Дождь

Глава 1

Председатель колхоза «Путь Ильича», Митричь, постучал обломком карандаша по письменному столу, почесал бороду. Борода за последнюю неделю, казалось, побелела ещё сильнее — то ли от пыли, то ли от переживаний. Может, на небе появятся тучи? Вышел на крыльцо. Ясное летнее небо — ни единой тучки. Июльское солнце стояло в зените, жара висела над землёй как раскалённое одеяло. И так больше месяца. Ещё раз почесал бороду. Вздохнул. — Пропадём, — сказал он сам себе, но никто его не услышал.

Вернувшись в правление, посмотрел на красное знамя, стоящее в углу, на портрет вождя, ещё раз вздохнул и толкнул дверь секретаря парткома. Дверь жалобно скрипнула — смазывать её никто не собирался.

— Слышь, Василий. Дождя нет и не предвидится. Что делать-то будем? Неурожай, план не выполним — головы открутят.

Василий пожилой мужчина, поднял голову от бумаг, которые разглядывал без всякого интереса. У него самого не было никаких решений. Только тревога, такая же, как у Митрича.

— Открутят.

Поднялся, из-за стола левый рукав его пиджака как всегда был заправлен за пояс. Он постоял, помолчал, потом подошёл к окну. За стеклом — поле, пшеница, которая уже начала клониться к земле не от тяжести зерна, а от жажды.

— Ещё неделя — и урожай сгорит, собирать будет нечего. А может, и некому. — Он повернулся к Митричу. — Идём к ведьме?

— А чего я? Ты предложил — ты и иди.

— Пойдём вместе. Мы власть. Мы отвечаем не только за себя — отвечаем за колхоз, за людей.

Митрич вздохнул, поправил на себе пиджак — тоже старый, с чужого плеча — и кивнул.

— Идём.

Они и пошли — к околице, к старой, вросшей в землю по самые окна избушке. Дорога была пыльной, под ногами хрустела сухая трава. Мимо проехала телега с сеном, и Митрич заметил, что сено — жёлтое, не зелёное. Сгорело, не успев дозреть. Толкнули незапертую дверь. Внутри пахло сушёными травами, старой печью и чем-то ещё — то ли ладаном, то ли мёдом.

— Мария, мы к тебе.

— Заходите, коли пришли.

Встречать гостей вышла сгорбленная старуха. Глаза её, чёрные, цепкие, смотрели из-под седых бровей пристально, почти страшно. Митрич невольно опустил взгляд.

— Выручай, Мария. Дождь нужен, сгорит на полях посевы. Неурожай будет. Только на тебя вся надежда.

Мария помолчала, вздохнула. Пожевала беззубым ртом. Митрич заметил, как дрожат её руки, но ничего не сказал.

— Обойдите все дома. Вечером нужно, чтобы вышли все девушки и женщины от восемнадцати лет. За околицей сбор. На окна ставни закрыть, детей и мужиков запереть в домах. Тогда проведу ритуал.

— А если не все выйдут? — спросил Василий.

— Тогда и не просите, — отрезала Мария. — Всё или ничего.

Председатель с парторгом радостно кивнули.

— Согласны. Сейчас дома обойдём.

Они пошли обходить дома жителей по кругу. Стучали в каждую дверь, говорили одно и то же: вечером — к околице, всем женщинам. Мужики хмурились, бабы крестились, но никто не спорил — власть есть власть.

А Мария достала с печи заветную бутылочку, налила себе на палец настойки, выпила. Глотнула — и на душе стало легче. Не так страшно. Улыбнулась своим мыслям. И, выйдя на улицу, села на завалинку, подставив лицо летнему солнцу.

— Бабушка Мария, а правду говорят, что дождь скоро будет?

К ведьме подбежал босоногий мальчишка. Был он лет семи, вихрастый, с царапиной на коленке.

— Правда, Семён. Будет. Я обещаю.

Мальчишка кивнул, улыбнулся и убежал, поднимая пыль босыми пятками. Мария смотрела ему вслед и думала: «А ведь у меня внуков не было. Никогда.».

Так и сидела на завалинке старая женщина, наслаждаясь летним солнечным днём. Тепло ласкало лицо, руки, даже больную спину. Последний раз. Напоследок.

Когда солнце стало клониться и коснулось своим краем крон деревьев, Мария встала, отряхнула юбку, сняла с головы платок и неспешно пошла к месту сбора всех женщин деревни.

— Так. Всю одежду снимаем. Я сказала — всю! Строимся цепочкой за мной. Самые молодые — ко мне, встаёте и дышите в затылок. Самые старые — в конец цепочки. Разделись? Пошли.

Женщины молчали. Кто-то всхлипывал, кто-то крестился, но никто не ослушался. Страх перед засухой был сильнее страха перед ведьмой.

И они пошли. Мария читала заговор на дождь. Каждый шаг отнимал день жизни у неё. У следующей за ней девушки — полдня жизни, а у последней в цепочке пожилой Матрены — только несколько минут. С каждым шагом старуха чувствовала, как уходит сила, как тяжелеют ноги, как темнеет в глазах. Но она не останавливалась.

Сделав полный круг, цепочка женщин вернулась к своим одеждам.

— Будет дождь. Нашу плату приняли.

Какую плату и кто принял — женщины не поняли. Глупый ритуал закончился, и можно идти домой спать. Вставать рано — коров доить нужно.

Мария, вернувшись к себе в избушку, с трудом волоча ноги, легла на лавку. Легла и закрыла глаза. Руки сами нащупали под головой жёсткую подушку, лицо расслабилось. Вот и всё. Теперь только ждать.

Дождь начался на третий день после ритуала.

Сначала упали редкие, тяжёлые капли — по крыше, по забору, по сухой, растрескавшейся земле. Потом — сильнее. А через час уже лило как из ведра. Мужики выбегали на улицу, подставляли лица под струи и смеялись.

Василий, фронтовик, секретарь парткома, решил навестить ведьму — спасибо сказать. Дверь в избушку Марии была открыта. Он вошёл и замер. Старая женщина лежала на лавке, тяжело дыша.

— Василий, попроси мужиков разобрать часть крыши. Не могу уйти. Помоги, прошу.

Василий молча кивнул. Вышел во двор, под дождь, позвал мужиков. Четверо, самых крепких, забрались на крышу. Работали молча — отдирали доски, просмолённую толем крышу, открывая небу проход, и дух старой ведьмы нашёл покой.

Василий стоял внизу, смотрел, как вода льётся в избу, как по лицу старухи течёт не то дождь, не то слёзы. Потом перекрестился — впервые за много лет — и вышел, закрыв за собой дверь.

А в колхозе «Путь Ильича» через месяц с лишним начали уборку. Урожай был средний, но план с грехом пополам выполнили. Головы никому не открутили. Только знамя в правлении так и стояло в углу, и портрет вождя смотрел со стены строгими, ничего не понимающими глазами.

Марию похоронили на деревенском кладбище, за околицей. Могилу вырыли под дождём, но когда опустили гроб, дождь вдруг прекратился. Мужики стояли мокрые, смотрели в небо — там, в просвете туч, показалось солнце. Кто-то сказал: «Это она, прощается». И никто не спорил.