Драконьи сказки

Полозовы дети

У нижнего колодца было привычно тихо, лишь покрикивала иногда одинокая лягушка в мутном озерце в двух шагах от деревянного колодезного сруба.

Ведро звонко ударилось о тёмную блестящую поверхность, зачерпнуло и пошло ко дну.

Вешка поудобнее перехватила длинный деревянный крюк и потянула ведро обратно на поверхность. Вязкая темнота нехотя отпустила добычу. Плеснув себе на ноги, девушка переставила ведро с бортика сруба на специально пристроенную рядом лавочку и взялась за второе.

Коромысло давило на плечо, а в деревню мимо пары брошенных хат вела крутая глиняная тропка. Идти и идти.

– Мужа нет, мамка не рада! Вешку никому не надо! – Прашкин сын подтянулся на заборе и завёл свою лягушачью песню, стоило лишь показаться в начале улицы. Главный заводила и не в засаде, даже странно.

Причина для засад в глухой деревне среди лесских болот появилась с первыми осенними листьями. Девки да парни ещё не успели понять, что остались считаные дни до свадебной поры, а к приметной сосне близ входа в деревню пришёл седун. И сел под той сосной. Да так, что и дураку стало ясно – он здесь надолго.

Мелешка в тот день возмущалась да квохтала. Дядька Влас терпел, терпел, да как гаркнул на старшуху свою! Сказал работать идти, да детям велел к сосне не ходить – вдруг уведёт. Мелешка ухмыльнулась и сказала, что Вешке к седуну прогуляться в самый раз было бы, а дядька на это кулаком по столу ударил. Сказал, что Вешка уж не дитя и даже не девица (семнадцатый год – верный перестарок), но всё ж велел туда не соваться. И к колодцу главному, куда тропа мимо той сосны ведёт, не ходить. Всё-таки батрачка весь скотный двор на себе тянула, а просила крохи. Жалко такую работницу терять.

Только когда родительское слово малышне мешало? Первую седмицу-то ещё побаивались, во вторую полезли в засаде сидеть. Батьки лупили, но толку не было.

Вешка аккуратно поставила на скамейку у калитки вёдра. Спину тянуло нещадно.

– Батрачка! Иди курник чистить, курей скоро кормить уже!

Вилья даром что самая младшая жонка, а командовать горазда.

– Иду, хозяйка!

– Торопись давай! И вёдра занеси!

Коромысло отправилось на место в сенях, вёдра – в дом к печи, а Вешка – к курям.

– Что, бродяжка, до семьи пришла?

Светлокосая Любава как раз шла к огороду. Старшая, из живущих сейчас в отчем доме, дочка Власа четырнадцати лет невестилась в эту осень, потому работу поручали ей полегче. А от лишнего времени хороших мыслей в её голове не прибавлялось.

Вешка промолчала и взялась за скребок для насеста.

А чем куры не семья? По тёплому времени батрачке велели ночевать под крышей курника на сене, так что несушки ей были ближе родных.

Вешке было столько же лет, сколько Любаве, когда родной отец со старшей жонкой её из дому попросили. Сразу как стало ясно, что ни в своей деревне, ни в соседних никому она не приглянулась. Иное было б странно после болезни, оставившей Вешке рябое с уродливыми шрамиками лицо на память. Вот и не захотели приживалку терпеть, пусть и могла она по хозяйству работать – помощников у них и так полные лавки были.

Вешка подхватила ведро с куриным навозом и потащила его за огород на куряковую кучу.

Хорошо хоть получилось батрачкой место найти. С дядькой Власом ей повезло. Иные беспутную – а какую ещё из дома выгонят? – безродную девку и взглядом обходили, а дядька даже под крышу пустил. Хоть и платил немного. Подъедать за семьёй разрешал.

У навозной кучи в траве грелся на солнце толстый уж с лоснящейся чешуёй и приметным шрамом у головы.

– Жаришься, Великий Полоз?

Этот змий жил в курнике у общей с домом стенки. Курят он не таскал, потому Вешка его и не гоняла. Всё живая тварюшка, с которой поговорить можно.

Уж даже хвостом не шевельнул.

– Смотрите не попадитесь, навозный царь!

Вешка подхватила пустое ведро и поспешила обратно – работы до заката хватает.

***

Девичьи посиделки в эту седьмицу проходили в хате Власа. Вешка помогла Любаве с подготовкой, а после забилась в дальний угол со своим шитьём. Да так удачно, что замечали её даже не со второго взгляда.

За старшую сегодня была бабка Палашка – Власова мать. Значит, быть нынче интересным историям да басням.

– Бабушка, а сказка сегодня будет? – Веля десяти лет послушно сложила ручки на коленках и состроила умильную рожицу.

И конечно же, просили про седуна. Бабка не хотела который раз одно и то же рассказывать, но девки всё равно уговорили. И опять Вешка слушала, что седуна сложно отличить от доброго человека, потому что виду он может быть любого. Что появляются они на дорогах с первым осенним холодком. Узнать седуна можно по особым бусинам на посохе или по золоту на теле, которое они ото всех скрывают. Что заговаривают и уводят детей. Что седуны – дети Великого Полоза, который за добычей их посылает.

Подземного Змия люд не особо привечает. Уважает, но боится. А потому пакостит тишком в том, что его внимания вроде бы стоить не должно. Змей вот гоняют, а то и лопатой зарубить могут. Хоть и знает каждый с детских лет, что лучше того же ужа мышей никто не давит, а значит, есть от них польза.

Вешка нахмурилась – уже не первый день тревожила её судьба чешуйчатого друга из курника. Коли попадётся кому, точно зарубят.

Было уютно, но сказка быстро закончилась. И начались сплетни. И про Вешку с деревенскими парнями тоже. Если б она такая гулящая была, как они сказывают, пузатая ходила бы без перерыва!

– Вешка, ты б суму дорожную собирать начинала. – Бабка смотрела глазами старой козы. – Влас добрый, конечно, но блуда при невестящейся дочери не потерпит.

Пробиравшаяся мимо старухи Вешка молча поклонилась и шмыгнула дальше.

А поутру, когда самое важное девушка уже переделала, её позвал хозяин.

***

– Вот, бери и отнеси седуну.

Влас кивнул на корзину с пирогами, стоявшую на столе.

– Что б ему сладко было!

– Мелешка!

От окрика Власа вздрогнула не только Мелешка, но и младшие жонки, и стоявшие тут же старшие сыновья из неженатых.

Влас опять посмотрел на батрачку.

– Бери и неси. От всей деревни угощение. Сашок с Велем тебя проводят, мало ли что.

Неужели думают отдариться? Вешке не верилось, что седун после пирожков оставит деревню в покое, но корзину взяла – перед хозяином выделываться не стоит.

По деревне Вешка шла будто под стражей. Парни были младше батрачки, но статью в отца уродились, такие же бугаи.

– Бродяжка, стой! – окликнул Вель и остановился у забора крайней Прасковьиной хаты. Мелкая брехливая собака, один в один хозяйка, заходилась звонким лаем.

– Угостим? Может, заткнётся?

– Не. – Сашок пирожка пожалел. – Отец ругаться будет.

– Это верно. Пошли, бродяжка!

Седун был на своём месте. Вешка старалась не пялиться, но было любопытно. Есть ли то самое золотое пятно? Но на ладонях и лице ничего такого не было. Нестарый мужик с обычными коричневыми глазами смотрел с хитрецой.

Парни остановились ещё у ворот деревни, потому говорить Вешке пришлось самой. Поклонилась она в пояс и сказала:

– Вот вам, мил человек, пирожки от нашей деревни. Не побрезгуйте угощеньицем.

– Спаси-ибо. Значит, решили с пряников начать?

Седун смотрел остро, будто Вешка камень за пазухой прятала. Батрачка решила привычно промолчать. Ещё раз поклонилась и пошла к братьям.

– Ну что, принял? – Велю не терпелось.

– Принял.

– Вот и хорошо. Иди в огород, там мамкам помощь нужна. Власу мы сами всё расскажем.

А вечером батрачку снова позвал хозяин.

Также сидел Влас за столом, и стояли вокруг Мелешка с сыновьями. На печке чем-то шуршала бабка.

– Седун пироги взял? – Хозяин был мрачнее зимнего неба и смотрел тяжело.

– Взял, – голос дрогнул мимо воли.

– При тебе их ел?

– Нет, – от волнения Вешка перешла на шёпот.

– Что б его волки задрали!

– Молчи, дура! – Влас стукнул кулаком по столу и старшуха сразу замолкла. Хозяин снова взглянул на батрачку. – Иди коров проверь и сена им задай.

Вешка как могла тихо и быстро поторопилась к выходу. От спешки под окном батрачка споткнулась, припала на правую ногу, и в этот момент в хате снова заговорили.

– Отродье поганое. Ничто его не берёт! – у Мелешки даже шёпотом получалось повизгивать.

Затем Вель:

– Седуны же Полоза дети, может им это как лакомство.

Рассудительный Сашко:

– Седуны мрут, как и честные люди, то известно.

И снова повизгивание:

– Так может, от холодного железа мрут, а от яда нет!

Яда?

– Вот что, – заговорил Влас, и все замолкли. – Нам потому это и доверили, что на вилы седуна поднимать охочих нет. Но, видно, придётся. Значит так, завтра ещё пирогов ему спечёшь. Да чтоб наверняка! Если не поможет, к мужикам пойду. Всё равно эту погань убирать надо.

***

Шуршащая пыльная темнота курятника этой ночью была чужой и неуютной. Перебирая пальцами невидимые колоски и травинки, Вешка дивилась гулкой пустоте в голове и раз за разом вспоминала невольно подслушанные под окном слова. И дивилась уже тому, как много сил требуется, чтобы вызвать эти воспоминания. И как легко растворяются те слова, если не думать о них. Понять же услышанное не получалось вовсе.

Яд.

Значит, и собака бы?

Своими руками ведь поднесла. С поклоном.

В предсонном мареве смешались пирожки, белена, суровое лицо Власа, визг Мелешки. А сквозь эту муть на Вешку смотрел седун с почему-то змеиными глазами. Видно, и правда Полозов сын.

А наутро Вешка несла в руке лукошко мягкой, тёплой, сладкой отравы и думала, что больше никогда пирогов съесть не сможет.

Братья остановились за пару шагов до деревенских ворот.

– Вешка, сегодня мы с тобой поближе подойдём. Надо, чтобы седун при тебе угощенья попробовал. Мамка думает, что брезгует он им. И встань так, чтоб мы тоже это видели.

Сашок говорил твёрдо, пытаясь держаться как Влас, только Влас никогда батрачке-нахлебнице причин своих не объяснял. За спиной брата переминался с ноги на ногу Вель. И казалось Вешке, что враньём от парней несёт за версту.

– Ну! Пошли уже. – Вель, как всегда, торопился.

Верно, и от неё теперь ложью пахнет. Неужто сын Полоза не почует? Наверняка он ещё и вчера выкинул пирожки. Может, и ушёл уже?

От ворот было видно, что седун остался на месте.

Мужик присел у небольшого кострища, пытаясь развести огонь. Из шалашика хвороста уже поднимась тонкая струйка дыма. Вешку всё сильнее тянуло вернуться в деревню, но за спиной стояли братья… Да и пусть! Ей и так уходить со дня на день. Только Мелешка напечёт ещё пирогов, или Влас соберёт мужиков.

– Что стоишь, девка? Вновь с дарами деревенскими пришла?

Седун перевёл взгляд с костра на батрачку, и она невольно вздрогнула. Померещилось, что в человечьих глазах зеницы были щёлками как у змей.

– Чего молчишь? Онемела со вчера?

Вешка глянула через плечо на братьев. Нужно как-то сказать седуну.

– День вам добрый. – Батрачка поклонилась и подошла ближе. – По сердцу ли пирожки… Оказались?

– Дюже сладкие. – Седун усмехнулся в густые усы.

А вчера вроде мясом от корзинки пахло. Вешка ещё раз глянула на братьев. Вель показал рукой ей подвинуться. Батрачка послушно сделала шаг в сторону.

– Чего они там торчат? – Седун встал и с усмешкой посмотрел за спину Вешки. – Свидетельствуют, значит? Ну, давай свои пирожки!

И забрал корзинку из ослабшей вдруг руки.

– Только…

Надо сказать!

– А сегодня ещё румянее! Ну глядите, любо мне угощение ваше! – Седун махнул братьям пирожком и откусил половину.

– Т-только…

– Что ещё?

Вешка смотрела на оставшуюся в руке седуна половину и не могла выдавить из себя ни слова.

– Иди к своим. Ты уже всё сделала.

Мужчина отвернулся и пошёл к немногочисленным пожиткам.

И Вешка пошла. И шла по деревне, как много раз до этого. И работала на подворье. А вечером, забирая остатки хозяйского обеда, услышала визги Мелешки со средней жонкой и поняла, что седун по-прежнему жив и не ушёл. Хоть и положили в пирожки столько яду, что лошадь бы скопытилась.

Тихое шуршание раздалось после того, как Вешка закончила свою скромную трапезу на сеновале. Куры сразу зашебуршились. Свесившись, в свете заходящего солнца из приоткрытой двери Вешка увидела толстый чёрный шнурок, медленно ползущий вдоль стены. Полоз на ночь глядя погулять вышел. Знали б хозяева про этого сына Великого Змея, тоже давно б уже прибили. А за что? Животина мирная. С пониманием животина. Не чета добрым людям.

***

Первые петухи встретили утро без Вешки. Батрачка и сама не могла понять, как проспала дойку, выгон и чуть ли не полжизни. И никто не пришёл отходить хворостиной нерадивую работницу? Курей тоже не выпустили. Вот это встревожило – что ж случилось, что про скотину забыли?!

Наскоро одевшись в уличное, задав курям воды и корму и выпустив их наконец в светлый мир, Вешка заторопилась в хлев. На неясный гул из-за хаты батрачка обратила внимание лишь на полпути. А шумели аж за воротами. Повизгивала Мелешка с ещё парой баб, гудели мужики, и всё это складывалось в отзвук беды. Под не по-осеннему чистым голубым небом в свете яркого солнца деревня собиралась мстить страшному непонятному злу.

– Значит так! – Будто в своей хате зычным голосом Влас угомонил разом всю толпу. – Всё решили, значит, пошли!

– Пошли!

– Змеюка!

– … детей губить!

– Нет!

Никто не услышал.

– Не… Не надо!

Бодро двинувшиеся к выходу из деревни мужики даже не остановились, а вот Мелешка обернулась.

– Чего орёшь?!

– Не… Не надо так.

От страха свело горло.

– Отродье полозово защищаешь?! Бабы, глядите! Защитница нашлась. Он наших детей из дома утащить хочет!

– Но он же ничего не сделал.

Страшно было до одури, но говорила будто не она, не Вешка. Она не смогла бы смотреть прямо в глаза безумным бабам. И не сбежать бы не смогла. Но стояла!

– Нашими молитвами!

– Вот паскуда! – Улья выступила вперёд из толпы, а бабы забухтели, заволновались. – Змия защищает!

– … пришлая…

– … беспутная…

– Парням голову заморочила…

– Змеюка ты подколодная, мы ж тебя как родную приняли! – Вилья. Это лишь бы потявкать.

– Сейчас мы тебя научим, не всё Мелешке мучиться!

Кто сказал те слова, Вешка уже не заметила, глядя, как Мелешка шагает к ней с какой-то тяпкой в руках. Вот стояли перед ней обычные бабы, но даже знакомая не первый год хозяйка смотрелась теперь не добрым человеком, а диким зверем, перевёртышем. Перед этими чужими мордами снова проснулась трусливая батрачка, попыталась сбежать, но Мелешка была уже рядом. Сильная лапа схватила за руку, бросила на землю. Гнев стаи был страшен.

***

В нижнем сеновале курника бродили и квохтали несушки.

– Шух! Шух! Идите, глупые.

Бабка Палашка подошла к прикрытой старой холстиной батрачке и с кряхтением опустилась на колени.

– Научили тебя, девка. Научили.

Костлявые руки аккуратно сдвинули холстину.

– Сейчас всё-ё вылечим.

Старуха проверяла повязки, обмывала принесённым отваром ссадины, стараясь не задевать руки, затянутые в лубки.

– Всё вылечим.

Вешка аккуратно глотала холодную тюрю. И даже от этого было больно.

– Кушай, девка. Кушай.

Бабка заботилась о ней, как мать в пору той самой “рябой” болезни.

– Уходить тебе, девка, надо.

Почему её просто не вынесли за деревенский забор, Вешка так и не узнала. Говорить было тяжело, а бабка сама не рассказывала. Но ясное дело, долго терпеть её тут не станут.

– Через седмицу и пойдёшь.

Пойдёт. Или поползёт. Даже если бы Влас разрешил, остаться тут Вешка не захотела бы. Хоть седуна мужики так и не забили. Бабка Палашка сказала, не оказалось его под сосной.

Через седмицу Вешка стояла, оперевшись плечом о столб деревенских ворот. По новой привычке девушка сжала и разжала на руках пальцы. Она делала так с того дня, как очнулась. Идти в дорогу с лубками на руках было глупо, но с негнущимися пальцами и вовсе безнадёжно. Проще уж сразу в болото, до него от деревни меньше версты.

На чистом упорстве Вешка продержалась до ранних осенних сумерек. Леса в эту пору прежде казались ей красивыми в своём неверном золоте, что сгниёт по весне. Но теперь сырость, которой тянуло от обочин, отзывалась в каждой косточке. А на костёр надеяться не приходилось.

– Девкам на холодном сидеть нельзя. Неужто не учили?

Вешка не нашла в себе сил глянуть за ствол дерева, на который опиралась, так что седуну пришлось его обойти. Пришёл утащить к Великому Полозу? Вокруг Вешки всё туманилось и плыло то ли от усталости, то ли от странного жара в теле. Подвывали ранки, руки разболелись так, что даже не чувствовались.

– Ох, девка. И чего тянула?

Золотистые косы деревьев качнулись, закружили хоровод, и Вешка потерялась в этом мерцании.

В тяжёлом и густом беспамятстве потянуло горьким осенним дымом. Затем что-то щёлкнуло прямо под ухом, треснуло, щёлкнуло ещё раз, и девушка наконец-то разлепила глаза. Слева ровно горел костёр, разгоняя темноту, а сама она лежала, укутанная в какую-то одежду с чужого плеча.

– Проснулась? Вот и ладненько. Пить будешь?

Вешка осторожно и очень медленно повернула голову, чтобы увидеть седуна.

– Да.

– Хорошо. – Мужик отложил какую-то деревяшку, которую вырезал, повозился у стоявшего около костра котелка и с деревянной чашей подошёл к Вешке. – Давай. Горячка у тебя была.

Отвар на вкус оказался даже приятным.

– А теперь ложись. Нам торопиться некуда. До ветру не надо?

– Нет, – говорить всё ещё было тяжело.

– Хорошо. Хочешь, я тебе сказку расскажу?

Удивительно, но именно этого Вешка сейчас и хотела. В какие-то очень давние, такие, что и не вспомнить, времена она ходила на заимку с отцом. Это было так похоже. И сказки отец тоже рассказывал. Только бы не про седунов.

– Ну слушай тогда. – Седун пересел так, чтобы девушке было его видно, и снова взялся что-то вырезать. – Далеко-далеко за рекой Смородиновой в тридесяти днях и ещё одном у закатнего солнца стоит гора. Гора та высока, да внутри полая. Нынче нет у неё вершины и сама она похожа на трухлявый пень, но было так не всегда.

Ножик выстукивал о дерево, переговариваясь с костром.

– В былые времена поднималась она до самого неба и берегла в себе великое сокровище – золотое яйцо. Лежало оно там столь долго, что прознали о яйце добрые люди. Многим хотелось обладать им, да мало кто смог его даже увидеть. А ушлые цари повадились посылать туда неугодных зятьёв за великим откупом за дочерей своих.

Но случился день без солнца и без света, и лопнула в тот день гора. Зазвенело в ней яйцо, заволновалось и треснуло. Три ночи та трещина ширилась, а на четвёртую вылез из яйца змий золотой да огненный о двух крыльях. Была то Царица Змиев – дочь Великого Полоза, кровь от крови его. Махнула она крылами и застила небо. Взревела она, и затряслась от того земля.

А покуда над миром не было света и солнца, повылазили изо всех щелей навьи дети. И много их было, а стояло над ними Великое Лихо. Взревела Царица Змиев и бросилась на Лихо и на отродьев его. Долго пришлось ей сражаться, ран было у неё немерено, но удалось одержать полозовой дочери верх. Взревела она повторно, возвещая о победе своей, и полетела обратно к горе. Свернулась в ней, замерла да и заснула, залечивая раны.

Седун поднёс свою поделку поближе к глазам и довольно улыбнулся.

– Да летая над землями человеческими, теряла Царица Змиев кровь, иной раз будто дождём руда текла. И бывало, что попадали те капли на добрых людей. Не минуло и года, как по осени собрались те люди в дорогу и пошли к великой горе. Ушли да и сгинули. Правда, люд болтает, что видели некоторых из ушедших. В дорожнем платье поодиночке шли они незнамо откуда незнамо куда. Смотрелись пропавшие моложе своих лет, а, коли была у кого из них рана, то место оказывалось здоровым и боле того – золотой чешуёй покрытым.

Вешка прикрыла глаза. И правда, значит, седуны – змиевы дети. Не дети, внуки названные. Вот и хорошо. Добрым людям она нынче меньше поверит.

– А вы? – Девушке всё же удалось побороть сон. – Вы в змиев оборачиваетесь?

– Змиев? По три раза на день! А что, хотелось бы?

Змием обернуться? Вешка представила, если б Любавка о такой мечте Мелешке заявила. Ох и отходили бы дурную девку хворостиной! Привычно согнулись и разогнулись пальцы.

– Руки бы… Хотелось.

Седун лицом посерьёзнел.

– Пойдёшь со мной?

– Куда?

– До Великой горы к Царице Змиев.

Заберёт её седун по осени, и сгинет Вешка, будто и не было её.

– Пойду.

– Вот и хорошо. – Седун снова улыбался. – Спи пока. Путь ждёт нас длинный. А это тебе.

Вешка посмотрела на крупную деревянную бусину в своей руке.

– Спасибо.

– Теперь это твоё. Не потеряй. – Седун поправил плащ. – И друга держи.

Положил рядом Вешкину суму и приоткрыл её. Из сумы вылезла ужиная башка, пару раз выпустила язык и убралась обратно.

Уже на пороге сна Вешка слушала мерный голос седуна.

– Говорят, на кого упали капли крови Царицы Змиев стали храбры и честны сверх меры. И передалось то потомкам их. А ещё говорят, по осени кружат на Великой Горою стаи крылатых змиев. Собираются они и летят в людские земли искать своих потомков. Смелых и честных.

Песнь о Весне

Первый узелок этой песни завязался в лучшем городе Империи Великого Леса в пятый день сезона хлебных деревьев и красных пирилов. Тогда Прекраснейшая и Премудрая Ануин призвала к своему императорскому ложу Певца Слова и Мысли Кри-Вона. Он не посмел отказать.

– Кри-Вон, сплетающий слова в дивные песни, правда ли понял ты речи птиц и животных? Правда ли, что ты способен и в покачивании ветки разглядеть мудрость всего леса?

Укутанная в платье из цепочек огненного металла Прекрасная Ануин возлежала на ложе, покрытом шкурой яростного зверя руш. Тонкие чёрные пальцы перебирали солнечную шерсть, волосы цвета сладких бобов водопадом ниспадали до самого пола, а чёрные глаза смотрели так, словно знали все ответы наперёд. Красивейшая и умнейшая. Трое служили ей, не смея поднять взгляда.

– О прекраснейшая из детей леса. – Кри-Вон опустился на колени пред ложем и коснулся лбом протянутой ему ладони. – Мне приходилось слышать о себе хвалебные речи. Но истинно! Я только глупая букашка под сенью великих деревьев.

– Все мы лишь падающие листья на ветру. Но приходилось мне слышать песни, записанные с твоих слов. Я склонна верить людской молве. – Прекрасная Ануин шевельнула ладонью, разрешая певцу поднять взгляд. – И потому тебе будет оказана великая честь.

Лишь кончиками пальцев повела она, и слуги покинули зал.

– Тебе, старый певец Кри-Вон, лучше прочих известно, как пришли к нам дети неба. Ведь ты собрал множество слов о том и сплёл из них великие песни.

Ничтожный, стоящий на коленях пред императорским ложем, не мог сдержать трепета сердца.

Даруны! О, кто же из певцов не мечтал увидеть их, а может и услышать их слово?!

Десять десятков жизней назад даруны явились из самого неба и видом своим указали детям леса на их ничтожность. Но в истинном величии они были мудры и великодушны, а потому не стали смущать умы слабых. Даруны удалились к Закатным горам и с тех пор жили там, вблизи родного неба. Лишь однажды они спустились оттуда.

В тот год далеко за полуденным краем леса хлебных деревьев в злых холодных землях застыли воды мира. По ним пришли чудища, что были опаснее зверя руш и хитрее гремучей аши, многочисленные, как древесные мо. Яростный и Мудрый Атик, возлежавший тогда на императорском ложе, отправился в закатную сторону за помощью и был услышан.

Прогнали даруны чудищ, разрушили отвердевшие воды. Несколько жизней после этого лес залечивал раны, а дети его вспоминали те страшные дни и славили спасителей.

Тем временем Прекрасная Ануин продолжала:

– Многие жизни мы живём в мире с небесными детьми и так мало знаем о них. Но, похоже, заслужили их доверие. Или интерес. Великий Дарун-Ван, старший среди них, приглашает нескольких детей леса принять участие в их важнейшем празднике – празднике Весны.

– Весны? Но что это за праздник, о Прекрасная Ануин?

– Мне неизвестно. – Императрица села, и цепочки зазвенели-зашуршали, перетекая по её телу. – И если и ты, седоволосый Кри-Вон, не знаешь этого, вряд ли найдётся в наших землях кто-то слышавший о Весне. Ты поедешь со мной и завяжешь сотни узелков своей пряжи, чтобы сохранить песни детей неба. Так мы сможем лучше понять их и упрочить нашу дружбу.

До праздника оставалось всего десятидневье, в путь отправились следующим же утром. Давно уже Кри-Вону не приходилось странствовать с таким удобством, ведь Прекраснейшая Ануин позволила ему ехать в своём шатре, устроенном на широкой телеге. Её катили высокие пушистые викшы, на них же ехало скромное сопровождение. Воистину не счесть богатств Сияющей Ануин, если держит она при себе табун викш. Но не забывал Кри-Вон и о долге, потому каждый день садился на жалованную на эти дни викшу и, внимательно смотря по сторонам, заплетал пряжу в узлы будущей песни о пути императорского посольства.

Показались Закатные горы.

Великая встреча случилась у места большого падения Красной реки, и даже лучшему певцу слова и мысли не хватило бы умения описать, как прекрасно это было. Великий Дарун-Ван явился с неба. Броня его из синих пластин неизвестного металла, сияла в солнечном свете. Взмах крыльев раздробил могучий поток падающих вод в драгоценную пыль. Он приветствовал детей леса изящным поклоном, припав на передние ноги. Ничто не смогло бы умалить такого достоинства.

Дальше не было дороги. Великий Дарун-Ван явился, чтобы помочь гостям подняться к вершинам, ставшим домом для детей неба. Прекраснейшая Ануин знала, что так будет. Шатру на телеге добавили деревянные стены и крышу. Трое заняли места в нём: императрица, певец Кри-Вон и один из воинов, сопровождавших их всё это время. Величайший из сынов неба подхватил телегу и вознёсся с нею. О, как славно было бы спеть о том полёте! Но не было ни единой возможности, чтобы увидеть всё своими глазами.

Полёт был долог, становилось холоднее. Но Мудрейшая Ануин подумала и об этом. В шатре для каждого нашлись тёплые одежды.

Но вот их тряхнуло, вернулась устойчивость. Замерли Кри-Вон и воин, не зная, как быть. Одна лишь императрица спокойно возлежала на подушках. Вдруг будто лёгкий ветерок подул в голове. Словно воочию увидел Кри-Вон смутные образы гор вокруг. Услышал, как кто-то позвал его туда.

– Нас ожидают. – Прекраснейшая Ануин поднялась, звеня вплетёнными в волосы бубенцами.

Она первой ступила на землю дарунов, и вздох восхищения сорвался с её губ.

Здесь не было городов, но разве можно скорбеть о непостроенных дворцах, когда небо так близко, под ногами драгоценным ковром стелется шёлк трав, а вместо стен и колонн высятся пики вершин. Здесь, кажется, вовсе не росло деревьев, и оттого было неуютно. Но, когда закатное солнце плеснуло огнём и кровью на макушки гор, Кри-Вон поверил, что есть на свете что-то столь же красивое, как сад его родного дома.

Великий Дарун-Ван сидел в стороне, сложив крылья, и в глазах его читалась улыбка.

«Отдыхайте», – послышалось Кри-Вону в новом дуновении ветерка в голове. Так он понял, как общаются меж собой дети неба.

Празднование началось на следующий день, и было оно столь необычно, что даже Певец Слова и Мысли не мог с первого раза завязать ни одного узелка! Как описать чувство, возникающее при виде столь многих детей неба? Каждая пластина брони даруна хранит в себе сотни оттенков цвета и какое-то внутреннее сияние. Так как же назвать их смешение, возникающее, когда дети неба собираются вместе? Воистину дети леса не были созданы для познания такого величия. Но Кри-Вон всё же попытался облечь увиденное в слова.

Всё происходило в похожем на огромный овраг межгорье. Стенами его были склоны вздымавшихся вокруг пиков. Всё покрывали невысокие травы. Но и её разглядеть вскоре стало сложно, так много дарунов собралось на праздник. Межгорье полнилось шумом и блеском брони. Почти в середине его было расчищено несколько площадок. На одну вскоре начали сносить туши шуканов – огромных рогатых животных, чья длинная густая шерсть напоминала гроздья пушистых лишайников.

Великий Дарун-Ван провёл Прекраснейшую Ануин и её спутников к особому месту, откуда они могли видеть всё межгорье. Там для них было накидано множество высушенной травы, которую воин тут же застелил покрывалом из шатра. Рядом лежало сухое дерево. Его принесли специально для гостей, чтобы те могли развести огонь и присоединиться к трапезе, ведь простое мясо им не подходит.

Праздник начал Великий Дарун-Ван, огласив своим рёвом межгорье. Ответили ему все собравшиеся, и будто бы даже сами скалы. Он взлетел первым, поднимая за собою стаю детей неба, и было это в сотни раз прекраснее радуги.

Открыв торжества, Великий более не покидал гостей. Он принёс ногу шукана, чтобы воин приготовил его для Прекраснейшей Ануин. И ветку особого кустарника.

– Мы жуём это с мясом и в обычные дни, и обязательно на праздники. Старейшие говорят, что вкус этих веток такой же, как иного растения на нашей потерянной родине, – дарун говорил лёжа, опустив голову на передние лапы.

– Старейшие? – Прекраснейшая Ануин лежала, беседуя с Великим Дарун-Ваном вслух, чтобы Певец Слова мог вплести их разговор в свою лучшую пряжу.

– Среди нас есть те, кто гораздо старше меня. Они помнят воздух мест, откуда мы родом. Но все они выбрали уединение на высоких пиках. Вы не найдёте их на празднике.

Собеседники отвлеклись на начавшиеся на свободной площадке танцы. Танцы огромных и мощных детей неба были им под стать. То и дело движение продолжалось коротким полётом, вновь завершаясь на земле. В такие мгновения даруны были легки, гибки и изящны.

Приготовленное с похожими на иголочки листьями того кустарника мясо приобрело острый запах смолы и дыма. Но Прекраснейшая Ануин начала свою трапезу с кусочка сырого мяса. Она съела его, глядя в глаза Великому, и тот прикрыл веки, принимая этот знак уважения.

– Но, Великий Дарун-Ван, – насытившись, императрица продолжила беседу, – чему же посвящён ваш праздник? Мы не знаем, что такое Весна. Расскажите же нам.

– Весна. Вам будет сложно понять. Я попытаюсь объяснить. – Дарун прикрыл глаза цвета огненного металла. Его голос в головах гостей звучал мерно и певуче. – У нас есть песня, так вы называете такие истории. Про весну.

Мы появились в холодном и полном льдов мире благодаря его богу. Он любил этот свой мир. Ему нравилось создавать изо льда скульптуры невероятных существ и любоваться ими во время отдыха. Так он придумал первого из нас. Но случилось богу оцарапаться о шипы Первейшего и оставить на нём каплю крови. Та впиталась в лёд и жаром своим оживила его. Взлетел Первейший, и мир показался ему прекрасным. С тех пор он следовал за богом, любуясь его новыми творениями. Создатель удивился, увидев живое существо в своём мире, но позволил ему остаться. Он даже попробовал сделать что-то подобное, оживив статуи не кровью, но потом, да не понравилось ему получившееся.

Так в том мире появились люди. Похожие на вас, дети леса, но с кожей цвета снега и словно ледяными глазами.

Бог бросил неудавшиеся творения, а Первейший пожалел. Ему с божественной кровью были не страшны морозы и лёд. Люди же были слабы. Они мёрзли, им требовалось есть. Наш предок был велик и могуч. Он укрыл людей крыльями и грел их своим теплом. Нашёл озеро, растопил лёд на его поверхности и капнул туда крови. Та превратила мелкие ледышки и снежинки в рыб. Так Первейший дал людям еду. Растопил снег на берегу того озера, вновь не пожалев своей крови, и выросла на том месте трава, а потом и деревья.

Люди благодарили Первейшего и пели ему хвалебные песни, ведь больше им нечего было ему дать.

Но их жизнь всё ещё была трудна, а имеющегося вскоре стало не хватать. Тогда наш предок поднялся в небо и обратился к богу. Но тому люди были неинтересны. Вернувшись, Первейший не переставал думать, как облегчить их жизнь. А после стал улетать ненадолго каждый день. Он находил бога и восхищался его скульптурами, а после мечтательно добавлял, что хотел бы увидеть, как эти существа оживут. Жаль, что бог не станет тратить на них свою драгоценную кровь, а иначе они не выживут в этом ледяном мире. И так Первейший об этом рассказывал, что бог не только не прогонял его, но и сам заинтересовался.

И вот наступил в том мире первый день, когда над горизонтом взошло солнце – одно из прекраснейших творений бога. Дрогнули льды, зажурчали тающие снега, а сердца людей преисполнились надежды. Выросли и зацвели новые травы, появились леса, первый раз родили звери. Люди назвали происходящее Весной и принялись славить бога и Первейшего. Создатель нашего мира оживил множество существ и придумал чудесные вещи до того, как потерял интерес и ушёл творить новые миры. Он также вылепил из глины Равную для Первейшего – так начался наш род.

Великий Дарун-Ван тяжело вздохнул.

– Та Первая Весна была прекрасна. Но и следующие были не хуже. Но нам остаётся рассказывать о них лишь в песнях. В вашем мире даже здесь в горах не бывает снега, и можно увидеть лишь бледную тень той весны.

Быстро-быстро мелькали узловатые пальцы Кри-Вона, сплетая тонкую пряжу в узелки слов песни дарунов. Великий принялся объяснять Прекраснейшей Ануин, что такое зима и лето, а певец всё не мог поверить, что есть земли, в которых деревья многие луны лишены листьев. Что шерстяные шкуры могут быть не украшением, а защитой. Что год делится на сезоны не по характеру дождей, плодоношению деревьев или брачным танцам животных, а по количеству тепла. Как же прекрасна должна быть весна.

Даруны праздновали до самого заката. Они проводили обряды, играли и даже пели. Но когда пришло время удалиться на отдых, певец Кри-Вон всё же осмелился обратиться к Великому Дарун-Вану.

– Не в силах я сдержать своего любопытства, ведь в том смысл жизни любого певца слова – разузнать о невиданном и сохранить это в песне для ещё не родившихся. Позволь мне говорить с кем-то из Старейших детей неба о Весне. Сердце моё жаждет увидеть её их глазами.

– Нет в этом сложного, Певец Слова Кри-Вон, – Великий говорил будто с улыбкой. – Только договариваться о том предстоит тебе самому, Старейшие не любят гостей. Завтра тебя отнесут к пещере того, кто живёт ближе всех. Его зовут Шарах.

– Я буду ждать твою песню, Певец Слова и Мысли. – Прекрасная Ануин кивнула, отпуская его. – И тебя, не позднее оговорённого срока.

Кри-Вон поклонился, еле сдерживая ликование. У него было ещё четыре дня, чтобы уговорить одного из Старейших.

На следующее утро его в меньшей телеге, нашедшейся у дарунов, отнесли почти что к вершине одной горы. Там роста лишь редкая низкая травка, и гулял сильный ветер. Стоя на пустынном склоне, Кри-Вон ощутил дрожь, сбежавшую по спине. Нет, всё же невозможно представить спокойную жизнь вне Великого леса.

Далее в скале была видна пещера, и певец немедленно отправился туда, не желая терять времени. Старейший Шарах дремал над её входом, почти что сливаясь серой бронёй с горой. Он открыл глаза цвета огня и недовольно зарычал. Спрыгнул к Кри-Вону и огласил окрестности громким рёвом.

– Я предупреждал этих мальчишек, что не собираюсь выставлять себя на потеху даже самой императрице детей леса! Так почему же ты, кем бы ни был, стоишь передо мной?!

– О, Великий Шарах, да будет вечно ветер держать твои крылья! Никто не осмелился беспокоить тебя, меня не раз предупреждали не ходить сюда. Но я всего лишь ребёнок леса и певец, я слуга своего любопытства. – Кри-Вон опустился на колени и покаянно склонил голову. – Я узнал о том, что довелось тебе увидеть прекрасную весну своего мира, и с тех пор не стало мне покоя. Измаявшись от мечты услышать, как она была прекрасна, я униженно явился к твоей пещере, чтобы просить поделиться своей мудростью.

– Хорошо поёшь, певец. Только мне всё равно. Уходи, мне нечего тебе рассказать.

Старейший Шарах распахнул крылья и поднялся в небо. Но Кри-Вон не собирался отступать.

Вернувшись уже после заката, дарун увидел певца у входа в пещеру. Тот спал, укутавшись в старую накидку. Не исчез он и к вечеру следующего дня. Голод упрямец утолял взятым с собой сухим мясом, воду пил из небольшой фляги.

Недовольно выдохнув, Старейший Шарах подошёл к незваному гостю.

– Вижу, так просто от тебя не избавиться. Что ж. Выполни тогда мои задания, и я расскажу тебе о весне. Но предупреждаю, эта истина не стоит никаких жертв.

– Любопытство моё сильнее меня, я согласен на любые испытания. – Кри-Вон вновь покорно опустил голову.

– Тогда сходи до того склона, на котором растут колючие кусты, и принеси мне их веток. Я стар, охота даётся нелегко, спускаться за теми кустами и вовсе сил нет. А мясо с ними совсем иного вкуса.

Певец лишь поклонился. Он ушёл, пока горы ещё освещало солнце. Не вернулся на следующий день, и Старейший Шарах успокоился, дремля на любимом месте под солнцем. Но Кри-Вон снова появился у пещеры чуть за полдень второго дня, когда над горами стали собираться тучи. Он шёл, тяжело дыша, и волок за собою несколько пышных веток колючего кустарника. Когда певец положил их перед сидящим у пещеры даруном, тот заметил кровь на его руках.

Качнул огромной головой.

– Оно того не стоит.

Но понял, что не смутить певца такими испытаниями и словами.

– Вижу, ты достаточно упрям. Но со следующим заданием тебе не справиться. Взлети, Кри-Вон, и расскажи мне, что видишь.

Певец кивнул и сел на землю. Закрыл глаза.

Старейший Шарах наблюдал с интересом, но Кри-Вон лишь сидел и молчал. О, любопытство! Величайший порок и ценнейшая добродетель! Улёгшись рядом и подождав ещё немного, дарун не смог сдержаться.

– Что же ты делаешь, дитя леса?

– Я лечу, Старейший Шарах.

Дарун резко выдохнул носом.

– И что же ты видишь, певец?

Кри-Вон тяжело вздохнул.

– К сожалению, я неопытен в полётах. Я поднялся очень высоко, выше туч над горами. И теперь вижу лишь их и слепящее солнце.

Дарун выдохнул носом ещё раз, потом ещё и ещё. Открывший глаза Кри-Вон не сразу понял, что это был смех.

Однако через несколько минут дарун вновь стал серьёзен.

– Ты умён. Я мог бы рассказать тебе о весне, ребёнок леса. Но разве способен ты, выросший в вечном лете понять её прелесть? Разве знаешь истинную красоту? – Старейший Шарах сощурился. – Что ты можешь назвать самого прекрасного, что есть в твоей жизни?

Лишь на миг задумался Кри-Вон.

– Прекраснейшее, что я видел в своей жизни – это сад у моего дома. Первую семечку дерева шу в нём я закопал вместе с отцом. Последние же – со своей внучкой. В сезон утренней мороси и дерева кафу наш сад цветёт яркими хохолками. Весь год листья деревьев создают под кронами деликатную тень. Я обошёл всю империю, земли которой тянутся до самых великих вод, но так и не нашёл места, что услаждало бы мой взгляд также, как вид сада родного дома.

Дарун, чуть прикрывший глаза во время этого рассказа, повёл плечами с его окончанием и посмотрел на Кри-Вона.

– Тебя не зря признали Певцом Слова и Мысли, теперь я вижу это. Но мне нечего тебе рассказать о весне. Что тебе говорили о ней на празднике?

– Что весна – время пробуждения всего живого. Что распускаются в этот сезон листья на голых деревьях и раскрываются бутоны. Что в воздухе витает совершенно особенное чувство. Великий Дарун-Ван говорил, что весной пахнет верой в лучшее и надеждой.

– Надежда. Ты прав, Кри-Вон. Весной и правда пахнет надеждой, – в голосе Шаруха зазвучала грусть. – Мы думали, что сможем вернуться туда. В наш мир. Ты знаешь, как мы оказались у вас?

– Нам не рассказывали об этом.

– В нас течёт божественная кровь. Оттого живём мы долго, не знаем болезней, легко залечиваем раны. Много причин для зависти. Люди нашего мира совершили открытие. Они научились делать лекарства из нашей крови. А после – броню из пластин. Не слишком быстро, но время их поклонения нам прошло. А время страха перед нами мы не решились начать. И когда нас осталась лишь половина, случилось чудо. Нас услышал создатель. Он открыл нам путь в этот мир.

Старейший Шарах повёл сложенными крыльями, будто разминая их.

– И мы верили, что сможем возвратиться, ведь живём долго. Но вот вылупилось на этой земле третье наше поколение. Большинство лишилось цели дождаться, увидеть вновь. И чтобы не впасть в отчаяние, им нужна была новая опора. И мы, Старейшие, посовещавшись со старшими из прочих, придумали для юных мечту. Мечту, с верой в которую они смогут расти, жить и находить новые цели. Они слушают про невероятно прекрасную, чудесную весну и надеются хоть раз найти её здесь, ведь вы, дети леса, не можете рассказать нам про весь мир. Поверь, он гораздо больше, чем ты думаешь.

Тому, кто истоптал ногами каждую дорогу империи, и правда было тяжело в это поверить. Но сколько чудес он уже видел! Наверняка в мире есть место и другим.

– Но какой же всё-таки была та Весна?

– О, мы жили в сложном мире. С суровой зимой, унылыми весной и осенью и очень коротким летом, которое ты бы даже не признал. Весна? Грязь, морось и серое небо. Отощавшие животные и люди. И мы. Лучше зимы, но всё ещё сложное время.

– А как же запах надежды?

– Он был. Запах надежды, любви и веры в лучшее. – Дарун вновь пошевелил крыльями. – Я бы отдал остаток жизни, чтобы услышать его ещё раз.

– Я верю вам, Старейший Шарах, но всё ещё не могу представить, что вы желаете вернуться в такое… – Руки Кри-Вона ослабли, и он перестал вязать пряжу, за которую взялся с началом рассказа даруна.

В змеиных глазах цвета огня читались грусть и понимание.

– В этом нет ничего удивительного, Певец Слова и Мысли. Ты не оттуда родом.