик сидели на лавочке и наблюдали с неодобрением — мол, пёс, а катается.

Я сидел на карнизе, смотрел на всё это и думал:

«Вот ведь как бывает. Пришёл новый мальчик. Такой тихий, испуганный. А оказалось — с хаpaктером. С собачьим характером. Нет, это две разные вещи. Бим — пёс, который готов в драку ради мальчика. А Ваня — мальчик, который готов... а что готов Ваня? Готов заботиться. Это много весит. Не каждый взрослый умеет так заботиться, как этот пацан со своим стариком-псом».

Я смотрел, как Ваня бережно держит миску с едой, пока Бим ест. Как он поправляет одеяло на лежанке. Как он сидит рядом с собакой, гладит седую морду и что-то шепчет.

Он не был одинок. У него был Бим. А теперь — у него были ещё и мы.

Однажды вечером я сидел на своём карнизе, дожидаясь темноты. Внизу, на лавочке, сидели Ваня и Бим. Ваня укутал собаку одеялом и сидел рядом, поглаживая её.

— Слышишь, Бим, — говорил Ваня, — а здесь хорошо. Двор хороший. Дети хорошие. Ты не бойся. Я тебя не брошу. Мы вместе. Ещё немного... вместе.

Бим вздохнул — с облегчением, что ли. Положил голову на колени мальчику и закрыл глаза.

Я смотрел на них и думал:

«Он не бросает. Ваня не бросает тех, кто ему доверился. А это — самое главное, что должно быть в человеке. Настоящий характер не в том, чтобы быть сильным. Настоящий характер — в том, чтобы быть верным».

Я каркнул — тихо, по-дружески. Ваня поднял голову. Увидел меня на карнизе — и улыбнулся.

— Привет, ворон, — сказал он. — Смотри, какой бимушка хороший.

Я не ответил. Но посмотрел им вслед, когда Ваня повёл собаку домой — медленно, поддерживая за бок.

«Ну что ж. Двор пополнился ещё одним человеком. И ещё одной собакой. И ещё одной историей. Хорошие истории у нас во дворе. Хорошие люди. Хорошие собаки».

Я поудобнее устроился на карнизе и закрыл глаза.

Каникулы продолжались. Зима продолжалась. А во дворе — во дворе стало одним человеком больше. И это было правильно.

Глава 14 Возвращение

Весна пришла неожиданно.

Ещё вчера двор был белый, снежный, зимний. А сегодня — закапало с крыш, зажурчали ручьи, и снег стал серым, рыхлым, ноздреватым. Воздух наполнился запахом талой воды и мокрой коры. Дети выбежали во двор без шапок — в лёгких куртках, с красными от ветра щеками.

— Весна! — кричали они. — Весна пришла!

Я сидел на своём карнизе и щурился на солнце. Да, весна. Я чувствую её — в воздухе, в ветре, в том, как просыпается всё живое. И я знал: скоро начнут возвращаться птицы. Те, кто улетал на юг. Те, кто ждал тепла в тёплых краях.

Но я не знал, что возвращение будет особенным.

Всё началось в один из первых тёплых дней.

Катя вышла во двор — с Дымком на руках. Да-да, тот самый Дымок, который раньше прятался под диваном! Теперь он гулял сам. Он шёл по двору, обнюхивал прошлогоднюю траву, фыркал на лужи, но — главное — он шёл! Сам! Без страха!

Дымок дошёл до лавочки, запрыгнул на неё и уселся, как маленький серый сторож. Он смотрел на двор своими зелёными глазами и, кажется, был доволен собой.

— Молодец, Дымок! — похвалила Катя. — Настоящий дворовый кот!

Дымок мурлыкнул — довольно, по-хозяйски.

Я каркнул сверху:

— А говорили — бояться будет! Вон — сидит, командует!

Дымок покосился на меня, но ничего не сказал. Он вообще со мной не разговаривал. Мы уважали друг друга на расстоянии.

Катя присела на лавочку рядом с котом. Достала из кармана кусочек хлеба — для воробьёв. Покрошила на дорожку. Воробьи тут же слетелись — чирикали, толкались, подбирали крошки.

— Ешьте, ешьте, — улыбнулась Катя. — Поправляйтесь после зимы.

Она смотрела на воробьёв, и вдруг что-то привлекло её внимание. Она подняла голову и замерла.

На ветке тополя — напротив неё — сидела маленькая птичка. Не воробей. Не синица. Незнакомая птичка.

Она была невзрачная — коричневато-серая, с белым пятнышком на грудке. Но Катя смотрела на неё так, как будто увидела чудо.

Она вскочила с лавочки. Дымок недовольно фыркнул — его потревожили.

Катя смотрела на птичку, не отрываясь. А птичка смотрела на Катю. И вдруг — спорхнула с ветки и села Кате на плечо!

— Ах! — выдохнула Катя. — Ты... ты вернулась?

Птичка наклонила голову, посмотрела на Катю чёрным глазом-бусинкой и тихо пискнула.

— Это же она! — закричала Катя. — Это славка! Та самая! Из лета!

Я навострился. Славка? Из лета?

Ах да. Вспомнил. Прошлым летом — в рассказе «Гроза» — Катя спасла маленькую славку с перебитым крылом. Она выходила её, лечила, кормила. А потом — когда птичка поправилась — отпустила.

И вот — птичка вернулась.

Катя стояла посреди двора, и на плече у неё сидела маленькая серая птичка. Катя боялась дышать.

— Ты вернулась! — шептала она. — Ты настоящая! Ты помнишь меня?

Птичка переступила лапками, потопталась на плече и — клюнула Катю в ухо. Легонько, как будто поцеловала.

Катя чуть не заплакала.

Из подъезда выбежали Паша, Соня и Миша.

— Катя! Ты чего стоишь? — крикнул Паша. — Идём играть!

— Тише! — зашипела Катя. — Смотрите!

Дети подошли ближе. Увидели птичку на Катином плече.

— Это кто? — спросила Соня шёпотом.

— Это славка! — сказала Катя. — Та самая, которую я спасла летом! Она вернулась!

— Да ладно! — не поверил Миша. — Птицы же не возвращаются к людям! Они дикие!

— Эта вернулась! — сказала Катя. — Я её узнала — по белому пятнышку на грудке. Помнишь, я рассказывала? Это она!

Птичка — как будто в подтверждение — перепорхнула с Катиного плеча на её ладонь. Присела и посмотрела на детей.

— Ничего себе, — прошептал Паша. — Она правда ручная?

— Она не ручная, — покачала головой Катя. — Она помнит. Понимаешь? Она помнит, что я ей помогла. И она вернулась.

Ваня — наш новенький — вышел как раз в этот момент. Он вёл за собой Бима — старого, медленного, но весеннее солнце грело, и Бим шёл бодрее обычного.

— Ого, — сказал Ваня. — А это что за птица?

— Славка! — хором ответили дети.

— Она вернулась! — добавила Катя и показала Ваня птичку на ладони.

Ваня смотрел на маленькую серую птичку. Потом посмотрел на Бима — старого, лохматого, седого. И сказал:

— Она вернулась, потому что ты ей помогла. Она помнит. Звери и птицы помнят добро. — Ваня погладил Бима по голове. — Правда, Бим? Они помнят.

Бим тяжело вздохнул и вильнул хвостом. Он помнил. Конечно, помнил.

Дети стояли посреди двора — вокруг Кати. А у Кати на ладони сидела маленькая птичка и смотрела на людей своими чёрными глазами-бусинками.

— А что она будет делать теперь? — спросила Соня. — Останется здесь?

— Не знаю, — честно сказала Катя. — Может, гнездо совьёт где-нибудь. Может, улетит дальше. Но она вернулась. Она меня помнит. Это главное.

Птичка словно поняла — вспорхнула с Катиной ладони, сделала круг над двором и села на ветку тополя. Не улетела. Села и смотрит.

— Не улетает, — сказал Миша.

— Значит, ей тут нравится, — улыбнулся Паша.

Катя смотрела на птичку и улыбалась. У неё были счастливые глаза.

— Спасибо, что ты вернулась, — сказала она тихо-тихо. — Это лучшее весеннее чудо.

Глава 15 Кар-р-р!

Весна в этом году была ранняя и тёплая.

Двор наш преобразился: тополь покрылся молодой зеленью, кусты сирени набухли почками, лавочки просохли и стали тёплыми. Дети снова гоняли мяч, Дружок носился за ним, Дымок — теперь уже смелый, совсем не тот, что был раньше, — сидел на лавочке и наблюдал. Барсик — с ним рядом. Воробьи чирикали в кустах, синицы пересвистывались в ветвях.

У подъезда, на своей лежанке, спал старый Бим. Он старел с каждым днём, но Ваня всегда был рядом. А возле них — на лавочке — сидела маленькая серая славка с белым пятнышком на грудке. Та самая.

Да, наша славка осталась жить во дворе. Не улетела дальше. Свила гнездо на тополе — как раз над той веткой, где я сижу. Мы с ней соседи. Она меня не боится. Да и чего бояться? Я — ворон мудрый, я её не трогаю. Пусть живёт.

Всё в нашем дворе было хорошо. Но я чувствовал: чего-то не хватает. Нет, не еды. Не солнца. А — слов. Итогов. Понимаешь, когда заканчивается год — надо оглянуться и сказать: «Вот что было. Вот что мы сделали. Вот что мы поняли».

А рассказать об этом я должен сам.

Ворон. Я.

Я дождался вечера.

Солнце садилось, двор опустел — дети разбежались по домам ужинать. Где-то хлопали двери, звякала посуда, пахло едой. Наступал тихий весенний вечер — когда воздух становится особенно прозрачным и чистым.

Я нахохлился, почистил перья и начал.

— Так. Кар-р-р.

Я откашлялся. Собрался с мыслями.

— Вот и закончился год. Да, я не считаю годы — я ворон, у меня свои счёты. Но этот год был особенным. Так что давайте вспомним, что здесь было.

— Начнём с весны. Была весна, когда в нашем дворе появился Дымок. Маленький, рыжий? Нет, серый. Он прятался в кустах, и девочка Катя вытащила его. Катя спасла котёнка — и котёнок стал жить у неё. С тех пор я наблюдаю: Дымок превратился из трусливого комочка в настоящего дворового кота. Он теперь ходит по двору, как хозяин. С Барсиком дружит. А ведь боялся всего. Это Катя его выходила. Катя — она добрая. Очень добрая. Кар-р-р.

Я кивнул в сторону окна, где жила Катя.

— Потом был Дружок. Щенок, который появился у Паши. Собака — это тебе не котёнок, с ней хлопот больше. Но Паша справился. Дружок вырос, стал большим, но псом — не злым, а верным. Они с Пашей гуляют вместе. Паша учит Дружку команды, а Дружок учит Пашу... не знаю чему. Но хорошо, что они есть друг у друга. Кар-р-р.

— Были и другие истории. Секретная поляна — это где Катя, Соня и Миша нашли ещё одного котёнка — серого, как Дымок. Они его тоже спасли. Велосипед — это Паша учился кататься. Упал сто раз, но научился. И не бросил Дружка, когда тот испугался. Праздник двора — это было летом. Все дети делали что-то вместе. Хороший был праздник. Весенний переполох — когда птицы весной вернулись и устроили шум. Я в том шуме тоже участвовал. Пуговица — это была история про то, как наши дети нашли чужую вещь и вернули хозяину. Это правильно. Чужие вещи брать нельзя, а свои — терять глупо. Кар-р-р.

Я перевёл дух. Солнце уже село, но было светло.

— Летом была «Гроза». Катя спасла славку — ту самую, маленькую птичку с перебитым крылом. Она её выходила, вылечила и выпустила. Я тогда думал: «Э, девчонка, птица — она дикая, она улетит и забудет». А — не забыла. Птичка вернулась! Я видел, как она села Кате на ладонь. Это чудо, скажу я вам. В природе не бывает чудес. Но вот оно. Кар-р-р.

— Ночной двор — это была история про меня. Да, мальчик Паша не мог уснуть, вышел во двор, и мы с ним разговаривали. Ну, я — каркал, а он — говорил. Мы поняли друг друга. Не каждый верит, что ворон может быть собеседником. Но иногда — может.

— Осенью... ах да, осенью у нас был Первый снег. И ёжик Тишка. Ёжик не успел залечь в спячку, замёрз — и дети его нашли. Выносили, кормили, а весной отпустили. И ёжик убежал в парк — довольный. Спасли ёжика, представляете. Ёжика! Колючего такого. Они и ёжика спасли. Кар-р-р.

— Зимой — кормушку сделали. На всю зиму птицам еду оставляли. Воробьи, синицы — все были сыты. Я, между прочим, тоже туда прилетал. Не потому, что голодный. А потому, что... ну, я решил проверить, что там у них. А оказалось — вкусно. Не важно. Кар-р-р.

— Новогоднее чудо — это было о том, как Дымок перестал бояться. В новогоднюю ночь. С Барсиком. Это я видел. Фейерверки, шум, а кот сидит на снегу и не прячется. Чудо. Но главное чудо — не в фейерверках, а в том, что Дымок стал смелым.

Я замолчал. Собрался с мыслями.

— А вот «Новенький» — это про Ваню и Бима. Ваня переехал к нам с собакой — старой, слепой собакой. Биму десять лет. Это много. Очень много для собаки. Он скоро уснёт навсегда. Но пока он жив — Ваня рядом с ним. Он не бросил его. И дети наши не бросили Ваню. Они приняли его, как своего. Теперь Ваня — тоже наш дворовый. Это правильно. Кар-р-р.

— И «Возвращение» — это про славку. Она вернулась. Все думали: «Птица улетела — и забыла». А она вернулась. Добро, оно — бумеранг. Его не забывают. Ни звери, ни птицы, ни люди. Кар-р-р.

Я замолчал. Двор полностью погрузился в тишину. Только где-то вдалеке лаяла собака — и я узнал голос Дружка. Что-то ему снилось, наверное.

Я посмотрел вниз. Двор был пуст. Но я знал: завтра снова будет шумно, весело, будут игры, смех и новые истории.

— Ну что ж, — сказал я себе. — Вот и всё. Год прошёл. Дети изменились. Они научились любить — не только себя. Они научились помогать — не только близким. Они научились защищать — тех, кто слабее. Это ли не главное? Кар-р-р!

Я поднял голову к небу. Звёзды начали появляться — яркие, весенние.

— А что я? Я останусь здесь. На этом карнизе. Буду смотреть. Буду каркать. Буду рассказывать новые истории. Потому что двор — он живой. В нём всегда что-то происходит. И я — свидетель. Ворон-свидетель. Быть свидетелем — тоже работа. Не каждому дано. Кар-р-р.

Вдруг внизу скрипнула дверь подъезда.

Я посмотрел вниз. Из подъезда вышла Катя. В руках — маленькая мисочка. Она подошла к тополю и поставила мисочку на землю. Внутри — семечки. Для меня.

— Ворон! — позвала она. — Ворон! Иди сюда! Я тебе принесла!

Я посмотрел на неё. Сверху вниз. Долго смотрел. Потом спланировал вниз — красиво, торжественно, с расправленными крыльями. Сел на край мисочки.

— Ешь, — сказала Катя тихо. — Ты весь год за нами наблюдал. Ты — наш ворон. Ты часть двора.

Я клюнул семечку. Вкусно. Потом посмотрел на Катю.

«Спасибо, — подумал я. — Спасибо, что помнишь».

Катя улыбнулась и пошла обратно в подъезд.

А я остался стоять у мисочки. Вечерний ветер шевелил мои перья. Звёзды светили всё ярче.

Я посмотрел вокруг. Двор. Наш двор. Мой двор.

«Хорошие истории здесь случаются, — подумал я. — И я буду здесь. Буду смотреть. Буду ждать. Потому что кто-то должен рассказывать о добрых делах. Даже если этот кто-то — просто ворон».

Кар-р-р!