Драконьи сказки

Часть 1

«Слово, да взгляд.. не верю.

Но очень хочется..

Что там в будущем нам с тобой

Маячится?

Расскажи на ночь сказки -

Твои пророчества.

Я под них тихо усну».

Марина Маттис

Дракон и рыцарь

- Эй, трубадур, ты там уснул что ли? - мальчишка вздрогнул и открыл глаза, стул под ним угрожающе заскрипел.

Опомнившись от дремоты, он поднял с пола упавшее перо и, обмакнув его в чернильницу, поднял взгляд на дракона.

- То-то же, - дракон оскалился в улыбке, а по красной шкуре пробежали огненные языки пламени. - Конь b8-a6.

Когтистой ладонью он поднял бокал с темно-бордовой жидкостью и, осушив его одним глотком, подпёр рукою щеку и печально вздохнул, отчего на стенах пещеры задрожали крупные алые рубины и полупрозрачные сапфиры.

- Знаешь, Лотти, я долго думал, взвешивал все "за" и "против" и пришел, наконец, к такому выводу: пора мне отправляться на покой. Устал я, понимаешь, от этих туристов: даже по ночам приходят, фонариками везде своими светят, горланят, обзываются словами нехорошими...

- Эк тебя развезло, - рыцарь критически повертел почти полностью опустошенную бутылку Бургундского. - Конь f5-g7, шах, - мальчик послушно записал ход и переключил часы. - Ты же знаешь, Феху, ты - самое главное богатство нашего королевства, даже так скажу, пусть это будет и пафосно: всё наше богатство - в тебе.

- Король e8-d8, - дракон прищурился и взглянул из-под длинных темных ресниц на Ланселота. - Так уж и богатство... Еще, талисман, скажи.

- И скажу, - улыбнулся рыцарь, погладив тонкими пальцами висящий на шее медальон - подарок госпожи Гвиневры его прадеду. - Ферзь f3-f6, шах. Феху, ты сегодня, я смотрю, невнимательный какой-то.

- Старость, что поделаешь, - пожал маленькими крылышками дракон и с тоской осмотрел сложившуюся неприятную позицию.

Сняв с клетки черного матового коня, он поднес его поближе к лицу, будто желая разглядеть фигурку получше. Помнится, на таком же вороном жеребце много лет назад приезжал мальчуган с деревянным мечом наперевес. Теперь его и мальчуганом назвать нельзя: инквизиторы могут счесть за оскорбление его Высочества.

- Ты ходить собираешься? - голос рыцаря вернул его из воспоминаний в старенькую пещеру. Конь Феху "съел" белого ферзя и замер в ожидании, словно говоря, что он сделал всё, что было в его силах.

- Тебе мат, - дракон сдвинул брови, отчего показался еще старше. И вправду, слон на е7 "затоптал" черного короля.

- Везет тебе, Лотти, - пробурчал Феху.

Рыцарь рассмеялся и, стукнув друга по плечу, заговорщически подмигнул:

- Слышал, его Высочеству завезли новую партию шахматных фигурок из слоновой кости? Прямо с Востока!

В глазах дракона вспыхнул мальчишеский азарт. И, кивнув, мол, намек понят, Феху ворчливо заметил:

- Кажись, в погребе завалялась еще парочка бутылок Бургундского.

По всей видимости, покой откладывается на неопределенное время.

Королевская признательность

– Эй, чудище! Выходи на честный бой! – прокричал рыцарь, подняв над потертым шлемом старенький ржавый меч. В эту минуту он походил больше на Дон-Кихота, нежели на отважного принца, рискнувшего вызволить из цепких драконьих лап прекрасную (и единственную) дочь короля-соседа.

Ответом ему послужила тишина да шорох мышиных лапок за декорациями.

– Стоп! – взревел режиссер. – Где дракон?

– Тут я, – выглянула из-за картонной башни рогатая голова.

– Почему ты там, а не здесь? – маленькая толстенькая фигура режиссера перекатилась на сцену и в позе сахарницы застыла перед виновником заминки.

– Ну Ипполит Дионисович, какой же это честный бой, когда он в латах и с мечом против безоружного меня? – растерянно хлопнул ресницами Феху. – А еще и обзывается. Тоже мне, друг.

– Когда это я обзывался? – в удивлении переспросил рыцарь. – Это роль такая. Роль. Понимаешь?

– Молчать! – в бешенстве выкрикнул режиссер. – До премьеры меньше месяца, а у нас еще сценарий не отработан! Сказку утверждал сам премьер-министр. Вы хоть представляете, – постучал он по лбу кулаком, – что с нами со всеми будет, если на представлении вы устроите балаган? Меня же из театра вышвырнут ко всем лешим собачьим!

– А мы? – раздался голос из-под шлема.

– На границу сошлют, в рекруты, – буркнул Ипполит Дионисович, потихоньку успокаиваясь. Сам по себе он был человек отходчивый, но очень уж за свое дело радел.

– Так мы репетировать будем или нет? – показалась в окне башни рыжая копна волос.

– Нет! – рявкнул режиссер и продолжил уже спокойнее. – На сегодня все свободны.

Пошарив по карманам, он вытащил бутылку "Успокоительного" и проглотил пару таблеток. "Управы на них нет, молодежь называется. Вот в моей юности все было по-другому..." – бурчал Ипполит Дионисович, спускаясь по ступенькам к своему столу. Но не дойдя до него пары шагов, он замер: в его режиссерском плетеном кресле развалился усатый котяра.

– Охрана! Кто пустил сюда кота? – вопросил у кулис режиссер, для порядка, так как никакой охраны у театра "Сатир" не было.

– Я не совсем обычный кот, – заметил нежданный гость, поправляя на носу очки.

– Да по мне хоть Бегемот Египетский, – ворчливо отозвался хозяин театра, усаживаясь на соседний стул.

– Позвольте, но Бегемот никогда не был в Египте, – но увидев, как лицо собеседника наливается краской, кот сменил тему. – Я к господину Сценаристу, – и, понизив голос, добавил, – от Его Величества.

Режиссер ощутимо напрягся: обычно визиты королевских посланников заканчивались незапланированными репетициями к незапланированным спектаклям.

– По коридору третья дверь направо, – проворчал Ипполит Дионисович, торопясь выйти из "священного дома искусства" прежде, чем его настигнет волна "королевской признательности".

Кот проследил взглядом за шарообразной фигуркой и прошел за кулисы, брезгливо отдернув пыльную ткань занавеса. Найти нужную дверь оказалось не сложно: она единственная из всех была подписана. Он постучался по выкрашенному в светло-коричневый дереву.

– Да-да, войдите, – из комнаты послышался голос. – Ба! Кто к нам пожаловал! Присаживайтесь, господин Ученый, – Сценарист радушно поприветствовал вошедшего. – Чаю?

– Если можно. Без сахара.

Хозяин кабинета поднял трубку телефонного аппарата:

– Машенька, будьте добры, две чашки черного, – он взглянул на гостя, тот кивнул, - черного чая, без сахара.

Сценарист уселся за стол, по обыкновению сложив пальцы в замок. Его худощавые руки были в пятнах от чернил, синяя клякса удобно расположилась на носу, а разбросанные по полу скомканные листы бумаги свидетельствовали о недавнем сотрудничестве с музой.

– Ну, рассказывайте, как Лукоморье, как работа с туристами?

Кот заложил лапы за голову:

– Реставрируют наше Лукоморье. Русалку перевели пока на королевский двор, там дуб хоть и помладше нашего, но мало в чем уступает старичку. Цепь сняли: звенья проржавели и порвались в двух местах. Отдали кузнецам-гномам, они обещали в сроки выполнить, – кот смахнул с плеча невидимую пылинку. – Так что временно я остался без жилья и без работы. Правда, выделили мне избушку по соседству с Ягой, но больно я привык к своему дуплу, да и к туристам любопытным тоже.

– Помнится, месяца три назад Вы говорили совсем иное, – улыбнулся Сценарист.

В комнату робко постучались, хозяин подошел к двери и, что-то шепнув на ухо секретарше, вернулся за стол с подносом в руках.

– Прошу прощения, что не представил, – произнес он, поймав заинтересованный взгляд Ученого, и отпил из чашки горячего крепкого чая. – Но сами знаете: брауни боятся и не очень жалуют незнакомцев.

Кот прищурился, но вместо ответа достал из дипломата тонкую папку.

– Господин Сценарист, я, в общем-то, к Вам по делу.

– Ну-ка, ну-ка, – с интересом в глазах произнес хозяин.

– Премьер-министр просил передать, что Его Величество находился в полном восторге от ноябрьского представления. К тому же, Вы наверняка слышали, что через две недели, по случаю приближающихся новогодних праздников, к нам приезжает делегация с Востока. В связи с этим, министр попросил меня отдать сценарий новой сказки лично Вам в руки (почте даже власти не доверяют, тем более в конце года). Премьер уверен, – кот пододвинул папку к Сценаристу и заговорщически подмигнул, – что все будет сделано в лучшем виде.

– Да-да, можете не сомневаться, – хозяин пожал коту лапу и, когда посланник скрылся за дверью, дрожащими от волнения пальцами вынул свеженапечатанный сценарий.

– Машенька, соедините меня с господином режиссером... Ипполит Дионисович? Приезжайте немедленно и соберите через час в "Сатире" всех артистов.

На другом конце провода раздался тяжелый вздох.

Неправильная сказка

В коридоре застрекотал телефон.

Ланселот сполз с кровати, стараясь не разбудить спящую жену, и на цыпочках пробрался к аппарату.

– Слушаю, – сонно пробормотал он.

– Извини, – послышался в трубке виноватый драконий голос. – Мне нужна твоя помощь.

– Где ты сейчас? – покосившись на дверь спальни, рыцарь прикрыл рот ладонью. Если Феху просит помочь, да еще и среди ночи, значит что-то и вправду стряслось.

– У подъезда, – прошептали в ответ.

Ланселот сдвинул брови: чтобы дракон поборол лень и прилетел на другой конец города, дело должно быть очень серьезным.

– Жди, – коротко бросил он.

Натянув доспехи, рыцарь на носках с сапогами в руках, чтобы не шумели, прошмыгнул ко входной двери. На миг ему даже показалось, что Берта проснулась, и внутри все похолодело: очередного визита к теще-божьему-одуванчику, сопровождающему каждый скандал, он бы не перенес. И только затворив за собой дверь и повернув ключ в замке, он облегченно выдохнул и босиком, чтобы не греметь по антикварным ступеням, выбежал на крыльцо.

На узенькой скамейке напротив подъезда сидел дракон и что-то вырисовывал ногой по песку. Ланселот, присев рядом с другом, различил корявую руну "Беркана" и криво усмехнулся, представив, что похожая руна наутро будет ждать его в коридоре со сковородкой и чемоданом в руках.

– Помнишь, месяц назад ты предложил мне похитить принцессу? – Феху первым нарушил молчание.

– А то. Король обещал нам по рубину из королевской сокровищницы, лишь бы мы увезли его дочурку подальше от дворца, – рыцарь не стал говорить о том, что пресловутый рубин он держал в руках только один раз, пока камень не был спрятан в потайной шкатулке Берты. – Да и ты был не против женских рук в доме.

– Был, – мрачно подтвердил дракон. – Да только принцесса попалась неправильная: наточила в Логове все мечи, кинжалы, наконечники для стрел, а на сокровища даже глазом не взглянула!

Ланселот недоуменно взглянул на печальную физиономию Феху.

– А видел бы ты, как Беркана смотрит на шкуры медведей на стенах, да что говорить... С каким охотничьим блеском она разглядывает чучела, подаренные мне королевскими сокольничими! А когда она обращается ко мне, мне поневоле кажется, что она прикидывает, куда лучше меня, то есть мою шкуру повесить: над кроватью или над камином в гостиной.

– Я бы повесил сразу над входом, – хмыкнул рыцарь. Дракон смерил его укоризненным взглядом.

– Избавь меня от нее, пожалуйста, я скоро с ума сойду от постоянных визга стали и лязга лат, – просяще заглянул Феху в лицо друга.

– Ладно, есть у меня идея, как спасти тебя, – Ланселот достал из потайного кармашка лат телефон. – Алло! Королевская служба доставки? Улица им. короля Артура, корпус 2. Жду.

– Какая идея? - поерзал по скрипящей скамейке дракон.

– Неплохая, – уклончиво ответил рыцарь.

Спустя минут десять во двор въехало шахматное такси с нарисованными сбоку короной и инициалами "КСД". Фыркнув и мигнув золотистыми фарами, машина остановилась у подъезда.

– Вы заказчик? – почтительно обратился к дракону подошедший служащий.

– Я, – коротко произнес Ланселот. – Дайте, пожалуйста, бумагу и ручку.

Рыцарь пересел поближе к фонарю. Перо заскрипела по пергаменту. Дописав, он сложил письмо уголком и запечатал поданной сотрудником КСД печатью. Тот убрал конверт в папку и в готовности замер перед Ланселотом.

– Отвезите нас в Рунное Логово, – рыцарь уселся на место рядом с водителем.

Феху, по причине отсутствия такси для драконов, забрался на крышу машины и, скрестив ноги, осматривал улицы ночного опустевшего города. На фасадах домов неоновыми лампочками горели рекламные плакаты и театральные афиши. Дракон устало вздохнул: в кабинете его ждал еще целый ворох приглашений на съемки и гастрольные туры.

– Что ты написал ей? – суетился Феху, вместе с Ланселотом выглядывая из сада и следя за "посланником", отправленным во "вражеский тыл" передать конверт.

– Написал, что на границе неспокойно: крестоносцы-геологи бастуют, требуют отправить их в новую экспедицию, что необходима твердая рука и железная воля. Там ее примут и вернут во дворец.

– Но король сам же просил...

– Просил, – подтвердил друг. – Да объявился в соседнем королевстве принц, такой же спятивший на любви к оружию, как и наша Беркана. И у короля возникли далеко идущие планы.

– А почему я не знал? – с ревнивыми нотками в голосе вопросил Феху.

Ланселот удивленно покосился на дракона.

– Так я же... Тшшшш... – дубовая дверь, закрывающая вход в пещеру, отворилась, и из нее выглянуло заспанное личико принцессы. "Посланник" протянул ей письмо и, откланявшись, вернулся в машину.

Не прошло и десяти минут, как на пороге появилась Беркана в полном боевом облачении. Оседлав стального коня, она ринулась в сторону ночного тумана. Видимо, на границу.

– У тебя есть день, чтобы успеть ответить на гастрольные приглашения, – рыцарь хлопнул друга по плечу ладонью, обтянутой черным кожзамом перчатки.

– А если она сбежит? – в сомнении пробормотал Феху.

– Сбежит. Но ты будешь к тому времени уже вне зоны доступа, – успокоил его Ланселот.

Дракон рассеянно кивнул и вперевалочку направился к Логову, читать письма.

– Домой, – облегченно выдохнул Ланселот, оказавшись в черно-белом такси.

Когда рыцарь переступил порог квартиры, уже занималось утро. Он снял с гудящих от напряжения ног споги и откинулся на спинку стула.

– Дорогой, ты вернулся? – послышался голос Берты. – Не разувайся, сегодня мы едем к маме.

На телефоне прозвенел будильник, и на синем экране высветилось: "Пятница 13".

Сказка о том, как писать сказки

С книжных полок доносился Венский вальс, знаки препинания танцевали под звуки скрипящей от старости граммофонной пластинки.

– Разрешите пригласить Вас на танец? – к запятой подошел облаченный в черный мундир вопросительный знак и щелкнул каблуками. Запятая смутилась и, поправив чернильное платьице, слегка наклонила голову.

Мимо них прокружились двоеточие и апостроф, точка-с-запятой и знак восклицания. Поодаль тире выискивало для дочери подходящего кавалера, но дефис была совершенно незаметна на фоне роскошных сестер-многоточий.

Только заслышав о граммофонном бале, из-под форзацев книг робко выглянули греческие буквы, но желание покрасоваться пересилило смущение, и они также присоединились ко всеобщему веселью.

– Тише, тише! – к танцующим подлетела феечка с маленьким гусиным пером в руках. – Тише, Сказочник вернулся!

Слова феечки вызвали общий переполох: запятые и точки поспешили спрятаться в бархатных коробочках, вопросительные знаки притаились за крючками вешалок. Открывающаяся входная дверь скрипнула, заставив буквы юркнуть меж книжных страниц.

В комнату вошел уставший Сказочник и, сняв с граммофона пластинку, шутливо погрозил феечке пальцем.

– Опять развлекаешься, Муза? – он уселся за стол перед компьютером, феечка устроилась рядом с клавиатурой и невозмутимо пожала плечами.

– Что нового от издателей? – Муза помахала в воздухе тонкими ножками, обтянутыми ремешками римских сандаликов.

Сказочник открыл Word и вздохнул, уставившись на белый титульный лист.

– Попросили завтра представить издательству сказки, посвященные скандинавскому футарку. А у меня не хватает еще одной рунной истории. Издатели также передали, что если не будет полного сборника – придется вернуть гонорар.

Он прикрыл глаза и пробормотал что-то ненормативное себе под нос. Синенькая запятая выглянула из ящика стола и, поглядев на Сказочника, забралась ему на ладонь. Чуть улыбнувшись, он погладил требующую внимание запятую и подавил очередной вздох. Видимо, придется ему сдавать билеты в Лукоморье и писать повинное письмо Коту, ждущему его в гости уже больше месяца.

– Ты чего нос повесил? – укоризненно посмотрела на него Муза. – Я тебя хоть раз подводила?

Сказочник помотал головой.

– А напиши про нас, – вдруг послышалось писк лежащей на пальце запятой. – Про нас, про Музу. Чем тебе не история?

Феечка переглянулась со Сказочником. Взволнованно он напечатал на экране название руны. Феечка со светящимися от воодушевления крылышками выглядывала из-за его плеча...

"Все хорошо, что хорошо кончается", – появились на странице последние слова сказки. Сказочник навел мышку на "сохранить" и, достав с верхней полки стеллажа дипломат, стал складывать в него распечатанные волшебные истории. Накинув на шею шарф и посадив феечку на плечо, дрожащей от нетерпения ладонью он коснулся дверной ручки.

А с экрана компьютера смотрела на Сказочника спрятавшаяся за точкой маленькая руна Ингуз.

Дракон

***

Солнце пекло. Июлю в кои-то веки удалось прорваться через череду противных, моросящих дождей. Разомлевший от тепла кузнечик вяло отодвинул щекочущий бок край листа. Бабочки-капустницы кружили над цветами. Махаон расправил под солнечными лучами крылья.

В почти пасторальную реальность вписывался лес, в который, петляя, вползала тропа. Коснешься ладонью старого дуба, тот ворчливо зашелестит листвой. Ворчанье подхватят сосны и ели, а от них шелест пробежит по всему лесу. Всколыхнутся птицы, и шелест сменится звонкими голосами.

Еще немного, и почудится, что из-за ствола дерева выглянет улыбающийся сатир. Он поднесет к губам свирель, и из-под пальцев вырвется на волю мелодия.

В ней слышен скрип колес, лошадиный топот и понукание возчика — по тропе неспешно едет телега, переваливаясь, когда под колесами встречаются булыжники. Телега останавливается возле вбитого в землю указательного колышка на распутье.

— Налево — ущелье, — произнесла вслух путница и соскочила с телеги: — Спасибо, дальше я сама.

Она вытащила из телеги рюкзак, перекинула его через плечо, отряхнула штаны и отцепила от ткани репейник.

— На перепутье всех дорог

Грызет мундштук лукавый бог

И запускает в лужу корабли.

Круги блуждают по воде,

Вдоль линий на его руке

И сходятся в один на край земли.

Уставший путник хмур и зол,

А бог божится: ни при чем,

Мол сам дорогу выбрал по душе.

И за спиной, исподтишка,

Рисует путь, едва дыша,

На сточенном простом карандаше, — насвистывала себе под нос девица, колдуя над замками рюкзака. Наконец, она выудила из него наушники, спрятала их в нагрудный карман рубашки и с энтузиазмом зашагала к ущелью.

Указательный столб не обманул: тропа вывела путницу из леса прямо к подножию гор. Тропинка здесь обрывалась густой травой, желтыми головками одуванчиков и сине-розовыми — клевера. Прямо в траве лежали разбросанные камни, а на одном из камней — черный ворон. Он недовольно зыркнул на нежданную гостью, оглушительно каркнул и, слетев, скрылся за выступающим горным склоном.

Девица нерешительно потопталась на месте, заглянула за камень и среди мха заметила вход в пещеру. Воодушевившись, она подошла поближе, достала из бокового кармана рюкзака зеркальце, пригладила растопыренной пятерней волосы. Услышав тихое сопение рядом, она машинально сунула зеркальце обратно, остолбенело разглядывая железное чудище перед собой.

Ржавые доспехи, кривой шлем с перекошенным забралом, вместо перьев торчат куриные перышки — чудище не иначе как ограбило мусорный бак.

— Прощу прощения, а где можно найти дракона? — поморщившись, — запах от чудища был соответствующий — спросила гостья.

— А кто вы? — проскрежетало чудище.

— Я летописец из газеты Вестник. Вы наверное слышали.

— Нет, не доводилось.

Гостья в растерянных чувствах проводила взглядом удостоверение, ощупываемое перчатками-лапами, и брезгливо взяла возвращенное двумя пальцами.

— Разрррешите пррредставиться, дрррракон! — чудище щелкнуло пятками, куриные перышки на макушке отчаянно-задорно махнули гостье. Заметив недоумевающие нотки в глазах, он добавил: — Что поделать? Время течет, приходится соответствовать: быть огнедышащим монстром уже не модно! — он покосился на блокнот, выглядывающий из рюкзака. — А вы пришли за интервью?

Гостья отступила на пару шагов.

— Да, хотелось бы услышать, как это — быть драконом. Насколько опасно, много ли сражений за плечами. Женская половина читателей интересуется о семье...

— Только сразу скажу, интервью бесплатно не даю. Десять банок сгущенки... — послышался прерывистый вздох. — И я весь к вашим услугам.

— Вы точно дракон? — хмыкнула гостья. — Похожий наряд я видела в мус... музее, на выставке.

— Обижаете, — обиженно протянуло чудище и, громыхая железом, повернулось спиной. — Не верите — дело ваше. Ищите себе другого дракона.

— Но у меня с собой нет... десяти банок. Давайте так, я завтра приду?

— На завтра у меня назначена дуэль с рыцарем, на послезавтра — чаепитие с восточным коллегой... Конец недели, думаю, подойдет.

Гостья согласно кивнула — «модернизированный дракон» будет бомбой.

Вернувшись к тропе, она перевела дух. Летописцам, конечно, не по делу уплетывать со всех ног, но мерзкий запах от чудища, кажется, въелся в одежду, кожу, пропитал вокруг себе воздух. Она вытащила флакончик духов, прыснула на запястье и поднесла ладонь к носу. Аромат серебристого ландыша немного, но заглушил миазмы.

К десяти банкам сгущенки «современному дракону» стоит купить одеколон и шампунь.

Губы сами собой расползлись в улыбке.

***

Ясный день превращается в облачный. Облака-метаморфы неторопливо скользят по небу. Воздушный дракон тянет за уши облачного зайца, закручивается в кольцо, заяц преображается и становится китом. Все течет, все меняется. Все находится в беспрестанном движении. По тихим, на первый взгляд тропинкам, снуют муравьи, таская на спинах ветки и листья.

Первый взгляд обманчив, а что скрывается под оболочкой?

— Что вы ползете, как черепахи? — в окне кареты показалось капризное женское личико.

Кучер подстегнул лошадей. Карета пронеслась мимо указательного столба, едва не задев его. Следом тенями пронеслись четверо всадников.

— Ну и где ущелье? Где мой дракон? — сердито топнула ногой девушка, как только спустилась на землю, и выдернула ладонь из руки помогшего ей спуститься телохранителя.

— Сейчас. Сейчас все будет, Ваше Высочество, — суетливо накинул тот на плечи принцессы шаль.

Пока один безропотно выслушивал обвинения в неуважении к ее королевской особе, подрыве ее авторитета, другие стучали по камням палками в попытке вызвать хозяина.

— Что за шум? Доброго дня, — перед глазами путников предстала груда передвигающегося металлолома.

Принцесса отмахнулась от телохранителя.

— Я ехала в такую глушь, за тридевять земель, за драконом — а эти болваны даже дракона найти не способны!

— Я правильно понимаю, что вы приехали для того, чтобы дракон вас похитил? — шлем слегка наклонился набок.

— Конечно! Я слышала, что это самый надежный способ найти принца. Сейчас-то порядочного принца днем с огнем... — принцесса осеклась и сморщилась от запаха, исходившего от железного страшилища: — А вы вообще кто? И где дракон?

— Дракон — там, — перчатка махнула в сторону входа в пещеру. — А я — его обед, и, если не повезет, ужин.

Принцесса задумчиво оглядела драконий обед, брезгливо поднесла к носу край шали, развернулась и села в карету.

— Чего застряли? Поехали отсюда! — и добавила уже про себя: «Неужели дракон еще отвратительнее этого? Нет, принцы таких жертв точно не заслужили!»

***

— Дальше не положено ехать: заповедная зона, — такси остановилось у подножия горы.

— А дальше и не нужно, — ответила пассажирка, распахнула кошелек, из кошелька выпало фото. Водитель поднял фотокарточку, разглядев на ней обнимавшуюсю пару: его пассажирку и молодого человека, оба в маскарадных костюмах. Парень наряжен средневековым рыцарем, девушка — фрейлиной. Понизу фотографии шла витиеватая надпись — «Берта и Ланселот. Время тепла, время любви».

Водитель вздохнул: влюбленные у него всегда вызывали ощущение грусти. Перед ними открыты все дороги, они молоды, счастливы. Смогут ли они сохранить чувства спустя много лет? Торопиться на встречу, ждать? Пока молоды — времени хватает на все. А затем...

Насупленная Берта забрала фотографию у водителя и спрятала в сумочке, достала монеты, пересчитала и передала с рук на руки.

На молчаливый вопрос: «Все точно?» — водитель ответил молчаливым кивком. Когда дверь машины захлопнулась, он подумал, что на обратной дороге стоит заехать в цветочный киоск — когда он в последний раз дарил жене цветы?

Берта вцепилась пальцами в сумочку, пытаясь успокоиться. Осталось завернуть за угол, и... Сидит, голубчик, отдыхает. Берта перехватила поудобнее ручку от сумки, размахнулась. Сумочка шлепнула по железному плечу.

— Значит, так тебя Король на границу отправил? Сидишь, прохлаждаешься, рыцарь недоделанный. А мне, получается, картошку копать и грядки полоть все выходные?

Рыцарь перепугано вскочил с камня, отбросил ветку, которой что-то чертил по земле, и вцепился руками в забрало.

— Чего молчишь? Стыдно тебе? — сумочка ударила по шлему. Рыцарь отступил на шаг, запнулся о булыжник и упал в траву. Шлем, наконец, слетел и откатился в сторону.

Из шлема выполз небольшой зверек, похожий одновременно и на лису, и на дракона. Чешуя переливалась и постоянно меняла цвет.

— В-в-вы меня, кажется, с кем-то перепутали... — пробормотал зверек, спрятавшись за шлемом.

Берта растерянно махнула сумочкой, и зверек съежился, слившись с поверхностью шлема.

— А где Ланселот? И ты кто?

— Я хамелеофабль! Между прочим, редкий в природе, занесен в охранную книгу королевства! — обиженно заявил тот. — А Ланселот... Вот там по тропе не он ли?

Берта проследила взглядом за лапкой. Действительно, по тропинке шагали рыцарь и дракон.

— Дорогая? А ты чего здесь? — рыцарь, ускорив шаг, подошел к жене. Та повисла у него на шее.

— Я звонила на границу, мне сказали, что тебя там нет.

— Тааам... Все спокойно там, зря только шум подняли. Да, Феху? — туманно ответил Ланселот.

Дракон согласно закивал и, держась лапой за поясницу, бочком прошел к пещере за спиной у Берты.

— Ты зря переживаешь, родная. Сейчас вызову КСД* и отвезу тебя домой. Поедем домой, — Ланселот с грустью взглянул на дракона, тот ответил сочувственным взглядом.

Когда рыцарь с супругой скрылись с глаз, дракон вытащил из-за спины ведро с рыбой.

— Феху, это последний раз, когда я тебя выручаю! — заявил хамелеофабль, облизнувшись. — С тебя десять банок сгущенки.

***

— Стоп! Снято! — режиссер прокрутился в кресле и с довольным видом оглядел труппу. — Молодцы! Можете же, когда захотите!

— Ипполит Дионисович, на сегодня съемки окончены? — спросил актер в костюме рыцаря.

— Да, на сегодня все свободны. К тому же погода портится... — режиссер взглянул на небо с нависшими тучами. — Завтра на том же месте в то же время!

Ипполит Дионисович встал с кресла, накинул на плечи дождевик и направился в сторону автобуса.

Хамелеофабль уселся на забытой папке, названной просто и незатейливо: «Время тепла. Время любви» — и слился с поверхностью.

* КСД — Королевская Служба Доставки. Фирма такси, действующая на территории королевства

Рыбалка

— Ловись рыбка, большая и маленькая, — пришептывал домовенок Пешек, не отводя взгляд от поплавка.

В старом ведерке трепыхалась выловленная рыба. Жарило солнце. Домовенок поправил на выгоревших волосах листок, служивший ему вместо панамки.

Поплавок дернулся. Раз. Другой.

Пешек привстал с камня. Жадно вгляделся в воду.

Удочка норовила выскочить из рук.

Он покрепче перехватил ручку. Что есть силы дернул на себя.

Удочка поддалась.

В воздухе что-то ослепительно блеснуло.

Домовенок упал в траву, больно ударившись локтем о торчавшую из земли палку. Листок с макушки куда-то делся.

— Эк какая зверюга! — присвистнул Пешек, подползши к рыбе — раза в два крупнее тех, что лежали в ведре. Серебряная чешуя переливалась под лучами. Золотые плавники сияли, словно начищенные. Один из трех плавников на голове рыбы напоминал корону. «Корона» немного съехала на бок, и Пешек протянул палец к извивающейся на крючке рыбе — крючок поймал зверюгу за хвост — чтобы поправить плавник.

Клац!

Клыки хищно щелкнули перед пальцами.

Рыба загнанно оскалилась. Глаза — как два огромных блюдца — вперились взглядом в Пешека.

Она выстрелила языком в домовенка. Тот увернулся. Рыба оторвала пуговицу с курточки. С мясом.

Пешек отпрыгнул от обезумевшей хищницы. Растерянно глянул на огрызок нити, торчавший в ткани. Посмотрел рыбе в глаза.

Клац!

Два ряда клыков.

Рыба подпрыгнула и упала возле ног домовенка.

Тот испуганно вскочил. Бросился наутек через кусты, напролом. Задел ботинком ведро. За спиной послышался плеск.

Выдохнул он, только оказавшись на крохотном песчаном пляже. Руки — в травяном соку, курточка изодрана, ботинки каши просят. Хорошо, пляж пуст — иначе подняли бы на смех, ходи потом, глаза прячь.

Он сел на песок, шмыгнул носом от жалости к себе. Потом еще раз. Затем стер слезу со щеки и обиженно засопел.

— Чего ревем? — со стороны реки раздался веселый голос.

— Я не реву, — пробурчал Пешек, но на всякий случай бросил в сторону реки взгляд.

Опершись руками о камень, на домовенка глазела русалка, улыбалась и била хвостом по воде, отчего во все стороны летели брызги.

— Я не реву, — зачем-то повторил Пешек и отвернулся, сгорбившись и обняв себя за колени.

— Эй, ты чего? — русалка соскользнула с камня, подплыла к берегу.

Домовенок почувствовал к себе такую острую жалость, что запричитал. Но из всего причитания русалка разобрала «зверюгу», «клыки» и «клац».

— Пойдем, посмотрим на твою зверюгу, — и, прежде чем домовенок успел опомниться, русалка нырнула. Сверкнул хвост. Пешек вытер рукой капли воды с лица и побежал следом.

Обидчица кусала удочку за леску, пытаясь отцепить хвост. Вокруг перевернутого ведра лежала разбросанная рыба. Пешек, стоя поодаль, наблюдал. «Больше сюда ни ногой. Себе дороже. Мало ли что здесь еще водится», — думал домовенок, косясь в сторону воды. По воде блуждали круги — русалка пыталась дотянуться до удочки и, балансируя, пошлепывала хвостом.

Наконец, пальцы нащупали ручку. Русалка осторожно подтянула удочку к себе. Изловчилась. И схватила рыбину одной рукой за голову, возле жабр, а другой отстегнула хвост.

Пешек заметил, как русалка кивнула, спешно подхватил ведро и удочку и помчался со всех ног в сторону леса.

— И даже спасибо не сказал, — вздохнула русалка. Рыба в ее руках обмякла. Русалка поддела краем плавника чешую на рыбине, и в подставленную ладонь из брюшка выпала батарейка, мокрая от воды. Русалка поджала губы: — Говорила же, чтобы чешуйки присоединяли плотнее.

Она опустила игрушку в траву, расстегнула пуговицу у себя на хвосте, стянула его и положила рядом с игрушечной хищницей. Босыми ногами прошлепала по песку к рыбам, которые домовенок с перепугу так и не забрал, бережно окунула их в воду. Те махнули плавниками и медленно поплыли прочь от берега.

Русалка поправила покосившийся столб, уселась на песке, погрузила ноги в холодную реку и, прищурившись, посмотрела на солнце.

Солнечный луч коснулся надписи на столбе:

«Осторожно, заповедная зона! Рыбалка запрещена!»

Как найти музу

— Ты чего это безобразничаешь?

Сказочник вздрогнул от неожиданности и выронил ягоду малины. Ягода вишневой каплей растеклась по носу ботинка.

«Показалось», — подумал он, пожал плечами и протянул ладонь к ветке.

— Это заповедная малина, ее нельзя есть!

Со стебля на лист соскользнула крошечная рыжая девчонка. Недовольно топнула по листу ногой. Свела брови к переносице. Уперлась руками в бока.

— Не ешь малину — козленочком станешь? — улыбнулся было Сказочник, но осекся под суровым взглядом. — Девочка, ты кто?

— Яштана. Яшка. За порядком слежу. А ты порядок нарушаешь!

— Я сказочник, — Сказочник поправил на носу очки, готовые соскользнуть с переносицы, и пятерней пригладил волосы.

— А правила одни для всех. Да и какой ты сказочник, если у тебя нет Музы? — Яшка прыгнула тому на плечо. Перебежала на другое. Заглянула под воротник рубашки и за ухо. Оттопырила кончиком пальца край кармана. С довольным видом вытянула из него монетку и погладила по металлическому боку. И убедительно добавила: — Вот. Пусто. Обезмузено.

Сказочник печально вздохнул, усадил Яшку к себе на ладонь, чтобы случайно не смахнуть ее в траву.

— Есть у меня Муза, но улетела: сказала, что слет у них, у Муз. А у меня на носу конкурс, дедлайн скоро. А не успею — так пролечу с конкурсом, и точно не попаду на второй тур межгородской.

— А поторопить никак? — Яшка сочувственно посмотрела на Сказочника и попыталась запихнуть монету себе в сумку.

— Смысла нет. Вернется — еще дня два, минимум, будет отходить. У них ж там серпентарий музовый! После прошлого слета неделю отпаивал горячим шоколадом. Так знаешь что? Она сама на меня и обиделась: мол потолстела на целый грамм!

— Да-аа, грамм — это много... — Яшка смахнула рыжую прядь с лица. Монета, наконец, поддалась под натиском. Замок сумочки щелкнул.

— А я без нее как без рук, — жалобно протянул Сказочник. Очки заплясали на переносице. Еще немного — и они достигнут кончика носа и свалятся. Но вот палец снова успел подхватить и вернуть беглянок на место. — Word не открывал еще с прошлой недели. Забыл отправить редактору новую главу, — он взмахнул рукой. Яшка, отчаянно взвизгнув, вцепилась руками и зубами в большой палец.

Оба замолчали. Яшка — от страха. Сказочник — от недоумения.

По лбу Сказочника прокатилась капля пота — в город в кои-то веки заглянуло настоящее парящее лето. Горожане не преминули обзавестись солнечными зонтиками. В туркомпаниях раскупили все билеты на ближайшие рейсы. По оживленным улицам сновали такси, велосипедисты и прохожие. Веселая болтовня слышалась отовсюду. Даже до ботанического сада доносился радостный смех.

— Кажется, я знаю, кто может стать твоей временной музой! — Яшка хлопнула в ладоши, перебралась снова на плечо и вцепилась пальцами в мочку уха. — Дорогу покажу.

Сказочник послушно следовал Яшкиным указаниям. То и дело он отвлекался, чтобы посмотреть на диковинные цветы, на увивавший стволы дубов и кленов плющ, на певчих птиц, с интересом разглядывавших путников. Тогда Яшка дергала его за ухо.

— Ты уверена, что нам сюда? — Сказочник недоверчиво покосился на дверь, над которой висела табличка «Городская библиотека».

— Не мне, а тебе, — Яшка устроилась на перилах лестницы и приглашающе кивнула. Сказочник потоптался, приоткрыл дверь, заглянул вовнутрь и, вздохнув, исчез за дверью. Молоточек-сова приветственно стукнул.

— Ну какая муза может быть лучше, чем Баба Яга на пенсии? — прищурившись, пробормотала вслух Яшка, и погладила выглядывающий из сумки сияющий бок монеты.

Часть 2

Сказка — это то золото, что блестит огоньком в детских глазках.

Г. Х. Андерсон

— Феху, расскажи мне сказку, — с улыбкой произнес маленький принц, устраиваясь поудобнее на широком хвосте дракона.

— Какую? — прищурился дракон, глядя, как в тени ночной лампы пляшут бабочки.

— А какую придумаешь.

Феху задумчиво почесал когтем подбородок.

Из окна блестела ночь, усыпанная яркими крупными звездами, на невидимом гвоздике покачивался золотой месяц. Если прислушаться, можно было услышать, как звезды смеются, словно где-то звенят маленькие колокольчики.

За окном стояла полуночная тишина — время сказок.

Агентство "Джинн и Ко"

Над королевством туманом опустилась ночь, сменив чёрный бархат на полупрозрачную дымку. Дворец спал, убаюканный колыбельной звёзд, нежась в согретых луной ладонях осени. Только на самом верхнем этаже, в комнате принца, горела ночная лампа.

Феху улыбнулся: каждую ночь малыш ждал старшего друга на подоконнике, никогда не забывая зажечь ночник. «Он будет светить как маяк, чтобы ты не заблудился», — по-взрослому произносил маленький принц, перебросив через плечо полосатый шарф, связанный ласковой старушкой-няней.

— Дядюшка Феху, ты вернулся! — шепотом воскликнул мальчик, когда на балконе показалась чешуйчатая драконья морда. Прошлепав босыми ногами по осенним цветам ковра и открыв задвижку, он впустил друга в комнату. Ворвавшийся ночной ветер пробежался по углам и по спине малыша, вызвав лёгкие мурашки, и, прикрыв дверь, свернулся клубочком под мягким огоньком светильника.

— Какую сказку ты приготовил сегодня? — принц уселся на коленях дракона, подложив под голову подушку с королевским вензелем в углу.

— Одну из историй, рассказанных старым джинном, — улыбнулся Феху.

— Настоящим джинном? — недоверчиво взглянул мальчик в тёмные драконьи глаза.

— Самым что ни на есть, — подтвердил он.

***

— Подари мне бессмертие! — лихорадочно тер юноша стенки лампы. На лбу у него появилась испарина, а губы мелко дрожали.

— Подари мне бессмертие! — злобно выкрикнул он, тряся в тонких ладонях отданный за бесценок чайник торговца. Но ни прикосновения бледных пальцев, ни ругательства никак не могли вызвать джинна, способного исполнить любые три желания «хозяина лампы».

Швырнув бесполезную вещицу на белый песок, он упал на покрытые звёздной ночью дюны и уткнулся лицом в измазанные в городской пыли колени.

Он никогда не надеялся на чудо: ведь если где-то живёт добрый волшебник, почему же он не может помочь беспризорному мальчишке, вынужденному прятаться по углам, чтобы только не попасть в лапы стражей и не угодить в темницу? Почему он не может наказать обидчиков родителей, этих торгашей, отбирающих у честных людей последние крохи? Почему? Сколько бы мальчик не задавался этим вопросом, некому было ответить на него.

Раз за разом слыша язвительные намеки за спиной, чувствуя на плечах удары кнута, еле волоча избитые о камни ноги, он больше всего мечтал отомстить всем насмешникам. А для этого одной жизни было недостаточно, тем более жизни обычного беспризорника.

Неужели торговец волшебной лавки и правда продал ему за единственный имевшийся у юноши грош ни к чему непригодную лампу?

Мальчик подобрал позеленевший от старости чайник и приоткрыл крышку. Вырвавшийся голубоватый дым заставил его отпрянуть, и в ту же секунду прямо перед юношей появился недовольный заспанный джинн.

— Чего надо? — пробурчал тот, грозно возвысившись над полуиспуганным мальчиком.

— Ж-желание, — заикаясь пробормотал юноша.

— Желание значит, — усмехнулся джинн. — Ну смотри, за ковер-самолет десять золотых, за женитьбу на принцессе — сто, за прочее — от пяти до трёх сотен, смотря как договоримся.

— А разве желания не бесплатны?

— За последние пару веков тариф несколько изменился. Приходят тут всякие Аладдины, будят, требуют чего-то. А мне что с их желаний?

— Я могу освободить тебя... — начал было юноша и осекся под раскатистым смехом джинна.

— Меня? Освободить? — джинн выудил из дыма маленький платочек и промокнул глаза. — Думаешь, я отрабатываю долги перед султаном? Ошибаешься, работа у меня такая. Деньги мне за это платят, и по секрету скажу, немалые. Так что ты хотел от меня?

— Подари мне бессмертие, — полушепотом попросил юноша.

Джинн сочувственно поглядел на него и повертел на толстом пальце ободок кольца.

— Может лучше тебе свадьбу организовать?

Мальчик помотал головой.

— Подари мне вечность.

— Зачем тебе она?

— Тебе-то какое дело? — огрызнулся юноша, поосмелев, и с вызовом посмотрел на духа.

— Прежде чем исполнить просьбу клиента, я должен предусмотреть возможные последствия как для самого покупателя, так и для окружающих. Так в договоре подписано, — развел джинн руками.

Мальчик помолчал и рассказал джинну, что ему пришлось перетерпеть с детских лет. Чем больше он рассказывал об обидчиках, тем злее становился взгляд, упрямее сжимались губы и в голосе сильнее сквозила едкая горечь.

— Я хочу отомстить, понимаешь? Хочу отомстить им всем, — он невольно улыбнулся, представив как ростовщик умоляет на коленях пощадить его, как уличные дети с восхищением смотрят ему вслед.

— Сам понимаешь, дело непростое, — после долгого молчания, наконец, произнёс дух. — И стоить соответственно будет немало...

— Я готов заплатить любую цену! — в пылу воскликнул юноша. — Я найду деньги...

— Дело не в деньгах. Я могу обменять твоё желание на радость.

— Я готов! — перебил его мальчик. — Хоть прямо сейчас!

— Нет, не сегодня. Мне необходимо переговорить с начальством: до тебя подобного рода просьб не поступало, а самовольно решать такие вещи я не в силах. Предлагаю встретиться вечером, через неделю, — дух съежился и снова спрятался в антикварном чайнике.

— Но как я тебя найду? — растерялся юноша и потряс лампу. Из отверстия высунулось недовольное лицо джинна.

— Отнесешь меня торговцу, он даст номер телефона. Через неделю позвонишь, и тогда договоримся.

Прислушавшись к торопливым мальчишеским шагам вне лампы, дух успокоился и, вынув из-под золочёной подушки крохотный ноутбук, открыл раздел новостей. Вверху колонки значилось: «Султан ищет для своей дочери Жасмин супруга. Желательно: без излишне серьёзных амбиций (полкоролевства отдавать никто не собирается), согласный терпеть авантюрный дух принцессы и готовый жить по соседству с уссурийским тигром».

— То, что надо, — довольно потер ладони джинн. Осталось лишь устроить юноше встречу с принцессой, и тот забудет о своём желании. И через неделю придет просить не о бессмертии, а о новом костюме, ковре-самолете и паре обручальных колец.

А теперь нужно заполнить анкету на сайте султана, и считай, дело в шляпе.

— Ну как все прошло? — обеспокоенно поинтересовался у джинна торговец, вернув юноше сверх стоимости пять золотых.

— Прекрасно. Заказывай у мастера свадебный комплект и кольца с букетом, — ответил сияющий дух, вешая над входом лавки вместо «Антикварное волшебство» — «Арабская ночь. Брачное агентство Джинн и Ко».

***

— И откуда ты только берёшь эти сказки? — отсмеявшись, утер маленький принц скатывавшуюся по щеке слезу.

— Из жизни, мальчик мой, из жизни, — улыбнулся Феху. — Поживешь с моё на свете, и не такие истории узнаешь... Ну и засиделись мы с тобой! Не забыл, что завтра король обещал вас в зоопарк сводить?

— Забудешь такое, — с мечтательной полуулыбкой произнес малыш.

— Тогда ложись спать, а то проспишь все, что только можно.

Маленький принц с зажженной лампой в руке ещё долго смотрел вслед улетающей драконьей тени, пока она, наконец, не скрылась за шпилем адмиралтейства.

Он обещал прилететь завтра.

Он вернётся рассказать малышу новую сказку.

Он обещал.

Первая лекция по ликвидации безграмотности

- Ваше высочество! Ваше Высочество! - пролепетал запыхавшийся секретарь, с трепетом глядя на спинку кресла, обитого черной кожей.

- Сколько тебя учить? - кресло медленно повернулось. Человек, неясного возраста побарабанил по столу и хмуро продолжил. - Никаких титулов, званий и прочей мишуры у меня в доме. Хозяин, хо-зя-ин и никак иначе.

Секретарь провел по блестящему затылку батистовым платочком и уставился на висящий на вешалке цилиндр, позади хозяина, избегая смотреть в глаза Редактору. И правильно сделал, между прочим, так как взгляд столь важной персоны (еще и оторванной от прочтения "очень важных утренних" новостей) не сулил ничего хорошего.

- Так что случилось?

- Там пришел Автор, - пробормотал секретарь. - И просит личной встречи, - и, понизив голос на пару децибелов, добавил свистящим шепотом. - Срочно.

- Ну зови, раз ему так неймется.

Редактор опрокинулся на спинку кресла и, выудив из-за отворота манжет маленькую синюю запятую, бросил ее в чернильницу. Везде должен быть порядок, даже в таких мелочах, как пунктуационные знаки: не туда поставишь, не так применишь, оторвешь нечаянно хвостик - и придется все писать-проверять заново.

- Господин Редактор? - раздался в кабинете знакомый прямо-таки до боли голос. Гость в коричневом осеннем пальто без приглашения уселся на стул напротив кресла и, сняв с холеных рук белоснежные перчатки (последнего жалобного писка осипшей моды), небрежно бросил их на стол.

- Да, - утвердительно кивнул хозяин. - Прошу прощения, не помню Вашего имени.

- О, не беспокойтесь, имена в нашем деле только мешают понимать друг друга.

- Итак, что Вы хотели?

- Господин Редактор, наша прошлая встреча принесла мне много неприятностей. Я просил Вас занять мне несколько знаков препинания, Вы ответили согласием. Придя домой, что я вижу? Моих запасов запятых нет и в помине!

- Этих? - Редактор достал из ящика письменного стола темно-красную коробочку и вынул из нее извивающуюся пищащую запятую с отломанным хвостиком.

- Да. Но как это понимать?!

- Видите ли, дорогой Автор, Вы просили "занять", а не "одолжить", что я собственно и сделал.

- Это грабеж! - посетитель от возмущения, охватившее все его возвышенное существо, возвысился над столом.

- Что Вы, дорогой, всего лишь небольшая лекция по ликбезу.

- Да Вы! Да Вы! Я на Вас буду жаловаться Главреду! Я до самого верха Администрации дойду!

Автор схватил перчатки и, яростно полыхнув глазами в сторону Редактора, понесся к выходу.

- Вы кое-что забыли, - улыбнулся хозяин, пододвинув к тому коробочку. Щеки гостя покраснели, и не в силах более сдерживать злость, он вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью на прощание.

- Мальчик, принеси кофе... И соедини меня с Главным, - произнес Редактор, когда в коридоре, наконец, стихли крики: "Я так просто этого не оставлю!" "Вы еще попляшете у меня!"

- Хорошо, Ваше... - секретарь осекся под взглядом начальника. - Хозяин.

Тонкими пальцами Редактор вытащил из чернильницы почерневшую запятую и положил сушиться на салфетку. Он задумчиво погладил ее по маленькой, но уже смышленной головке.

Восемь утра. День только начинается: впереди еще много работы, забот, немало радивых и не очень радивых авторов с их сказочными историями.

Герб

Блещет барс над каждой башней.

Блещет золото крестов.

Вечно славься, Псков вчерашний!

Вечно здравствуй, новый Псков!

Гимн г. Пскова

В комнате сидели двое: один, хозяин дома, расположился, полуразвалившись в кресле, закинув ногу на ногу и грея ладони о фаянсовую чашку, над которой висело облачко дыма; второй был молодым человеком, нервно стучащим по колпачку ручки, не настолько зажатый, чтобы это было его первое интервью, но и не настолько расслабленный, чтобы позволить себе непринужденное поведение.

— Представляю ваше удивление, если скажу, что я помню всё-всё, что имело место быть между семнадцатым и двадцать первым веками. — улыбнулся хозяин. — Конечно, вы, наверное, скажете, что этого не может быть, что я всё выдумываю и вообще имею даже болезненные расстройства на основе мании величия.

«Что ж, — ухмыльнусь я тогда, — у вас больше шансов сойти с ума: ведь вы говорите с гербом».

Да-да, можете считать, что это плод вашего воображения, что у вас галлюцинации на фоне усталости... Но я же не обычный герб, а герб весьма специфической области, в прошлом бывшей даже отдельной суверенной республикой с гордым прозвищем «Младшего брата Великого Новгорода», но это было еще задолго до моего появления на этот свет, потому знания об этом у меня весьма поверхностные.

Он поудобнее устроился в кресле и поставил чашку на круглый столик из мореного дуба, обитый красным бархатом.

— Итак... Год тысяча шестьсот от Рождества Христова...

«- Пиши, Мефодий, вот что, — ближайший советник при царском дворе заложил руки за спину и выглянул в окно. Эх, лепота... Тишь да гладь одним словом. Над городом проливается колокольный звон, горожане выходят из храмов, умиротворенные, с радостными лицами... Все и как и должно быть в светлое воскресное утро.

— Так что писать то, Милостивый государь?

Советник вздрогнул.

— Пиши «Указом Великого Государя, Царя и Великого Алексея Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя Русии самодержца изготовить гербовое знамя честнаго града Пскова с описанием „Печать еси псковская, на ней рысь бежащая“.

— Так то же не рысь, а неведомый зверь, — оглядел со всех сторон печатку, поданную ему, Мефодий.

— Не прекословь, косноязычник, а делай то, что велено, — нахмурился советник: писчий был еще молод, яро отстаивал свои взгляды, но ничего, пройдет год али два и станет таким же как многие другие тихим летописцем...»

Журналист молча записывал букву за буквой, слово за словом, ничуть не выказав ни недоверия, ни восхищения. Герб лукаво посмотрел на него и продолжил рассказ.

— Так я и появился на свет. Шли годы, менялось правительство, княжество превращалось в Империю... Изменения происходили на каждом уровне, отзываясь в каждом аристократическом семействе, и далеким эхом откликалось в деревнях. Изменения касались и моего положения. Так, вскоре после смерти великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, указом было установлено ниспослать на рысь благословение Божие в виде его десницы. Казалось бы, что еще нужно для счастья, как не внимание высокостоящих особ? А в начале девятнадцатого столетия, почему-то ученые умы посчитали, что рысь на самом-то деле и не рысь вовсе, посему решили переименовать его в барса. Впрочем, по мне, даже солиднее: рысей везде хватает, а барсами похвастаться могли не многие в то время. Это в наши дни куда ни глянь — натыкаешься на полосатую шкуру, а тогда это было величайшей редкостью, экс-по-на-том.

Хозяин сделал паузу, видимо ожидая реакции гостя, но на бледно-каменном лице того нельзя было прочитать ни малейшей нотки удивления или недовольства. Только вопросительно изогнулась бровь в ожидании дальнейшего повествования.

— А в годы Советской власти, после революции и гражданской войны, пронесшейся по всей России, меня чуть ли не потеряли. Достали из полуразрушенных зданий, под завалами кирпича, и перенесли в архив. Я пылился на полках, среди таких же несчастных, как и я сам. Нас раздирали мыши, сетями оплетали мохнатые грязные пауки... Я несколько раз пытался заговорить с заключенными (а иначе как тюрьмой архив назвать нельзя было), но они ничего не отвечали, будто впали в какое-то забытье. Нередко к нам приходили люди в форме, которых я окрестил палачами: они забирали свою жертву, отдирали эмблемы и нашивки, пришивали свои коммунистические значки и заставляли твердить слова клятвы, после чего выгоняли арестантов на их новое место жительство. А однажды пришел и мой черед: на корону мне повязали красные ленточки (по моему мнению, чистейший моветон и отсутствие элементарных знаний эстетики), а, когда с мясом оторвали ладонь и прилепили на ее место масонскую пятиконечную звезду, у меня перед глазами потемнело от боли. Впрочем, шрам у меня остался и до сих пор, — герб указал на белый, давно затянувшийся шрамик, проходящий через все его лицо.

Но и на этот раз ничего не выдало состояния журналиста.

— Меня также выгнали на улицу, погрузили в грузовик и отвезли на новое назначение. Раз в год приезжал проверяющий сверху, но к моему счастью, уезжал ни с чем. Долгие шестьдесят лет меня считали изгоем, неблагонадежным, пока наконец законодательство России не вспомнило о былых заслугах Пскова перед отечеством и вернуло щитодержателей львов, держащих венец хранителя моего города — святого Довмонта-Тимофея (если хотите, о нем я расскажу другим вечером), а за героическую стойкость во время Великой Отечественной войны мне вручили два скрещенных меча и титул «Города воинской славы». Ну как после такого можно было не растаять? И я не знаю. Но с тех пор навсегда зарекся иметь какие-либо дела с властями...

Герб замолчал и поднес к слегка дрожащим губам чашку с остывшим чаем. Поняв, что на сегодня история закончена, журналист поклонился хозяину и вышел из его дома. Слезы смешивались с каплями ласкового осеннего дождя. И в ушах его все звенели с гордостью произнесенные последние слова герба: «Чести своей не отдам никому!»

Урсула

У порога обсерватории, на небольшом возвышении, которое здешние астрономы между собой называли «стелой», под прозрачным куполом лежал шлем от скафандра. Стекло с золотым напылением, казалось, отражало лунный свет, но луна его мало сейчас привлекала... Гораздо важнее шлему было другое.

— Урсула, — медведица лениво повернула голову, отчего одна из звезд, переливающихся по ее шкуре, вздрогнула и ярко вспыхнула. — Урсула, ты помнишь Мики?

Медведица задумалась и, прикрыв глаза, пронеслась сквозь миллионы лет космической пыли назад, в прошлое, когда люди из дикой Империи еще не высаживались на ее астероидах и не топтались по бархатной шкуре тяжелыми сапогами...

...Она проснулась от странного жужжания у себя над ухом. Поджав лапы и перевернувшись на другой бок, медведица попыталась ухватиться за обрывок исчезающего сна, но вторичный визг и последующий за ним щелчок отогнали последние остатки сновидений.

Оглянувшись, она увидела перед собой странное существо, совсем не похожее на ее обитателей: толстое тело увенчивало шарообразное подобие головы. Нежданный пришелец отчаянно пытался сохранить равновесие, нелепо размахивая всеми четырьмя конечностями. Устав наблюдать за бесконечными цирковыми этюдами, медведица лапой ухватила гостя за шкирку и поставила перед собой.

— Ты кто? — строго спросила она. Порядок — есть порядок, без него и звезды разлетятся, и туристов не будет, и выговор от Южнокрестового начальства получит.

— Человек, — пролепетало существо с выпученными глазами то ли от страха, то ли от повысившегося давления.

— Че-ло-век, — повторила медведица, по слогам, чтобы лучше запомнить, и ободрительно посмотрела на этого «человека».

— Я с Алэса, — правильно понял ее взгляд пришелец. — Мне поручили провести научное исследование в открытом космосе.

Про ученых медведица знала немало: много таких «исследователей» прохаживались у нее под носом. И как назло, именно тогда, когда она видел второй, а то и третий сон. Зато потом, сидя за чашкой черного кофе, она не без улыбки вспоминала, как очередной научный сотрудник уплетывал со всех ног к своей космостанции.

— Исследователь говоришь... А звать как тебя, исследователь?

— Микаэль Дюруан, — улыбнулся гость, поняв, что опасность миновала. — Можно просто Мики.

— Чаю будешь, Мики? — прищурившись, усмехнулась медведица.

Младший научный сотрудник согласился и, сняв шлем, устроился поудобнее, рядом с одной из звезд-малюток.

Грея замерзшие руки над чашкой чая, он выудил из заплечного мешка тонкую тетрадь и карандаш.

— Собственно задание у меня, взять интервью у одного из крупнейших космических созвездий...

— Значит, вопросы задавать будешь? — медведица подлила в чашку гостю кипитка. — Ну, задавай свои вопросы...

...Сколько лет уже прошло с той поры?

Урсула очнулась от воспоминаний.

— Да, помню, — тихо произнесла она. — Он был очень любопытен, мой «капитан дальнего плавания».

— Наш, — с упреком поправил ее шлем.

— Наш, — согласилась она.

В тускло-золотом сиянии стекла она видела улыбающееся лицо Мики, исследователя Дюруана, не вернувшегося из своего первого задания: он и пилот звездолета потеряли управление на входе в атмосферу...

По щеке медведицы прокатилась слеза, оставив синюю вспышку в космическом небе.

***

— Пиши, Мики, — у подзорной трубы стоял немолодой мужчина и диктовал данные о состоянии неба сынишке, сосредоточено выписывающем незнакомые пока что слова в тетрадь.

— Пиши: «Сегодня ночью был засечен метеоритный дождь в районе Большой медведицы».

Последний Ваня

– Я его предал, предал, понимаешь? – осипшим голосом бормотал Иван, закрыв лицо руками. – Я его бросил... одного...

– Успокойся, – старуха поставила на стол две рюмки и налила, почти до самых краев, "живой воды". – Давай. Не чокаясь.

Ваня закашлялся и вытер выступившие слезы рукавом испачканной волчьей кровью рубахи.

– Я ведь раньше и не знал, а может и не хотел знать, что Серый – не просто друг, что он мне словно брат старший... – на осунувшемся лице царевича тенью бродила терзающая, томящая боль. Он с тоской взглянул на хозяйку избушки. – Эх, да разве ты поймешь, старая...

– Но-но! Попрошу без оскорблений! – укоризненно зыркнула Яга из-под косматых бровей и вздернула к замшелому потолку крючковатый нос. – Ко мне, между прочим, до сих пор приезжают свататься со всех концов Яви, да и Нави в придачу. Вот на днях заглядывал сам Байлун из Поднебесной.

Иван нерадостно улыбнулся, казалось: он даже не расслышал слов старухи.

– Гонят нас из Королевства, поганой метлой гонят. Сказки сжигают на главной городской площади, нас, персонажей сказочных, губят, исподтишка, ночами. По всему городу идет облава. А сегодня в кольцо попались и мы с Серым... – Ваня замолчал. Тишину нарушали лишь шепот часов да скрип ловца над дверью.

– Я должен был остаться, понимаешь? Я не мог его оставить среди них! Не мог... – в отчаянии прошептал царевич и сжал в руке клочок серой шерсти – последнее, что осталось у него на память о друге. В ушах все еще звучал хриплый рык: "Держись, Ванек, мы обязательно встретимся! Уходи, я задержу их!" А перед глазами снова стоял обессилевший от борьбы, но не сломленный Волк.

– Отдохнул бы ты. А завтра решим, что нам делать, – Иван отрешенно кивнул головой: для того, у кого на глазах погиб друг (больше, чем друг – брат), всё, кроме боли и мук раскаяния, не имеет никакого значения.

– Спи царевич, - старушечья тень, склонившаяся над спящим Иваном, превратилась в тень зверя. Белая волчица выскочила за порог и, оглянувшись на избушку, прохрипела. – Спи спокойно, последний Ваня, я уведу Серого тропой Вожаков в Волчью Вальхаллу.

Спящая Красавица

– Вы гарантируете результат? – девушка недоверчиво покосилась на расписку, лежащую на столе.

– Через нашу компанию прошло уже сто принцесс, и все они оставили положительные отзывы о наших услугах, – продавщица натянула на лицо улыбку до ушей и пододвинула к девушке бланк о заключении договора. Недолго думая, покупательница поставила размашистую подпись и, подхватив пакет с новоприобретенным устройством, устроилась на заднем сиденье отцовского «порша».

По приезде домой, девушка развернула упаковку и достала ничем не примечательное, обычное веретено. В инструкции, приложенной к веретену, сообщалась:

«Модель “Спящая Красавица” серийного производства СК при содействии компании “Тридевятое царство”. Улучшена и видоизменена в соответствии с новыми стандартами.

Меры безопасности:

Держать подальше от детей, животных, и прочих, кому данное устройство не принесет пользы.Колоть следует только указательный палец. За внешнее повреждение других частей тела компания ответственности не несет.Не держать вблизи источников открытого огня, воды и вблизи домовых (учеными доказано неблаготворное влияние домовых на функционирование устройства).Гарантийный срок – 100 лет. Срок годности смотреть на упаковке».Девушка расправила кровать, поставила на тумбочку стакан с водой, включила на телефоне классическую музыку – говорят, она способствует хорошему сну. Вроде все готово. Она поправила одеяло и, уколов палец, приготовилась к скорому визиту принца…

– Мне сказали, у вас тут Спящая красавица лежит! – не прошло и получаса, как в коридоре раздался возбужденный незнакомый голос. Девушка недовольно поморщилась, даже поспать не дали как следует. Ну ничего, потом отоспимся в каком-нибудь королевстве заморском! Главное, не спугнуть.

Дверь со скрипом (надо уволить дворецкого, распустился) отворилась.

– Так-так-так… Все, как мне и говорили… – протянул голос. – Моя госпожа, сонный час уже кончился, – и для верности незнакомец пощекотал нос девушки пушистым перышком.

– Аааапчхии! – девушка уселась на кровати, с немым удивлением смотря на человека, посмевшего вмешаться в ее распорядок дел.

– Вижу, Вы проснулись. С прискорбием должен Вам сообщить о мошеннических махинациях компании «Тридевятое царство». Мы вынуждены изъять у Вас данное устройство.

– Но… Как… А…

– Деньги, к сожалению, можно будет вернуть только через суд.

И прежде чем красавица успела возразить, незнакомец подхватил коробку с устройством и вылетел за дверь.

Да-а… Славно начался денек: ни веретена, ни принца, ни королевства…

Красная шапочка

Через кривые ветки деревьев просачивался редкий лунный свет. Крючковатые когти-сучки отбрасывали нечеткие черные тени вокруг тусклого фонаря, лежащего у ног маленькой девочки. Вздрогнув от ледяных пальцев ветра, пробежавшихся вдоль по позвонкам, она натянула оборванные воланы мокрого красного платья на колени, провела языком по обветренным, потрескавшимся губам, соленых от слез и морской пены. Если бы она только знала, чем закончится этот невинный визит в домик на окраине...

Девочка подняла голову и прислушалась: неподалеку слышались чьи-то торопливые шаги.

— Где тебя носило, Серый? — нервно прошипела девочка, пытаясь унять дрожь в посиневших от холода пальцах и со смешком добавила. — Я сделала все, как ты хотел. Старуха лежит где-то на дне заливе. Нож я закопала...

— Умница, — в глазах волка зажегся лукавый огонек. — А я договорился с дровосеком, не задаром, конечно. В деревне правда посудачат об исчезновении старой, но в скором времени о ведьме никто и не вспомнит.

Девочка доверчиво прижалась к мохнатому боку волка, запустила ладони под густой серый мех и прислушалась к тому, как ровно бьется его жестокое сердце. Тонкими бледными пальцами нащупала она затянувшуюся сеточку шрамов на груди Серого, оставленные стариком-конюхом, что однажды поймал волка, тогда еще совсем волчонка, в хозяйском курятнике.

— А если дровосек не сдержит своего обещания?

— А если не сдержит — я его съем, — волк приподнял мозолистой лапой подбородок девочки и оскалился, обнажив острые, белые клыки.

— Ты невозможен, — вымученно улыбнулась девочка. — Во что только ты втянул меня?

Серый изогнул косматую бровь и проговорил шепотом, полным едкой иронией:

— А разве не ты ли, милая, умоляла меня избавить тебя от жалкой старушки, от роли «девочки-на-побегушках» и «сиделки», ежечасно выслушивающей выводящее из себя кряхтение выжившей из ума старой ведьмы? Не ты ли только вчера жаловалась, как тебя достала старуха, однажды сделавшая доброе дело — приютив сиротку — и посчитав, что отныне эта девочка будет ее вечной слугой?

Девочка прикрыла глаза. Ночной ветер, с воем прорвавшийся сквозь поредевшую зимнюю крону леса, принес с собой запах моря. Моря, пахнувшего кровью и просмоленными корабельными днищами.

— Серый, а давай сбежим, к морю? — шепотом спросила у волка девочка. Волк усмехнулся и притянул ее к себе мохнатой лапой.

К морю...

Где черно-червленые волны шепчут страшные сказки.

К морю...

Где нет дровосеков, нет ведьм. Где будут только они вдвоем: он и его маленькая Красная шапочка.

Золото мертвых лун

Послушай! Послушай. Послушай... Слышишь, удары? Один, два, три. Они становятся отчетливее. Слышишь? Колотится сердце, стучат барабанные палочки. Нет, это пустое. Все не так.

Протяни ладонь. Чувствуешь? Крупицы соли на коже, песок и галька под ногами. Запах... Запах моря, запах детства, запах того-чего-никогда-не-было-и-не-будет. Теперь протяни вторую руку. Море трогает пальцы, робко, испуганно. Зачем бояться моря, когда оно само боится нас?

Открой глаза. Сине-зеленое море, ясное, чистое небо, нежно-розовое солнце, еще не успевшее проснуться. Вода холодная. Небо усыпляет, море приносит трезвость. Волна огибает твои ноги в нелепых больших сандалиях — они тебе не по размеру, но ты упрямо продолжаешь брать их с собой от встречи к встрече — волна огибает ноги и ложится на берег. Расспается солеными брызгами и возвращается обратно в море, чтобы снова соединиться с берегом. Море создано для того, чтобы ощущать близость берегов, а берега — чтобы ощущать близость к морю.

По песку расползаются неровные следы. Они тянутся к камням, встречаются друг с другом и возвращаются обратно. Здесь, на море, даже следы начинают жить отдельно от своих хозяев. Как и тени.

Море всему придает иную жизнь, даже людям, только вот не все замечают этого.

Следы тянутся цепочкой от камней к давно поросшим мхом стенам. Море тревожно зовет тебя. Оно тянет к тебе руки, но ты не отвечай — этот зов обманчив. У моря нет коварство, но оно любит загадки и не любит раскрывать своих тайн. Оно прячет их у себя в волнах... и маяке. Точнее в стенах, где когда-то стоял маяк. Но желание сохранить тайну сильнее любого камня, особенно, когда у тебя есть сотни, а то и сотни сотен лет.

Ты прыгаешь на одной ноге — в сандалии опять забился камешек. В них пять дыр, резаные полосы, но ты отказываешься оставить их хоть на одну встречу. На шее болтается растрепавшийся платок, да и рубашка с оторванными верхними пуговицами насквозь промокла. Но ты сердишься, когда тебе предлагают пришить новые пуговицы. Даже с якорьками, даже с коньками, с той самой шахматной клетки, говоришь: в них нет души.

Ну ладно, ладно.

Ты всегда собираешься так на эту встречу — первую и последнюю, единственную и повторяющуюся.

Ты поднимаешься по золотой цепи, придерживаясь рукой за выступающие кирпичи. Цепь скрипит, но ей достаточно лет, чтобы научиться ей доверять.

Ступень за ступенью. Шаг за шагом.

Ты поднимаешься на вершину маяка.

Солнце еще не взошло. Солнце не взойдет — по ту сторону золотой цепи оно никогда не восходит. Под ногами, у самого моря лежат мертвые луны. Их золото не блестит, оно тускло, умерщвлено и похоронено на этом кладбище лун. Каждый раз, когда рождается новая луна, старая падает на берег. Ты всегда загадывал желание, когда мерцающая точка падала с неба. Загадывал. Пока не узнал о золотой цепи.

Ты тогда, да и теперь тоже, задаешься вопросом: они падают для того, чтобы мы успели загадать желание?

Но это неважно. Это совсем неважно. Мертвые луны умерли, значит нет смысла говорить о них.

Подними глаза. Оторви их от берега, море тревожно шепчет, оно боится. Оно не хочет раскрытия тайны. Но ты же давно знаешь, что скрывается на волнах.

Слушай! Слушай. Слушай... Шепот поднимается из глубинных волн, плеском разносятся шаги. Ветер бросает в лицо соленые брызги.

«Я тороплюсь... я спешу...»

Ты выхватываешь из темноты прозрачную фигурку, бегущую по волнам.

«Подожди, мне осталось совсем немного. Я почти нашел способ», — срываются с губ тихие слова.

«Я тороплюсь...»

«Дождись меня. Дождись следующей встречи».

«Спе-шу...»

Силуэт растворяется в темноте. Ты прижимаешься спиной к золотой цепи. Море взволнованно затихает. Ты почти раскрыл его тайну.

«Оно умрет, если тайна исчезнет?»

Море вечно. В его волнах — сотни загадок. И сотни ключей к ним. Море дарит ключ тому, у кого золотое сердце и чистая совесть. Но ответ каждый находит сам.

Закрой глаза... Закрой. Ты слышишь? Волны касаются мертвых лун. Золото шипит и слезает с холодной кожи. Пройдет вечность — и мертвая луна станет якорем, пройдет еще много вечностей — и на месте лун останется море.

Спи. Спи. Спи... Ветер треплет края платка, загибает воротник рубашки. Темнота растворяется под веками...

... Золотое солнце скользит по морю. Море пьянит рассудок, солнце дарует трезвость.

По песку к пене тянутся две пары следов. На камнях в белых сандалиях плещется море.

Мир, где вечно горят маяки

Темно-синее штормовое море разбивалось о скалы, волна накатывалась на берег, вслед за ней бежала вторая, обгоняя ее и отступая перед камнем. Под нахмурившимся небом шла вечная борьба между землей и морем, и никто из них не мог одержать победу.

По гальке, перемешанной с песком, придерживая край легкого платья, брела совсем еще юная девушка, дрожавшая от холода и промозглого ветра. Она любила и шторм, и так некстати начавшийся дождь, но никогда не переносила холод — еще со времен приюта, когда воспитательнице ради продрогших девочек было жалко зажечь свечу и подкинуть дрова в камин. Так и стоял он, угрюмый и неприветливый, с сиротливо брошенным за железные прутья стареньким письмом с давно выцветшими буквами.

Девушка брела, то и дело дергаясь от боли, когда очередной острой камушек впивался в босые кожу. Растрепавшиеся светлые, песчано-мышиного оттенка волосы мокрыми прядями падали на лицо и плечи.

— Что меня дернуло сменить южный портовый город на северные берега? — с досадой думала девушка. — Хотелось понастольгировать? Вот, пожалуйста!

Корабль, на котором она намеревалась отплыть на север, дал течь, и ей пришлось остаться и ждать, пока не найдется какой другой капитан, который сжалится над бедной девушкой без гроша в кармане.

Холодный ветер дул ей в спину, свистел под ухом, смеялся и кривлялся, и в его шепоте девушке слышалось: «Русалка, дочь пены, морская красавица. Да какая же ты русалочка, если таешь под дождем, словно сахар?»

Русалочка... Такое прозвище она получила еще лет, наверное, шесть или семь назад, в издательстве, куда предлагала свою первую сказку про гавани сказочного мира-где-вечно-горят-маяки, и где на острове, окруженном пятью морями, живет русалочка, ждущая своего капитана. Но ее тогда выдворили на улицу, чтобы маленькая пятнадцатилетняя девочка не путалась под ногами взрослых, серьезных мужчин, занимающихся куда более важным делом, чем потаканием детским капризам.

Девушке пришлось обить пороги нескольких десятков издательств, одних более известных, других — менее, но однажды ее слова оказались услышаны. И первая же сказка была распродана намного большим тиражом, чем казалось первоначально. Ей присылали домой письма, прося продолжения полюбившейся истории, дарили цветы, поклонники, не ее, а русалочки, стояли под окнами ее коттеджа.

А теперь она бросила их всех ради какого-то тщедушного северного города.

Неподалеку, под нависшими косматыми тучами вспыхнул огонек — видимо, кто-то зажег свет в домике на окраине. Девушка приободрилась, воспрянула духом: значит, у нее все-таки есть возможность согреться у горячих язычков пламени и переждать дождь.

Спотыкаясь и ворча, она добралась до небольшого деревянного домика и постучала в крепкую дубовую дверь.

Не прошло и минуты, как на пороге появился светловолосый мальчишка.

— Проходите, — коротко произнес он, оглядев нежданную гостью с ног до головы, и захлопнул за вошедшей дверь. — Садитесь.

Девушка завернулась в принесенный старый плащ и скрестила на столе тонкие бледные руки.

— Ты здесь один? — осипшим голосом произнесла она, обведя взглядом скромное жилище. Под потолком пряли серебристую паутину пауки, ловя в свои сети редкие солнечные лучи. Над ночной лампой, горевшей на столе, плясали бабочки, согревая обледеневшие крылья.

«Бедная бабочка с обожженными крыльями, в руках рыбака ты утром осыплешься пылью», — всплыли в памяти девушки строчки из старой шотландской сказки о белом мотыльке. Ей самой ее жизнь казалось похожей на жизнь бабочки, бьющейся о стекло, ломающей крылья, но продолжающей танцевать над пламенем, словно считая, что от этого изменится что-то в ее судьбе.

— Нет, скоро придет Марк, — ответил мальчишка, садясь напротив девушки и закинув ногу на ногу. В темных глазах не было ни тени лукавства или ребяческой озорства, он выглядел куда старше своих неполных шестнадцати. Узкие тонкие пальцы выдавали в нем музыканта. Мягкий голос успокаивающе обволакивал, но в нем чувствовались стальные нотки. Из кармана черной рубашки выглядывал аккуратно сложенный зеленый платок и такого же цвета были манжеты на рукавах.

— Марк — это твой брат? — спросила у него девушка, слегка наклонив голову набок — за эту привычку еще в приюте она получила прозвище «Сова».

— Марк — это мой друг, — невозмутимо ответил мальчик.

— Как тебя зовут? — девушка едва заметно прищурилась.

— Неваж... а, впрочем, Генри. Вас?

— Эллина.

— Вы гречанка? — в глазах мальчишки мелькнул интерес.

— Понятия не имею, — она пожала плечами и обернулась на звук открывшейся двери.

На пороге возникла высокая фигура моряка. В том, что это моряк сомневаться не приходилось: Эллина за свою жизнь повидала столько морских волков, что только по одним движениям уже могла определить, кто перед ней стоит.

— Я смотрю, у нас гости? Мой дорогой, когда я рассказывал тебе про белого мотылька, это не являлось дружеским советом, как стоит себя вести. Но ты, кажется, решил принять стародавнюю историю за руководство к действию. — Ну и что вы за мотылек, юная леди?

Генри насмешливо фыркнул и, протянув руку в сторону небольшого шкафа, выудил из него непочатую бутылку.

— Приморский, озябший и очень уставший, — отозвалась девушка, глядя на моряка. Ее темно-синие глаза заблестели оживлением и некоторой толикой восхищения: какой типаж, темные волосы, серо-стальные глаза, низкий голос и в довершение к этому просоленная куртка — вот кто может стать героем ее новой сказки. И как не воспользоваться такой возможностью, когда удача, кажется, сама идет в руки?

— Озябший, говорите? Генри, дай-ка бутылку. Думаю, несколько глотков крепкого бургундского поднимут ваше настроение...

— Эллина, — подсказала девушка, отпивая из бокала.

Вино и вправду согревало. Замерзшие пальцы приятно покалывало, и девушку неумолимо клонило в сон. И прежде чем окончательно погрузиться в объятия Морфея она почувствовала на себе заинтересованный взгляд Генри.

На следующее утро, проснувшись, чуть только солнечные лучи проникли сквозь неплотно прикрытые занавески, Эллина поднялась с кровати, уступленной ей, по-видимому, Марком. От ночной грозы не осталось и следа, разве что несколько невысохших капель на стекле и низко плывущие облака над морем напоминали о шторме.

Скрутив волосы на макушке в узел и повесив плащ на спинку стоящего около подоконника стула, Эллина, стараясь не стучать пятками по доскам, вошла в комнату. Свернувшись в кресле рядом с потухшим камином, спал Генри, на выцветшем диване, подложив свернутую куртку под голову, лежал Марк. Девушка подошла к столу и замерла, всматриваясь в лица спящих, словно желая запомнить их, навсегда. А потом, повинуясь неясному порыву, она отцепила от платья брошку — маленькую белую бабочку с жемчужными крапинками на крыльях и положила ее у ночника.

«Малахитово-синее море сверкает через прозрачные обожженные крылья,

Бабочка, бедная бабочка, в руках рыбака ты утром осыплешься пылью».

Эллина улыбнулась и выскользнула на порог дома, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы та скрипом не разбудила хозяев. И на долю секунды ей почудилось, что с приглушенным стуком двери она оставила часть себя в этом старом домике, на берегу успокоившегося темного моря.

В спину ей дул ласковый прохладный ветер. Она чувствовала себя мотыльком, у которого на крыльях застыла белоснежная морская пена, мотыльком, который знает, зачем он живет и зачем он горит.

Она знала, для чего она плывет на север — чтобы стать настоящей в мире-где-вечно-горят-маяки-и-никогда-не-гаснут-звезды.

Генри и море

— Марк, расскажи мне о море, — мальчик опустил голову на тонкие руки и снизу вверх взглянул на старшего друга. На стенах дрожали темные тени, отбрасываемые огоньком восковой свечи, за окном опять бушевала непогодица, мокрый снег бился о стекло, словно прося, чтобы его впустили. Рождественская ночь, холодная, декабрьская ночь, раскинувшаяся над деревней, казалось, растворялась в каждом жителе, ждущем от нее чуда и нежности.

Марк, «морской волк» — как ласково называли его друзья, вынул из кармана потрепанной от ветра и морской соли куртки старенький портсигар, выудил папиросу и, затянувшись, выпустил в воздух пару дымных колец. Мальчик завороженно смотрел на моряка из-под полуопущенных ресниц, стремясь запомнить каждую деталь — от белого шрама над глазом до плоских золоченых пуговиц с якорьками — прежде, чем друг снова уйдет бороздить просторы чужеземных морей. Марк поймал восторженный взгляд мальчика и ухмыльнулся.

— Море, Генри, оно как женщина — такое же непостоянное, своенравное создание: то ласковое и кроткое, послушное любому желанию капитана, готовое покориться его воле, то неистовое, пылающее от ярости и негодования. Малахитовые, переливающиеся под солнцем волны прозрачными ладонями касаются деревянной обшивки корабля, разбиваясь в белоснежную пену, провожают шхуны, смахивая с голубоватых щек невесомые, жемчужные слезы. И забывают, как только корабль скроется за горизонтом. Тогда море сворачивается клубком у берега и ждет нового гостя, везущего с собой с десяток историй, рассказанных в дальних краях, где-то далеко за экватором.

Моряк погасил папиросу о дно пепельницы и прикрыл глаза. Генри скользил взглядом по узловатым, загоревшим от индийского и африканского солнца рукам, по мятому воротнику белой рубахи, по растрепанным, рыжим, огненным кудрям Марка. Десятилетний мальчишка, ночами украдкой читавший Скотта и Стивенсона, грезивший о морских боях с неотъемлемым кличем «На абордаж!», с завистью смотрел на друга, объехавшего под парусами фрегата почти полмира. Мальчик мечтал пойти по стопам морского волка, почувствовать, наконец, этот пьянящий вкус свободы, перемешанный с солеными брызгами вольного, одурманенного своей волей и великолепием моря. Он мечтал стать таким же: бесстрашным, смелым авантюристом с неизменной насмешливой улыбкой, отзывчивым добрым малым и беспечным повесой-картежником. Нередко перед зеркалом мальчик пытался повторить ухмылку Марка, изгибая уголки рта, прищуривая зеленые глаза, едва заметно прикусывая нижнюю губу при смехе.

Глядя на смуглое, обветренное лицо, Генри терялся в догадках, отчего Томас, его старший брат, не разделяет детского обожания, неподдельного восторга при виде отважного моряка, называя его обычным проходимцем. А все попытки защитить друга обычно заканчивались обвинением мальчика в его безрассудности. «Однажды, братец, ты поймешь, что человек меряется не хрустящими банкнотами, а поступками», — шептал мальчик куда-то в темноту после очередной ссоры с Томом.

— Чего загрустил? — мягкий, обволакивающий голос Марка вернул мальчика на землю. Он вздрогнул и тряхнул светло-русыми волосами, отгоняя прочь назойливые мысли.

— Так. Ничего. Так что там, с морем? — Генри подтянул к груди тонкие ноги, уткнувшись носом в острые коленки.

— Море... Лучше его не злить, Генри, — улыбнулся моряк. — Нет ничего яростней штормового, обезумевшего моря, пляшущего под дикий, бешеный рокот ветра. Разве что разъяренная женщина.Не приведи Господь узнать тебе это на личном опыте. Пятнадцатифутовые волны ударяются о борта корабля, почерневшие скользкие пальцы хотят утащить его под воду и погрести на морском дне в тине и водорослях. За одним шквалом следует другой, третий... Час, полдня, три дня может длиться эта борьба моря с человеком. И не каждый выходит из схватки живым... Рассказать тебе, как мы застряли в Андаманском море?...

Над деревней черным бархатом раскинулась морозная декабрьская ночь и, свернувшись клубком у порога деревянного дома, слушала истории бесстрашного морского волка о сказочной Индии, знойной Африке и ласковом, малахитовом море.

Часовщики

«Тик-так, тик-так», — неспешно стучали ходики, покачивая острыми стрелками в такт падающему снегу. Ночь грела замерзшие ладони в черном бархате, исколотом иголками-цифрами. В доме Часовщика горел свет: старый мастер, сидя за почерневшим от времени деревянным столиком чинил часы сыну бургомистра, обычные часы со стальной крышкой и тоненькой медной цепочкой. От керосиновой лампы по стенам плясали серые тени, иногда замирая, с любопытством следя за узловатыми старческими руками.

— Ну, вот и всё, малыш, — Часовщик закрутил последний винтик и с нежностью посмотрел на лежащие в ладонях блестящие ходики. «Тик-так», — отозвались они, и старик почувствовал, как бьется под пальцами маленькое механическое сердце.

— Отец, я вернулся! — с открывшейся дверью в комнату ворвался холодный декабрьский ветер.

— Ты снова опаздываешь, Энтони, — с улыбкой покачал головой Часовщик. Юноша уселся напротив отца и, подхватив черного кота, лежащего на столе, усадил его себе на колени. В глазах цвета штормового моря пряталась детская привязанность Тони к старому Мастеру, узкие губы изгибались в кроткой, наигранно почтительной улыбке. Длинные смуглые от загара пальцы ласково поглаживали кошачью шерсть, отчего кот довольно урчал, прижав к макушке длинные уши.

— Да, задержался немного, — виновато согласился Энтони, скользнув взглядом по строгому отеческому лицу, крутившему в ладонях проржавевший часовой механизм. — Дорогу замело снегом, и мне пришлось успокаивать Барона: конь он нежный, ранимый. Тонкочувствующая натура, сам же знаешь.

— Знаю, — отозвался Часовщик. — Ты все запомнил?

— Не в первый раз же, — махнул рукой Энтони. — Перевести главные городские часы на ратуше, оставить под дверями жителей коробочки с часами, обязательно навестить корабли у пирса и не забыть оставить часы и морю, чтобы успело вовремя пробудиться от зимнего сна.

— Все-то ты знаешь, — с любовью взглянул на единственного сына Мастер. И с грустью вздохнул: как же он быстро вырос, его славный рождественский мальчик, все детство грезивший морем, фрегатами и парусами, кракенами и штормом, ставший моряком, но к началу зимы неизменно возвращающийся в старый домик на берегу моря.

— Пойдем, Йоль, — Тони на мгновение прижался щекой к отцовской руке и, накинув на плечи промокшее от снега пальто, вышел из дому. Следом скользнул и кот, на пороге остановившись и сверкнув темно-зелеными глазами...

Небо куталось в черную ночную шаль. Над деревянным причалом кружился снег, ложась на отвороты пальто молодого человека. Море, прозрачными руками приняв йольский дар, застыв, слушало морские сказки, и казалось ему, что с далеких берегов южных волн доносятся звонкие крики чаек...

Корзинка с волчатами

Кларин обхватила ладонями колени, коснулась пальцем белого шрама, исчезавшего под складками платья, провела языком по сухим обветренным губам и не смогла удержать вздох.

— Это последний раз, — Волк, истолковав вздох по-своему, поставил возле ног Кларины корзинку. Она убрала пирожки в сторону, отогнула край платка. Под платком, свернувшись клубочком, спал волчонок.

— Ты знаешь, что за каждом кустом здесь прячется по охотнику? — шепотом, чтобы не разбудить малыша, произнесла Кларин, запустив пальцы в белую волчью шерсть. Волк прерывисто выдохнул и положил голову ей на колени.

— Уйдешь, как и пришла — через черный ход. Передашь Альфе корзинку и проснешься в своем мире. Ты никогда сюда не вернешься. Я обещаю.

— А ты?

— Замету следы и оставлю охотников с носом, — невесело ухмыльнулся Волк.

Кларин соскользнула со стула и прижалась к мохнатому боку. От шерсти пахло лесом, еловыми лапами, соленым морским воздухом. Она никогда не видела море, но оно ей казалось могучим великаном, защищающим тех, кто утратил надежду. От шерсти пахло загнанным зверем, и отчаянием, и еще какой-то странной решимостью. Кларин прикрыла глаза и прислушалась к медленному стуку волчьего сердца. «Смерть. Смерть. Смерть», — стучало в ушах. Она испуганно вздрогнула, когда тяжелая лапа притянула ее за пояс.

— Пора, — выдохнул Волк у нее над ухом, поправил на каштановых кудрях Кларин красный капюшон. Она отвела волчьи лапы и развязала ленточки.

— У меня другой план. Ты наденешь мой плащ, возьмешь волчонка и унесешь за границу.

— Вдвоем мимо охотников не проскочить.

— Охотников уведу я, — плащ соскользнул с плеч, оставив Кларин в сером меховом платье. Она набросила плащ на Волка, завязала ленты под горлом и натянула капюшон на уши.

— Они тебя убьют, — глухо прорычал тот, пытаясь когтем подцепить узел.

— И я проснусь, живая. А ты из мертвых не воскреснешь. Да пойми ты! — Кларин вырвалась из волчьих объятий. Топнула ногой по полу: — Волчатам нужен вожак! Если из всей стаи выжил только ты, значит, так надо!

В хижине повисло гробовое молчание.

Кларин слышала биение сердца. Ее? Волчье?

Волк поднялся с пола и взял в зубы корзинку.

Белая тень исчезла в глубине хижины.

Огонек в очаге метнулся в сторону. Кларин плеснула водой из ковша. Пламя зашипело. Стало совсем темно.

Подождав, она взялась за ручку двери. Выскользнула на порог.

Считай биение сердца.

Шорох листьев. Скрип. За спиной — ругань. Дыхание сбивается на десятый шаг. Выстрел. С дерева падает листва. Лишь бы не растянуться на земле. Черт бы побрал эти корни. Не думать.

Считай.

Дыхание сбивается на каждом пятом шаге. В горле саднит. Нос не слышит запахов. Выстрел. На губах — привкус железа. Перед глазами мутнеет. Она прижимается на мгновение к холодному дереву. Срывает с ветки лист. Вытирает им лицо. И срывается с места.

Кустарники царапают щеки, цепляются за волосы и ткань платья. Она падает на землю, как от удара, и сжимается от боли.

В голове вертится: «Ты не услышишь выстрел, который тебя убьёт».

Она с трудом отрывает глаза от земли и встречается взглядом с огромной белой волчицей.

***

В горле пересохло. Голова раскалывается так, что хочется стиснуть зубы. «Поможет только гильотина», — Кларин поднимает голову над подушкой. За окном шумит прибой. Она недоуменно сползает с кровати, подбирает со спинки красный плащ и, пошатываясь, подходит к двери.

На камне сидит белый волк и барабанит когтями по ручке корзинки.

— Что со мной было? — Кларин села рядом с Волком.

— Ты умерла. Альфа вытащила тебя из предлесья.

— А охотники?

— Они мертвы.

Волна набегает на другую, спешит и разбивается о камень. Над водой пролетает чайка и касается моря крылом.

— Что теперь будет?

— Ты можешь вернуться в свой мир, когда захочешь проснуться.

Кларин провела рукой по гальке, нащупала плоский камушек и запустила в волну. Он подпрыгнул пару раз над водой и, булькнув, исчез.

Кларин звонко рассмеялась, крепко обняла волка. От шерсти пахло спокойствием и морем.

Над волнами пронесся робкий вой: волчата учились выть.

Купаловское

Тянется время, неохотливое и тягучее. Лениво переползают с цифры на цифру стрелки часов. Лениво сыплется песок в песочных часах. Леность времени завораживает и одновременно пугает. Оно разрешает заглянуть в любой момент существования. Но страх, что все закончится, не успев начаться, не исчезает. Этот страх ползет мурашками по спине, по плечам, доходит до кончиков пальцев и возвращается по проложенному пути. Взять лупу, поднести ее к коже — и тогда различишь узкие рельсы. Железная дорога стара, но старость — еще не смерть. По ней катится старый поезд. Стучат колеса. Но, чтобы услышать стук, нужно обладать по меньшей мере музыкальным слухом.

А кто машинист? Страх? Время?

Время настолько неторопливо, что можно различить взмах крыльев бабочки, блеск падающей с листа росы, тонкий солнечный луч, скользящий по дырявой крыше.

Лето.

Последняя неделя перед Иваном Купалой. В древние обычаи мало кто верит, но кому мешало отсутствие веры? А если нет веры, зачем совершать обряд?

Но не наше это дело — думать за чужих людей. У них — свои советчики и свои уши. А для наших слов уши их закрыты. Легче провести верблюжий караван через игольное ушко, чем убедить человека.

Наше дело — плести венки и шептать заговоры на счастье, любовь, верность... Приезжие в первый день все раскупят — красоваться друг перед другом, забрать на память или бросить в речку. Как монетку. Бросишь — значит, непременно вернешься.

Один из приезжих возвращался трижды, а потом привык и обжился, стал станционным смотрителем. Поезда к нему привязались, как к родному.

Узелок.

Иван-да-Марья, адамова голова, зверобой. Голова кружится от запахов. Чертополох, клевер, папоротник. Кто отыщет папоротниковый цветок — перед тем откроются все знания мира. Но многие знания — многие печали. И в царстве времени стоит доверять времени, как хозяину. В дань уважения.

Готовый венок неслышно летит в траву, но не успевает коснуться листьев: бледная рука прячет его под воду.

Щелчок.

Края фотографии размыты.

Если прикрыть фото ладонью от солнца, с него улыбнется русалка в купальском венке.

За лесом гудит поезд, без остановок спешащий в Купаловскую ночь.

Ночной ноктюрн

Сфинкс выгнул спину. Острые когти проскрежетали по камню. Дождевая капля упала на нос, отчего сфинкс недовольно фыркнул.

Капля сползла с носа и звонко разбилась о крышу маяка. Маяк в центре города — шутка главного архитектора? Человеческая толпа во многом походит на море: стоит бросить в нее камень — начинается шторм. Кругами по воде расходится негодование, страх, отчаяние, отчуждение. Только успевай забрасывать сети, чтобы окунуться в эмоции с головой.

Слабый человек в толпе может превратиться в зверя, но миг перевоплощения останется вне внимания.

Сфинкс поправил зонтик и запахнул края плаща.

«Фритт», — насвистывал ветер, играя на трубах и на облезлых краях вывесок. Двери магазинов и ресторанов закрыты, но кое-где из-за порога пробивался тонкий луч света.

Там, внутри ресторана, допоздна играет музыка, но жадные стены не дают звукам вырваться за их пределы. Лишь иногда, когда дверь смущенно скрипит, и из-за нее выглядывает тень в смешном колпаке, звуки радостно вылетают на улицу. Из мусорных баков и коробок выпрыгивают коты и кошки и, мяукая, ждут угощения.

Сфинкс вздохнул, отвел взгляд от дверей. Поймал лапой дрожащую звезду. Запустил ее блинчиком по облакам. Она подпрыгнула и понеслась к земле. Тонкий огненный хвост потянулся следом.

Сколько неспящих успеет загадать желание?

Сколько из них сбудется?

Ночной город — особенно мечтателен и особенно раним. Ночные разговоры — самые искренние. Ночные люди не надевают масок. Ты можешь узнать все, что хочешь узнать. Но не сможешь прогнать новое знание. И будешь как Оле Лукойе, привязанный к знанию, как к волшебному зонтику — вроде того, что держит над маяком Сфинкс.

Фритт!

Слышишь, как шумит дождь? Треплет старые афиши. Свистит в ушах. Звенит по кровле. Те отзываются дребезжанием.

Ночной ноктюрн.

Сфинкс мурлычет и скребет когтями по черепице.

Звон капель как звон бокалов. Джин или тоник? Сфинкс лукаво улыбается.

Он снова поправляет ручку зонтика и спрыгивает с крыши. Прохладные капли падают на спину, на уши, на хвост. Сфинкс танцует между лужами на набережной. Запрыгивает на камень. Застывает асуанским гранитом.

Ветер свистит в спицах. Сквозь проколы в ткани падает дождь.

Я касаюсь кошачьей шерсти, раскрываю над нами раскрашенный зонт, ставлю на камень два бокала.

Джин или тоник?

Сфинкс хитро смотрит из-под ресниц.

«Зачем тебе мрррр-маяк, Оле?»

Я прижимаю палец к губам. Озираясь, к маяку выходит тень в смешном колпаке, садится возле стены, вытаскивает из сумки свертки с едой. Возле ног тени мурлычут коты и кошки.

Тень подносит к губам крошечную губную гармошку.

Начальным аккордом ноктюрна разбивается о воду звезда.

Танцующее пламя

Снег забивается в карманы. Заползает под капюшон. Стирает последние очертания станции, спрятанной за редким лесом. Из-за верхушки ели поднимается дым. Слышится гудок. Наверняка, поезд спешит тронуться, чтобы наутро въехать в уютный город, освещенный не одиноко выглядывающими звездами на вечернем небе, а фонарями.

Ну, здравствуй, старый дом. Приветственно скрипит крыльцо под ботинками. Визгливо отзывается дверь. Из темноты веет холодом. По сравнению с ним мороз на улице — еще терпимо.

Сколько лет мы не виделись, а дом?

Десять?

Пятнадцать?

Если провести ладонью по стене справа от порога, натыкаешься пальцами на выключатель. Под потолком тускло зажигается стеклянная люстра. На пальце остается толстый слой пыли.

Над порогом как и прежде висят лосиные рога. Между рогами протянулась органза паутины. Шкаф напротив двери, стол и стулья, комод — все укрыто от посторонних глаз белыми покрывалами. Словно дом изнутри припорошен снегом. Белым саваном зимы.

Сбросить покрывало на пол. Под ним обнажается отполированное дерево. На столе — вишневая плетеная коробка. А в ней — иглы, бабины с нитками, пуговицы...

Сбрасываю покрывало со стула. Стул едва слышно скрипит. И ты мне рад, да?

Голые стены. Когда-то по ним плясали тени, отбрасываемые пламенем в камине.

Когда-то за столом сидел дед, низко склонившись над лоскутами ткани. И лоскуты превращались в тряпичных зверят с живыми глазами-пуговицами.

Тряпичный клетчатый жираф с перламутровыми глазами жил тут же, на столе, согреваемый детскими ладонями. Он потерялся еще до последнего отъезда из дома в город. Видимо, не хотел оставлять деда одного.

Кутаюсь в куртку и затягиваю веревки от капюшона потуже. Пытаюсь согреть ладони дыханием. Надо бы зажечь камин. Дрова рядом. Но страх перед живым огнем сильнее, чем страх замерзнуть. Танцующие огоньки пламени увлекут зазевавшегося и заставят плясать по углям, пока не упадешь замертво обессиленным. Так говорил дед. И маленькая девочка украдкой поглядывала на пламя, замирая от страха и любопытства. И поспешно отводила взгляд, когда в огне мерещился силуэт.

От холода покалывает пальцы. Нос болит. Зачем я вернулась? Затем, чтобы замерзнуть? Ностальгия — опасная вещь, но ее стоит пережить. Одному. Без никого. Разобраться в себе. Разложить воспоминания по полочкам и запереть фотоальбом памяти на замок.

Сползаю со стула и сажусь перед камином на медвежью шкуру. Машинально стряхиваю с шерсти сажу. Дед любил охотничьи трофеи и терпеть не мог, когда к ним относились неуважительно.

Здесь он и ушел. Старый добрый дед. Сказочник, волшебник-портной. Его увело к себе пляшущее пламя. Чтобы дед только ему рассказывал истории.

Трогаю ладонью дрова и отдергиваю руку.

Накидываю на плечи лоскутное одеяло с пола.

За окном темнеет.

Что-то скрипит у порога. Свет все тусклеет. Слышно, как воет ветер. Чувствует себя волком. Белой волчицей. Ну и что, что их не бывает?

Хлопок.

Темнота.

Звенят стеклянные подвески на люстре. Лампочка умерла.

Прячу ладони подмышками.

В углах что-то шуршит. Шелестят края покрывал. Холод проникает под свитер, жадно касаясь кожи.

Подбрасываю в камин дрова. Нащупываю пальцами замеченный еще при свете спичечный коробок у решетки.

Окно вспыхивает огнем. Сердце колотится. Над домом разносится раскат грома. Зажимаю ладонями уши. Но кажется, что и ладони не помогут: уши болят, словно кто-то проткнул спицами барабанные перепонки.

Глотаю ледяной воздух ртом и закашливаюсь.

Наощупь вытаскиваю из коробка спичку. Головка чиркает о терку. Зажмурившись, бросаю ее в камин.

Треск пламени успокаивает. Тепло от огня легко касается рук и расходится по телу. Я приоткрываю глаза. Вглядываюсь в пламя, замирая от любопытства.

Огоньки пляшут по дровам. Я протягиваю к ним ладонь.

Ну, привет, мой самый любимый страх.

Огоньки касаются пальцев, и в центр ладони падает перламутровая пуговица.

Крыса

Зарисовка, из которой родился рассказ "Дом, в котором жило чудовище"

***

Она приходила каждый вечер — отвратительная мерзкая крыса. От нее воняло помойкой и канализацией. Она приходила, садилась напротив, вперив в меня крохотные темные глаза, и чего-то ждала. Иногда тонкий хвост касался цепи, приковавшей меня к решетке окна, но тотчас же отдергивался.

Когда она пришла в первый раз, я втайне надеялся, что это один из домовых пришел навестить узника Дома.

Когти стучали по половицам, а по моей спине ползли мурашки — от холода и омерзения.

Но крыса была деликатна — она приходила одна и даже не прикасалась к плошке с водой, которую мне подсовывали под дверь пару раз в день.

Темные глаза внимательно изучали мое лицо, потрепанную грязную одежду, металлические пуговицы на куртке. Темнота глаз — почти как в моих — в ней не утонешь, пока она сама не позволит.

Как и темнота Дома — не держит, но и не отпускает.

Я бы мог встать и уйти. Мне никто не запрещал до Хозяина. Мне не нужно было собирать вещей — хватило бы того, что на мне, да пары корочек хлеба перебиться на первый день. Я спрашивал у Дома о расписании поезда, он рассеянно стучал часами и забывал предупредить.

Потом оказалось, что рельсы разобрали, а поезд сдали в утиль.

А потом приехал Хозяин.

Старый чертов кретин. Возомнил себя небожителем. Решил, что раз Дом его, значит, и порядки установит сам. Домовые забились в щели. Дом рассеянно смотрел, как в подвал скидывают старые портреты, как обдирают обои со стен. Поначалу он ворчал, жаловался мне. Кряхтели домовые. Мол как же так и что теперь делать.

Понятно что: ждать, когда Хозяин сыграет в долгий ящик.

Я, как и Дом, терпеливо исполнял роль безгласной мебели. Подай-принеси-подмети. Закрой дверь — дует. Открой окно — жарко. Перемерил с полсотни прозвищ: «ублюдок», «отродье», «чудовище», «вор»... Конечно, все двенадцатилетние мальчишки — воры. Особенно те, что из тихих и неразговорчивых.

Но спектакль кончился, когда стало ясно, что Хозяин ненавидит домовых и крыс. Причем в равной степени: ибо в домовых он верил и считал их крысами.

Он раскладывал крысиный яд. Я выметал его из-под плинтуса и углов. На месте преступления был пойман и с позором отправлен в подвал.

В дальнем конце подвала капает вода — идет дождь. Можно разобрать доски, усесться у стены, добровольно пойдя на китайскую казнь. Но цепь не дает сделать лишнего шага. Я кусаю и без того изгрызенные ногти. На прокушенной губе чувствуется вкус крови. Машинально слизываю соленые капли.

Время к рассвету. Крыса сегодня не пришла. Омерзительная тварь. Я за нее волнуюсь. Наверное, старый урод продолжил раскладывать яд по Дому.

Прижимаюсь лицом к решетке. Холодные прутья морозят ладони.

Мне надо написать и заучить новую роль: загнанной в ловушку крысы, двенадцатилетнего мальчика или чудовища?

На златом песке сидели

Желто-красный футбольный мяч подкатился к стенке песочницы и замер.

— На златом песке сидели: Гер, Конкет, Фемин и Мор, — медленно произнес один из четверых детей и обвел друзей тяжелым взглядом. Болезненно-бледные щеки зажглись румянцем.

— Скучно, — протянул рыжий — пухлощекий, веснушчатый мальчишка.

— И есть хочется, — капризно добавила девчонка, тряхнув задорно торчащими, тощими черными косичками.

— Тебе лишь бы брюхо набить! — рыжий ткнул кулаком девчонке в худое плечо.

Та в отместку стукнула рыжего по шее. Песочный замок развалился под босыми ногами. Деревянные игрушечные кони рухнули у скамьи.

— Гер, Фем, успокойтесь. Достали уже, — белобрысый парень провел ладонью по самодельному луку и закрепил тетиву. Рыжий Гер и тощая Фемин недовольно буркнули себе под нос и уселись напротив друг друга.

— Сколько нам еще здесь сидеть, а, Мор?

Мор коснулся пальцами бледной кожи. Поправил капюшон. И серьезно, как и полагается старшему, ответил:

— Горн заиграет — и пойдем. А перекусить бы неплохо — черт-те знает, когда нас отпустят, — Мор вытащил из кармана завернутые в полиэтилен хлебцы.

— А мне их жаль... — прошептала Фемин, вгрызаясь зубами в зачерствелый хлеб, и осеклась на полуслове. Ребята сделали вид, что не услышали.

— О, смотрите! Циклоп приперся! — Гер подскочил и провел по рыжим вихрам пятерней.

Недалеко от песочницы к мусорным бакам прихромал одноглазый робот. Он склонился над контейнерами. Сгреб часть мусора в пластиковый пакет. Проковылял к машине. Опустил пакет в кузов.

— Конкет, лови мяч!

Белобрысый едва успел отложить лук. Мяч сверкнул красным боком под ярким, таким же красным солнцем. Шлепнулся в ладони Фемин. Мяч переходил из рук в руки. А ребята награждали робота все новыми прозвищами. Громоздкий. Толстопузый. Неуклюжий. Хромота.

Мяч звонко отскакивал от пальцев. Довольно подставлял небу желтые заплатки. И с недоумением воззрился с песка, когда вместо подставленных ладоней упал в песок.

— Смотрите, — голос Мора прошелестел над песочницей.

Из-за мусорного бака выглянула кошачья мордочка. А следом показался и весь котенок. Плюшевая полосатая ткань на нем порвалась, оголив металлический каркас. Синтепон топорщился из дыр и растяжек у швов. Ухо держалось на тонкой нитке и волочилось по земле.

Робот-Циклоп плюхнулся на картонную коробку у бака. Открыл дверцу на пузе и вытащил из него шкатулку. Замок шкатулки щелкнул. Толстые пальцы робота выудили из шкатулочного нутра моток ниток и игольницу. Прищурив единственный глаз, вдел нитку в иголку. Зажал ее в зубах. Осторожно подхватил котенка. Усадил к себе на колени. Котенок зажмурился. Пальцы Циклопа колдовали над зверьком, наметывая заплатки, пришивая оторванное ухо.

Играть детям расхотелось.

Гер буркнул что-то неразличимое.

Фем шмыгнула носом.

Где-то вдалеке послышалась игра горна. Сигнал облетел ребят. Конкет поднял палку, на конце которой белела голова коня.

Мор оперся ладонью о косу и уперся в ладонь подбородком.

— Может, не будем спешить? — тихо произнес он, не отводя взгляда от Циклопа.

На златом песке сидели: Жнец, Чума, Раздор и Голод.

Дом, в котором жило чудовище

— Ну вот, фройляйн Герти. Дом по закону принадлежит теперь вам, — произнес щуплый невысокий старик, поправив на переносице позолоченные очки, как только за нотариусом закрылась дверь.

— М-может, здесь какая-то ошибка? Я никогда не слышала о герре Вальце... — растерянно заикаясь, пробормотала Герти, поправляя на тонких запястьях края перчаток.

— Тем не менее, он завещал дом именно вам. А я, как его близкий друг, обещал, что разыщу вас, — старик смешно фыркнул и помотал головой. — Все, не смею вас больше задерживать!

Выдворенная за порог фройляйн Герти, крепко сжимая в кулаке ключи, дошла до трамвайной остановки, когда на макушку упала дождевая капля. «Стоило не взять с собой зонтик — и вот», — обреченно вздохнула Герти.

Второй раз обреченный вздох вырвался, когда ботинок соскользнул в лужу прямо у входа в трамвай.

Она устроилась возле окна, ссутулившись под осуждающим взглядом грузной женщины напротив. Попыталась расправить складки на платье и спрятать подтеки на подоле. В конце концов, она шмыгнула носом и уставилась в окно. По стеклу неспешно катились капли. А, если подышать на стекло, проявлялись очертания букв и улыбающихся рожиц. Герти улыбнулась. Провела по окну пальцем, дорисовав под смеющейся рожицей еще одну. И смущенно стерла.

За окном проплывали дома и уличные фонари, неспешно ехали паромобили, стараясь не облить случайных прохожих. Герти в задумчивости поднесла ладонь к щеке и, ощутив прикосновение металла к коже, вздрогнула.

«Точно, ключи».

Самый большой — от входной двери.

Несколько ключей поменьше — от комнат и подвала.

На самом большом ключе блестело бурое пятно. Старик говорил, что это не удалось отмыть краску.

Герти машинально коснулась пятна пальцем. Легонько потерла. Поскоблила ногтем.

Неаккуратное, растекшееся, оно, казалось, с любопытством следило за Герти. Если поднести его близко к глазам, то в нем мерещились буквы. А если резко перевести взгляд с пятна — перед глазами плыло. Проморгавшись, Герти снова всмотрелась в пятно. Голова начала кружиться.

В открывшиеся двери трамвая ворвался прохладный ветер. Облетел сиденья. Пронесся под потолком. Поиграл с оборками платьев. Холодными пальцами прошелся по спине Герти. Холод чувствовался сквозь пальто. По спине пробежали мурашки. Закололо в ладонях.

Герти выглянула в окно. Люди поднимали воротники. Сутулились. Раскрывали зонты, и спешили укрыться под козырьками домов те, у которых не было зонта.

Двери трамвая скрипнули. Ветер вылетел из проема между сидениями, скользнул в щель дверей и был таков.

Следующая остановка — ее.

Дома, магазины, цветочные лавки сменялись заборами. За изгородями прятались крошечные коттеджи. Ярко сверкали крыши. Изгороди скрывались в кустах и за молодой листвой высоких деревьев.

Трамвай остановился.

Женщина с сиденья напротив медленно встала, подхватила стоявшую рядом корзинку и вышла на улицу. Следом выбралась из трамвая Герти.

Дождь кончился.

Герти протанцевала между лужами. Позвенела связкой ключей. И неспешно направилась по тропинке через парк. Все складывалось как нельзя лучше: фрау, у которой она снимала комнату, вежливо попросила ее выехать, а на другой день Герти оглушило известием о наследстве. Старая фрау долго извинялась, бормотала что-то про личные обстоятельства, что квартиру придется продать, пока Герти собирала вещи. В ушах до сих пор звенел ее голос — похожий на бренчание колокольчиков и совершенно не сочетавшийся с морщинами на лице, худыми старческими руками, усталостью в глазах. Герти ее называла фрау-ведьма. А ведьмы могут себе позволить все, что они захотят. От проницательной фрау не ускользало даже малейшее изменение в поведении Герти.

Но обволакивающая забота только раздражала.

А теперь все складывалось так, словно к ней вернулась удача. «К черту удачу. Лучше „везенье“», — фыркнула Герти, представив старого божка, которому приносили человеческие жертвы.

И все-таки чувство тревоги не оставляло.

Она послушно повернула вместе с тропинкой. Впереди семенила ее соседка по трамваю, крепко обняв корзинку. Герти пожала плечами: «Совпадение».

Но уверенность ее пропадала с той скоростью, с какой обе приближались к старой ржавой изгороди, за которой хмурился небольшой двухэтажный дом. Дом, оставленный Герти в наследство незнакомым родственником. «Дом», именно с большой буквы и никак иначе.

Женщина остановилась у калитки. Подхватила одной рукой корзинку и зашарила другой по карманам.

— Давайте я открою, — Герти отперла ключом дверцу и толкнула ее. Дверца скрипнула.

— Вы кто? — недовольно насупившись, ворчливо и одновременно грозно спросила женщина. И перехватила поудобнее зонтик.

— Герти дер Шай. Мне бывший хозяин Дома... завещал, — запнувшись пробормотала Герти. — А вы?

Женщина недовольно зыркнула из-под бровей, протиснулась через калитку и засеменила к двери.

— Вот и познакомились, — вздохнула Герти.

Темные стены, темная крыша — Дом словно пребывал в трауре. Но ничего не напоминало о смерти Хозяина, упавшего с лестницы. Полиция посчитала смерть несчастным случаем: герр Вальц был стар и вполне мог оступиться.

Дом жил своей жизнью. Из часов вылетала кукушка. Мерно стучал маятник. Скрипели под ногами половицы. Только зеркала были затянуты тканью. Из глубины Дома что-то звенело и слышалось пение.

Герти направилась в сторону звука. На цыпочках, чтобы не спугнуть домовых — в каждом уважающем себя старинном доме обязаны жить домовые.

Но посудой на кухне звенели не они, а все та же недавняя знакомая. Опустевшая корзина стояла на стуле. А еда лежала на столе. Герти облизнулась.

— Значит, вы здесь работаете, фрау?...

— Ляйн, — бросила та. — Слежу за Домом. А вас сюда никто не звал, — столовый нож воткнулся в разделочную доску.

«Никто меня сюда не звал», — пробормотала Герти уже под ночь, сидя на подоконнике. Фрау Ляйн не хотела разговаривать, и Герти пришлось изучать дом самостоятельно. Скрипучие лестницы поначалу вызывали мурашки по телу и холодок под сердцем, а потом стали просто отзываться щемящей тоской. Привезенные службой доставки вещи Герти отнесла в комнату покойного Хозяина.

«Тук».

Герти взглянула на часы — те неспешно качали маятником. «Значит, дождь», — подумала она. Дождь мелкими каплями накрапывал по стеклу. Герти вгляделась в свое отражение, подсвеченное настольной лампой. Отражение ободряюще улыбнулось.

«Тук».

Стук повторился еще несколько раз.

Герти спрыгнула с подоконника и прошлась по комнате. Идея остаться в комнате покойника ей казалась уже не такой хорошей. Она коснулась ладонью шкафа. Пальцы проскользили по дереву, по переплетам книг. Одна из книжек едва ощутимо выступала из ряда. Герти надавила на корешок.

Книжный шкаф отодвинулся в сторону, обнаружив за собой дверной проем.

Стук стал отчетливее.

Герти зажгла фонарь, набросила шаль на плечи и осторожно переступила через порог. Фонарь осветил каменную кладку на стенах, ступеньки, ведущие вниз, порванную паутину, свисавшую с потолка.

Касаясь ладонью стены, она медленно стала спускаться. Узкий проход к пятой ступени немного расширился. К десятой — лестница оказалась винтовой. К пятнадцатой — Герти устала считать. Стук изредка доносился до ушей, но с каждым разом был все громче.

Лестница перешла в коридор.

Герти прижала ладонь к виску — голова слегка кружилась. Повернула в сторону звука. Остановилась у замызганной деревянной двери.

Дверь под рукой скрипнула и отворилась.

У окна сидел мальчишка лет двенадцати и постукивал палкой по решетке.

— Ты... зачем здесь? — Герти прислонилась спиной к дверному косяку.

— Хозяин запер, — сипло отозвался мальчишка, изучающе оглядев Герти. Ей стало не по себе.

— Герр Вальц умер, — помолчав, тихо бросила она. — И теперь Дом мой.

— Дом ничей. Он принадлежит только себе, фрау.

— Фройляйн дер Шай. Герти.

Герти поежилась и обняла себя за плечи. Страх сидел у нее на плечах и дышал в уши. Ничего мальчишка ей не сделает: от лодыжки к решетке тянулась цепь.

— Ты кто? — Герти постаралась, чтобы голос не дрожал.

— Хаке. Но хозяин предпочитает... предпочитал звать меня «чудовищем», — невесело ухмыльнулся Хаке.

— А почему тебя заперли?

— За неподчинение, — Хаке пожал плечами, поймал взгляд Герти и по-взрослому вздохнул. — Хозяин, когда приехал, сразу начал устанавливать свои порядки, распугал домовых. Затем старому... — Хаке кашлянул и закатил глаза, — затем старику взбрело в голову, что домовые — это крысы. Разложил крысиный яд. А я выметал его отовсюду, где мог. Старик и поймал на месте преступления.

— Как вижу, ты не огорчен его смертью.

— А какого лешего я должен огорчаться? Хозяин если не был козлом, то стремился им стать.

— А почему чудовище?

— Я не человек. Творение архитектора Дома, — Хаке, заметив недоверие в глазах Герти, улыбнулся. — Заколка есть?

Герти вытащила заколку из волос, бросила ее Хаке. Тот поймал и острыми зубцами полоснул по ладони. Герти испуганно зажала рот ладонями.

Под кожей мальчишки блеснул металл.

Герти отшатнулась и бросилась прочь от подвала.

Влетела в комнату. Задвинула шкаф на место. Прижалась к нему спиной и перевела дух.

— Завтра же моей ноги здесь не будет, — вполголоса, но четко, произнесла Герти. И поставила выключенный фонарь на стол.

От настольной лампы плясали на стенах тени. Касались ловца снов, висящего над оттоманкой.

— Но сначала надо попробовать уснуть... — пробормотала Герти, надеясь, что все окажется просто дурным сном.

Завернувшись в одеяло, она не заметила, как из-за ловца снов выглянули две крошечные тени домовых.

На другое утро Герти подхватила чемоданы, выставила в прихожей и уже надевала пальто, когда ее настиг голос.

— Уже уезжаете? — фрау Ляйн вытерла руки о полотенце.

Герти застыла в дверях. Остаться в Доме — придется быть начеку. Кто знает, какие тайны он хранит? Уехать — значит, придут новые хозяева. И необязательно, что они будут верить в домовых или вообще не снесут Дом. Да и ей самой где жить?

Герти поднесла руку к губам и прикусила кожу на костяшках.

Фрау Ляйн свернула полотенце, повесила на спинку стула и взялась за ручку чемодана.

— Подождите, — слова сорвались с губ, прежде чем Герти собралась с мыслями. — У вас есть кусачки?

Фрау Ляйн опешила, но вскоре вернулась с инструментом.

— Спасибо. И налейте в блюдце под лестницей молока для домовых. Пожалуйста, — Герти прижала кусачки к груди, не обратив внимания на озадаченный вид фрау, поспешно поднялась по лестнице к кабинету и открыла потайной ход.

Второй раз спускаться в подвал вышло быстрее.

Дверь была открыта.

Мальчишка лежал у стены, завернувшись в шаль, упавшую с плеч Герти ночью. Герти на цыпочках подошла к спящему, присела на корточки и попыталась раскусить цепь кусачками. Ладонь Хаке накрыла ее пальцы. Он вынул кусачки и без усилий разомкнул цепь. Стальные звенья глухо упали на половицы.

Хаке потер лодыжку и шумно вздохнул.

— И вы меня не боитесь? — прищурился он.

— Боюсь, — честно ответила Герти и прижалась спиной к стене. — Но с Домом и его жителями стоит дружить, а не воевать, — пальцы Герти нащупали связку ключей в кармане пальто. — Почему ты решил, что герр Вальц — плохой человек?

— Он отравлял жизнь. Своим друзьям. Дому. Фрау Ляйн, — Хаке постучал пальцами по колену. — Он мог не заплатить за работу, не вернуть долги. Мог ударить нищего просто за то, что тот посмел на него взглянуть. Хозяин оставил без денег отца... архитектора, когда Дом был отреставрирован. Старый дурак...

— О покойниках нельзя...

— Я не о нем, хотя вел он себя по-сволочному. Я об архитекторе — он же считал старика своим другом. Да наверняка и сейчас так считает.

Герти вытащила ключи и повертела их в пальцах.

— Это же ключи архитектора, — Хаке удивленно взглянул на Герти. — Откуда?

— Мне их отдали. Сказали, что ключи герра потерялись, — она коснулась пятна на большом ключе. — А ты не знаешь, что это за пятно?

— Знаю. Кровь. Архитектор своей кровью меня оживил, — произнес Хаке совершенно будничным голосом. Герти встретилась с ним взглядом и вздрогнула — глаза Хаке были абсолютно черные.

«Решила жить с чудовищами под одной крышей — привыкай», — подумалось ей.

Она поднялась с пола и подошла к двери.

— Чего сидим? Пошли!

Мальчишка вскочил и обнял ее за пояс. Герти провела ладонью по взъерошенным вихрам.

— Фрау Ляйн, а вот и мы! — заявила с порога кухни Герти.

При виде Хаке фрау расцвела и заключила мальчишку в объятия.

— Герр Вальц говорил, что ты уехал, — она встревоженно вгляделась в мальчика.

— Так и есть. Уехал, а теперь вернулся, — Хаке улыбнулся фрау в ответ.

Ключи, звякнув, легли на стол.

— Фрау Ляйн, попросите мастера сменить замки и сделать новые ключи. И где можно позвонить?

— Телефон на тумбочке в прихожей.

Герти поднесла трубку к уху.

Долгие гудки.

Герти вздохнула и собралась положить трубку.

— Алле! — раздался из телефона звонкий голос.

— Добрый день, фрау! Я хотела пригласить вас к себе. Возражения не принимаются. Записывайте адрес...

***

Мальчишка в темных солнечных очках уселся напротив щуплого старика.

— Хозяин умер непросто так, да?

— На все воля Дома, — архитектор поправил позолоченные очки и улыбнулся.

Наполеон и Колумб

Если есть ошибки, от которых зависит будущее, значит есть такие, от которых зависит прошлое?

— Кто пойдет к доске?

Учительница обвела учеников тяжелым змеиным взглядом. Да и все в ней напоминало змею. Кобру, всегда готовую впиться в глотку... своим ученикам. Елка мстительно шмыгнула носом, вспомнив, как эта змея на той неделе вывела очередного змееныша-двойку в журнале. Совсем молодая, а все по-прежнему со своему журналами бумажными носится. Как старуха. Змеиный взгляд остановился на Елке. Оглядел кудрявые рыжие вихры и разлохматившиеся косички. Зацепился за пластырь на носу и ссадину на щеке. Недовольно отметил кляксу на новом воротнике, заботливо отутюженном с вечера, но уже успевшим измяться.

— До звонка пять минут, и никто не хочет блеснуть знаниями? — в глазах Кобры сверкнул огонек изумления. Но Елка скорее назвала бы его «огоньком предвкушения». И, словно в подтверждение ученической теории, был вынесен приговор: — Раз так, к доске пойдет Ева Елкина.

Осужденный приговаривается к пяти минутам позора.

Елка вздернула нос, крутанулась у доски на пятках и сплела пальцы в замок за спиной. На удачу.

— Итак, Ева. Расскажи нам про эпоху Великих географических открытий и Христофора Колумба, — и, не сводя глаз с лица Елки, Кобра бросила классу: — Кто подскажет, получит двойку за компанию.

Как назло в голову ничего не приходило. Елке хотелось летних каникул, солнечных одуванчиков, вкусного бабушкиного варенья вприкуску с Наполеоном... И еще теплого моря. Без мыслей о том, бороздил его просторы какой-то неприкаянный моряк из прошлого или нет.

— Мы все тебя внимательно слушаем, Ева.

«Америка, а-ме-ри-ка», — шепнул кто-то с задних рядов, но от грозного змеиного шика подсказчик сник и затих.

Америка. Елка попробовала слово на язык. На вкус как пепси. Папа обещал свозить в Америку летом. Или Индию? Где еще смешные слоны с короткими ушами... Наверное, Индию, все-таки. Все пути ведут через нее. «Так исторически сложилось», — все нелепости взрослые обычно объясняют этой фразой.

Елка качнулась с пятки на носок. Шумно втянула носом воздух. Показалось, что запахло морской солью и йодом. Елка встретилась взглядом с мужиком на портрете. Кажется, это и есть Колумб. Зачесались пальцы. Так хотелось нарисовать у него чернильные усы... Вот куда ты плыл, а? И зачем? Чтобы потом ученики страдали, пытаясь наградить какой-то логичной целью чужие шатания? А может он тоже шел в Индию? Взгляд метнулся к соседней фигуре. Этого Елка знала. Как можно не знать человека, чье имя носит любимый торт? Или Наполеон носит имя торта. Так даже еще интереснее.

Елка перекатилась с носка на пятку. Время как тянучка: тянется, тянется, никак не порвется. Елка вздохнула.

— К-колумб... он отправился в Америку... — Елка коротко бросила взгляд на Кобру и затараторила: — Он отправился в Америку через Индию, но ему помешал Наполеон!...

По оцепеневшей змеиной фигуре Елка поняла, что попала в цель. Оцепенел и весь класс. Как сказала бы мама: «Это был фурор». Только вот в пятках неприятно скребло душу предчувствие. А оно ее редко обманывало: ни когда Елка пыталась скрыть сломанный соседский велосипед, ни когда она убеждала старую соседку, что стекло уже было разбито, а мяч попал в кухню по чистой случайности.

Вот и сейчас оно оказалось право. Звонок с урока оживил и Кобру, и одноклассников. И если последние загоготали, надрываясь со смеху, то Кобра, покачав головой, вывела очередного змееныша в журнальной клетке карандашом.

— Если до завтра не выучишь тему, то карандаш превратится в чернила, — и в спину Елке, собиравшей портфель, прилетело вдогонку: — Завтрашний урок начнем с тебя.

Елка пнула дверь ногой. Прислонилась к стене, переводя дух. Вот бы завтра не приходить в школу... Но завтра, как назло, родители сами хотели проводить дочь до школы и «решить дела». Какие у адекватных взрослых, закончивших эту каторгу давным давно, есть дела с этим филиалом ада?

Следующий урок с контрольной Елка проспала на задней парте. Последние два — вспоминала, как прошло предыдущее лето. Старая дача, спелые соседские яблоки... Жесткое соседское полотенце, огревшее Елку по плечам. Она достала из рюкзака яблоко, протерла бок рукавом и, оглядев блестящую кожицу, впилась в нее зубами.

На первом укусе она прослушала недовольное покашливание учителя.

На втором — не заметила, как учитель подошел к ее парте.

А третий уже был сделан в коридоре.

Тишина. Елка любила гулять по пустой школе. Когда вокруг не горланила началка, не стучали каблуками расфуфыренные старшеклассницы. В такие минуты школа словно принадлежала ей одной. Ну, не считая, конечно, ТетьЛюбы — школьной уборщицы. Но встречаться ни с ней, ни с ее половой тряпкой не хотелось.

Огрызок от яблока жалобно шмякнулся в урну. Елка вздохнула: было вкусно, но мало — и вытерла ладони о юбку.

— А я говорю, что ты ошибся! — послышался из-за угла мужской голос.

— А ну сгинь, нечистая сила! — сипло раздалось в ответ.

Елка на цыпочках подошла поближе, заглянула за угол и чуть не прыснула со смеху. Возле окна о чем-то яростно спорили двое мужчин. «Актеры, что ли?» — подумала Елка. Их образы ей показались смутно знакомыми... По крайней мере черная двууголка у того актера, что был пониже ростом, что-то определенно навевала... Лямка портфеля съехала с плеча, и он под тяжестью грузно упал на пол.

— Qu’arrive-t-il? Что такое? — собеседники вздрогнули, но, завидев Елку, тотчас расплылись в улыбке.

— А мы как раз вас поджидаем, — произнес тот, что пониже и, сняв треуголку, добавил: — Разрешите представиться, Наполеон Бонапарт, император Франции. А этот наглец и хам — Христофор Колумб. А вы — Ева, c’est ḉa?

Елка растерянно кивнула, молча переводя взгляд.

— Вы актеры, да? Только я к театральному кружку не имею отношения. И если у вас что-то пропало, то это тоже не я.

Тот, кого назвали Колумбом, подошел к Елке поближе и присел на корточки.

— Понимаете, кариньо, я действительно Христофор. А он, как бы ни было прискорбно, действительно Наполеон. Мы оказались здесь совершенно случайно! Из-за непредвиденных обстоятельств...

— Скорее, из-за непредвиденной ошибки мадемуазель, — подхватил Наполеон, нервно стуча пальцами по двууголке. — Как нам объяснили ваши современники, сегодня такой день, когда любая ошибка может обернуться неприятными временными парадоксами, если... — Наполеон вытащил из кармана листок, прокашлялся и, запинаясь, прочел: — Если ошибка была допущена в момент запуска машины времени. Machine à remonter le temps.

Кристофор вздохнул и вытер лоб платком.

— Крайне неприятно соглашаться с этим человеком. Но увы. Все дело в этих странных механизмах. Вы, должно быть, их знаете.

Елка согласно кивнула:

— Да, мой отец — один из путешественников во времени. Самый лучший.

— Oh! Тогда вы должны нас понять. Нас выбросило из наших эпох, и кто знает, чем может обернуться отсутствие императора даже на один час!

— А если именно в этот момент наш корабль пристает к новому берегу? Я же себе никогда этого не прощу, — Колумб вскочил на ноги.

Елка недоверчиво поджала губы.

— Ну и что вы хотите от меня? У меня-то нет машины.

— Нет-нет, механизм и не понадобится. Вам всего лишь нужно до завтрашнего вечера исправить эту ошибку, и все вернется на места, — завидев сомнения в глазах Елки, Христофор заломил руки. — Поймите, если ошибку оставить, то изменится не только прошлое, но и настоящее!... И даже будущее!

Елка вздрогнула. Это что, у нее тогда может не оказаться велосипеда и радио, ловящего сигналы с Кассиопеи? И, может быть, она не сможет остаться на все лето у бабушки? Елка попыталась представить себе лето без моря, бабушкиного сада и соседских яблок. Но ничего не вышло. А если яблоки будут, но они будут кислыми, как лимонный сок?

— Брось, Христофор, — Наполеон взмахнул рукой и надел двууголку. — У нас ничего не получится. Не надо было просить о личной встрече.

— Ну что ж, мы сделали все, что могли, — Христофор вздохнул в ответ, отряхнул плащ и взялся за ручку двери на лестничную площадку.

— Да постойте вы! — крикнула Елка и зажмурилась, взвешивая: с одной стороны сладкие яблоки и лето, пахнущее бризом и солью, с другой — один параграф по истории... — Хорошо, выучу я эту дурацкую тему. Довольны?

Наполеон с Христофором переглянулись и синхронно кивнули.

Елка подхватила портфель с пола и, нервно бормоча себе под нос все то, что она думает об этом дне и истории в частности, вылетела за дверь.

— Ну что, коллега, план сработал? — Христофор снял парик и уселся на широкий подоконник. Наполеон расстегнул воротник, забрался рядом и по кошачьи потянулся: в театральном костюме было душно и тесно.

По коридору процокали каблуки. Змеиный взгляд задержался на костюмах, а потом вернулся к довольным лицам.

— Вы ее убедили?

— Думаю, эту двойку она исправит, — Наполеон подмигнул Кобре.

Та устроилась на подоконнике между мужчинами, сняла очки и рассмеялась.

— Мальчики, может вам все-таки стоило поступать на актерский, а не педагогический?

***

Над входом загорелась зеленая лампа. Дверь открылась, и во «Вневременную комнату» заглянул охранник. Вид помятого императора и путешественника, сиявшего фингалом, вызвал на лице охранника улыбку.

— Ваше величество, сеньор Колумб, ошибка ликвидирована. Возвращайтесь.

Мороженое

— Мам, купи шарик!

— Какой?

— Ну вот же… А где?

Ребенок растерянно вертел головой, пытаясь найти клоуна, державшего огромные воздушные шары. А того и след простыл. У ножки скамейки застыл голубь, лишь изредка переминавшись с лапы на лапу. «Как они живут в такой суете?» — ворчал он про себя и ерошил перья, кончики которых словно были выкрашены красной и зеленой краской.

Что-то больно треснуло его по затылку. Хлебные крошки?

— А почему он такой медленный? — почти что оглушил его детский голос.

— Больная, наверное, птица, — раздалось в ответ.

«Я не птица. Я мимикрятор! И я здоровый», — обиженно просопел про себя голубь и стыдливо спрятался под скамью. Покрутил головой. Старое, поломанное дерево, «кричащий» шатер и линию электропередач отмел сразу. Пруд, залепленный тиной, у парка тоже. От самокатов и велосипедов уже кружилась голова. А еще вокруг стояли пекло и духота, облеплявшие тело…

А что там, по другую сторону скамьи? Ларек с мороженым? То, что надо.

Мимо проплыл тополиный пух.

Голубь прикрыл глаза, чувствуя, как становится легче. Дождавшись попутного ветра, он подлетел к ларьку и упал в контейнер. Дверца задвинулась. Стало темно. Мимикрятор вновь поменял форму и слился с мороженым. Прохладно. Он вытянул шоколадные руки и прижался боком к холодной стенке контейнера.

Шорох. Затем скрип. Мимикрятор приоткрыл глаз, а потом в страхе распахнул оба. Прямо на него зловеще надвигался огромный скребок. Мимикрятор почувствовал себя приговоренным. Съежился. Попытался занять как можно меньше места. Забился в угол. Но скребок все приближался. Бедняга нервно сглотнул. Шоколадное сердце ходило ходуном.

От громкого скрежета мимикрятор оглох.

Скребок прошелся практически рядом с брюхом и отодвинулся.

Вдох-выдох.

Мимикрятор выскочил из миски, вызвав крик удивления у продавца. Но сейчас было все равно.

Шоколадные капли пачкали траву. Трансформировались в сухую ветку у подножия старого дуба.

«Чтобы я еще раз согласился помочь с исследованиями уклада аборигенов? Ни за что! — клятвенно пообещал себе мимикрятор, переведя дух. — Но рецепт мороженого узнать все-таки надо».

Часть 3

В Городе-до-реки вам предложат чай, в Городе-за-рекой — кофе.

Следующие истории о городе, в котором уживаются сущности и разумные животные.

Символы

Уголек тронул лапой телефон. Тот мигнул экраном блокировки. Ноль входящих сообщений, ноль уведомлений, ни одного пропущенного звонка. Казалось бы, Новый год, праздники, выходные, что могло пойти не так? Уголек грузно опустился на стул и почесал нос кончиком ножа.

Все началось с увольнения. Начальник давно точил на него зуб, а окончательно вызверился, когда Уголек всего лишь помог разобраться с бумагами его любовнице. Начальство увидело в этом вопиющую аморальщину. Даже не считая того, что любовница была лисой, а Уголек — всего-навсего кроликом.

Потом ремонт, который толком не успел начаться. Полетевший ноутбук, на восстановление которого ушли почти все отложенные деньги (не считая тех, что остались на совсем-черный-день). Разбитая женой в хлам машина... Ах да, почти-бывшей женой.

Заявление на развод стало последней каплей. Сначала Уголек пытался забухать, но увы, с патологической непереносимостью алкоголя забыться сложно. И он попытался просто забыть.

Хотя порой по привычке продолжал ставить посуду в шкаф так, как ей нравилось, собирать разбросанные по комнате вещи. Он даже на праздник купил то вино, которое она больше всего любила.

Уголек опустил уши и сковырнул ножом кожицу апельсина. А сегодня днем он совершенно случайно столкнулся со своей женой, совершенно счастливой в обнимку с его лучшим другом. Культурно отведя глаза, они положили в корзинки по банке горошка и сделали вид, что никогда не были знакомы.

На выходе из магазина Уголек купил черную скатерть и набор черной посуды.

«Оливье, икра, селедка под шубой, мандарины... Вроде ничего не забыл», — кролик озадаченно дернул нитку у себя на шее. И включил телевизор.

«Я люблю эту чертову жизнь!», — послышалось из ящика.

— Угу. Я тоже, — Уголек поддакнул и саркастично усмехнулся. — А уж как она любит нас...

На глаза ему попался магнитик на холодильнике. Они с женой где-то на юге... В горле встал ком. Ему отчаянно захотелось заскулить или завыть. Уголек зажмурился и сжал лапы.

— Дзинь!

А вот и Она. Кролик встрепенулся. Магнитик жалобно звякнул о дно мусорной корзины. Следом за ним отправился и настенный календарь за еще непрошедший год.

Щелкнул замок. Скрипнула дверь.

— Пустишь? — неловкое молчание прервала Гостья.

Кролик подвинулся и хотел было помочь забрать косу и снять плащ.

— Не стоит, — Она тихо закрыла дверь и прошла в комнату.

Уголек разлил по бокалам вино. Не чокаясь, выпил. Молча положил икру на хлеб. Гостья также молчала, понимая, что ему нужно время, чтобы решиться. Она поддела косой шкурку мандарина. Потом еще одного.

После третьего бокала и тарелки оливье, кролик вздохнул.

— Я готов, — и подставил шею.

Гостья перехватила косу поудобнее.

На пол с кроличьей шеи упала перерезанная черная нить. Уголек моргнул, медленно ощупал себя. Оглядел со всех сторон. В немом вопросе уставился на Гостью.

— Посмотри на себя в зеркало.

В отражении Уголек увидел такого же уставшего, заколебленного кролика, только со взглядом дракона. Местами среди черной шерсти пробивались клочки зеленой. Из-под верхней губы выглядывали острые кончики белых клыков.

— И это все? — Уголек растерянно повернулся к Гостье. Та пожала плечами и завязала на его шее зеленую нить:

— В течение пары месяцев облик сменится окончательно, — Она помялась и тихо спросила: — Ты не будешь против, если я заберу мандарины? Больно они вкусные.

И, улыбнувшись, добавила:

— Ну что, встретимся в следующем году?

Уголек машинально кивнул, проводил Гостью до двери и, вернувшись на кухню, уселся на подоконник. За окном шел снег. Из ящика послышалось: «Я люблю эту чертову жизнь». И Угольку почему-то подумалось, что этот год обязательно будет лучше. Он приподнял драконьим хвостом бокал и чокнулся со стеклом.

Происшествие в Почтовом квартале

«Тринадцатое правило порядочной сущности — не ругайся с другими сущностями».

Краткий свод ночных правил и наставлений

Почтовый квартал плескался в огнях. Рябили в глазах неоновые вывески. Бумажные фонари свешивались с подоконников, колыхаясь от тихого ветра, что сновал по утопавшему в вечере городу. Кошь втянула носом воздух. Несло рыбой — видимо, ветер только что вернулся из Рыбного рынка.

Кошь дернула кончиком одного из трех хвостов и зажмурилась. Ей пришел на ум толстяк Акула, неизменно торговавший на рыночном углу. В его лавке всегда можно было найти уйму крючков, многим из которых было уже больше ста лет, диковинные раковины со дна далекого Сиреневого моря (того самого, что расстилалось у подножия Лиловых гор, а ведь до них было не меньше двух дней пути на поезде), а если Акула был в хорошем расположении духа, он мог вручить в подарок баночку с мазью из синих водорослей. Кто только не заходил к нему в гости: и черепахи, спасавшиеся от ревматизма его настоями, и раки-отшельники, когда им приходило время сменить раковину на новую. А те раки, что умудрились променять отшельничество на семейные хлопоты, приходили по велению жен за обновкой.

Кошь поморщилась, вспомнив, как один нетерпеливый и жутко хамоватый рак цапнул ее за хвост клешней, к тому же выдернув целый клок шерсти. Кошь дернула ухом, отгоняя неприятное воспоминание. Рыбный запах развеялся, и она, грустно вздохнув, провела лапой по каменной статуе жабы.

— Свежие новости? — прошелестел шепот.

Кошь подпрыгнула на месте, выпустив когти. Но, вглядевшись в хозяина шепота, нервно рассмеялась. На голове каменной жабы, скрестив ноги в полосатых носочках, сидело привидение. Сквозь полупрозрачный балахон просвечивала булыжная улица. И было видно, как привидению тяжело удержать в маленьких лапах толстую газету.

— А чьи новости? Обычные городские или специальные? — Кошь попыталась рассмотреть заголовки, но привидение проворно отвернул газету.

— А вам принципиально? — маленький вымогатель хитро прищурился. И Кошь поняла, что ее раскусили.

Машинально она оправила чуть сползший с ушей капюшон и почесала когтем маску. Тяжело быть сущностью, в которую жители города еще не верят. Спасибо, что Город видит в них родственников, и прикрывает перед горожанами.

— Ладно, дайте одну штуку, — Кошь протянула привидению монету.

— Одной монеты будет мало. Это же свежие ночные новости.

— Ах ты ж, маленький вымогатель! — Кошь присвистнула. Новости на завтрашнюю ночь? Но подожди-ка, это особая часть корреспонденции, к которой не просто так добыть доступ! — А откуда у тебя эта газета?

У привидения забегали глазки. Оглянувшись, он подхватил сумку с другими (такими же?) и скрылся в тени одной из вывесок.

Кошь успела только цапнуть когтем воздух.

Странная газета лежала на статуе. Кошь стряхнула с нее комочки страха. На первый взгляд в ней не было ничего необычного — типичная сводка за прошедший день: потасовка между жителями улицы Газовых фонарей и улицы Электричества, публикация нового романа молодого, но уже очень перспективного писателя («молодые девушки и дамы более почтенного возраста обивают порог издательства, чтобы получить автограф»), Аптекарский сад полностью украшен и готов к празднованию дня Города.

Кошь вздохнула, отметив про себя, что это празднование дня Города-до-реки. А когда родился Город-за-рекой — не знают даже старожилы-гаргульи центральной башни.

Она неспешно побрела по улице, провела лапой по заголовкам. Те зарябили, и на месте старого текста проявились ночные новости: в ходе потасовки пострадали одно привидение и домовой, случайно попавший под ноги; среди сущностей разлетелась теория, что новый роман был на самом деле написан призраком («но для этой фанатской версии в качестве основания всего лишь то, что произведения Призрака перестали быть лидерами по продажам»)...

Не то. Кошь перевернула страницу.

«Свежие ночные новости!

Завтра вас ждет:

— долгожданное прибытие столичной футбольной команды на межгородской чемпионат. Счет 5:2 не в их пользу.

— в бар „Крылья и хвосты“ нагрянет с визитом полиция. Рекомендуем не брать с собой ничего такого, что может привлечь их внимание. И не берите в баре молоко и валерьянку — в этот раз они просрочены

— премьер театра „Золотое руно“ — Дракон Эйвас — не сможет выйти на сцену по личным обстоятельствам (чрезмерное употребление алкоголя). Советуем сдать билеты, чтобы вернуть полную стоимость

...»

Кошь хмыкнула и тут же в кого-то врезалась.

— Ой! — пробормотала она, упав на булыжники. Капюшон окончательно спал с головы.

— Смотрела б, куда идешь, — раздалось над ней недовольное ворчание.

Кошь подняла глаза и встретилась взглядом с лисом. Тот оправил воротник свободной лапой, а второй удобнее перехватил коробку. Из ее нутра подпрыгнули в воздух и плавно опустились обратно несколько писем.

— Или хотя бы сняла маску — чай не маскарад на дворе, — лис дернул плечом и скрылся за дверью в отделение Почты.

Кошь поднялась с земли, отряхнулась, продолжая сверлить дверь взглядом и сминать в лапе несчастную газету.

Да пошел он... А газету сжечь. Правильно ее в массы не пускают — меньше знаешь, меньше падать.

Почтовый квартал переливался огнями. Шелестевший ветер крался под тонкими занавесками, трогал вывески, скрипел распахнутыми дверями. Неоновый свет подсвечивал дорогу и листву с травой.

Город-до-реки наслаждался огнями, а Город-за-рекой, улыбаясь, смотрел на младшего брата.

Тишина

В Заштрихованных районах сегодня было на удивление тихо. Разбросанные в неведомом ни одному адекватному горожанину порядке, штрихи почти что обиженно сопели. Словно бы они не могли поделить место на холсте.

Аккуратные черточки птичьими следами чернели на снегу. Черные линии электропередач жирным графитом блестели на сизом небе. Монохромный район был хаотично строг и в этой хаотичности образцово хорош. Да он и сам это понимал.

Белые промышленные здания лупоглазо смотрели черными окнами. Только «лупоглазыми» их стоит называть исключительно за глаза. Город-до-реки хоть и молод, но временами бывает заносчив и скор на мелкую месть. Черные приземистые гаражи свысока смотрели на прохожих. Белые снег падал хлопьями и укладывался в сугробы вокруг стволов черно-белых деревьев и серых кустов.

В сером асфальте отражались чуть более светлые серые облака, неспешно плывшие по небу. Обычно Заштрихованные районы по-рабочему гудели, о чем-то спорили. И, если считать это их обычной жизнью, то сейчас было такое ощущение, что жизнь замерла в немом удивлении.

А это могло значить только одно...

Вокруг одного из гаражей скопилась толпа. Она не гудела, не размахивала руками. Вокруг нее чувствовалось напряжение, негодование и, возможно, даже оскорбление ее моральных устоев. Сильнее всего напряжение чувствовалось в самом центре толпы.

Больше десятка испепеляющих взглядов сурово сверлили воробья, которому не повезло оказаться в монохромном районе.

Он неловко переминался с лапы на лапу, почесывал одну ногу в ярком полосатом носке о другую. Что сильнее рябило в глазах: кепка с разноцветными пятнами, натянутая почти на глаза, или граффити в вырвиглазных оттенках, — толпа не могла сказать.

В том же молчании, нарушаемом только посапыванием воробья, перед его клювом возникло ведро с черной краской и серая кисть.

Оглядев недовольную толпу, воробей понял, что отвертеться не получиться.

Мазок за мазком перекрывал цвета, возвращая району спокойствие. Когда последний оттенок был погребен под черным цветом, толпа шумно выдохнула. Зашелестел ветер. Загудели гаражи и промышленные. Штрихи, свистя, пожали друг другу черточки.

Дождавшись, пока последний из толпы скроется, воробей пнул ногой ведро. Черная краска разлилась по серому асфальту, съедая отражение облачного неба.

Высунув кончик языка, воробей, хитро оглянувшись, в самом углу гаража нарисовал маленькую желтую пташку.

Город вздрогнул от скрежета и отчаянной тишины.

Черно-белый трамвай

Трамвай опаздывал. Для Города-за-рекой это было в новинку. Правда, Шанка этого не знала. Да и откуда было ей знать, приезжей, о нравах и порядках нового дома. Все ее тушканчиковое семейство не было радо переезду любимцы. Но если уж тушканчику что-то взбредет в бедовую голову — не обессудь и смирись с неизбежным.

Шанка прикрыла глаза и принюхалась. Запахи переливались рыбной чешуей и лунной дорожкой... такой, какая обычно бывала в Белой пустыне. Синей дымкой пах колючий белый снег. Он еще так противно падал за шиворот и путал шерсть. Сколько придется провести времени перед зеркалом, чтобы распутать все спутанные шерстинки?

А из приоткрытой двери кофейни тянулся слабый светло-бежевый огонек уюта и тепла: свежеиспеченные булки и пышки, посыпанные пудрой, манящий аромат терпкого кофе и прянностей. Город-за-рекой любил кофе, наверное, сильнее восточного ветра и плеска воды. А вот Город-до-реки демонстративно предпочитал чаи, особенно привезенные из самых загадочных уголков Востока.

А может плюнуть на завтрашнюю учебу? Шанка представила, как ей снова придется сидеть в душном кабинете, рассматривая формулы и крючочки. А они не вызывали ни душевного спокойствия, ни аппетита.

Шанка подалась вперед за запахом. Светлые мазки потянули ее за ворот к кофейне. Более яркие — за уголки красного шарфа.

В животе заурчало то ли от голода, то ли от предвкушения.

— Дзинь!

Мазки испуганно съежились и спрятались за дверь.

Вокруг Шанки сначала запахло и засверкало страхом. Тускло-серым, словно осеннее небо. А потом в глаза ударили яркие фонари.

Перед остановкой замер черно-белый трамвай с огромным нулем на потресканном боку. Странно. Как будто водительское сидение пусто. Да и внутри никого... Шанка осторожно поднялась по скользким ступеням, на всякий случай прижав уши к голове. Посреди прохода расстилался ковер, похожий на тот, что висел на стене у старушки-соседки. Под потолком висели две небольшие люстры. Но их света хватало и для того, чтобы оглядеть весь трамвай, и чтобы оставить место теням заигрывать с воображением в углах и складках штор.

Шанка уселась в центре прохода. Скорее, провалилась в мягкое сиденье.

Тихо закрылись двери. Трамвай тронулся.

За окном проплывали дома, набережная и снова дома. Проносились мимо высокие фонари и одинокие деревья, росшие вдоль дороги. Шанка рассеянно вывела на стекле улыбающуюся рожицу.

Шорох.

Она оглянулась, но никого не увидела. Трамвай был все также пуст. А из рожицы на окне внимательно смотрела чья-то хмурая морда.

Шанка вздрогнула. Поправила штору и достала из сумки учебник.

Чего только в ночи не померещится? А самое лучшее средство, по мнению всех студентов, по борьбе со страхами — изучение прошедших лекций.

За перелистыванием страниц она не заметила, как над ее головой замерли два привидения, рядом устроилась невеселая горгулья, а на задних сиденьях заиграли на гитарах призраки. Пару раз ей мерещилось чужое дыхание в макушку.

А вскоре трамвай остановился рядом с ее домом. На прощание погладив черный трамвайный бок, она на секунду поймала благодарное урчание старой машины.

Куда запропастились ключи? Вот же, растяпа... а нет, вот они. Шанка крутанула ключи в лапе. Те сверкнули под лунным светом. Она обернулась, но трамвая уже не было.

Город-за-рекой зачерпнул в еловые лапы снег и опрокинул целый ком Шанке за шиворот. А пока та отряхивалась, нежно погладил тушканчика по голове, стирая ненужные воспоминания.

Незачем раскрывать одну из своих любимых ночных тайн.

Поле одуванчиков

«Я иду тебя искать в чащу, поле или падь. Мне, по правде все равно. Волчьим следом сплетено...»

Дребезжат рельсы. Их почти не видно — настолько они заросли травой. На покосившихся указателях не различить букв. Из-под облезшей краски пробивались ростки.

Дай времени волю — станешь свидетелем перемен. Какие из них придутся тебе по душе? Времени, если честно, все равно. Оно посмотрит кошачьим желтым глазом, выгнет спину, проведет когтями по земле... А если повезет — придумает для тебя свое «Мау».

В мире тысячи дорог. Как так происходит, что все трамвайные пути пересекаются в одной точке? В прошлый раз это была чернильная клякса. В позапрошлый — осенняя капля дождя.

Что ты выдумал на сей раз, Кошачий бог?

Он, наверняка, щурится, прицеливаясь из фотоаппарата.

Или подбирает самый темный оттенок краски.

Тебе не кажется, что ты слишком любишь играть в прятки?

«Я иду тебя искать. В этот раз тебе под стать: волчья тень сметет следы. Я сбегаю. Ищешь ты...»

Поле, как в прошлый раз, пахнет одуванчиками. Листья щекочут колеса и «нуль» на облезающем боку. Солнце слепит фары и, отражаясь от лобового стекла, пускает по цветам солнечных зайцев. Если внимательно посмотришь, среди обычных заметишь одного с волчьей тенью. Он обернется, подмигнет тебе и, крепко сжав в лапах шарик, скроется в солнечном поле.

Я слышу твои шаги.

Хватит прятаться в чужих тенях: тебе не идет.

***

Среди одуванчиков мелькнул хвост. Следом еще два. И перед носом трамвая вынырнула...

— Кошка? Кошачий бог сильно изменился с последней встречи, — проскрипел трамвай.

— Кошь, — поправила гостья и вытащила одуванчик из-за уха. — Кошачий бог просил извинить.

Старые ссадины на стеклах. Новые царапины на колесах. Битые фары.

— Куда тебя занесло в этой жизни?

Трамвай вздохнул и, скрипя, расправил гармошку.

— Море. Оно было совсем рядом: серое, шумное, капризное. Но, знаешь, по-своему очаровательное. Оно как вечный ребенок. Хотя, наверное, могло бы посоревноваться по возрасту с Кошачьим богом.

— Ты его переоцениваешь, — протянула Кошь, улегшись на трамвайной спине и разглядывая гнездо, свитое у пантографа.

— Это потому, что ты не знаешь, какое море на самом деле.

Трамвай закашлялся, лег днищем на рельсы и закрыл глаза.

— Мне не будет больно?

— Как и в прошлый раз, — Кошь положила одуванчик трамваю на разбитую фару.

— Передай... ему, что мы еще встретимся.

Кошь кивнула и отошла на пару шагов, смотря, как одуванчики покрывают трамвай с колес до рогов.

Золотые соцветия побелели и взмыли в воздух от ветра.

Среди облачной стаи плыл облачный трамвай. До конечной — до моря.

«Ты пришел меня искать — хочешь, встретимся опять. Одуванчик за спиной. Тень кошачья за тобой».

Кофейная недосказанность

Странный день. Кофейня на окраине города. По спине пробежал холодок от предчувствия или предвкушения...

...Лисице хотелось любви. Той самой, до мурашек, бабочек в животе и затуманившихся мозгов.

Кошачьему богу тоже хотелось любви. Дурманящей, агонической. И, конечно же, не от себя и не к себе. Он, как всегда, предпочитал сторону наблюдателя.

Что мы имеем в итоге?

За окном — дождь. Серые капли на грязном стекле. Кофейные капли на чайном блюдце. Кофе, отвратительно горькое и пахнущее землей, соответствовало настроению. Странная нынче выдалась весна. Или это ей, лисице, так свезло?

Она мечтала о любви — она ее получила. Но, как оказалось, всего лишь на пару лет. И то, что по истечении срока придется заплатить дополнительно тоской и слезами, было упомянуто вскользь, мелким шрифтом и в самом конце договора.

Кошачий бог как всегда все рассчитал и теперь сидел в углу кофейни, следя за всхлипами и подрагиваниями плеч.

— Вам помочь? — раздалось над ухом.

Лисица вздрогнула. Предательски дернулась в лапах чашка, и капля некрасиво расплылась по скатерти. «Неэстетично», — подумалось Лисице. И она коротко кивнула незнакомке.

Та проскользнула к скамье напротив, свернула хвосты и вздернула кошачьи уши.

— Расскажите, что случилось. Вам станет легче.

Лисица смахнула с щеки слезу.

— Не переживайте. У нашей беседы будет целый ряд преимуществ: во-первых, незнакомцу открыться проще всего, во-вторых, я изособой службы поддержки. Не верите? Вот мое удостоверение.

Лисица пробежала по нему взглядом, шмыгнула носом и трясущимися лапами поставила чашку на блюдце.

— Пару лет назад я подписала один договор. Мне обещали помочь найти любовь всей моей жизни. И ведь и вправду помогли! Лис... он такой умный, талантливый... Как-то сразу съехались, жили душа в душу. А сегодня он сказал, что влюбился в другую, — она закрыла морду лапами. — А я ж еще и немаленькую сумму заплатила тогда...

Незнакомка внимательно слушала, подперев щеку ладонью. Обвинения, сбивчивые признания, причитания. Из разу в раз одно и то же. Это уже десятая жертва подобного почти-что-обмана? Нет, одиннадцатая.

Пару раз она бросала взгляд на часы. Разговоры по душам всегда были непредсказуемы и могли закончиться чем угодно: караоке, налетом на бар или путешествием на другой конец света. И практически все безрезультатно: договора на лапах нет (читай: порван, сожжен, утоплен слезами), у кого подписывали — не помнят.

В этот раз официанта насильно заставили принести водку. Несчастный заяц решил не сопротивляться.

— ...Встретила бы эту котовью морду — располосовала бы, — Лисица пьяно всхлипнула.

— Что, простите?

— Ну этого козла... кота, который меня подговорил на это безрассудство. Треснула б...

Незнакомка довольно улыбнулась. Что ж, кажется, она знает одного такого индвидума... Вызвав Лисице такси (выслушав пьяно пролепеченный адрес) и наказав водителю довести барышню до дома, она вернулась обратно в кофейню.

— Обещ-мяу, все будет в мяулучшем виде.

В углу, напустив на себя загадочный вид, сидел кошачий бог. Маленькая крольчиха напротив листала договор, второй лапой ища в сумке ручку.

— Рекомендую ознакомиться с мелким шрифтом на последней странице, — прошептала незнакомка, встав у той за спиной.

Минуту спустя раздосадованная крольчиха вылетела из кофейни. А кошачий бог ошарашенно переводил взгляд с пятна на очень знакомую ему особу.

— Кошь? Ты что творишь? Это была моя лучшая рубашка!

— Я как чувствовала, что это все из-за тебя, — Кошь уселась напротив и скрестила лапы на груди. — По сути, это же обман. Самому не противно?

— А то, что ты сама обманула, притворившись агентом службы? Или это другое?

— Эй, — Кошь почувствовала, как у нее горят уши и маска. Слова кошачьего бога ее задели. — Я действовала во благо! И вообще учти, или ты прекращаешь этот балаган, или в следующий раз кофе выльют не на рубашку, а тебе на голову.

Кошачий бог закатил глаза.

— Тебе-то это зачем?

— Считай это женской солидарностью, — Кошь криво усмехнулась и выглянула в окно. Мелкий дождь барабанил по лужам.

Кошачий бог вряд ли знал, что и ей нужна любовь.

Но они оба знали, что сущностям любовь противопоказана.

Хвост

— Ну, давай, прев-ра-щай-ся! — полярная лисица подставила хвост под кран и открыла вентиль с ледяной водой.

От истошного визга проснулась вся общага. Соседи сверху ударили по батарее. Сбоку — пообещали надрать уши. Соседи снизу были более флегматичны и всего-навсего пару раз саданули шваброй по потолку.

— Ты совсем рехнулась? — наехала на лисицу зайчиха, едва та вышла из ванной.

— Он не белеет, — лисица провела белой лапой по темной шерсти на хвосте.

— А орать-то зачем?

— Кое-кто забыл переключить душ на кран, — лисица мрачно посмотрела на подругу и оскалилась.

— А может и ну его, этот белый хвост? Будешь единственная в своем роде…

— А давай ты одну половину морды накрасишь, а вторую нет? — лисица угрожающе потянулась полотенцем к зайчихе.

Та подпрыгнула и спряталась за дверью в комнату.

— Во больная, а… Ай! — в дверь гулко припечатался тапок.

Спустя полчаса обычно образцовую песцовую комнату было не узнать: из шкафов торчали вещи. По полу проехался танк. Перепуганные пауки собрали свои пожитки и свалили за окно искать новое пристанище.

— Точно!

Лисица залезла под кровать, чихнула, ударилась макушкой о сетку. Вот он, чемодан. Старый, потертый, весь в пыли, он уже стоял посреди комнаты. Поколдовав над замком, лисица, наконец, его отворила и вытащила на свет плащ.

— То что надо.

Привязанный к спине тканевым поясом хвост спрятался под плащом. Лисица пару раз крутанулась перед зеркалом, проверяя, чтобы ненароком из-под ткани не мелькнула темная шерсть и побежала на пары.

В душных, плохо проветриваемых аудиториях было жарко. Хвост чесался так, что, когда препод на очередное ерзанье попросил с лекции, лисица радостно вылетела в прохладный коридор.

У лифтового холла послышался странный шорох. Одинокая лампочка тускло мигала, покачиваясь под потолком и не столько освещала холл, сколько создавала все же больше теней. Лисица на цыпочках прошла вдоль стены до распахнутого окна. Шорох переместился за спину. Лисица обернулась. Прямо на нее смотрели огромные красные глаза.

Она пошатнулась и грохнулась на пол.

***

— Как думаешь, сработало? — прошептала зайчиха, стягивая с себя и соседки балахон и снимая с фонариков красный пластик.

Одним из фонариков они посветили на лисицу. При падении хвост выскользнул из-под пояса и серебрился на полу.

— Давай, когда она очнется, не будем ей говорить, что у нее хвост не побелел, а стал седым? — пробормотала зайчиха.

— Она же все равно узнает.

— Но у нас будет еще пара минут, чтобы успеть добежать до общаги.

Временная заморозка

Говорят, если не сдать экзамен ректору, то тебя превратят в духа и ты будешь заново проходить семестр до сессии из раза в раз, пока не сдашь…

из «Страшных баек института Символизма и Архетиповъ»

В утренней опустевшей ромашке в кои-то веки пахло спокойствием. Раззявленные дверные проемы поточных аудиторий непрестанно зевали. Видавший виды звонок переводил дух после утомительного семестра. Отдыхали от студенческой беготни все десять лестниц.

Пара хвостатых студентов спряталась возле кадок с цветами, уткнувшись носом в конспекты. Кошь перехватила удобнее книги и посчитала хвосты: у одного три пересдачи, у второго — пять.

— Перваки, — пробормотала себе под нос Кошь и, согласившись сама с собой, кивнула.

Крутанувшись на месте, она отыскала взглядом выход, но ее внимание перехватила еще одна тень на скамейке.

Кошь потопталась. Подошла поближе. Сгрузила книги на другой край скамьи. Тень оказалась койотом. С заиндевевших хвостов — всех одиннадцати штук — свисали сосульки. Над шерстью на макушке синела дымка. Койот лениво приоткрыл глаз и обвел Кошь взглядом.

Не испугался, не дернулся, не выказал удивления.

— Чего стоишь? Садись, — сипло произнес Койот, кивнув на скамью.

Кошь села рядом. Лапы не доставали до пола. На всякий случай осмотрела себя.

— С тобой все в порядке, не крутись. В отличие от меня. Я уже привык видеть сущностей и хвосты от пересдач и комиссий.

— А чего с тобой? — Кошь вопросительно взглянула на студента, тот кивнул. Она коснулась пальцем хвоста и тут же отдернула. Хвост и вправду был ледяным.

— Байку про ректора слыхала? Так вот, знай, это не байка. Меня завалили на первом же вопросе. А как в ведомости намарал «неуд», так я и стал духом. И ведь никто не поверит. Пока сам в духа не обернется.

Кошь почесала пальцем маску.

— Я вас, сущностей, в расчет не беру, — пояснил Койот. — Самое паршивое — хвосты. Их не отогреть и никуда не прибрать. Достали спину морозить. И в транспорте вечно их зажимает.

— А пересдачи?

— Хых, пока ректору не сдашься хотя бы на «уд», пересдачи не помогут. Называется «временная заморозка», — Койот постучал пальцами по щеке и дернул ушами. — А ты чего тут ошиваешься? Чай, не студентка.

— Тьма упаси, — хихикнула Кошь. — Мне в библиотеке вашей пообещали тройку талмудов, вот, наконец, разрешили забрали. Кстати, возьми «Символизмы».

— Зачем?

— Ну ты же сегодня сдаешь? — получив кивок, Кошь продолжила. — Тогда не спорь, пригодится.

Со стороны лестниц послышался тяжелый вздох ступенек и гул студенческих голосов.

— А вот и мои, — Койот вздохнул, поскребывая когтем по талмуду.

— Ни пуха, — Кошь ободряюще улыбнулась.

— К тьме, — ответил студент. С хвоста сорвалась сосулька и упала на пол.

Кошь натянула на маску капюшон и уткнулась лицом в раскрытую наугад книгу. Минуты ожидания тянулись резинкой. Галдели студенты. Тихо жаловались друг другу стены. Шуршали шпаргалки и страницы конспектов. Скрипели дверные петли.

— Сдал! — раздалось над ухом.

Кошь подняла голову. Кайот блестел начищенным медяком. Оттаявшие хвосты покачивались за спиной.

— То ли наконец сработала халява, то ли твоя книжка меня спасла. На третий раз! — Койот упал на скамейку, вытянул лапы и довольно присвистнул. — Теперь я свободен.

— А пересдачи?

— Да тьма с ними. Я все равно хотел отчисляться.

***

— Спасибо, что помогла ему сдать, — ректор устало опустился в кресло. — Четвертый раз я бы уже не вынес слушать его бред. В прошлые сессии он вообще ничего не учил, тут хотя бы книгу принес. Уже подготовился.

— Мог бы поставить просто так «уд», раз не хотел связываться.

— Не могу, — ректор развел лапами. — Запрещено правилами. А правила…

— …можно нарушить в определенных условиях, — закончила за ректором Кошь.

— Это работает только с сущностями, — хмуро пробормотал ректор. — Надеюсь, он хотя бы учил?

— Ты просил меня помочь со сдачей, а не научить его твоему предмету, — Кошь пожала плечами.

— Кошь!

Кошь обхватила лапами кружку с чаем и улыбнулась. Чтобы играть на чужом поле, нужно знать слабость противника, особенно, если его слабость — обычный учебник.

Дополнительно:

— Нет, маска у меня не снимается, — Кошь недовольно отвела чужие лапы от лица. — Нет, нельзя проверить. Так, не переводи фокус внимания с себя! Кто у нас жертва истории?

— Кто? — ошарашенно переспросил Койот. Жертвой он себя еще не чувствовал.

— Ты, кто. Так, все, не сбивай настрой. А то я перехочу тебе помогать.

Кошь скрестила лапы и отвернулась.

Изнанка

«Те, кто могут приходить без стука, предпочитают стучаться»

— Ты слышал?.. Ты знаешь?..

Вопросы отскакивали от стен класса, разбивались эхом и таяли под ногами школьников. Более удачные заползали в зевающие портфели, брошенные на партах. Тени тихонько скулили за свежевыкрашенными батареями: то, что обычные дети их не видели, еще не значило, что теней по чистой случайности не цапнут острыми пряжками или не пнут ногой.

— Все слышали? Шарлотта Карловна заболела! — взобравшись на учительский стол, топнула по дереву маленькая крольчиха-староста.

— Ура! Урока не будет! — послышался с задних рядов хриплый голос койота.

Класс зашумел. Задрожали полы. Взмыли клетчатые самолетики, сложенные из тетрадных листов. Октябрьский ветер, незримый для детей, уселся на подоконнике, с детской улыбкой следя за бумажным полетом. От щелчка его пальцев самолет делал мертвую петлю или бочку, а ребята смеялись, соревнуясь, чей дольше всех продержится в воздухе.

За весельем, творящимся в четырех стенах, спрятался звонок, но стук в дверь перекрыл шум. Затем скрипнули дверные петли. Самолетик шмякнулся носом о твидовый жилет и рухнул на пол. Ветер застыл нашкодившим школьником и завернулся в занавеску. Староста растерянно моргнула и сползла со стола. Замерли и остальные ребята.

— Здрасть, а вы кто? — набравшись смелости и привстав над партой, ляпнул койот и тут же рухнул обратно на стул, пригвожденный тяжелым волчьим взглядом.

— Вы четвертый «А»?

Крольчиха кивнула. Волчица чуть ссутулившись, встала перед классом и потерла куриного бога, висящего на шее.

— Сегодня я заменяю вашего учителя.

От пронесшегося недовольного гула цветы на подоконнике опустили листья.

— А мы вас не помним.

— Мы раньше вас не видели.

— А как давно вы работаете в нашей школе?

Вопросы, коснувшись темной волчьей шерсти, с шипением испарялись, не находя на себя ответа.

— Вы так любите свою учительницу, что не хотите, чтобы урок вел кто-то другой? — в голосе волчицы не чувствовалось эмоций.

— Она ненормальная, — буркнул койот, что-то рисуя на полях тетрадки в линейку. Кончики острых ушей недовольно дрожали.

«Сумасшедшая… часто сама с собой разговаривает… Странная…» — наперебой заговорили дети. Волчица подняла лапу, призывая к тишине.

— Вы не подумайте, мы, правда, хорошо относимся к Шарлотте Карловне, — крольчиха опустила голову. — Но она часто заговаривается. Или может затянуть беседу с пустым углом. Или просто стоять и глядеть в пустоту. А в последний раз она вообще просила прощения у швабры, о которую споткнулась.

Волчица села на край стола и обвела класс взглядом. За крючками на партах прятались школьные духи, в чьи обязанности входило поддерживать чистоту и порядок. Феи цветов недовольно морщились и воротили от волчицы нос. Октябрьский ветер избегал встречаться с ней взглядом, делая вид, что рассматривает на занавеске замысловатый узор.

— А еще она часто несла чепуху про каких-то волшебных существ, — койот повел ушами. — Но мы то не идиоты, мы же знаем, что это байки для мелюзги.

— Значит, она вам рассказывала про Изнанку? — голос Волчицы дрогнул.

— Чего?

— Ту часть города, в которой наравне с обычными жителями соседствуют духи и сущности.

— И вы туда же? — тихо пробурчал койот.

Волчица переглянулась с ветром. Тот мотнул головой, протестующе дернул край занавески. Бумажные самолеты проскользнули по полу.

Волчьи глаза странно блеснули.

— Значит, ты уверен, что Изнанки не существует?

— Конечно, — койот взглянул на волчицу. — Вообще-то мы в мире цифровых технологий. Все эти духи — просто пережиток времени.

Он держался по-взрослому и, наверняка, хотел общаться со взрослыми на равных, но чувствовалось, что его аргументы были подражанием кому-то из старших.

— Если бы ваша Изнанка существовала, ученые бы уже нашли способ с ними связаться и договориться.

— А если я покажу, что вы не правы? — в волчьих глазах блеснуло озорство.

— То наш класс больше не пропустит ни одного урока Шарлоты Карловны.

Ребята согласно кивнули. Койот скрестил лапы на груди и откинулся на спинку стула.

Волчица сняла с шеи куриного бога, подошла к окну и отдернула занавеску. Ветер в негодовании зашумел, но стих от цыка. Солнечный луч попал в подставленное отверстие в камне и прополз по полам, стенам, мебели. Потолки стали выше. Волчица выпрямилась во весь рост. Ее морду теперь закрывала длинная белая маска, похожая на клюв ворона. Длинный черный хвост закрутился спиралью. На глазах ошарашенных детей из-за батареи вылезали тени, кряхтя и потягивая спины. В углу дернулась швабра, и из-под мопа показалась косматая голова духа уборки. Солнечные зайцы затеяли чехарду по партам и щекотали ладони и щеки.

— Неужели они настоящие? — крольчиха погладила зайца по спине и тот радостно застрекотал.

Поначалу духи с опаской поглядывали то на волчицу, то на детей. Только самые смелые, выйдя из укрытия, решались заговорить. Заваленные вопросами, они вальяжно устраивались на обложках учебников и, болтая ногами, принимались рассказывать истории. Но затем страх развеялся. И уже дети показывали сущностям, как складывать самолеты и корабли и как играть в игры.

Только койот сидел в растерянности и грыз колпачок шариковой ручки.

— Но почему? — бормотал он про себя.

— Наш город держится на равновесии, — голос волчицы прозвучал совсем рядом, словно она стояла за его спиной. — Даже если вы не видите проявления Изнанки, она так или иначе всегда рядом, но вмешивается только тогда, когда городу нужна ее помощь. Ведь мало кто любит непрошенных советов.

Волчица бросила взгляд на часы над входом.

— Время урока близится к концу.

Она повесила куриного бога на шею и тотчас же приняла прежний облик. Все существа вновь стали невидимы. Дети огорченно вздохнули.

— А мы теперь их больше никогда-никогда не увидим? — расстроенно протянула крольчиха.

— Отчего же? Те из вас, кто будет хорошо учиться, научится находить интерес даже к скучным вещам и будет жить в гармонии с собой и другими, став взрослым, сможет снова увидеть изнаночную сторону.

— Как Шарлотта Карловна?

Волчица кивнула.

— А она скоро поправится? — тихо спросил койот. И мысленно спросил сам себя: «а мы не забудем эту встречу?»

— Теперь скоро.

«Если только сам захочешь запомнить», — услышал койот в голове голос волчицы.

— Ребят, давайте после уроков сходим к Шарлотте Карловне? — койот встал из-за парты. Крольчиха едва заметно нахмурилась, что это не она предложила такую идею. Никто не ответил отказом.

Волчица коротко кивнула и вышла из класса. Над школьным коридором громко разлетелся звонок.

А когда отзвенел последний, ребята, размахивая портфелями, отправились к учительнице домой. Стоило той открыть дверь, как они всей гурьбой ввалились в квартиру и, перебивая друг друга, принялись рассказывать, как они по ней соскучились, о том, что им поставили замену, о том, что теперь они не прогуляют ни одного ее занятия. Крольчиха, размахивая лапами, затараторила:

— А еще волчица показала нам…

— Подожди-ка, — перебила Шарлотта Карловна. — Перед вашим приходом мне звонил директор, мол наш урок отменили и нам придется наверстывать программу.

Ребята переглянулись. В комнате повис немой вопрос: «А было ли это на самом деле?»

— Так что ты хотела сказать, милая?

— А? Не… не помню, — пробормотала крольчиха и нахмурилась. — Да пустяки, неважно.

Койот, стоя в дверях, почувствовал, как воспоминание о сегодняшнем уроке начало растворяться. Он зажмурился, схватился за дверной косяк, стиснул зубы, представляя, как хватает воспоминание за хвост и прижимает к себе. В темноте на мгновение ему померещился волчий взгляд и одобрительная улыбка.

***

— И зачем все это было? — октябрьский ветер свесился с ветки дуба вниз головой прямо над волчицей, сидевшей на скамье под деревом. Та почесала маску хвостом.

— Увидела, что в них есть потенциал. Да и те, кому это знание не нужно, все равно его забудут.

— Зачем ты вообще к ним пришла, Смерть?

— Я хотела убедиться, — волчица пожала плечами.

— И как, убедилась?

— Да. Эти дети любят свою учительницу, хотя и не всегда ее понимают. Так что я приду к ней в иной час.

— Что значит «в иной час»? Все сущности школы были уверены, что старушке пришло ее время.

— Здесь я решаю, чье время пришло, а в чьих часах еще остался песок.

Волчица спрыгнула со скамьи и развеялась в воздухе.

Осенний ветер взмыл в воздух и поймал в полете самолетик из тетради в линейку, с крыла которого синей пастой смотрела нарисованная по-детски волчица в маске.