Дом, в котором горел свет

Часть 1. Тайна Черного Генерала Глава 1. Опасные подарки

Честное слово, нету на свете праздника хуже, чем день рождения! По степени ужасности с днем рождения может сравниться разве что Новый год, да и то если он будет очень уж неудачный. Ну, например, родители пригласят для тебя Деда Мороза из клуба, а он на бровях придет и твои подарки вредной соседской Таньке подарит (было со мной такое, лет в пять).

И какой тут праздник?.. Заявляется к вам этакая уймища народу, рассаживается где попало, как воробьи на кусте, и пошло-поехало: «Ах, какая большая девочка!» да «Ах, как наша Машенька выросла!» Ну прямо великаном себя чувствуешь, этаким, знаете, верзилой-переростком из музея уродцев, впору в цирк наняться и добрых людей своим видом потешать.

А про подарки и вообще говорить нечего. Сроду мне еще ничего путного не подарили. Вот, спрашивается, на какой фрукт мне двенадцать заколок для волос, если тыква, – ну, голова, то есть, – у меня всего одна?! И куда мне, спрашивается, девать десять коробок шоколадных конфет, если я их терпеть не могу, мама за свою фигуру боится, а папа их еще со своего дня рождения видеть не может?.. А главное, и передарить-то это богатство некому, потому я и говорю, что Новый год получше будет. В общем, тихий ужас.

Вот и на этот день рождения мне подарили целых троих плюшевых мишек. Огромного и розового с простецкой физиономией вручили мама с папой (ну кто бы еще мог до такого додуматься?!). Белого пушистого монстрика с чьим-то красным сердцем в руках (ей-богу, у этого медведя были руки!) подарил Батон. А третьего и, на мой взгляд, самого симпатичного медведя прислал мне какой-то там троюродный дядя Вася, который жил где-то очень далеко и вместо того, чтобы забыть нас напрочь, как седьмую воду на киселе, и жить себе спокойно, вечно присылал нам всякие дурацкие открытки по любому поводу. Правда, медведь его был вполне сносный: такой, знаете, не очень большой, коричневый, с полосатым бантом на шее и круглой уморительной мордахой, с которой на меня прямо-таки по-человечески рассудительно смотрели большие коричневые глазки.

Нет, вы подумайте только, плюшевые мишки! Как будто мне три года исполнилось. Как будто я этих медведей схвачу в охапку, буду обнимать, таскать за лапы и пускать на них слюни по ночам. А мне – так, между прочим, если вы еще сами не поняли – с этого дня пошел уже четырнадцатый год, и в игрушки я уже давно не играю, потому что я не малолетка и не умственно отсталая. Это только тетя Аня из соседнего подъезда кукол собирает – ей-то что, ей можно, на пенсию вышел человек как-никак.

Эх, да что об этом говорить! Все равно взрослым ни за что не объяснишь, что ты – такая же личность, как они, только ростом поменьше. А родители – те и вовсе готовы за тобой с бутылочками и распашонками бегать, пока у тебя седые волосы не появятся и твои дети в институт не поступят.

Но на этот раз я все-таки попыталась завести с мамулей и папулей серьезный разговор.

– Лучше бы гитару купили! – сказала я им, когда гости разошлись и закончились нудные звонки с поздравлениями. – Что я друзьям-то скажу, чем перед ними похвастаюсь?

– Еще чего! – как всегда, сразу испугалась мама. – Ты и так с этим своим дружком с утра до ночи в гараже торчишь. Совсем на девочку не похожа, все джинсы да стрелялки компьютерные. А с гитарой-то и вовсе…

– Ага! От рук отобьюсь, и школу брошу, и курить начну. А еще волосы в зеленый цвет покрашу. – Я топнула ногой. – Я, что же, дурочка по-вашему недоделанная? Я просто хочу, чтобы у меня была своя собственная гитара! А Батона вашего я и вовсе больше знать не желаю!

– Это еще почему? – заинтересовалась мама. Батона она недолюбливала все по той же гаражно-гитарной причине, хотя этого мне было никак не понять: ну, с причудами человек, зато не ошивается со всяким сбродом за гаражами. – Вы что же, поссорились?

– Вот еще! Буду я ссориться с таким… Так, треснула я ему пару раз, чтобы отложилось… А чего он пристал ко мне со своими сердцами и медведями? Тоже мне – ухажер!.. – фыркнула я.

– Так вот сразу и треснула? – огорчилась мама, а потом заговорщически так переглянулась папой и спросила: – А что плохого в том, что ты ему нравишься? Может, он по-хорошему, дружить хочет?

– Как что?! – возмутилась я такой их непонятливости. – Все плохо. Дружить мы с ним и так дружим. А это фуфло конфетное я знаю, будет, как у Таньки с Петькой. Сначала пойдут медведи с сердцами, потом он начнет сочинять песни про любовь, а потом, гляди, целоваться полезет. И хана нашей дружбе, ясно вам?!

– Ну, целоваться он не полезет, потому что я ему уши оборву, – авторитетно заявил папа, устраиваясь поудобнее с газетой на диване. – Целоваться он с тобой будет, когда из армии человеком вернется и в институт поступит. А ты бы, Маруся, помогла бы маме посуду помыть, что ли…

Вот вам и поговорили, называется. Я им о серьезных вещах, а они ко мне, как обычно, с претензиями.

Грязной посуды после гостей осталась прорва; когда мы с ней кое-как управились, день вдруг закончился и превратился в унылый пасмурный вечер. Вот ведь подлость какая: летом ненастные дни можно по пальцам пересчитать, а на мой день рождения отродясь еще хорошей погоды не было. Если не дождь проливной и не град, так сплошная серость. Хоть спорь с кем хочешь!

В гараж я не пошла, хотя Батон, конечно же, был там и, скорее всего, пытался сделать из своей гитары «настоящего зверя». «Зверь»-то у него, может, и получался «настоящий», только почему-то все время дох. Лично меня это не очень удивляло: он бы еще из мультиварки гитару сделал! Да и вообще, гитара-то была не его, а брата – по крайней мере, исходный ее вариант. Если бы Степка, который сейчас учился в столице на врача, узнал, что Батон с ней сделал, он бы его тут же четвертовал. Так что жил мой дружок, можно сказать, взаймы.

Я немножко покопалась в подарках и в очередной раз пришла в расстройство. Конечно, дареному коню куда, там, не надо, не смотрят. Но, с другой стороны, можно ведь и голову с собой прихватить, когда за подарками идешь… Вечно вот так: ждешь чего-нибудь особенного, полгода намекаешь, что вот, неплохо бы телефон новый, а получаешь всегда не то, чего хочешь. Им-то что – подарили и разошлись. А ты – сиди и придумывай, куда девать все это барахло, какое они натащили.

Я усадила медведей в ряд на диване, а сама села лицом к ним на полу. Настроение такое у меня случилось – погрустить.

– Ну, что, братья-медведи, – сказала я строго. – Давайте сразу разберемся вот с каким вопросом: скажу вам честно, вы мне не нравитесь. Но в ближайшие лет пятьдесят нам как-то придется уживаться вместе. Потому что мне все равно не разрешат выкинуть вас на помойку раньше, чем вы превратитесь в прах. Так что я, пожалуй, придумаю вам имена. Ты, розовый!.. Ты-ты, чего уставился? Ты будешь зваться Кристи. Ну, как Агата Кристи. Тебя мне подарили мама и папа, а они от этой Кристи прямо фанатеют. Терпи, медведь. Бывают имена и похуже… Эй ты, белый сердцехват! Не смей падать, когда я с тобой разговариваю! Тебя подарил Батон, значит, быть тебе Плюшкой. Ну, а ты, коричневый, ты, вроде, парень ничего… Так и быть, назову тебя… – Я задумалась. Ничего подходящего, такого, что одновременно напоминало мне о дяде Васе, в голову как-то не приходило. Оказывается, я о нем ровным счетом ничего не знала! Вот ведь родственничек тоже. Ведь он, по-моему, и дядя-то мне не родной, а троюродный. – Ну, тогда я тебя назову…

– Амадей.

– Что за имя дурацкое такое?! Так соседний магазин называется. Там булочками моими любимыми торгуют. – Я замерла и медленно обернулась. У меня даже в глазах потемнело от испуга – голос-то был совершенно, ну вот просто ни капельки не знакомый. – Это кто сказал?

– Это я сказал. Я, я! Да вот же, сюда смотри, перед собой. Я – коричневый медведь. Я только хотел сказать, что я тебе очень благодарен, Машенька, но у меня уже есть имя. Меня зовут Амадей.

Я продолжала оглядываться, хотя уже поняла, что кроме меня в комнате никого не было. Родители смотрели телевизор и сонно переговаривались в своей комнате, из открытого окна – на шестом этаже, между прочим! – доносились крики мелкоты, играющей в вышибалы во дворе.

– Что ж ты оглядываешься? – Медведь был явно задет моим недоверием. – Говорю же тебе, это я с тобой разговариваю, честное слово. И меня зовут Амадей. Почему ты мне не веришь?

– Я ушам своим не верю, – сказала я, уставившись наконец на мишку, который в подтверждение своих слов махал мне мягкой лапой и кивал головой. – Если ты плюшевый медведь, то почему ты разговариваешь? И… двигаешься?

– Не понял! – обиделся медведь, прекращая радостную жестикуляцию. – А почему ты разговариваешь?

– Я-то живой человек, а ты – игрушка набитая!

– Это ты дура набитая, а я – самая обыкновенная магическая игрушка! – окончательно расстроился медведь, пытаясь подняться на трясущиеся мягкие ноги и падая обратно на свой плюшевый зад.

– Магическая? – Я покусала ноготь на большом пальце и спросила с восторгом: – Ты робот, да?

Вопрос был идиотский, не спорю, но когда впервые в жизни приходится беседовать с плюшевым мишкой, можно, знаете ли, и не такое сморозить. Не говоря уже о том, что можно и инфаркт схлопотать от такой радости.

– Хорошо, – горько сказал медведь, пытаясь гневно скрестить руки на груди, точнее – на животе, груди у него как таковой не было, одно пузо. – Я робот. И отлично. И ни слова я тебе больше не скажу.

– Напугал! – воскликнула я. – А я вот возьму и отдам тебя Батону на растерзание. Он тебя распотрошит, разберет на запчасти и выяснит, как ты разговариваешь. А может, и не выяснит. Но обратно тебя собрать уже не сможет.

– Я науке неподвластен, – быстро сообщил медведь. – Я – чудо.

– Вот и Батон так скажет. Потом. А сначала разберет тебя по кусочкам. И останутся от чуда рожки да ножки. Или еще хуже – он тебя также соберет, как Степкину гитару. От нее после этого много лишних деталей осталось. Он же у нас умелец тот еще.

– Ладно, ладно, я все понял, – тут же сказал медведь примирительно. – Не надо никакого Батона. Если не хочешь, можешь не верить, что я маагический. И можешь называть меня как хочешь.

– Простой ты парень, как я погляжу. Легко сказать «не верь»! А как тут не поверишь, если я собственными глазами вижу и собственными ушами слышу, как ты со мной говоришь?! – Я тряхнула челкой, решив не забивать себе голову лишними раздумьями и принимать вещи такими, какие они есть. В конце концов, говорящий плюшевый мишка – это еще не атомная война. – Так значит, тебя все-таки зовут не Амадеем?

– Дело в том, что я этого не знаю, – трагически сморщил мордаху медведь. – Понимаешь, я не всегда был плюшевым мишкой. Я раньше был кем-то другим. Но вот кем именно я был, и как меня тогда звали – этого я совсем не помню. Помню только какие-то отрывки и слова некоторые, непонятные слова, – загадочно прошептал он. – Амадеем же меня называл твой дядя, когда отправлял к тебе.

– Так дядя Вася знал, что ты говорящий? – ужаснулась я, окончательно разочаровавшись в своем родственнике.

– Возможно, – вздохнул медведь. – Только я не припомню, чтобы я с ним разговаривал.

– Ну и дела! – в совершенном восторге сказала я. – Теперь у меня будет свой собственный говорящий мишка. Это, конечно, не лучше гитары, но уж, по крайней мере, и не хуже. Все обзавидуются, когда узнают. Жалко только, что сейчас лето и все разъехались. Даже показать тебя некому… Но я тебя, пожалуй, все-таки переименую. Понимаешь, Амадей – это не звучит. Если ты волшебный, то и зваться ты должен как-нибудь по волшебному. Ну, там Альтеклер или, на худой край, Заратустра. Погоди-ка… – Я расправила на медведе его пышный бант с круглой пластмассовой бляшкой в середине. – Нет, ничего не выйдет! Тут тоже написано «Амадей». Деваться некуда, нарекаю тебя, медведь, Амадеем, Первым и Единственным в мире Говорящим Медведем. Винни-Пуха я не считаю, он не русский. И его, в общем-то, на самом деле не существовало. Хотя теперь я что-то в этом сомневаюсь…

Произнося эту маленькую речь, я все теребила Амадеев бантик, стараясь расправить его как следует. Вдруг бляшка на этом бантике открылась с тихим щелчком и мне прямо на ладонь выпала тонкая цепочка белого металла с большим круглым медальоном.

– Вот это да! – воскликнула я. – Да ты, оказывается, не просто говорящий медведь, ты еще и медведь с секретом! Какой красивый кулончик! Вот это я понимаю – сюрпризы! Вот это я понимаю – день рождения!

Размером медальон был с пуговицу от маминого зимнего пальто. Сразу видно – товар штучный, на базаре такого не купишь: в круглый ободок с крошечными лапками из какого-то очень светлого металла был оправлен красивый круглый камень, по форме напоминающий увеличительное стекло. Цветом этот камешек был прозрачно-синий, и внутри него будто сами по себе плясали какие-то яркие золотистые искорки.

– Наверное, дядя его специально припрятал, чтобы я его потом нашла и обрадовалась! – засмеялась я и надела цепочку себе на шею. Медальон оказался очень тяжелым. – Правда, Амадей?

– Не знаю. Но раз ты говоришь, то, должно быть, так, – кивнул Амадей, но лицо – если только так можно выразиться об игрушечном медведе – у него сделалось какое-то напряженное. Наверное, в этот момент он вспомнил кое-что о своей прошлой жизни. Но мне было не до его лица со всеми его выражениями.

Я подбежала к шкафу и распахнула дверцу с зеркалом, чтобы полюбоваться подарком. Теперь камешек слегка изменил свой цвет и показался мне скорее золотистым, чем синим – так много искорок плясало и сияло внутри него. Некоторые даже бились о его стенки, как будто камень был аквариумом, а искорки – рыбками.

– Красотища! Надо показать маме и папе, – решила я. И немедленно отправилась к родителям.

Мама и папа согласились, что это красотища, но особого восторга дядь Васин подарок у них как-то не вызвал. Конечно, если мне что-то нравится, надо обязательно испортить мне настроение, так сказать, найти в моем яблоке червяка.

– Интересно, что это за металл? – сказала мама, разглядывая цепочку. – На серебро похоже. Вот ведь Васька выдумал, что нашей неряхе подарить! Тут же ведь потеряет или поменяется с кем-нибудь.

Папа вообще ничего не сказал, только промычал что-то в том смысле, что, да, неряхам серебро не полагается, а потом снова уткнулся в свою толстую скучную книжку без картинок.

О говорящем плюшевом мишке я им пока решила не сообщать – не хватало мне только, чтобы их обоих разом хватил инфаркт. Вместо этого я, пользуясь случаем, разузнала кое-что о дяде Васе.

– Он мне на самом деле кто? – спросила я у мамы прежде, чем она снова уткнулась в телевизор.

– Ох, Маша, так сразу и не скажешь, – призадумалась мама. – У моей бабушки была сестра, так дядя Вася был ее вторым мужем. Когда я была маленькая, мы с родителями жили в деревне, в Гавриловке. А дядя Вася – мы его тогда звали дед Васька – через два дома от нас жил. Он уже тогда старик был, хоть и веселый. Всегда малышей соберет у себя на завалинке и сказки рассказывает… С чудинкой дед – старых кукол собирал, лечил, руки-ноги им приделывал и на полках хранил. А теперь-то он и вовсе старый стал, наверное. Давно его не видела. Он как жену похоронил, так и уехал куда-то.

Не очень-то ценная информация, ну да ладно.

Я вернулась в свою комнату и решила для разнообразия немного посидеть на подоконнике. Это, между нами говоря, мое самое любимое занятие – сесть вот так, подтянуть колени к подбородку и долго-долго смотреть на улицу. Ведь даже в моем сером, пыльном и скучном, как старый башмак, городишке можно увидеть потрясающие вещи. Надо только уметь смотреть. Я в этом отношении просто спец. Мне даже иногда кажется, что, когда меня на какой-нибудь такой человеческой фабрике собирали – ну, там руки-ноги привинчивали и все остальное, что по ГОСТу полагается, – так вот, что мне там вместо глаз прилепили какие-нибудь волшебные кристаллы. И вижу я теперь все вокруг совсем не так, как обычные люди. Другому кому и во сне такое не присниться. Хорошо это или плохо, не знаю, а мама так и вовсе говорит, что это у меня пройдет, когда подрасту. Надеюсь, что все же не пройдет – уж очень скучно тогда будет жить на свете. Так-то.

Сидишь себе на подоконнике, а за окном тебе такое представляется, что и кино смотреть не надо. С моего шестого этажа видимость – лучше не придумаешь, как в театре с балкона: там трубы старых котельных торчат, как великаны-дозорные; там водонапорные башни выглядывают, похожие на башни сказочных замков. В невзрачных темненьких волнах двускатных крыш частных домиков расположившиеся чуть поодаль пятиэтажки плывут, как тяжелые боевые корабли. Им наперерез стальным конем встает мостовой кран далекого завода…

Я уже было начала придумывать новую героическую песню про замки и корабли (была у меня такая привычка от нечего делать), как вдруг заметила кое-что куда более странное, чем трубы и башни.

В этот час в город уже пробрались серенькие сумерки, но фонари на улицах еще и не думали зажигаться. Светилось только два-три окошка в темной эскадре пятиэтажек. А чуть ближе, в окошке маленького домика через дорогу тоже виднелся свет. Но вот в чем штука – не обычный это был свет, не электрический: в темном проеме окна маленький желтый огонек дрожал, то потухая, то разгораясь вновь. В общем, в доме через дорогу, похоже, горела свеча. Конечно, если разобраться, странного тут не так уж и много. Подумаешь – свеча, эка невидаль… Но все-таки кому в голову придет зажигать свечу, когда давным-давно есть электричество, которое, конечно, могут и отключить, но не в одном же единственном доме на всей улице? Да и толку в такой час от свечи – чуть: хоть на улице и серо, а все равно «днем с огнем» получается.

Самым же странным было то, что желтенький огонек в доме не стоял на месте, а совершал какие-то странные перемещения, появляясь то в одном окне, то в другом. Ощущение было такое, словно там кто-то бродил из угла в угол, из комнаты в комнату со свечой в руке и при этом воображал себя дирижером симфонического оркестра, только вместо палочки ему под руку попалась свеча.

– Во дает! – пробормотала я. – Наверное, у них пробки выбило. Вот и мучается человек со свечкой. Еще бы знать, что он там такое вытворяет? С тоски в присядку пошел, что ли?

– Можно и мне посмотреть в окно? – попросил Амадей с дивана. – Не могу слезть, ноги не слушаются. А так интересно. В этой жизни я еще ни разу не смотрел ни в какое окно.

Я усадила медведя рядом с собой на подоконник, чему он обрадовался, как маленький, и мы вместе принялись наблюдать за тем, как в странном окне напротив все бродил и бродил, выписывая кренделя, одинокий огонек. Ему бы проводку починить, а он развлекается, честное слово!..

– Как будто кто-то что-то ищет, – сказала я задумчиво. – Но только не знает толком, где искать: на полу, на стенах, на потолке или вовсе за окном… А наверное, это очень уютно, когда в комнате горит свеча, а за окошком такой тихий пасмурный вечер, только лучше, если это будет зимой, когда идет снег, и снежинки заглядывают в маленькое окошечко между морозных узоров…

– Да. А еще в середине комнаты стоит большой желтый лунный глобус, и все стены, от пола до потолка, заняты полками с книгами, и огонек свечи отражается в золоченых корешках книг… – сказал Амадей и быстро пояснил, заметив мое недоумение: – Я когда-то бывал в таком месте. Ну… когда еще был кем-то другим. И, видишь ли, какая штука, я тогда что-то знал… Да, я определенно что-то знал тогда о том, что происходит сейчас за этим окошком. У меня и сейчас что-то такое всплывает… А вот с кем я там был и при каких обстоятельствах… нет, не помню.

– Совсем не помнишь? – разочарованно протянула я. Я только-только начала на что-то надеяться.

– Может быть, и помню. Может быть, я пока просто об этом не знаю. – Медведь наморщил лоб. – Потом. Так оно и происходит: сначала я вообще ничего не знал и не помнил, а потом стало что-то проявляться. Само собой, понимаешь?

– Вот уж сделай милость, вспомни! А то я теперь умру от любопытства, если не узнаю, какая может быть связь между тобой и этим домом! – простонала я. – Интересно, кем же все-таки ты был раньше? Может быть, каким-нибудь принцем, которого заколдовала злая волшебница? Я теперь и такому раскладу не удивлюсь. Уж если говорящие игрушки существуют, то принцы с волшебницами и подавно. А вдруг теперь тебя кто-нибудь должен поцеловать, чтобы ты снова стал человеком? – предположила я.

– Может быть. А разве так бывает – превратиться снова в человека?

– Вчера я бы ответила – нет. Но, с другой стороны, говорящих плюшевых мишек ведь тоже не бывает.

– Как это не бывает? А я? – возмутился Амадей. – Вот он я. Тебе-то, может, и кажется, что я ненастоящий. А я же знаю, что я – вот он.

– Ну, по крайней мере, принято считать, что их не бывает. А там кто его знает?.. Вот раньше, например, люди думали, что земля плоская. И, хотя это было далеко не так, переубедить их было очень трудно. Обычно они очень нехорошо поступали с теми, кто пытался это сделать. Сегодня насчет формы земли сомнений уже не возникает. Но если кто-нибудь начнет убеждать людей в том, что на свете бывают говорящие плюшевые медведи, то с ним поступят приблизительно так же, как с теми, кто в давние времена утверждал, что земля – шар. Так что, хоть я тебя и вижу, и даже могу пощупать, и совершенно уверена, что ты мне не снишься, потому что, во-первых, я себя ущипнула и не проснулась, а во-вторых, не бывает таких снов отчетливых, – но теоретически тебя не бывает. Понятно?

Пока я разводила перед медведем всю эту философию, огонек в окне успел погаснуть. Я еще немного посидела на подоконнике в задумчивости, а потом решительно тряхнула челкой, чтобы из головы повылетали всякие ненужные мысли, и соскочила на пол. Пора было взяться за замечательную приключенческую книжку, которую мне подарила бабушка. Вообще-то читать я терпеть не могу, очень уж нудное занятие, не по мне. Но бабушка у меня в этом вопросе просто знаток: такую книженцию найдет, что не оторвешься.

Я уже было протянула руку, чтобы включить свой любимый громадный зеленый торшер, но вместо этого так и присела от страха с протянутой рукой. В моей комнате, кроме меня и мишки Амадея, совершенно определенно был кто-то еще. В самый последний момент я заметила, что кто-то темный и скрюченный притаился в дальнем углу за диваном.

Долго рассиживаться в нелепой лягушачьей позе, которую я приняла, было не только смешно, но и, сами понимаете, и довольно опасно. Мало ли что могло взбрести в голову тому скрюченному созданию в углу. Поэтому, отважно зажмурившись, я метнулась к торшеру и включила свет. Синяя полутьма, наполнявшая комнату, шарахнулась за окно, и там стало совсем темно. Несколько секунд яркий свет мешал мне открыть глаза. А когда я смогла, наконец, разлепить веки, угол за диваном уже был пуст, будто и не было там никого.

– Что за дела?! – топнула я ногой. – Мне что, померещилось, что ли? Никогда не мерещилось, а тут – на тебе! Нет, я официально заявляю: все это мне очень и очень не нравится!

– С кем это ты тут разговариваешь? – спросила мама, заглядывая ко мне в комнату с рассеянным видом.

– С ним! – честно призналась я и на вытянутых руках показала ей медведя. – Его зовут Амадей.

– Ну-ну, играй, – сказала мама. – Только не засиживайся допоздна. А то утром опять проспишь все на свете, а ты обещала за молоком сходить.

– Ладно! – автоматически ответила я, хотя про это свое обещание, честно сказать, уже давно забыла. – За молоком, так за молоком.

Честно говоря, в этот момент мне очень хотелось попросить маму остаться со мной, чтобы этот темный и скрюченный, откуда ни возьмись появившийся в моем углу, больше никогда не появлялся. Хотелось взять ее за руку, а еще лучше – плюхнуться к ней на колени, и на одном дыхании выложить ей все: и про блуждающую свечу в доме напротив, и про Амадея, и про страшное привидение за диваном. И чтобы мама, как обычно рассеянно потрепала меня по плечу и сказала так устало и ласково: «Ну что ты, Маруська, выдумываешь?..»

Но дверь за мамой уже закрылась.

Вот всегда так с этими взрослыми: им так и приспичивает лезть к тебе со своим вниманием и заботой, когда ты в этом совершенно не нуждаешься, совсем даже наоборот, а когда эта забота тебе действительно нужна, им вечно не до тебя. Тут уж, видно, ничего не поделаешь.

– Ничего! – твердо сказала я самой себе. – Я же, слава тебе, Господи, не Батон. Это он всего на свете боится: пауков, мышей, зубного врача, да что там, он от собственной тени шарахается. А еще музыкант…

Я взяла книжку и, растолкав медведей, плюхнулась на диван, поближе к торшеру и подальше от того самого угла.

– А ты умеешь читать? – спросила я у Амадея. – Если ты человеком был, тебя же, наверное, учили этому?

– Не знаю, – конечно же, ответил он.

– Ничего-то ты не знаешь, трухлявые твои мозги! – махнула я рукой. – Вот. Это книжка. Можешь прочитать, что здесь написано? – И я показала ему обложку с крупным заголовком.

– Бессмыслица какая-то, – не задумываясь, ответил медведь, едва взглянув на заголовок.

– Ничего подобного. Никакая не бессмыслица. Тут написано «Волшебные приключения Алины или Семьдесят гномов»!

– А вот и нет! – неожиданно заупрямился Амадей, пытаясь приблизиться к книжке. – Я прекрасно вижу, что здесь написано. «Что делать, если в доме горел свет» – вот что тут написано!

– Понятно, – сказала я. – Читать ты не умеешь, можешь не прикидываться. Придумал тоже: «если в доме горел свет»!.. Здесь точно написано «Волшебные приключения». Никаких книжек про дома, где свет горит, не бывает. Разве что инструкция к люстре. Точно тебе говорю!

– А я уверен, что здесь речь о каком-то доме! Ну вот же, Машенька, посмотри: «Что де-лать…»

– Конечно, где тебе, плюшевому, знать, что такое приключения!.. – вздохнула я. – Тебе, поди, и слово такое не попадалось.

– А вот и нет! – возмутился медведь. – У меня были приключения. Одно приключение точно было: я очень долго ехал к тебе в тесной коробке. Иногда даже ногами кверху!

– Потрясающе! – фыркнула я. – Не забудь написать об этом книгу. «Великое путешествие мишки к Машке, или Две недели в темноте». В любом издательстве с руками оторвут.

– И вообще, согласись, мало ли какие приключения могли быть у меня до того, как я стал игрушечным медведем. Только я их совсем не помню… – печально покачал головой Амадей.

– Да уж, наверняка ты натворил что-нибудь этакое. Недаром же ты превратился в медведя. Да еще в медведя беспамятного, – сказала я почти с завистью. – А вот у меня вообще никаких приключений никогда не было. Вот хоть ты тресни. Правда, один раз мы с Батоном залезли на крышу, чтобы узнать, есть у этого жадины Симы велосипед на балконе или нет, а нас там закрыли. Случайно. Батон даже голос тогда сорвал – так орал, чтобы нас впустили обратно. Вот и все приключение. Скука!

Я глубоко вздохнула над несовершенством мира и принялась было читать, но строчки вдруг почему-то принялись скакать и ломаться у меня перед глазами. Я несколько раз теряла и снова упорно искала место, где читаю, и через минуту сама не заметила, как заснула крепким сном.

Проснулась я, как мне показалось, глубокой ночью. Разбудило меня то, что Амадей изо всех сил толкал меня в бок своей мягкой плюшевой лапкой и тыкался носом в мой локоть.

– Что такое? А ну отстань, – сонно пробормотала я, отталкивая мишку, и вдруг поняла, что торшер в комнате больше не горит, и что в кромешной темноте творится что-то недоброе: чья-то тень, чернее, чем окружающий мрак, склоняется прямо надо мной. – Кто здесь? – прошептала я.

– Девочка, – протяжно, будто дуновение ветра, прошелестел у самого моего уха совсем тихий и будто бы бумажный голос. – Девочка, ты слышишь, девочка, отдай мне Хеернер.

– Что? – Я так удивилась, что мой испуг начал понемногу проходить. Что он сказал? Хеернер? Или мне послышалось?

– Хеернер, – шелестел наводящий невыносимую тоску невидимый голос у моего уха. – Отдай мне Его. Ты не должна надевать Его. Никто не должен Его надевать. Никто, кроме Хранителя. Никто…

– Вы кто такой? – спросила я, уже совсем перестав бояться. Голоса, правда, не повысила: родителей на помощь позвать я всегда успею, да и зачем их звать, если это все равно, скорее всего, сон да к тому же не очень страшный. Да и кого бояться-то, если никого не видно, только колышется скрюченная тень и тихий тоскливый голос умоляюще и печально тянет в темноте:

– Я – Дорм. Старый Дорм. Отдай…

– Уважаемый Дорм, я совершенно не понимаю, какого овоща вам от меня может быть надо. И вообще я сомневаюсь, что у меня есть или когда-то было то, что вам нужно. Я не знаю…

– Он у тебя! Хеернер у тебя. Он висит у тебя на шее, девочка. Дорм видел. Дорм знает, что это Он.

– Ах, это!.. – Я вспомнила, что на груди у меня все еще висит дядь Васин медальон, и осторожно нащупав, сжала его в кулаке. Еще чего захотел, мой подарок ему отдать. Только как же это все мне снится, если я про этот медальон совсем забыла? – Это никакой не хр… еер… нер! Это мне мой дядя подарил! Это мое!

– Девочка! – прошипел упрямый Дорм едва различимо. – Отдай Его мне. Так положено. Я – Дорм. Я – Хранитель. Я должен Его забрать, девочка, хочешь ты этого или нет!

– Да ну вас, в самом деле! – сердито крикнула я, но не услышала своего голоса, словно в подушку кричала. Нет, все же это было сон, наяву так не бывает, чтобы не получалось закричать. – Ничего я вам не дам! И вообще, это мой дом. Как вы сюда попали? А ну проваливайте отсюда немедленно! А не то!..

– Я уйду. – Дорм, кажется, вздохнул. – Но будет большая беда, девочка. Беда… – Его голос растворился в темноте, и словно холодная тень исчезла с моего лица. Я отчетливо видела противоположную стену своей комнаты с прямоугольником желтого света от уличного фонаря, но черного силуэта передо мной больше не было.

Разумеется, на вскользь брошенное моим ночным гостем предсказание о «большо-ой беде-е» я тогда никакого внимания не обратила. Да и с какой стати мне было обращать свое внимание на бормотание какого-то там полусумасшедшего Дорма, который бродит ночами по чужим квартирам и пугает бедных школьниц?.. Да к тому же вообще, скорее всего, снится. А в общем-то, интересно даже, что было бы, если бы я тогда прислушалась к словам этого старикана? Вот уж тогда, пожалуй, действительно случилась бы самая настоящая беда… Но забегать вперед не буду – какой иначе интерес рассказывать вам эту историю?.. То-то и оно…

Итак, Хеернер остался у меня, а унылый шепот Дорма медленно исчез во тьме. Я попыталась окончательно понять, сплю я или нет, уставившись на желтый прямоугольник света. А потом я вздрогнула и… проснулась.

– Ну сколько же можно спать?! – возмущенно говорила мама, широко распахивая дверь в мою комнату. – Я же говорила тебе – ложись пораньше, иначе ничего не успеешь. Это что еще такое? Ты что, так и спала в одежде? Даже постель не разбирала? Я так и знала! Нет, это просто никуда не годится!..

Торшер не горел.

За окном было серое дождливое утро.

Первым делом я выглянула на улицу и долго смотрела на тот загадочный (а может, и нет…) дом, где прошлым вечером видела свет блуждающей свечи. Но ничего особенно интересного рассмотреть мне не удалось. Дом был как дом – из белого кирпича, с красной железной крышей, еще совсем новый. Теперь окошко, в котором я впервые увидела свет, было чем чем-то занавешено или заставлено – не разберешь. Под окнами пышно разросся шиповник.

Вдоволь насмотревшись на дом и дождавшись, когда ужасно недовольная мама выйдет наконец из комнаты, я торопливо нашарила на груди свой медальон и вздохнула с облегчением. Приснился ли мне мой ночной гость или приходил на самом деле, но медальон все-таки остался у меня. Стоп. Если Дорм мне только приснился, то вполне возможно, что и Амадей…

– Амадей, а Амадей… – позвала я потом прямо-таки заискивающе. Очень уж мне не хотелось, чтобы сказка так быстро и банально закончилась. – С добрым утром, Амадей. Ты меня слышишь?

– Конечно, слышу, – немедленно отозвался Амадей с дивана. – С добрым утром, Машенька.

У меня совсем отлегло от сердца. А то как ведь оно бывает: сражаешься ты со всякими колдунами, драконов побеждаешь, и совсем уж было тебя выбирают королевой какой-нибудь замечательной страны… А тут – бац! – будильник трезвонит так, что голова пополам, и понедельник, и в школу пора идти, и физику повторить нужно. Вот уж кошмар из кошмаров.

Но на сей раз чудеса оказались вполне реальными. Если, конечно, я не сплю до сих пор – вот уж что было бы обидно. Чудеса были настолько реальными, что кое-что я предпочла бы просто увидеть во сне. Например, этого ночного гостя по имени Дорм. А может быть, он все-таки и был?..

– Слушай, Амадей, а ты сегодня ночью случайно не видел в этой комнате ничего… такого? – спросила я как бы невзначай, будто ответ на этот вопрос меня совсем не волновал, а на самом деле все у меня внутри все так и заныло от волнения.

– Какого «такого»? Темного, скрюченного и шепчущего, например? – лукаво уточнил медведь.

– Да, – похолодев, сказала я. – Если ты тоже его видел, получается, он и вправду приходил? Ну и дела! Не квартира, а проходной двор. Погоди, а ты точно уверен, что он нам не приснился?

– Что, обоим сразу? Так не бывает. Тем более что плюшевые мишки, к твоему сведению, вообще никогда не спят. Я, во всяком случае, не сплю. И еда мне не нужна, и я никогда не устаю.

– Вот странно-то! – сказала я с восхищением и расцеловала Амадея в нос. – Это я не про мишек. Это я вообще… про все. Может, вот так и начинаются настоящие приключения?

– Никаких приключений тебе не будет, пока ты не умылась, не позавтракала и не сходила за молоком, – заявила мама, вновь заглядывая в комнату. – А ну марш в ванную, уже десятый час!

Был почти полдень, когда мне, наконец, удалось выбраться из дома. Я уж совсем было думала, что не доживу до той минуты, когда удастся рассказать обо всем Батону. Так уж всегда бывает: чем больше не терпится, тем медленнее тянется время и тем больше найдется всяких ерундовых дел, которые станут тебя задерживать. Но ничего – дожила, пришлось, правда схалтурить и пропылесосить один ковер вместо двух, пока никто не видел. Да ладно, все равно эти ковры каждую неделю чистят, разок постоит грязный – не переломится.

Батон, конечно же, сидел в гараже и ковырялся в своей старой гитаре. Вернее, вовсе не в своей, как я уже говорила.

– А, Маха, привет, – только и сказал он, увидев меня, и снова согнулся над какими-то внутренностями своего «зверя».

– Ты не подумай! – сразу заявила я.

– Хорошо, – немедленно согласился Батон.

Вечно он с этими своими дурацкими шуточками!.. Вот ведь друзья же с ним не разлей вода, а все равно готов надо мной издеваться с утра до ночи.

– Я говорю: ты не подумай, я все еще на тебя злюсь за твои медвежьи глупости и прощать пока не собираюсь!

– Да на здоровье. А чего тогда пришла? – резонно заметил Батон и взялся за паяльник.

– Дело есть.

– Батон занят.

– Хорош куражиться. Не пожалеешь.

– Батон…

– Батон дурак! – вспылила я. – И не знает обалденного секрета.

– Выкладывай! – велел Батон, морщась так, будто я ему жабу съесть предлагала да еще и без майонеза.

– Ты когда-нибудь что-нибудь слыхал про Дорма и про Хр… хрер… нер? – спросила я, понимая, что звучит это очень и очень глупо.

– Хрернер? – Батон воззрился на меня, как на помешанную, даже о паяльнике начисто забыл. – Нет. Это из какой игры?

– А говорящих плюшевых медведей видел когда-нибудь?

– Говорящих? Смотря что они говорят…

– Видел или нет?

– Конечно. В прошлую пятницу, – спокойно сказал Батон.

– Правда? – обомлела я. – А где?

– В кино, балда! – фыркнул Батон. – Опять ты фильмов своих дурацких насмотрелась? Или книжек начиталась?

– Почему это «опять»? – обиделась я, не заметив, как удаляюсь от сути разговора. – Я вообще книжек не читаю!

– Вот это и плохо, – серьезно сказал Батон. – Поэтому-то у тебя такая каша в голове и ты во всякую ерунду веришь.

– Тебя не поймешь! – рассердилась я.

– И не надо. Ты лучше просто скажи, зачем пришла. А то у меня сейчас момент ответственный.

– У! Пират! – Я погрозила ему кулаком. – Я ведь с тобой серьезно говорю. Ты без подколов своих вообще не можешь?

– Не могу. То есть ты сейчас серьезно говоришь про говорящего плюшевого мишку? – уточнил Батон очень серьезно.

– Да! – завопила я в сердцах. – Несносный ты человек, язва ходячая! Именно про плюшевого мишку. Именно про говорящего. И именно серьезно. У меня тут один такой есть.

– У меня тоже был, – сказал Батон, не отрывая сосредоточенного взгляда от паяльника. – На батарейках. Песенку пел: «Мишка косолапый по лесу идет…» Я его потом перепаял…

– Я тебя самого сейчас перепаяю и батарейки вставлю! – пригрозила я, еле удержавшись, чтобы не дать приятелю смачный подзатыльник. – Ты будешь меня слушать или нет?

– Не буду, – заявил Батон. – Ты чушь несешь.

Я выдохнула, поняв, что, чем больше я кричу, тем менее серьезно будет относиться ко мне Батон.

– Ах, чушь, значит!.. Дурой меня хочешь выставить? Ну, погоди, сейчас посмотрим, кто из нас дурак. – Я стянула со спины рюкзак и вытащила оттуда Амадея. – Говори! – велела я медведю.

– Нет уж, – сказал Амадей.

– Ну скажи что-нибудь. Жалко, что ли?

– Ни за что!

– Это еще почему? – удивилась я.

– Я боюсь, – признался Амадей. – У этого юноши в руках огненное жало. Он угрожает расправой.

– У этого юноши в голове опилки, как у тебя, – пояснила я. – И расправиться он способен только с бутербродом.

– У меня в голове вата, – возразил медведь.

Тут до Батона, наконец, дошло, что у него под носом происходит нечто, мягко говоря, не совсем обычное. Он поднял глаза и тупо уставился на нас с Амадеем, не совсем понимая, что именно видит.

– У кого это в голове опилки? – грозно спросил он, с осторожностью потряхивая кулаком, в котором был зажат паяльник. – Да я тебя!..

– Только не у меня. У меня, знаете ли, – вата, – с готовностью откликнулся медведь.

У Батона отвисла нижняя челюсть. Как это в ту минуту не хватил кондратий, ума не приложу. Наверное, все-таки сказалась многолетняя закалка. Ну, в смысле, за время нашей с ним дружбы он еще и не такого от меня натерпелся. Это ведь не только он был любителем поиздеваться. Против его язвительности мне обычно прекрасно помогали кулаки. Да что там, моего Батона достаточно было просто припугнуть. Короче, падать без чувств Батон не стал, а просто очень аккуратно поставил паяльник на брусок и спросил фальцетом:

– Это чего?

– Это тот самый медведь. Говорящий, – терпеливо объяснила я, устало присаживаясь на скамеечку, с которой пришлось предварительно стряхнуть кое-какие мелкие детали. – Помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– Ясно. – Батон шумно собрался с духом и подобрал нижнюю челюсть. – Я таких видел, – солидно сказал он потом. – В сувенирном магазине. Я сам такого могу сделать. Я знаю, как…

– Ты – волшебник? – с восхищением спросил Амадей, прижимая лапки к груди.

Я хихикнула.

– Э… – сказал Батон. – Слушай, Маха, дай мне его ненадолго, а? Я его разберу и посмотрю… Ладно-ладно, я пошутил! – закричал он, увидав мой зверский взгляд. – Я понял, вещь дорогая. Японская?

– Я его боюсь, – уверенно повторил Амадей. Восторга у него в голосе существенно поубавилось. Если бы Батонова гитара умела говорить, она, скорее всего, повторила бы мишкины слова. – Он хочет меня разобрать. Он не волшебник?

– Он сумасшедший изобретатель велосипедов, – сказала я со вздохом. – Каждый день по одному изобретает.

– А! – наивно сказал Амадей. – Хорошее занятие. Очень полезное. Но я-то чем могу помочь?

Я так и согнулась от смеха, а Батон отчаянно покраснел, но ничего не сказал. Уел его миша, ох как уел.

– Ну, что, маленький гений, будешь меня слушать? – спросила я, отсмеявшись и дав Батоновым ушам немного остыть, а то уж больно горели – ни дать, ни взять два арбузных ломтя. – Или еще как-нибудь пройдешься на счет моих умственных способностей? Валяй, я не против.

– Я вас внимательно. – Он решительно тряхнул головой и даже отложил гитару – невиданный случай.

Я собралась с мыслями и рассказала ему все, что со мной приключилось, по порядку, начиная знакомством с Амадеем и заканчивая полуночным посещением Дорма. А медведь, когда до него дошла очередь, добавил еще кое-кто от себя. Оказывается, он видел, как странная скрюченная тень, называвшая себя Дормом, появилась именно из того угла за диваном, где я видела ее в первый раз, вечером, и исчезла там же. А свеча в загадочном доме из белого кирпича не просто бродила без дела, а семь раз начертала знак «эпсилон».

– Врешь ты все! Как это ты мог разглядеть там какой-то знак? По-моему, он просто свечкой махал, – не поверила я.

– Не знаю, – признался Амадей. – Но это точно был «эпсилон». Я же говорю – всплывает иногда что-то такое… Я уже где-то видел нечто подобное, очень давно. Только не помню где…

– Мишка с амнезией, – хохотнул Батон и тут же пристыжено смолк, потому что я дала ему увесистую затрещину – не сдержалась-таки. – Удивительные вещи вы рассказываете, – заговорил он потом уже спокойнее. – Это я не про дом. Дом – это ерунда, даже голову ломать над этим не стоит. Мало ли зачем человеку может понадобиться ходить со свечой.

– Вот именно – зачем? Вот ты мне, как знаток электричества, расскажи, – прищурилась я.

– Мало ли, – уверенно повторил Батон. Он все еще строил из себя умного, была у него такая привычка, особенно в тех вопросах, в которых он ровным счетом ничего не понимал. – Эпсилон какой-то выдумали… Это все не то. А вот Дорм… Дорм – другое дело! Тут какая-то загадка.

– А по-моему, это все неспроста! – заявила я. – И дом, и Дорм, и медальон. И Амадей, кстати. Про Амадея-то ты и забыл. Все это как-то между собой связано, нутром чую. Не бывает так, чтобы странные события одно за другим случались без всякой связи между собой. И нам надо…

Договорить я не успела, потому что в этот момент череда странных событий продолжилась самым наглядным образом. Левая воротина гаража взвизгнула петлями и приоткрылась, а в образовавшуюся щель заглянула чья-то мокрая, встрепанная, а главное, совершенно не знакомая голова.

– Мир дому сему! – бодро сказала голова. – Добрые люди, не пустите ли вы меня к себе отдохнуть и погреться? Здесь, снаружи, как вы и сами могли заметить, весьма сыро, вопреки всяким прогнозам погоды на сегодня. Я не посмел бы обеспокоить вас своим внезапным визитом, но дождь льет как из ведра. А я, знаете ли, отнюдь не лягушка и не имею ни малейшего желания ею становиться, дабы получить возможность испытывать наслаждение от подобных погодный условий.

– Заходи, голова, – позволил Батон, немного помолчав и переварив витиеватую просьбу неожиданного посетителя. – Только отряхнись сначала, а то воды мне тут нанесешь.

Просьба запоздала, потому что наш лохматый гость уже успел войти. И тут же отряхнулся, как большой пес, обдав нас троих довольно-таки прохладными брызгами. Я зафыркала.

– Премного благодарен! – сказал гость, шаркнув ножкой. – Великодушно простите…

– Да ладно, – глупо ухмыльнулся Батон. – Все-таки натащил воды, голова твоя садовая.

Пока наш странный гость отряхивался и вообще приводил себя в порядок, мы откровенно на него пялились, совершенно не понимая, как, зачем и откуда такое чудо могло залететь к нам на огонек. Мало того, что он замысловато выражался, так он и выглядел как-то чудно, и одет был в какой-то донельзя изжеванный старомодный костюм. На госте был потрепанный серый пиджачок с заплатками на локтях, серая рубашка и серые широченные брюки, которые к тому же явно были ему длинны; на ногах – громадные серые ботинки с квадратными носами, а в руках – помятая, будто сели на нее, шляпа пирожком.

– Ты кто? – спросил наконец Батон, продолжая ухмыляться, как идиот. – Ты откуда такой?

– Ах да, я совсем забыл… Позвольте мне представиться, Вебер, – чинно сказал гость с легким поклоном. – И, кстати, позвольте уж заодно сразу же выразить вам одну небольшую просьбу. Дело в том, что мое имя вызывает определенные ассоциации с известным композитором или не менее известным ученым-социологом. Однако при всем моем уважении и к тому и к другому, я, тем не менее, ни одним из них не являюсь; даже никогда не имел чести быть знакомым, в чем я и спешу вас уверить. Я говорю это к тому, чтобы подобные заблуждения не препятствовали нашему дальнейшему общению и получению взаимного удовольствия от этого общения, против которого, надеюсь, вы возражать не будете.

– Иностранец, что ли? – кисло осведомился Батон, поглядывая на меня с сомнением и досадой. Из всей речи Вебера он мало что для себя уяснил, потому что слабо представлял себе, кто такой ученый-социолог. Из композиторов же он знал разве что Моцарта, да и то больше по звонку домофона в его подъезде. Я сделала вид, что ничего не замечаю. Пусть сам выпутывается как хочет.

– Почему же вдруг иностранец? – обиделся Вебер – на сей раз немногословно. Он явно опешил.

– А этот, как его… ученый… олог… с вами? – опасливо поинтересовался Амадей, который тоже ровным счетом ничего не понял из того, что нагородил Вебер.

Я закусила губу. Зря, конечно, мишка рассекретился. Наш гость, впрочем, ничего удивительного в словах Амадея и самом факте их произнесения не усмотрел.

– Да что вы, я один! – печально махнул рукой он, нимало не сбитый с толку тем, что с ним заговорил плюшевый медведь. – Согласитесь, это было просто смешно, если бы на столь важное задание, каковое я имею честь исполнять здесь, ходили толпами. Даже двое в этом случае – уже толпа, понимаете? Э, простите, могу ли я наконец узнать, у кого я имел удовольствие просить сегодня приюта?

– Удовольствие ты имел… А, так бы и говорил! Батон, – сказал Батон, когда до него дошел смысл сказанного, и, выбравшись из-за своего верстака, внушительно пожал Веберу руку.

– Маша, – сказала я, невольно сделав что-то вроде реверанса, на что гость чинно поклонился.

– Амадей, – вновь отважился вставить слово медведь и вновь Вебер воспринял это как нечто само собой разумеющееся.

– Очень приятно… Весьма польщен… – мурлыкал он себе под нос. Услыхав последнее имя, он несколько оживился. – Амадей? О, громкое имя! Это, осмелюсь спросить, в честь того самого знаменитого композитора или в честь не менее знаменитого писателя?

– Нет, это в честь магазина за углом, – отрезала я.

– А… – Вебер захлопал глазами. – Что ж, друзья мои, не могу передать, как я рад нашему знакомству. Спешу уверить вас, что не задержусь здесь долее, чем позволит ваше гостеприимство. – Он деликатно огляделся по сторонам. – Но что я вижу?! Бедные мои детки! Где же ваш очаг? Как вы согреваетесь здесь долгими зимними ночами? Как вы сушите себе одежду и готовите себе еду? Где ваши бедные родители? Впрочем, – оборвал Вебер сам себя. – Не хочу показаться нетактичным. Ваша хижина весьма хороша для меня тем, что здесь меня едва ли станут искать. Не говоря уже о том, что я более нигде не найду себе пристанища…

Мы с Батоном дико переглянулись. Судя по всему, у нас обоих одновременно мелькнула мысль о том, что искать этого Вебера могут, пожалуй, только люди в белых халатах. Это стало еще очевиднее, когда наш гость немного подумал и принялся греть руки у голой лампочки, свисавшей с потолка. При этом ненормальный радостно напевал что-то себе под нос и просто источал оптимизм.

На вид этому чудаку было не больше двадцати лет, пожалуй, даже поменьше. И весь он был такой же серенький и невзрачный, как его костюм: серые, словно пылью набитые волосы, мокрые и взлохмаченные непогодой, неуловимые, хотя и довольно-таки улыбчивые серые глаза, даже круглое дружелюбное лицо у него было какого-то неприглядного сероватого оттенка.

– Эй, Вебер, – развязно, хотя и с опаской сказал Батон. – Ты вообще-то кто такой? Мы не против, чтобы ты тут это… ну, пообсох, но ты странный.

– Ах, детки, – печально вздохнул Вебер. – Не вы первые и не вы последние подмечаете мои странности, уж поверьте мне. Я бы с радостью поведал вам тайну моей жизни. Но это, увы, невозможно. Я никогда не решился бы подвергнуть ваши юные жизни такой опасности.

Надо же, какая трогательная забота, того и гляди заплачу! А о том, что наши юные жизни подвергаются опасности окончательно пропасть от любопытства, он, значит, не подумал?!

– Чего ты шифруешься? – осенило вдруг меня. – Колись, братан. Все равно ты уже засыпался.

– Как! – горестно воскликнул Вебер. – Уже?!

Судя по реакции, такая ситуация для нашего гостя редкостью не была.

– А ты думал? Ты на себя посмотри. Ты как нарядился? Кто так ходит? Как ты выражается? Это же уму непостижимо!.. Да ты с плюшевыми мишками разговариваешь. И ты хочешь, чтобы тебя после этого не рассекретили? – насмешливо спросила я.

Огорчение Вебера было неподдельным. Он даже попытался рвать на себе волосы, отчего они пришли в еще больший беспорядок, чем раньше.

– Горе мне! – убивался он. – Отныне я не заслуживаю больше прозвища Вебер-Ловкач! Отныне я – Вебер-Неудачник!

– Ну так что, Вебер, – если ты, конечно, Вебер, – будем признаваться или будем в молчанку играть? – сурово спросил Батон.

Вот уж кто насмотрелся дурацких фильмов!

– Хорошо, дети, – тихо и печально сказал Вебер. – Я вижу, что мне ничего не остается, кроме как рассказать вам правду. Но вы должны пообещать мне, что никому не выдадите мою тайну! Это очень большая и важная тайна, от которой зависит судьба мира – не побоюсь этого слова! Позвольте лишь узнать, не работаете ли вы на Черного Генерала? Вот что огорчило бы меня более всего.

– Кажется, нет, – слегка растерялась я. – Я и генералов-то никаких не знаю. Ни одного…

– О! Тогда я абсолютно уверен в том, что вы славные дети и не откажете мне в помощи! – возликовал Вебер. – Но нам нужно быть предельно осторожными, ибо враги окружают нас везде.

Враги, ага… Кажется, в дурке сегодня день открытых дверей, – подумалось мне. Батон, впрочем, нашел с нашим гостем общий язык.

– Это мы посмотрим, Вебер. Если ты, конечно, Вебер, – важно изрек он, почесываясь и окончательно войдя в роль. – Может, поможем, а может, и сообщим, куда следует. От тебя будет зависеть.

– О нет, только не это! – снова поник Вебер. – Вассель же прикажет бросить меня львам. Не подумайте, он добрейшей души человек, но в этом случае… А мой бедный старый учитель… Он же просто умрет от огорчения! К милосердию – не для меня, а для моего почтенного учителя – взываю я к вашему милосердию!

Я тихонько пнула Батона, чтобы не куражился лишнего, но тот и внимания на меня не обратил. С припадочными, алкашами и прочими странными элементами мой приятель ладил прекрасно.

– Ну ладно, давай, рассказывай, а там видно будет, чего попусту толковать. – Он так и подпрыгивал от любопытства. – А огорчать мы и сами никого не хотим. Правда, Маха?

Несчастное серенькое лицо Вебера сморщилось, он с видом предельной откровенности прижал руки к груди, поднял брови и, преодолевая внутреннее сопротивление, сказал:

– Я…

А вот дальше этого дело не пошло, потому что в эту самую секунду мелкий дождик, тихо и надоедливо шелестевший по крыше, внезапно превратился в настоящий ливень. Наверху заревело, словно мы вместе с гаражом попали под водопад. Ветер оглушительно грохнул гаражной воротиной, а где-то совсем рядом, как самая настоящая бомба, взорвался громовой раскат.

– Ах, нечистая сила, как быстро они сегодня работают! – выругался Вебер. – Они уже пришли. Они идут прямо по моим следам. Я не предполагал, что они догонят меня так быстро! Теперь они непременно найдут меня и – горе мне! Простите, что накликал на вас беду, милые дети!

– Ч-чего это? К-кто это «они»? – мигом затрясся Батон, который был трусом, каких мало. – Ты кого к нам привел, бестолочь? А ну проваливай и все свои беды с собой забирай!

– Ну, что поделаешь!.. Батон, куда ему проваливать-то, что ты несешь? Давай, Вебер, прячься в тот угол, ну, где надувная лодка, – сказала я быстро. – А уж мы тут постараемся…

И в этот момент единственная лампочка погасла. Стало темно, как в подземелье, только светилось остывающее жало Батонова паяльника да наверху, над крышей гаража, завывала и билась непогода.

– Ай! – сказал Батон и вцепился в мою руку так, что синий отпечаток его пятерни еще неделю не сходил у меня с предплечья.

Гаражные ворота широко распахнулись, впустив тусклый свет дождливого дня, а вместе с ним – какого-то здоровенного дядьку в болотных сапогах и с увесистой дубинкой в руке. У дядьки была зверская круглая рожа и огромный, просто невероятной длины и толщины, красный нос, похожий на свиной пятачок. Этим своим пятачком дядька принялся сосредоточенно втягивать воздух направо и налево, потом он обнюхал нас с Батоном и басовито протянул:

– Так-так, малявочки. От вас, между прочим, пахнет, как от нехороших детей, которые прячут шпионов. А ну признавайтесь немедленно! – рявкнул он. – Был здесь Серый Человек?

– Нет, – на всякий случай проблеял Батон, хотя, как и я, даже не представлял, о ком идет речь.

– Фу! – загудел дядька со свиным рылом. – Я чую вранье! А ну говорите, где вы его прячете!

– Нету у нас никого, никого мы не прячем, – заблеял Батон с таким несчастным и потерянным видом, что я поняла: сейчас Свиное Рыло обо всем догадается. Врать Батон совершенно не умел.

– Слушайте, вы скажите по-человечески, чего вам надо, а то мы не понимаем, – попросила я тонким голосом. – Мы тут сидим, играем, никого не трогаем, а тут – гроза, свет вырубился и вы еще ходите, пугаете…

Дядька уставился на меня так, будто я была грязным пятном, а он – работником химчистки.

– У вас здесь прячется шпион, малявка. Что тут непонятного?! А ну говори, где он, или я сам его найду. Смотрите, хуже будет! – пригрозил Свиное Рыло. – Я этого серого пса за парсек учую!

– Да не видели мы никого! – пропищал Батон, напрасно стараясь придать своему голосу достаточные полноту и вес. – Ни серого не видели, никакого. И вообще, это мой гараж, какое вы право имеете?..

– Имею, мальчик, имею, – устало сказал Свиное Рыло, переложил дубинку из правой руки в левую и полез во внутренний карман своей потертой кожаной жилетки. От жилетки явственно пахнуло плесенью. – Вот! – Он ткнул Батону в физиономию какой-то бумажкой с большой красной печатью. – Удостоверение Нюхача Первой степени его величества императора Штрика. Еще вопросы имеются?

У Батона больше вопросов не имелось. Бумажка снова исчезла в кармане жилетки Нюхача Первой степени, и он, довольно невежливо отстранив нас, направился в глубь гаража, как раз туда, где прятался Вебер. У меня душа ушла в пятки: мало ли какое наказание может применить Нюхач Первой степени за вранье, хотя я лично слабо представляла себе, кто такой император Штрик и где находится его империя. Да и Вебера, честно говоря, было жалко, хотя Свиное Рыло и сказал, что он шпион.

Но Нюхач, похоже, нашел в углу не совсем то, что искал. Из-за пухлого брезентового мешка со свернутой надувной лодкой вдруг послышался оглушительный собачий лай, и Свиное Рыло отскочил к самым воротам – прямо пулей полетел, – а следом за ним из темного угла выскочила громадная, как слон, овчарка невероятного черно-красного цвета. Собака злобно скакала вокруг Нюхача, скалила огромные – доброму медведю в пору – белые клыки, рычала и лаяла, но укусить не осмеливалась, наверное, из-за его дубинки.

Мы с Батоном дружно обалдели. Никаких собак у Батона в гараже сроду не водилось и водиться не могло, потому что он их боялся до смерти. Была у него такая особенность с самого детства – спасибо братцу, который любил пугать моего приятеля всеми окрестными дворнягами. Но что-то в этой здоровенной псине показалось мне смутно знакомым…

– Фу! – закричала я, пытаясь оттащить овчарку за серый кожаный ошейник. – Фу… Шарик!

Нюхач стал почти таким же белым, как Батон. Наверное, он тоже побаивался собак и не исключено, что по тем же причинам...

– Вот с-собака! – выругался он и чихнул так, что заглушил бурю снаружи. – Это ваш пес? – Он снова чихнул.

– Наш! – твердо сказала я.

Деваться, сами понимаете, мне было некуда.

– Да я вас вместе с вашей псиной!.. – Он чихнул еще три раза. – Да я вам!.. На Кермы вас! – заорал он не совсем понятно и стал чихать уже без остановки, да так смачно, что нас с Батоном аж подбрасывало.

Смешная черно-красная овчарка оставила Нюхача в покое, ужасающие зубы спрятала и теперь жалась к моим ногам, преданно глядя на меня серенькими Веберовскими глазами.

– Кого это ты тут собрался отправить на Кермы, Рих? – раздался чей-то резкий хриплый голос у нас за спиной. Голос был сам по себе неприятный, а внешность его хозяина оказалась и того хуже.

Мы обернулись и увидели высокую черную фигуру в длинном просторном плаще с капюшоном, из-под которого даже носа незнакомца не торчало. Неизвестный в плаще небрежно прислонился к воротам гаража и неподвижно стоял под дождем, скрестив на груди руки в черных перчатках.

Овчарка-Вебер заскулил и присел на все четыре лапы. У меня тоже екнуло сердце, а трус-Батон совсем было собрался упасть в обморок, только все никак не мог решить, в какую сторону – то ли на не успевший еще остыть паяльник, то ли на кучу всевозможного хлама, который был дорог ему как память.

– Здрасьте! – сказала я страшной черной фигуре у ворот, но незнакомец не удостоил меня ответом, а сразу обратился к Нюхачу, с которым, очевидно, был хорошо знаком:

– Ну, чего развоевался?

Нюхач, судя по всему, Черного побаивался. И в этом я его понимала – этакая зловещая безликая фигура, да еще рычит, как дикий зверь. Рих так и вытянулся в струнку, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не чихать. А чихать ему, судя по выражению лица, как раз очень хотелось.

– Пес, – сказал он, делая паузы там, где должно было быть чихание. – Разрешите – доложить, господин – генерал. Брешет, господин – генерал. Я решил – проверить. Полез – за лодку, а там… Я…

– Ясно, – грубо оборвал его Черный Генерал. – Позволь тебя спросить, Нюхач первой имперской категории, мы разве за псами сюда пришли? Или, может быть, чтобы с ребятишками поиграть? Отвечай, Нюхач Рих!

Нюхач Рих побледнел, как стенка, потом буквально посинел и вытянулся так, что захрустели кости.

– Никак нет! – отчеканил он. – За Хеернером!

– Дурак! – гаркнул генерал и вдруг почти вежливо, насколько это было возможно с его грубым голосом, обратился к нам: – Слышали, детки? Это он только что выдал вам государственную тайну. И теперь по закону я должен без лишних разговоров пустить в распыл и вас, и его. – Тут он прекратил подпирать ворота и неспешной раскачивающейся походкой вошел в гараж.

Черный Генерал угрожающе покружился вокруг Риха, потом медленно обошел Батона, слегка притормозил у Вебера и наконец как вкопанный остановился прямо передо мной. Лица его не было видно: свет падал на его фигуру только со спины, и мне вдруг на мгновенье почудилось, что лица у него и вовсе нет, а только странная черная пустота, вокруг которой свободно порхают складки капюшона. Но потом я разглядела, что в глубине капюшона все же что-то имеется – что-то сверкнуло там, как звезда. Глаза? Да и что же еще, спрашивается, это могло быть?

Мне было несколько не по себе. Еще бы!.. Ведь то, что этот генерал искал (если, конечно, верить Дорму), висело у меня на груди под футболкой. Я даже на миг вообразила себе, что генералу это прекрасно известно, и именно поэтому он так уставился на меня.

Но Черный Генерал постоял-постоял передо мной и молча отвернулся. Потом он небрежно высвободил из-под плаща правую руку в узкой перчатке и, сверкнув большим толстым кольцом на среднем пальце, выхватил откуда-то прямо из воздуха маленькую голубую искорку.

– Господин генерал! Пощадите! – взмолился Рих, падая перед Черным на колени. – Я ведь по глупости только… Я больше никогда… Генерал!

Вот оно, значит, как дело обернулось!.. Наверное, эта искорка в руке у генерала являлась каким-то неизвестным нам смертельным оружием. В животе у меня стало совсем пусто и неуютно, будто я превратилась в громадную бочку без содержимого, а в голове началась какая-то карусель. «Вот так и падают в обморок», – мельком подумала я.

– Конечно, – прорычал Черный Генерал, повернув к Нюхачу черные развевающиеся складки своего капюшона. – Ты больше никогда не сможешь выдать государственную тайну, потому что сейчас я тебя уничтожу.

Однако, как оказалось, генерал не торопился приводить свою угрозу в исполнение. Он снова обернулся к нам с Батоном и, кажется, очень внимательно разглядывал нас из черного провала своего капюшона.

Вебер зажмурился и скулил не переставая. Честно говоря, мне тоже хотелось сделать что-нибудь подобное. Только позориться не хотелось.

– Шума поднимать нельзя, – отрезал генерал ни с того ни с сего. – Нельзя убивать детей. Вассель мигом пронюхает об этом и будет мстить. В данный момент это нам совсем некстати. А ты, Рих… – Нюхач задрожал и опустил голову. – Ты мне еще пригодишься.

– Господин генерал! – благодарно воскликнул Рих и окончательно распростерся на полу.

– Но дети – существа болтливые, – негромко и как бы с сомнением сказал генерал. – А следовательно, их необходимо отправить туда, где эта болтливость никому не сможет повредить.

– Н-не надо! – замотала я головой. – Мы никому не скажем. Честное слово! Мы даже ничего не поняли!

– Дети всегда врут, – равнодушно сказал Черный Генерал. – Детей нужно изолировать. – Тут он нагнулся и прохрипел мне прямо в лицо: – Для их же собственного блага.

– Вы имеете в виду Изомонию? – осмелился спросить Рих, все еще всхлипывая (и немного, совсем чуть-чуть чихая) и не решаясь подняться с пола.

– Именно, – грозно проревел генерал и с треском захлопнул искру в кулаке.