Две сказки о феях

Принцесса острова Ис

***

Когда окончился поход короля Артура, и он возвращался из Рима со своими славными рыцарями, юный сэр Морган Бретонский был на одном из кораблей, плывущих в город Сандуич. Однако буря рассеяла корабли, и тот, на котором находился сэр Морган, жестокий ветер увлек далеко от прочих и долго носил по водам Океана, так что не знали люди, останутся ли живы и пристанут ли к суше.

И вот на седьмой день их плаванья около полудня показался вдали остров. Обессилевшие моряки взялись за весла и перед закатом вошли в гавань, столь удобную, словно специально созданную с заботой о путешественниках.

Выйдя на берег, мореплаватели почувствовали, как силы покидают их, и, устроившись на траве под деревьями, все уснули; только сэр Морган продолжал бодрствовать. Он решил, не тревожа своих спутников, обойти остров в поисках воды и пищи. И едва раздвинув кусты, растущие у побережья, он ступил на дорожку, посыпанную золотым песком, ведущую вглубь леса или, скорее, чудесного сада, ибо ветви гнулись под тяжестью спелых плодов, а прекрасные цветы источали нежный аромат. Морган уловил тонкий отзвук легчайших чар. И чем дальше, тем ярче и звонче они играли. Это могло бы показаться странным и даже опасным, но Морган, с детства привычный к магии, так соскучился без нее, что беспечно поспешил навстречу волшебству.

И все-таки неожиданно расступились деревья и открыли его взору чудесный замок, сплетенный из кружевных башенок полупрозрачного камня, точно светящийся изнутри. Мограна умилила невинная девичья уловка, и в носу защекотало: от замка и сада веяло доверчивой хитростью, будто сестрица Гвендолин колдовала. Морган вздохнул. Он уже очень соскучился по дому, а ему предстояло еще так много времени провести вдали от родной Бретани.

В самом замке не было ничего удивительного: открывающиеся сами собой двери, узорные разноцветные залы, устланные живыми цветами… Как и полагается порядочному заколдованному замку — жилищу феи. Вот и она сама вышла ему навстречу, легка и хороша, вся окутана изысканными чарами, но из-под покрывала колдовства просвечивало простое лицо и грустные глаза существа, обреченного на одиночество. Умение ясно видеть сквозь чары досталось Моргану от отца. Морган улыбнулся немного самодовольно, ведь очень приятно осознавать, что тебя не проведет никакая прелестная фея.

— Ты не уснул, потому что волшебник, — сказала она, глядя в упор на Моргана светлыми зеленовато-серыми глазами. — Что ж, закон гостеприимства требует накормить тебя и уложить спать.

— Вкушать пищу в подобных местах небезопасно. А уж ложиться спать тем паче, — возразил Морган нарочито серьезно.

— Нет, тебе ничто не грозит, — отозвалась она тихо. — В опасности лишь твои спутники.

— Что мне сделать, чтобы спасти их? — с тревогой спросил Морган.

— Уплыть до восхода солнца, — она отвела взгляд, горько вздохнув. Моргану показалось, будто ей жаль отпускать его, но гибели мореплавателей фея не хочет.

— Солнце еще высоко, а они устали. Пусть отдохнут. И если обед в твоем замке не грозит мне бедой, я бы поел.

— Может, ты хочешь помыться? — оживилась она. — Я приготовлю ванну, — и фея смущенно улыбнулась, слегка порозовев.

Морган кивнул и, присев на перевернутую вверх дном кадку, наблюдал, как она суетилась, ополаскивая ванну — деревянное корыто, легкими чарами преображенное в большую перламутровую раковину (и это милое волшебство растрогало Моргана, напомнив сестер), как наполняет его водой, как греет ее, опустив туда руку. Делая все это, она тихонько напевала:

Есть у меня уютный дом,

Уютный дом, уютный дом,

Есть у меня уютный дом,

Мне ветер дует в окошко.

Хай ди хо, ди хай, ди хай, ди хо,

И ветер дует в окошко.[1]

Ее движения были грациозны и плавны, а голос звучал нежно, успокаивающе, и Моргана стало клонить в сон. Чтобы не уснуть он решил заговорить с феей:

— Скажи хотя бы, кто ты, прекрасная хозяйка заколдованного замка?

— Я — Дахуд, а мой остров зовется Ис. Как зовут тебя, мой неожиданный гость?

— Я Морган Пендрагон, сын герцога Бретани Хауэлла Пендрагона. Мы возвращались из похода с королем Артуром… Но расскажи о себе, Дахуд!

— Вода согрелась, сэр Морган. Какие лепестки тебе больше нравятся: розы или жасмина? — и поскольку Морган промолчал, она обрушила на него ворох белых и розовых нежно благоухающих лепестков. — Если тебе будет нужна моя помощь, позови.

***

Он проснулся от того, что Дахуд плеснула ему в лицо остывшей воды.

— Я принесла тебе ароматного масла, а ты спишь. Так ты не успеешь ни пообедать, ни выручить своих товарищей.

— Наверное, я тоже немного устал, — улыбнулся Морган, принимая полотно и выбираясь из ванны. — Но расскажи о себе, прекрасная Дахуд. Как ты оказалась здесь среди Океана совершенно одна?

— Откуда ты знаешь, что я живу одна?

— У тебя даже нет слуг: ты все делаешь сама.

— Зачем мне слуги, если я все могу сделать сама?

— Но неужели тебе не хочется хотя бы иногда поговорить с людьми?

— Хочется, конечно, — призналась Дахуд. — Но на моем острове есть люди. Правда, с ними непросто говорить. Они меня не понимают.

— Они не понимают твоего языка?

— Нет.

— А в чем же дело?

— Ты будешь смеяться, если я скажу, — потупилась девушка.

— Нет, я никогда не буду над тобой смеяться! — горячо возразил Морган.

— Видишь ли, сэр Морган, они просто не понимают моего сердца. А мне иногда очень хочется, чтобы кто-то меня понимал по-настоящему… Но одевайся скорее и выходи к столу. Если ты очень хочешь, за обедом я рассажу о себе и об острове Исе.

***

Моргану все больше нравилась Дахуд, такой она была милой и трогательной. И очень одинокой. Жить среди Океана на заколдованном острове, наверное, невесело. Ведь она такая маленькая и нежная, а весь ее замок — всего лишь иллюзия, и на самом деле она ютится в крошечной хижине с маленькой печкой, на которой едва можно приготовить немного еды. Морган ясно увидел все это, окончательно проснувшись и обнаружив, что его корыто стоит среди деревьев на голой земле. Он прошел сквозь тонкие чары, сплетающиеся цветами и лентами, и вышел на поляну или вошел в зал, где изысканными яствами накрыт был стол. Но от лакомств веяло колдовством, а столом фее служил большой камень.

— Я уже понял, Дахуд, что ты умеешь накладывать очень красивые чары, но скажи, какая еда у тебя настоящая? — ласково спросил Морган.

— Рыба и яблоки, — вздохнула девушка, подвигая ему блюдо. — Прости, я так привыкла жить среди людей, которые ждут от меня чудес, что колдую, не задумываясь.

— Кто же эти люди, Дахуд? Я никого здесь не видел! И кто ты сама, наконец?

— Люди… ты видел мой сад? Ты хорошо его рассмотрел?

— Нет, не очень. Но он полон чар, иллюзий и какой-то скрытой жизни.

— Да, потому что большая часть деревьев — это люди, заброшенные на мой остров штормами. Едва коснувшись земли Иса, они засыпают. И чары окутывают их, пропитывают одежду и кожу. А после восхода солнца они пробуждаются, но им кажется, будто они — деревья. Это не мои чары, я не могу их снять. Только на время от заката до восхода мне дано их развеять. Тогда люди входят в мой замок, едят и пьют. А с первыми лучами солнца им снова начинает казаться, что они стали деревьями.

— Чьи же это чары, если не твои?

— Это колдовство королевы Мальгвен, жены Градлона, короля Корнуолла.

— Короля Корнуолла? Но ведь сейчас в Корнуолле правит король Марк!

— Ах, неужели мой бедный отец уже умер? Сколько же лет прошло? А Мальгвен? Она жива?

— Если она волшебница, у нее другое время. Но поведай же, как на твоем острове действуют злые чары Мальгвен?

— Так слушай, сэр Морган, мою историю.

***

Король Градлон, как и полагается всякому королю, много раз ходил в походы на соседей. Из одного похода он привез себе жену — Мальгвен, королеву Севера. Мальгвен была феей, однако удержать короля от походов даже ей не удалось.

Как-то раз Градлон отправился в Ирландию, но буря разметала его суда, а королевский корабль выбросила на пустынном берегу недалеко от небольшого рыбацкого селения. Король и его спутники отправились в деревню в надежде найти еду и ночлег, а также людей, готовых помочь им в починке судна. Они выдали себя за купцов, пострадавших из-за шторма, но люди были неприветливы и грубы, поняв по говору, что перед ними не ирландцы, плевались, ругались и захлопывали двери. Потеряв надежду, король и его спутники брели по дороге.

Около одного крошечного домика сидела девушка, еще совсем юная, чинила сеть и напевала песню:

Ты приоткрой немного дверь,

Немного дверь, немного дверь,

Ты приоткрой немного дверь,

Чтоб видел я море и волны.

Хай ди хо, ди хай, ди хай, ди хо,

Чтоб видел я море и волны.

Пение девушки тронуло короля. А она встала, поклонилась странникам и улыбнулась приветливо. Узнав, что в пути их застигла буря, и теперь им негде переночевать и они голодны, девушка кликнула отца. И бедный рыбак Бекан приютил короля в своей хижине. А девушка по имени Ли-Бан стала прислуживать за столом, подавая скромную пищу, которая казалась им божественно вкусной.

Девушка была так проста и искренна, с таким неподдельным восхищением слушала рассказы короля, что полюбилась Градлону, и когда ему пришло время уезжать, он не смог с нею расстаться и забрал с собой в Корнуолл. Он просил Мальгвен взять девушку в служанки, но королева сразу ее невзлюбила. Мальгвен обижала бедняжку, придиралась к ней, притесняла и преследовала ее. Король не раз находил свою возлюбленную в слезах, но ничем помочь ей не мог. Не мог он и отпустить ее, оторвав от сердца. Да и Ли-Бан готова была бесконечно терпеть обиды, лишь бы не расставаться с любимым.

Вот пришло время королю снова отправиться в поход. Едва Градлон уехал, королева Мальгвен стала особенно жестоко обращаться с несчастной Ли-Бан и, в конце концов, приказала бросить в море с высокой скалы.

Как не хотелось Ли-Бан умирать! И так жалко ей было и милого короля, и ребенка, которого она носила под сердцем! И она взмолилась к Великому Богу, чтобы Тот помиловал и спас ее от гибели. И Он превратил ее ноги в рыбий хвост. Так Ли-Бан осталась жива.

Она целыми днями плавала недалеко от берега, надеясь на встречу с возлюбленным. Но Мальгвен опоила Градлона зельем, и король забыл о милой Ли-Бан. Про девушку-то он забыл, однакосердце его не покидала тоска, в его душе без перерыва дул такой холодный ветер, будто что-то вынули из нее и в этой пустоте завелся горько-соленый сквозняк.

Печаль гнала Короля к морю, только сидя на прибрежных камнях и глядя вдаль, он забывал немного о своей тревоге. Однажды на берегу он услышал пение, и голос, и песня показались ему знакомыми.

И в этом мире счастлив я,

Да, счастлив я, да, счастлив я.

И в этом мире счастлив я

С ветром, что дует в окошко.

Хай ди хо, ди хай, ди хай, ди хо,

С ветром, что дует в окошко.

Градлон пошел на голос и, раздвинув кусты, увидел девушку, сидящую на песке. Вместо ног у нее был рыбий хвост, но она не казалась опасной. Она качала ребенка и пела. Услышав шелест и треск веток, девушка обернулась, и Градлон вспомнил ее. Он подбежал к маленькой Ли-Бан и накинул на ее обнаженные плечи свой плащ, потому что было холодно. Но Ли-Бан улыбнулась и сказала:

— Не беспокойся обо мне, я не чувствую холода. Я теперь живу с морем. Лучше заверни в плащ свою дочку.Ее имя Дахуд, что значит «шелест воды».

— Ли-Бан, милая моя Ли-Бан, скажи, как получилось, что ты стала частью моря? — воскликнул король.

— Твоя жена, королева Мальгвен, велела скинуть меня с высокой скалы, но Всемогущий Великий Бог помиловал меня и спас. И послал мне Своего служителя, монаха Гвенноле. Тот крестил меня в морской воде и нарек мне имя Мюргельт. И ты, любимый, если хочешь спасения, найди этого святого человека и прими от него крещение. Забери Дахуд и воспитай ее втайне от Мальгвен, иначе злая королева погубит наше невинное дитя.

Так Градлон и поступил. Он забрал Дахуд и втайне отправил ее в Черный замок феи Хелависы, что находится в лесу Аррой. Хелависа воспитала девочку и обучила всему, что умела сама. Король же принял святое крещение, призвав монаха Гвенноле.

Но Мальгвен все же прознала о дочери короля и Ли-Бан, отыскала ее в лесу Аррой, однако справиться с двумя волшебницами в одиночку она не смогла — не смогла погубить ненавистную фею Дахуд, но наложила на нее проклятье. На маленьком безымянном островке в море Атлантис заточила Мальгвен принцессу и обрекла ее на жизнь среди моряков, потерпевших крушение и подпавших под злые чары.

*** Сэру Моргану нестерпимо захотелось помочь девушке. Доев яблоко, он вскочил из-за стола и побежал в сад. Бродя по золотистым дорожкам среди цветов и деревьев, он пытался разгадать вязь чужого недоброго колдовства, распутать туго сплетенные нити злых заклинаний. Где-то же должен этот узелок затягиваться, где-то же должен болтаться свободный конец, потянув за который, распустишь все полотно чар. Но отыскать его было ой как непросто!

Отец учил быть внимательнее к деталям, а Морган всегда спешил, старался делать все одним махом, не глядя. Он бы легко порвал чары в клочья, но боялся, что, нарушив порядок, заведенный кем-то иным, очень сильным, навредит и Дахуд, находящейся во власти волшебства. Морган обошел сад в другом направлении, вышел на берег, побрел по песку вдоль прибоя. Вдали маячила черная скала, словно выбивавшаяся из мирного живописного пейзажа, разрезая блистающую голубизну моря и неба. Вдруг Моргана осенило. Он торопливо приблизился к острому камню, заскользив по воде, осмотрел его со всех сторон и, наконец, нашел то, что искал.

Распутывание этих нитей заняло много времени. Могран обходил остров, осторожно сматывая чары. Когда он добрался до замка, у него в руках дрожал целый ворох иллюзий и кошмаров, похожих на сухую серую траву. Дахуд ахнула, увидев его с растрепанной копной чар.

— Что делать? Что нам с этим делать, сэр Морган? — с тревогой спросила она, всплеснув руками.

— Сейчас разберемся, — нарочито бодро отозвался Морган, стараясь не показать, как он смертельно устал. Пока он распутывал все это, ему некогда было подумать о том, как поступить дальше, но он искренне верил в свой дар находить решения внезапно, по наитию.

Скинув чары в бадью, в которой мылся накануне, Морган перевел дыхание. Дахуд внимательно рассматривала спутанные темные стебли и узкие листья, черные волосинки и комковатую шерсть цвета гари — то, чем стало колдовство ее жесткой мачехи. Потом перевела недоуменный взгляд на Моргана:

— Я никогда не видела ничего подобного, — призналась она.

— Да, выглядит устрашающе,— согласился Морган. — Думаю, нужно просто все сжечь. Уничтожить магическим пламенем, чтобы следов не осталось.

— А это не опасно? — переспросила Дахуд.

— Когда отец так делал, даже самое ужасное колдовство рассеивалось и больше не причиняло никому вреда. На самом деле, я сильнее, чем мой отец, просто еще не так хорошо владею своим даром. Но уничтожать что-то опасное при помощи магического огня я отлично умею, — без лишней скромности заявил Морган. — К тому же мне кажется, что эта история должна хорошо закончиться. Великий Господь не просто так привел меня к тебе на остров.

Морган посмотрел на Дахуд, все еще растерянно перебирающую темные чары Мальгвен.

— Все будет хорошо, — улыбнулся он. — Смотри!

На его ладони загорелся зеленовато-синий огонь. Напитав пламя силой, Могран бросил его в бадью и чары занялись, стали разгораться с треском и шипением, съеживаться, растворяться. Вскоре в бочке не осталось ни пепла, ни даже копоти.

— Вот видишь, — довольно сказал Морган, беря Дахуд за руку. — Теперь пойдем освобождать твоих пленников.

И до самого захода солнца они бродили по саду, развеивая остатки иллюзий, которые люди по привычке натягивали на себя.

В сумерках все собрались в главном зале замка — на самой большой поляне в этом немного поредевшем лесу.

— Мои дорогие гости, — скромно сказала Дахуд. — Теперь вы свободны от чар и можете отправляться к себе домой.

Люди недоуменно зароптали: как они могли отправиться домой, если кругом было море?

— Думаю, надо построить плоты, а я уж смогу их преобразить в лодки и корабли, — утешил их Морган. — Только не сегодня.

Он едва держался на ногах от усталости, да и Дахуд утомилась: очень уж много пришлось в этот день ходить и колдовать. И только все решили лечь спать, как со стороны берега донеслись крики и топот ног. Это приближались спутники Моргана, о которых он среди забот дня совершенно позабыл. Они выскочили на поляну, в смятении размахивая руками и крича:

— Остров погружается под воду!

— Успокойтесь, — обратился к ним Морагн. — Это наверняка всего лишь прилив.

— Нет, господин Пендрагон! — возразил капитан. — Мы прибыли сюда во время прилива, как Вы помните. Волны очень легко внесли нас в бухту. Мы устроились на берегу, подальше от моря и, прежде чем уснуть, я заметил, что вода стала отступать: начался отлив. Теперь же уже часть леса затоплена! Мы погибнем, если не покинем этот остров как можно скорее!

— Надо срочно перебраться на корабль, — бросил Могран и поспешил к берегу.

— Господин! — окликнул его капитан. — Корабль слишком далеко: нам до него не добраться. К тому же вода прибывает. Да и не поместимся мы все на корабле, — он обвел взглядом толпу моряков и рыбаков, собравшихся вокруг Дахуд.

— Все получится, — прервал его Морган. — Дахуд! Помоги мне.

Вместе они притянули корабль, не покинувший бухту благодаря предусмотрительно наложенным чарам Моргана. Вместе растянули судно при помощи колдовства так, что он стал очень большим, и на нем разместились все, кто находился на острове.

Когда моряки, рыбаки, экипаж судна и рыцари, плывшие вместе с сэром Морганом, взошли на корабль и немного на нем обустроились, настала уже глубокая ночь. Капитан подошел к Моргану и строго спросил:

— Сэр Морган! Как на этом чудовищном судне мы поплывем куда-то? Как вы себе представляете?!

Но тут вперед протиснулся оруженосец Моргана и дерзко заявил:

— Не трогайте моего господина! Разве вы не видите, как он устал? Утром все обсудите!

Капитан оторопело отступил.

— Позаботься о госпоже, — попросил Морган мальчика, с благодарностью кутаясь в плащ, накинутый оруженосцем ему на плечи. Оруженосец снял свой плащ и протянул Дахуд.

— Нет-нет, — поспешно возразила она. — Вы так замерзнете.

Мальчик растерянно смотрел то на Дахуд, то на господина, не зная, как поступить.

— Хорошо, — вздохнул Морган и улыбнулся. — Пусть это неприлично, но другого выхода нет.

Он откинул полу плаща и притянул Дахуд к себе. За этот длинный-длинный день она стала ему такой же родной, как сестры. Так они и уснули рядом, опершись спинами на обломок мачты, повернувшись лицом к одинокому острову Ис, уходящему под воду.

Ночь была тихая-тихая, полная звезд и легкого ветра, а наутро, проснувшись, все увидели вдалеке берег Бретани — светло-серые скалы с лиловыми пятнами вереска.

_______

[1] Это валлийская детская песенка "TŶ BACH TWT", я переложила в более ритмичную форму подстрочник, сделанный Medrawd Coediog (Валерий Лесной). Вот тут можно посмотреть на оригинальный текст песни (и не только этой) и послушать ее.

Ху Младший, по прозвищу Саньбо

Господин Ван Дунцзю из Цинхэ был человеком известным. Служил в городской управе и целыми днями разбирал тяжбы, наказывая виноватых и оправдывая невиновных. Впрочем, речь пойдет больше о его младшей жене по прозвищу Чаньхунь, урожденной Ли.

Женщина была в возрасте, как сказал мудрец, «когда уже не колеблются», однако сохранила еще некоторую женскую прелесть и очарование. Чаньхунь мало занималась хозяйством, но господин Ван так сильно любил ее, что всегда защищал от нападок старшей жены и прощал все причуды. Можно его понять, ведь вторая жена принесла господину пятерых сыновей, не говоря о дочерях, тогда как старшая Ван родила лишь одну дочь, да и та давно покинула родительский дом.

Случилось это в пору последней весны, а по-народному, в месяц дождей для злаков —гуюй. Чаньхунь, по обыкновению, проводила время за чтением. Вдруг повеял ветерок, скрипнули двери. И тут же в комнату вошел молодой человек благородного вида и весьма красивый. Он поклонился женщине, приветствуя ее почтительно, и проговорил:

— Меня зовут Ху Младший, по прозванию Саньбо. Прошу ваших наставлений, тетушка!

Чаньхунь была несказанно удивлена, ведь появился гость довольно неожиданно, к тому же она не могла припомнить, был ли у нее столь взрослый племянник. В ответ она воскликнула:

— Как же вы вошли? И почему никто из слуг не доложил о вашем приходе?

— Простите, тетушка, что потревожил уважаемую госпожу и, вероятно, повел себя неучтиво. Но слуг нигде не встретил: возможно, все заняты. Вот и прошел запросто: мы же родственники.

— Но, господин Ху, я никогда прежде не слышала о каких-либо родственниках с такой фамилией.

— Однако мы родственники, хоть и дальние. Цензор Лю, за чьего сына вышла старшая дочь господина Вана, — мой дядя по материнской линии. Считайте меня и вашим племянником.

— Ах, если так, отчего любезный сюцай не навестил прежде старшую госпожу, а сразу пришел к младшей?

— Ведь старшая тетушка больна и принять не может.

— Откуда же все знаете, господин Ху, если не встретили никого, кто мог бы сообщить?

— Дорогая тетушка! К чему расспросы? Лучше предложите гостю откушать, дайте отдохнуть с дороги. И зовите племянника Саньбо — ни к чему церемонии.

— Что ж, садись, милый племянник, — согласилась Чаньхунь. Велела служанке принести закуски и приготовить чай.

Вот на столике появились блюда с соленьями, блинчики на пару, вареное мясо, на тарелочках кедровые орешки, каштаны, фруктовые косточки. Принесли кувшин вина и маленькие серебряные чарочки.

Завязалась у Чаньхунь с гостем приятная беседа. Сюцай Ху рассказывал, как приехал по торговым делам из города Цзе с мужем сестры, остановился на Львиной улице, где снял помещение у хозяина лавки лекарственных трав. Привез с собою много книг: нет для студента друзей мудрее и надежней. Так разговор перекинулся на книги, и суждения и толкования Ху были так тонки и мудры, что Чаньхунь диву давалась. Затем пили чай с засахаренными апельсинами, и Чаньхунь наслушаться не могла учтивых и умных речей племянника. Долго они беседовали, но все же, не дождавшись хозяина, Ху вынужден был уйти.

После ужина господин Ван пришел к младшей женушке сыграть в тучку и дождик, а та рассказала мужу про новоявленного родственника, приехавшего на время в Цинхэ.

— Следовало бы чаще приглашать образованного племянника, милый друг, чтобы и любезный супруг, и старшие дети послушали разумные его речи, — говорила женщина.

Господин Ван, конечно, легко соглашался: сладок был танец двух фениксов — лепет жены он слушал вполуха.

Нарезвившись, они уснули. А ближе к концу часа тигра загрохотало рядом, прибежала служанка, Чаньхунь вскочила, накинув юбку и кофту. Оказалось, племянник Ху, перепачканный сажей, в обгоревшей, оборванной одежде, влетев в комнату, опрокинул столик и, растерянный, стоял у постели Чаньхунь.

— Племянник Ху, что случилось? Почему господин сюцай в таком виде явился вдруг среди ночи?

— О, досточтимый господин Ван! Ах, дорогая тетушка! Простите бесцеремонное поведение! Но дом, где ничтожный студент снимал комнату, сгорел. Книги погибли, сам же едва спасся.

— Почему бесценный племянник не отправился к мужу сестры? — проворчал Дундзю.

— Любезный дядюшка, зять сегодня ночует в косом палисаднике*. Хорош бы был бестолковый студентишка, явившись туда грязным и в лохмотьях.

Это замечание рассмешило господина Вана, а Чаньхунь, заметив перемену настроения мужа, спросила:

— Милый друг, нельзя ли приютить до утра племянника Ху?

— Может остаться. Пусть приготовят западный флигель. Пойду к себе: у нежной супруги теперь не уснуть.

Чаньхунь также просила прислать чистую одежду для гостя. Дунцзю кивнул и вышел. Саньбо без сил опустился на кровать. Принесли воды для умывания, зажгли еще светильник. Когда была смыта копоть, стало видно, что по всему телу бедняги Ху горят ожоги. Чаньхунь достала лекарственное снадобье, Ху снял халат и просил тетушку помочь. Пока Чаньхунь смазывала язвы, тот все вздыхал да охал. О чем думала сама Чаньхунь, она никому не сказала.

Затем явился слуга проводить гостя в западный флигель; Чаньхунь пошла следом проверить, как все устроили, просила простить, что помещение подготовили наспех. Ху извинялся сам и благодарил за заботу.

Утром Чаньхунь послала служанку звать племянника Ху к завтраку, но тот еще не вставал. Позже женщина явилась к нему сама, принесла рисовой каши. Саньбо с несчастным видом лежал в постели.

— Любезный сюцай уже проснулся?

— Ах, тетушка! Глупый студентишка почти и не спал. Все думал о любимых книгах, прекрасной бумаге, туши и кисточках, пропавших в огне. К тому же все тело болит от ожогов и невозможно ни сидеть, ни лежать.

— Бедное дитя! Нерадивая хозяйка принесла немного чжоу: поешь, может, станет легче? — Чаньхунь протянула гостю чашку. Саньбо вздохнул и приоткрыл рот. Пришлось госпоже Ли кормить его, словно кто-то ее заставлял.

Затем, пока служанка готовила чай, говорили о тепле и холоде. Служанка поставила столик у постели, чтобы Ху мог пить чай не вставая, и госпожа отпустила ее. Стала понемногу спрашивать, что да как, о чем не успела расспросить накануне. Возраст его был, когда уж он установился, жена несколько лет назад умерла, единственную дочь в прошлом году выдали замуж. Хотел сдавать второй экзамен, а после, возможно, жениться еще раз. Понадобились деньги, вот и решил вступить в дело с зятем. Чай допили, разговор затих. Чаньхунь собралась было уйти, однако Ху проговорил:

— Тетушка, думаю, мне следовало бы в особенности господину Вану поклониться за оказанную милость. Только, кажется, как явиться перед уважаемым дядей с растрепанными волосами? И не знаю, как уложить обгоревшие неровные пряди… Не поможешь ли мне причесаться? У женщины более ловкие руки.

Чаньхунь не могла скрыть удивления, хотя все же согласилась, поразмыслив. Предстать перед хозяином, действительно, было нужно, и неучтиво появляться в неопрятном виде. Ху пересел к зеркалу, и Чаньхунь принялась разбирать перепутанные пряди. Пока она причесывала Саньбо, тот сидел, потупив взор. Когда же Чаньхунь стала закалывать волосы, Ху вдруг поднял глаза и взгляды их встретились в зеркале. Чаньхунь вздрогнула и уронила шпильки.

— Прости, племянник Ху. Неужели, я уколола тебя?

Саньбо ничего не ответил, только едва улыбнулся.

Дней семь провел Ху в постели, а Чаньхунь со старшей дочкой Юнь за ним ухаживали, приносили книги, развлекали пением, игрой на гуцине и пипа. Заходили в западный флигель и старшие сыновья Ван, готовившиеся вступить во двор с полукруглым бассейном. Им сюцай Ху так ясно истолковывал отрывки из Конфуция и классических книг, что самые непонятные места легко запоминались. Да и господин Ван, вернувшись из управы, любил сыграть в вэйци с племянником. Младшим детям Саньбо рисовал чудесные картинки и рассказывал занимательные истории.

Все семейство Ван было довольно новым родственником, кроме старшей госпожи. Она постоянно жаловалась мужу, что никто не помогает ей по хозяйству, ведь все заняты только племянником Ху, и выражала подозрение, как бы между ним и младшей госпожой не возникло любовной связи. Дунцзю успокаивал ее, обещал отчитать Чаньхунь и проследить, чтобы та не оставалась со студентом наедине. Впрочем, в верности супруги Ван был убежден и ничего не предпринимал. Да и как молодой мужчина может увлечься зрелой женщиной? Есть на то молоденькая Юнь, которой скоро уже придет пора делать прическу.

Когда Ху совершенно оправился от болезни, он стал иногда отлучаться как бы по делам зятя, продолжая по-прежнему много времени проводить с семьей Ван, помогая мальчикам, развлекая девочек и ведя с Чаньхунь тонкие беседы о живописи, музыке и классической поэзии. Однажды вернулся из отлучки в растерянности. Принялись расспрашивать, и Ху отвечал:

— Зять возвращается в Шаньдун: дела здесь закончены. А ничтожный студентишка… пусть почтенные господа не сочтут за дерзость… возможно, мог бы пригодиться как западный гость?

Чаньхунь посмотрела на супруга с надеждой:

— На самом деле, милый друг! Мальчикам нужен учитель, а никто не объясняет лучше, чем Саньбо. Он мог бы и с младшими заниматься.

— Конечно, — согласился господин Ван. — Пусть племянник остается.

Так Ху младший обосновался в западном флигеле.

Утром занимался с младшими, после объяснял старшим и просматривал их сочинения, разъясняя ошибки и недочеты, обводя кружками удачные и неудачные места. Ближе к вечеру выходили в сад, играли в ласточку, в мяч и волчок, на качелях качались, и Ху показывал такие удивительные трюки, что все поражались его ловкости. После ужина, отправив младших детей в постель, часто собирались со старшими сыновьями, их женами, приглашали и озорную Юнь, играли вместе в «загадки лампы». Приглашали и старшую Ван, но она, всегда отговариваясь усталостью или делами, уходила. А прочие продолжали веселиться, устанавливая чарочное правительство и, подражая супругам Дин, доставали «Чжоуские церемониальные статуты», наугад называя книгу, лист и строку, искали по очереди. И если кому попадались знаки с ключом по уговору, тот пил штрафную чарку.

Однажды Ху и братья Ван играли в мяч. Чаньхунь и девочки наблюдали. Вдруг Ху неудачно ступил, споткнулся, подвернул ногу. Чаньхунь подбежала помочь, посмотреть. Послала служанку за льдом, мазь целебную велела нести, чистое полотно. Ху сидел на траве, а вокруг все столпились, помогали снимать туфлю, чулок осторожно стягивали.

— Право, глупый студентик не заслужил такой заботы, — смущенно говорил Ху.

Чаньхунь приложила лед, и так сидели некоторое время. Гуаньгэ помог старшему братцу подняться, проводил в западный флигель. У дверей Саньбо его поблагодарил и отпустил, и Чаньхунь повернулась было идти следом, но прежде спросила, не нужно ли что племяннику.

— Да, кое-что нужно. Войди ненадолго.

Вошли. Ху устроился в постели.

— Может, прислать тебе охлажденных фруктов? — снова задала вопрос госпожа Ли.

— Постой пока. Подойди, — тихо проговорил Саньбо. — Наклонись-ка.

Она присела рядом, а Ху схватил ее, обнял и принялся целовать лицо и шею.

— Ах ты, негодник! Ах ты, бессовестный мальчишка! — Чаньхунь отбивалась и еле вырвалась из его рук. Поспешила к дверям, поправляя прическу.

— Чаньхунь! — Ху вскочил и поморщился, неосторожно ступив на больную ногу. — Прости! Прости меня, милая тетушка!

— Саньбо, что ты! Побереги себя! Ложись на кровать скорее! — Чаньхунь подбежала к нему, уложила в постель.

— Прости меня, Чаньхунь. Не смог сдержаться.

— Что же ты хочешь, Саньбо? Разве не знаешь, как нежно люблю тебя? Разве не понял, что отдала тебе всю свою душу?

— Душа цикады[1] легка и прозрачна. Но если бы заполучить еще и ее нефритовую скорлупку!

— Глупый мальчишка, этому не бывать. И как ни лестно мне твое бесценное внимание, но не могу поверить, что ты ищешь встреч в зарослях тутовника. Если без них не живется спокойно, поискал бы в зеленом тереме. А то возьми Юнь с совком и метелкой: думаю, господин Ван не станет противиться.

— Зачем мне маленькое облако[2], если нужна целая луна в небесах?

— Надо бы мне иметь стыд не продолжать подобные разговоры… Но смотри, как бы вместо целой луны на небе не получить глупую жабу в болоте. А между тем, твои остроумные шутки будут посчитаны и представлены в Управление Темного царства как доказательство неблагонадежности.

— Из твоих остроумных шуток, наверное, составят песнь о добродетельной жене.

— Что ж, пойду. Отдыхай!

— Ты не сердишься, Чаньхунь?

— Я должна быть оскорблена, но не могу сердиться.

Шло время, настала средняя осень. Особенно приятно теперь было вечерами всем вместе пить вино, разгадывать «загадки лампы», сочинять стихи на заданные рифмы, петь и играть на гуцине и лютне-пипа. Но старшая госпожа Ван совсем отдалилась от них. Все ей мерещилось неладное с племянником Ху: она без конца расспрашивала мальчика, данного ему в услужение, и любимую служанку Чаньхунь — тех из прислуги, кто был ближе к учителю. Однако и эти двое души не чаяли в господине Ху и ничем не желали помочь сердитой Ван.

Стала она подсылать своих служанок следить за ним, и вот одна донесла, что Ху любит гулять по ночам и возвращается часто ближе к рассвету. Тут же Ван побежала донести супругу, а тот лишь смеялся:

— Видно, гостит во дворце с косой решеткой. Что ж, это можно понять. Тут нет ничего страшного.

Стала служанка присматривать за Ху дальше и донесла однажды, что точно видела, как тот превращался в лису.

Ван доложила мужу.

— Даже если это и правда, Ху ничего дурного нам не сделал. Пускай живет. Знаешь ведь: попробуй выгнать лису, так она отомстит.

Но Ван не послушалась и пригласила заклинателя, когда господин был в управе. Заклинатель написал талисманы, стал бубнить молитвы и ходить юевым[3] шагом. В это самое время Ху и Чаньхунь играли в вэйци. Ху, как всегда, играл за двоих, и они смеялись, когда он снова подсказывал тетушке ход.Вдруг он замер, лицо стало серым, как пепел. Чаньхунь вскочила:

— Что с тобой, Саньбо?

— Госпожа Ван пригласила заклинателя извести меня, — прошептал он, вздрогнул, перекинулся, обернулся лисицей и прыгнул в окно.

Чаньхунь бросилась за ним. Едва ворвавшись в покои старшей госпожи, она увидела, как в над горлом кувшина в пальцах заклинателя взметнулось рыжее облачко и исчезло. Тот уже хотел наложить печать, но Чаньхунь выхватила сосуд из его рук, сорвала талисманы. Лис выскочил, заметался по комнате, шмыгнул в двери, исчез в кустах. Чаньхунь вытолкала колдуна и принялась ругательски ругать старшую госпожу, не слушая криков и оправданий. Смяла все талисманы, швырнула в огонь.

Она направилась в западный флигель, но Саньбо там не было. Чаньхунь расплакалась, все повторяя:

— Саньбо, лисенок, вернись! — и сама не заметила, как уснула на его постели.

Ей приснилось, будто бродит по сказочно-прекрасному саду, вместе с нею гуляют юные девушки в ярких нарядах. Ей зачем-то нужно от них укрыться, она все сворачивает с дорожек, прячась в кустах, но нежные лица дев постоянно словно из-под земли возникают, точно следят за ней, точно ее не пускают. Наконец-то ей удалось убежать! По знакомой тропинке идет, грот ее ждет и ручей беспокойно поет. На ветке две птицы кормили друг друга и чистили перья. Она засмотрелась, а кто-то подкрался сзади и обнял за плечи:

— Здравствуй, Птичка!

— Это ты, Шаонянь? — она пытается обернуться, но он не дает, только щекочет ей лицо волосами.

Чаньхунь проснулась. Рядом сидела Юнь и водила кисточкой по щеке.

— Матушка, почему ты здесь спишь? Где Саньбо?

— А ты не знаешь, что случилось? Госпожа Ван старшая пригласила заклинателя, чтобы извести Ху. Он лис!

— Ох! Как страшно! И что же?

— Я его отпустила. Юнь, а вдруг он не вернется?

— Вот и хорошо! Хотя жаль немного. Саньбо был славным.

— Надо рассказать господину Вану. Он уже дома?

— Да, и велел искать тебя. Я нашла.

Чаньхунь пожаловалась мужу на старшую Ван — той досталось еще и от супруга. Бедная женщина от расстройства заболела. К утру уже и встать не могла. Послали за врачом, а тот сказал, что хворь ее — лисье наваждение. Если и вылечит ее кто, так только лиса. Отчего-то стало невесело в доме Ванов, все ходили скучные, насупленные. Чаньхунь лишь подумает о Саньбо — сразу в слезы. Господин Ван утешал ее, говоря, что не станет, пожалуй, лис им вредить, ведь не они хотели его гибели. А она снова плачет. Ушла в западный флигель, целый день сидела там, разбирая рисунки и сочинения Ху. Вечером вдруг он явился.

— Чаньхунь, ты давно у меня?

— Целый день, негодник, жду тебя! Куда ты пропал? Я беспокоилась очень.

— Надо было немного отдышаться. Вот, погляди-ка, — он приподнял рукав и показал руку всю в синяках.

— Отчего это?

— Легко ли влезть в кувшин с узким горлом, как думаешь?

— Будешь теперь несколько дней валяться в постели?

— Жаль, тебя этим не проймешь, милая тетушка. Господину Вану следует воздвигнуть арку, прославляя твою добродетель. Уж как я ходил вокруг тебя, пыль отряхивая!

— Обесславить хотел наше честное имя?

— Хотел бы зла, мог взять силой, как ты считаешь?

— Как же я рада, что ты вернулся! — они помолчали, глядя друг на друга. Потом Чаньхунь снова заговорила: — Послушай, ты вылечишь старшую Ван?

— Я тут ни при чем.

— А врач сказал, будто все из-за лисы?

— Если заклинание не удалось, оно возвращается к заклинавшему. Колдун, конечно, обезопасил себя, вот старшая Ван и пострадала. Но если не будет злиться и умирать от зависти, поправится.

— Послушай, Саньбо… Ты ведь лис. Значит, все неправда?

— Что именно?

— Зять, дочка, пожар на Львиной улице…

— Да, я лис: путать следы — в моей природе. А ногу я подвернул по-настоящему. И то, что у нас с тобой общая судьба — правда.

В тот вечер ужин снова был веселым, с остроумными шутками и шарадами. А после Ху пожелал рассказать сказку:

— Случилось это в царстве бессмертных фей. Жила там фея по имени Няосинь. Она не была ни самой красивой, ни самой умной, ни даже самой доброй. Пожалуй, она просто была самой рассеянной, растерянной и мечтательной. Ей, впрочем, казалось, будто она очень серьезная и довольно умная дева. Феи иногда жаловались царице, что Няосинь постоянно витает в облаках, но у госпожи вечно недоставало времени заняться своей глупенькой подданной. Тем временем лис по имени Шаонянь забрался из любопытства в это дивное место, и первая, кого он там встретил, была Няосинь. Она перелетала с цветка на цветок, с ветки на ветку, чирикала с птичками, кружилась с бабочками и была несказанно мила. Шаонянь сразу в нее влюбился и, недолго думая, поймал, точно стрекозу. Няосинь и не стала вырываться. Словно крылышки расправила в его руках и улыбнулась. Они стали часто видеться, но вообще-то феям не позволено ни к кому испытывать нежность: они бессмертные и не должны осквернять себя чувствами. Нашлась же какая-то фея, которая выследила Няосинь и доложила обо всем царице. Няосинь вызвали на допрос. Конечно, она не выдала своего возлюбленного. Ее наказали, отправив в изгнание на землю. Шаонянь стал разыскивать свою любимую фею. Искал ее долго — сорок лет! Так что когда нашел ее…

— Она была уже не первой свежести, — язвительно заметила Чаньхунь. Ху чуть улыбнулся, глянув на нее, и продолжал:

— Когда он нашел ее, она уже была замужем. И у нее росли дети. И конечно, она совершенно ничего не помнила. Совсем-совсем не могла его вспомнить, как он ни старался.

— Неужели она так и не узнала его?! — воскликнула Юнь, поблескивая слезами.

— Сердцем она сразу его узнала, просто не могла вспомнить, что они знакомы, — Ху замолчал.

— И что же было дальше? — спросила жена Гуаньгэ.

— А дальше? Она очень уважала своего мужа, была привязана к детям, потому похитить ее не удалось. Вот Шаонянь и поселился с ней рядом, ожидая, когда истечет срок наказания, чтобы больше уже не терять свою милую.

— И скоро истек срок наказания? — с тревогой спросила Чаньхунь.

— Нет, — отозвался Саньбо. — Прошло много-много лет: она выдала замуж дочек, нянчила внуков, женила младших сыновей, дождалась, что все они прошли на двух и трех государственных экзаменах, заслужили почести, потом уж и мужа похоронила.

— А как же лис? Он все так и оставался молодым?

— Ему, чтобы не вызывать подозрений, тоже пришлось притвориться старым. Но, наконец, настал день, когда он пришел в покои Няосинь, взял ее за руку и сказал: «Ну все, милая, нам пора!» И они просто улетели. И пока летели, их ветхие тела рассыпались, и они снова стали молодыми и бессмертными.

— Вот ты выдумщик! — с упреком проговорила Чаньхунь.

— Я — лис, — улыбнулся он.

________________

[1] Имя Чаньхунь —значит «душа цикады».

[2] Имя Юнь — значит «облако», дальше обыгрываются омонимы к имени Чаньхунь.

[3] Считается, что великий Юй, усмиряя потоп, ходил каким-то особым шагом, так ходили заклинатели, совершая свои ритуалы.