Дом под одуванчиком

Часть 1. Семь Мудрств Вилдкауда

В качестве эпиграфа:

В глубинах ночи мириады звёзд,

Как золотые рыбки в тёмных водах,

То заплывут под серповидный мост,

То выплывут на лунную дорогу.

И расписав хвостами купола

Старинных, будто время, кипарисов,

Росою окропляют города

Душистых трав с дворцами из ирисов.

На берегу сверкают жемчуга,

Гора в реке купается вершиной,

Не отличить – где небо, где земля.

Размыла ночь границы между ними.

Одетые туманами в меха,

Простёрлись ниц бескрайние просторы,

Склонились до низин седые горы,

Срывая, словно шляпы, облака...

Лишь сударь белокурый в тишине

Кивнёт расшитой бисером короной

Не как слуга, но как родной отец,

Что дочь благословляет строго.

В калейдоскопе бусин на челе

Все краски мира вскоре заиграют,

Едва он ночь с рассветом обвенчает,

Отдав с приданым царствие сие.

Тогда с короны бисер облетит,

Лишь ветер поднесёт свои ладони,

И одуванчик к небу воспарит,

Оставив на престоле полдень...

Глава 1. Заговорённая нить

Ответив полумесяцу улыбкой, Жёлудь утопил взор в тёмном небосводе, словно перо в чернильнице, прежде чем воззриться на папирус, где думы его обернутся завитками слов.

«Жизнь – это книга, которую мы пишем сами...» - начал он, прошивая страницу чёрной нитью крючковатого почерка.

«И если ум – это перо, а знания – чернила, то нечего и думать о складной повести, коли перо твоё тупо, а чернильница – пуста…»

Когда же письмо завершилось, и точка упавшей звездой легла на исписанный лист, морской бриз услужливо придвинул следующий. Но здесь лодочка размышлений Жёлудя села на мель. Пальцы запрыгали по столешнице барабанными палочками, отстукивая марш времени, что безвозвратно утекало, не оставляя на бумаге ни следа.

О чём же ещё написать? – подумал летописец, блуждая взглядом по комнате спящего дома: по сонным книгам на кособоких полочках, по дремлющим в горшках фиалкам, по спящей крова-а-а… Зевнул. Нет, в сторону кровати лучше не смотреть. Наконец, взгляд пал на собственную тень, а затем поднялся к светлячку на жёрдочке. Но и они молчали, убаюканные шелестом прибоя и стрекотом сверчков.

Последней каплей, смывающей бдение, стал аромат лаванды, которым повеяло со стороны синих гор. Тогда Жёлудь сладко потянулся и умостил дубовую щёку прямо на столе, из-под опущенных век любуясь тем, как морская даль сливается с бесконечностью ночного неба. Он уже не противился той безмятежности, что тянет на дно сновидений.

Да только сон книгочею лишь снился – внезапно нечто вырвало из дрёмы, словно удочкой. Нечто такое, что вращает планету и печатает в земле историю мира.

Это были шаги...

Решив погасить свет, дабы не выдать своего бодрствования, Жёлудь накрыл светлячка колпаком и соскочил с кресла. Но как всегда впопыхах запутался в длинной рясе и шлёпнулся на пол.

- Жёлудь упал, - озвучил непреложное, ползком пересекая комнату, - И кого это носит по свету в столь поздний час? Гуляка-ветер и тот уже прикорнул, - посетовал хозяин, заглядывая в замочную скважину.

И что же он увидел на дворе? По узкой тропинке среди трав, что шепчут колыбельные спящим букашкам, со всех ног бежала какая-то незнакомка в зелёном хвойном платье. И ладно бы просто бежала – пускай себе бежит, куда глаза глядят. Кому жалко-то? Но ведь глаза её глядят в сторону одуванчика, аккурат под которым ютится обитель Жёлудя! Тихая и мирная обитель, где превыше всего ценятся покой и благодать.

Правда, на почве этих ценностей у Жёлудя нередко возникал спор с собственным кровом. Скажите мне, - вопрошал сын дубравы овеянные дрёмой своды, - что интересного, эпохального, бередящего сердце и питающего ум может произойти в этом сонном царстве? Как могу я вести летопись, не располагая приключениями, судьбоносными встречами и хоть сколько-нибудь важными событиями? Право же, будь моя жизнь озерцом, я наблюдал бы в ней лишь жирных карасей, проводящих дни и ночи в ленивом заплыве от камыша до камыша. Нет, домик, так не годится! – повторял Жёлудь во время данных разногласий и подводил итог:

- Чтобы пруд не зарос тиной, ему необходим свежий приток. А карасям – зубастая щука.

И всё же теперь, вопреки жажде приключений, юный мудрец судорожно пытался запереть дверь, чтобы эти самые приключения остались за порогом вместе с сухопутной щукой, бегущей к его дому. Но едва припомнил он о том, что никогда не держал ни засова, ни подпорки, как незваная гостья влетела в сени.

Тотчас же лбы поздоровались звонким ударом.

- Жёлудь упал, - сообщил половицам летописец и пощупал свежую шишку на лбу, - Ну, здравствуй, шишка!

- Откуда ты знаешь моё имя? - удивилась теперь уже знакомка, которая тоже сидела на полу и потирала лоб, звенящий от удара, будто колокол.

- Шишка? Тебя, правда, так зовут? А почему? – когда любопытство Жёлудя поднимало голову, даже самые свежие обиды тут же выцветали, как старые чернила. Он уже забыл про то, что собирался отчитать хулиганку за вторжение.

- А разве непонятно? Потому что я – шишка! И ты только что меня набил.

- Это я-то тебя набил? Да ты же сама себя мне набила! Или нет? Постой, разве такое возможно? Что-то я совсем запутался…

- В любом случае, это теперь твои заботы. А мне пора бежать, - заявила Шишка, поднимаясь и отряхивая хвойное платьице.

- Бежать? Уже? Но ты ведь только что пришла!

- Как пришла, так и ушла. Не впервой, знаешь ли. Ты только не пойми меня превратно: домишко твой уютный, спору нет, приятно пахнет деревом и… книгами? Но теперь, когда дело сделано, мне нужно идти дальше.

- Дело? – удивился книгочей, гадая о том, какое такое дело швыряет Шишку по земле, а наперво – по головам земляков.

- Хм-м. Кажется, понимаю, что у тебя за дело… - наконец, кивнул Жёлудь, поглаживая странный, но очень дельный подарок у себя на лбу, - Значит, так и кочуешь ты из края в край, из дома в дом, да набиваешь шишки всем кому не лень?

- Не просто шишки, а шишки жизненного опыта! Я делаю важное и полезное дело, а взамен все только ворчат и жалуются…

- Чего и говорить? Опыт тем дороже, чем больнее. Однако ты в этом не винова… Постой-ка. Опыт тем дороже, чем... Блестяще! Это надо записать!

Жёлудь подобрался и, словно на пружинке, одним махом оказался в кресле, с которого благополучно...

- Жёлудь упал.

А следом упали и писчие принадлежности. Чистый лист накрыл голову, не давая мыслям разбежаться. Но поскольку озарение – гость непостоянный, летописец не стал терять времени и продолжил письмо прямо на полу.

«Всякий богат, кто в копилке лет хранит злато воспоминаний да серебро впечатлений. Но мудр тот, кто более всего дорожит медяками набитых шишек. Ибо опыт – монета неразменная. И как ладная мошна хранит достаток, так опытный ум приумножает познания.

Вестимо, кошель дорог кроем – не содержанием…»

Шишка бросила на чудака косой взгляд.

- Ёлки зелёные! Видать, знатно я ему приложила. Глянь, как пылко царапает буквицы! Эдак и бумагу прожечь недолго…

- Рукописи не горят, – отмахнулся писарь, ненароком окропив щёку гостьи мелкими брызгами чернил, - Всё! Готово. А теперь… - он в ожидании подставил лоб, - Давай ещё разок.

- Чего – ещё разок? – выкатила очи обескураженная Шишка.

- А ты как думаешь? Мне нужна ещё одна шишка!

- Ещё одна? Я не ослышалась? Да раньше белки откажутся от орешков, чем кто-нибудь попросит тумака! Боюсь, друг мой, что если тебе потребно набить вторую шишку, то это значит, что первой более чем достаточно. Не боязно самому-то? Чай, не богатырь! Посмотришь на тебя и думаешь – в чём только душа держится?

- Не боязно мне. И ты не тушуйся. Мы, жёлуди, народец крепкий. Обещаю, что ворчать и причитать не стану. Просто шлёпни ещё разочек и всё. Для озарения. Ну, пожалуйста!

- Вот ведь привязался, репей! Но что поделать? Хозяин – барин. Всамделишно, когда это неприятности нужно было упрашивать? – порешив так, сосновка хрустнула пальцами и, плотно сжав меткий чешуйчатый кулачок, с размаху треснула им по сверкающей скорлупке. Да так, что у бедолаги искры из глаз посыпались! И отлетела голова…

- Запиши это себе на лбу: лучше потерять озарение, чем голову! – ворчала Шишка, пришивая колпак Жёлудя на место.

- А что, если истина мне дороже головы? – возразила голова летописца, - Видишь ли, однажды Вековечный Дуб, всем мудрецам мудрец, всем желудям отец, благословил меня в путь-дорогу. Дабы изведал я земли Вилдкауда и вобрал в себя их мудрства, чтобы в свой черёд прорасти достойным родителя древом. Так и пал я с веточки да покатился…

- Иначе говоря: с дуба рухнул, - смешок сам собой вырвался из сосновых уст, - Да не ёрзай ты, если не хочешь, чтобы я пришила колпак к твоему носу! Значит, говоришь, катился-катился и докатился? Тогда мы с тобой одну дорожку делим. Только вот с разных сторон катимся. Ты за судьбой идёшь, а я от своей сбежала.

- Сбежала?

- Ага. Сбежала. Так уж сталось, что матушка моя, Сосна Вечнозелёная, по обычаю древнему обещала меня в дар белкам. Уже и смотрины назначила, соседей упредила – там: тётушек-ёлочек, дядюшек-кедров, кумовьёв-пихтачей и прочая, и прочая. Семейка у нас немалая, сам знаешь. Ну а я что? Я уши навострила и думаю себе: а нужно ли мне такое счастьице – быть под орех расколотой? Вот уж нет, мамань, увольте! Не серчайте, кумовья, досточтимые дядья! Так, наспех собралась да первому подорожному на голову – прыг! – и в лукошко. Только меня и видели. А там уж, как говорится, куда очи, туда и онучи…

Закончив орудовать иглой, беглянка затянула узелок потуже, продолжая нашёптывать что-то тихо и загадочно, словно заклинание. А затем откусила нитку.

- Ну, вот и ладушки, принимай оладушки! Я тебе особый шов сделала – заговорённый, - сказала Шишка, вернув остаток нити Жёлудю.

- Поклон тебе, умелица, до самой земли! – обрадовался книгочей и круто наклонил голову туда-сюда, будто маятник, - Добрый шов. Пожалуй, стяжка покрепче старой будет. А заговор какой?

- А такой, чтобы у тебя появился друг – надёжный, как эта нитка. Ведь дружба, чтоб ты знал, есть корень всей мудрости. Именно дружба связывает мир и не даёт ему развалиться, как старому башмаку. А уж с верным товарищем, глядишь, и по землям пройдёшь, и мудрства искомые соберёшь, - сказав это с улыбкой, Шишка вдруг пригорюнилась, как если бы сама нуждалась в таком друге, - Однако засиделась я. Пора бежать…

А значит, пора и до ворот провожать? Но до того неуютно стало Жёлудю, будто нечто кололо его изнутри. И не с изнанки колпака – свежий шов был ладно скроен и ничуть не мешал. Возможно, это внутри самого Жёлудя занозой кололась тоска? Летописец вздохнул, опуская взгляд. И тут заметил кое-что, чего не углядел ранее.

- Ой, Шишка, гляди! Твои бусы… они же порвались, когда мы чебурахнулись! – всплеснув руками, заботушка кинулся собирать бусинки. А когда закончил, насадил их на остаток той же нитки вместе с шёпотом, - Вот, смолка, держи. Теперь они тоже заговорённые…

- Правда? А какой заговор? – янтарные очи заблестели.

- А такой, чтобы однажды путеводная нить замкнула круг твоих скитаний на доме, где тебе всегда будут рады. Ведь самое лучшее в странствиях – это возвращение домой.

Шишка надела бусы, позеленев от радости, в то время как Жёлудь зарделся от смущения. Они переглянулись на крылечке. Украдкой. На прощание. Дабы лучше понять, что оно им не по сердцу…

Глава 2. Верное направление

«Позволь, я подскажу тебе дорогу, странник.

Слева от тебя лежит путь несогласия. И словно трещины на сухой земле, дорогу сию покрывают развилки. Ибо это путь независимых, упрямых и сильных людей, каждый из которых идёт к своей цели. Говорят, что здесь пилигримы теряют всех спутников, но в конце обретают себя.

Справа же стелется дорога согласия. Она прямая как стрела и ведёт людей к общей цели. Здесь ты встретишь множество сподвижников и обязательно примкнёшь к большому каравану. Однако имей в виду, что если не встанешь во главе, то всю дорогу будешь глотать пыль…

Прости, что? Ты хочешь узнать о змеиной тропе, что карабкается на горный хребет меж согласием и несогласием? В таком случае знай, путник, что это тропа сомнения. Один добрый мирянин поведал мне, будто однажды взобрался туда и увидел внизу сонмы людей, которые безнадёжно заблудились…»

Дубовые пальцы-веточки аккуратно закрыли Книгу Дорог и передали Шишке.

- Думаю, на сегодня хватит историй. Пожалуйста, верни книгу на полку, - попросил книгочей, но, едва встретившись взглядом с подругой, ненароком прочёл ещё одну историю. Историю неутолимого любопытства, написанную в глубине сосновых глаз.

- Один добрый мирянин… - повторила Шишка задумчиво, - А сам ты, Жёлудь, разве не взбирался в эту гору? И что же там было?

Но в ответ сказитель лишь развёл руками.

- А ты как думаешь, смолка, что там было? Жёлудь упал!

Вот так вот, сидя у окошка и листая книги, друзья незаметно для себя перелистнули и звёздную ночь. Запах мокрых от росы трав уже не дурманил, навеивая сон. Теперь ноздри щекотало солнце, усиливая сладкий аромат раскрывшихся цветов. Да и скрипки кузнечиков уступили птичьему оркестру – вся округа встречала новый погожий денёк!

И если ночью Шишка сравнивала Жёлудя с мудрым филином, то к утру отметила, что он превратился в бобра. Не буквально. Но по буквам раскладывал на полу кипы свитков, бумаг и книжиц, словно и впрямь решил построить в читальне литературную плотину от «а» до «я». Наконец, Шишка не выдержала и в шутку нарекла его прожжённым буквоедом.

- Или ты строишь заставу, чтобы отгородиться от навязчивой гостьи? А, дубок? – усмехнулась она, сидя на сундуке и болтая ножками.

- Глупости, Шишечка. Ты же мой друг! А друзья меж собою стен не возводят. Только мосты. Поэтому, как друг, я прошу тебя впредь запоминать, откуда ты берёшь книги, чтобы затем класть их на место. Потому что книги тоже наши друзья, и они очень любят порядок.

Книги одобрили внушение Жёлудя. Настолько одобрили, что самая большая из них прыгнула на книгочея с верхней полки, распахнув переплёт, словно руки. Видимо, хотела наградить мудреца благодарными объятиями. Но столь весомой благодарности Жёлудь не выдержал и…

- Жёлудь упал, - прокряхтел под тяжестью фолианта, - Шишка, можно тебя попросить?

- Хе-хе, разумеется! Сейчас подсоблю. Ух, не книга, а целый ларец, - подметила дочь сосны, помогая приподнять книжищу, чтобы страдалец мог выбраться, - Выходит, ты искал именно её? А зачем?

- Затем, что это домовая книга. Самый большой мост между внешним миром и нашим домиком. В ней записано всё, что когда-либо происходило в здешних пределах. И сейчас я проведу тебя по этому мосту, – объяснил тот и, любовно погладив чистую страницу, взялся за перо, - «Стены моей обители сей записью уведомляю, что в тридесятую пору цветущих одуванчиков Шишка Сосновая вошла в этот дом и ныне вольна жить здесь сколько пожелает. Подписано: Жёлудь, сын дубравы», - испачкав ладошку чернилами, он приложил её к странице и широко улыбнулся растроганной подруге, - Давай, приложи рядышком свою лапку!

«Пройдя по мосту» и кое-как отмыв руки от чернил, Шишка стала помогать Жёлудю готовиться к походу. А на вопрос – куда? – книгочей ответил что-то про верное направление.

- А разве такое есть? Если верить Книге Дорог, то куда ни пойди, останешься в дураках.

- Согласие, несогласие, сомнение… - вздохнул Жёлудь, шагая деревянным циркулем по старой берестяной карте, - Видишь ли, я сомневаюсь в том, что ты согласишься с тем, с чем не согласен я. Но всё же верное направление есть! Однако, стоя на месте, мы его не найдём. Нужно обязательно идти.

Шишка с любопытством нависла над картой, куда с пёрышка Жёлудя только что лёг аккуратный крестик, обозначив цель грядущего путешествия.

- На юг? Сквозь лесные дебри? Фи! Там же полно белок! – скривилась белкобоязная, - А нельзя ли поискать верное направление в… ну, скажем… в другом направлении?

- Конечно же, можно! Однако именно в этом месте живёт очень смышлёная пимпла. Видишь это? – дубок коснулся пары свитков у себя на поясе, - Не быть мне летописцем, если бы не Колючка, которая делает для меня папирус. Загвоздка в том, что это последние листочки. А значит, время пополнить запасы.

- И ты ходишь к ней всякий раз, когда кончается бумага?

- Вообще-то нет. По обыкновению Колючка приходит сама в пору молодой Луны. Но на сей раз она где-то запропала.

- Луна?

- Колючка.

- А-а, ясно! Пимпла, значит? Это же древесный иглошёрст?

- Он самый, Шишечка. Подай, пожалуйста, линейку. Благодарю.

- Надо же. Кроме лесных ёжиков, я иглошёрстов не видала. Но всегда хотела поглядеть! Ведь говорят, что пимплы – самые забавные зверьки во всём Вилдкауде, – сосновое недовольство сменилось пихтовой радостью, с которой она и затянула узелок на дорожном мешочке, - Как ты там рёк: стоя на месте, верного пути не отыщешь? Тогда не будем терять ни минуты!

И уже через миг друзья шагали по дороге в компании провожатых-ветерков.

Солнечное коло неспешно катилось по небесному раздолью, влача за собою облачный воз, нагруженный календарём минувших дней. Чуть ниже парили орлы, сверкая белым, как снег, оперением. А ещё ниже – в лоснящемся море луговых трав – купались их крылатые тени, то и дело накрывая фигуры двух маленьких человечков. Слишком деревянных, чтобы привлечь плотоядных хищников. А потому шагали человечки беззаботно и весело, подпевая сверчкам и считая повороты на муравьиной тропе в объятиях цветущего ковыля.

Когда же поле осталось позади, путь ходокам преградил лесной вал. И здесь Жёлудь вновь развернул карту.

- Что-то не припомню я этой развилки. Неужели дорожку спутали? Ой-ей… - запричитал он, прыгая взглядом то на карту, то на раздвоенную, что змеиный язык, тропу, - Так нет ведь. Всё верно. Муравьи пришли сюда тем же следом, что и мы! Ничего не понимаю…

- Не понимает он, - хихикнула Шишка, озирая могучие вязы, - А помнишь ли ты, домосед, когда в последний раз приходил сюда? Не удивлюсь, если в ту далёкую пору эти деревья были ниже крапивы.

- Пожалуй, ты права. Но лишь на четверть. На четверть высоты этих деревьев! – Жёлудь проследил взглядом за муравьиным караваном, что двигался ни влево, ни вправо, а прямо – дружно карабкаясь по стволу дерева. Похоже, карта и впрямь устарела. Все торные дорожки давным-давно застил лес.

И пока сын дубравы корпел над расчётами, дочь сосны утюжила землю носком сапога, откровенно скучая. Как вдруг заметила, что самый крошечный муравьишка отстал от своих братьев. Очевидно, малыш растерялся, никак не понимая, на какой из корешков ему взобраться, чтобы догнать остальных. Улыбнувшись, сосновка наставила малютку на верное направление. И это навело летописца на мысль, что им двоим тоже не помешает помощь кого-то, кто намного крупнее их. Помощь кого-то, кому с высоты виднее, куда нужно идти.

- Что ж, покуда моя карта поросла быльём, давай узнаем дорогу у самого главного в мире картографа? – предложил Жёлудь, в очередной раз доказав спутнице, что шире его улыбки может быть только его кругозор.

- И кто же этот картограф? – спросила Шишка, сгорая от любопытства.

Отведя подругу на залитый солнцем холмик, Жёлудь велел стоять смирно и не двигаться, что для такой непоседы, как Шишка, было столь же непросто, как для реки – обернуться вспять.

- Вот так. Ты теперь гномон, - заявил дубок важно, но отчего-то сей же миг отхватил неважный подзатыльник.

- Сам ты гном! – возмутилась Шишка, высунув коричневый язычок, - Между прочим, сосны вырастают гораздо выше дубов. Понял, коротышка?

- Да ты не так поняла, Шишечка! Гномон – это… ну, это такая пирамидка или столбик. Они показывают время, - поглаживая затылок, объяснил книгочей. Но встретив во взгляде спутницы непонимание, бессильно всплеснул руками, - Просто стой на месте и сама всё увидишь.

- Ничего я не увижу, если гляделки зальёт смолой. А их непременно зальёт на таком солнцепёке!

Ох и не нравилась ей вся эта затея. Но куда деваться? И пока Шишка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, Жёлудь не отрывал глаз от её тени. Время от времени он оставлял на песке линии, зачем-то отмеряя её длину. И чуть снова не получил нагоняй, обозвав эту разметку кадраном. А когда гномон в лице Шишки уже собирался обидеться, что Жёлудь смотрит на тень так заворожённо, как не смотрит на красивое хвойное платьице, от затрещины наблюдателя спасло лишь одно…

- Полдень! – радостно воскликнул Жёлудь и подскочил, указывая пальцем в ту же сторону, куда смотрела самая короткая линия, - Значит, где-то там север, а нам в противоположную сторону. На юг – по левой тропинке. Потому что пимпла живёт в южной части леса. Вот видишь, Шишка, солнечные часы показали нам дорогу!

- А ещё они показали предел моего терпения. Давай, пошевеливайся, кадран этакий! – тоже повеселев, Шишка бойко зашагала по тропинке, толкая впереди себя изобретательного друга.

Миновав заросли чертополоха, друзья вскарабкались по косогору, за которым тропинка терялась в мозаике чёрно-белых берёзок. Здесь полуденный зной наконец отпустил. Повеяло свежестью – не иначе как внизу, по ту сторону склона, путников ждал водопой.

- Ну-ну, не рассиживаться! – притопнула Шишка, обмахиваясь веточкой папоротника, будто веером, - Сам часы напролёт держал меня на солнце, чуть вся смолой не истекла, а теперь, гляди ж ты, разморило его за пядь от водоёма!

- Да будет тебе, Шишечка. Дай камушек из лаптя вытряхнуть. Кстати, забавное совпадение… - начал, было, книгочей, присаживаясь отдохнуть после взгорка. Но договорить не успел, потому что булыжник, на который он сел, решил сам вытряхнуть Жёлудя. Стало быть, в отместку за младшего брата, - Ай-эй! Ты куда? Куда покатился? Обожди, дурацкий камень! Сто-ой!

И смех, и грех, но попытки спастись привели лишь к тому, что Жёлудь запрокинулся назад да покатился впереди грохочущего валуна. А значит – пиши пропало! Вот и пришлось Шишке кинуться следом, дабы оседлать голыш на ходу, аки резвого барашка. Вскочив на каменный шар, она быстро засеменила ножками, отводя беду от невезучего товарища. Ещё бы чуть-чуть и от дубка полетели щепки. Но стараниями лихой наездницы валун сменил направление и скатился в ручей.

Бултых!

- Вот уж, правда, забавное совпадение! Спасая тебя, я спасла булыжник. Ведь как знать, кто из вас, твердолобых, треснул бы пополам, налети вы друг на друга, - хихикнула смолка, помогая другу собрать растерянное по всей тропинке добро.

Смутившись, дубок отвёл взгляд. Жёлудь упал! – что тут ещё скажешь?

- Зато камушек из лаптя вылетел, - скромно подметил он, - Однако совпадение вот в чём: ибо этот валун такой же безымянный, как и берёзовая роща, и тропа, и тот холм, и этот ручей, и всё остальное в здешнем лесу.

- Ну да. А что в этом такого? – удивилась Шишка.

- Как это, что такого? Ты разве не понимаешь, что у всего должно быть собственное имя!

- Так уж и у всего? Вот я, например, Шишка. Такая же шишка, как множество других. А ты – Жёлудь. Просто рухнувший с дуба жёлудь. А здесь обыкновенная тропа, обычный холм, простой ручей, - из которого она с удовольствием отпила, - Оттого-то мне совершенно непонятна эта тяга к нареканию. Соглашусь, это удобно. Но ведь отсутствие имени вовсе не означает отсутствие чего-либо или кого-либо, верно?

Внимательно слушая, Жёлудь наполнил бурдюк из безымянного ручья и сделал несколько глотков, давая влагу посеянным в голове мыслям. Авось быстрее вызреют. Наконец, он накренился и несколько раз подпрыгнул на одной ноге, вытряхивая из уха лишние капельки. А вместе с ними и капли сомнения.

- Сомнение. Согласие. Несогласие, - задумчиво повторил названия трёх путей и, улыбнувшись ростку рассуждений, добавил, - А знаешь, Шишка, ты права. Помнится, этот камень медведи называли Медвежьим, лисы – Лисьим, ежи – Ежовым, змеи – Змеиным. А я вот сгоряча прозвал его Дурацким. Однако камень так и не стал ни тем, ни другим. Поэтому, быть может, у верного пути тоже нет названия?

Решив так, друзья перешли по булыжнику на другую сторону ручья.

Смеркалось, когда тропинка негаданно-нежданно завела в тупик, где пахло сыростью и молодой крапивой. Правда, бурелом назвал тупиком только Жёлудь, который, похоже, ещё не избавился от привычки давать всему вокруг имена. Однако Шишка живо напомнила ему, что тупик, как и любое название, существует только в голове. В природе же…

- Тупиков не бывает! Запомни это, мой дорогой букволяп, – поставила точку она, карабкаясь по корягам и корням упавших деревьев, пока, наконец, сверкающая скорлупка Жёлудя не стала крошечной искоркой далеко позади.

- Может и не бывает! И если ты не ошиблась, то я обязательно запишу это в Книгу Дорог, когда мы вернёмся! – прокричал летописец вслед, - Ну как там? Видать дорогу?

Не видать было, пока Шишка не свернула лопух подзорной трубой да погрузила её в гущу сумерек.

- Ещё чуток стемнеет, и мы потеряем направление. Но может, это и к лучшему? Ведь когда солнце спит, мрак ворует и тропинки, и стороны света. А там уж юг, не юг – без разницы, в какую сторону идти. Так ведь?

- Ох, не знаю, не знаю. Я про это ещё не читал. Но, похоже, неспроста у меня зачесался лоб. Не иначе как новая шишка назревает! – юный книгочей втянул голову в плечи и начал карабкаться на падалицу.

Главное ведь не потерять друг друга. А уж потеряться вдвоём не страшно. В конце концов, как можно заблудиться на земном шаре? На шаре, где тем раньше вернёшься назад, чем быстрее шагаешь вперёд?

Но стоило Жёлудю спрыгнуть с валежника, как длинный колпак заблудился в кустах можжевельника. И пока Шишка распутывала эту неприятность, ненароком распуталась и загадка Книги Дорог...

- Слушай, дубок, я тут подумала, а не набрать ли нам можжевеловых ягод, раз уж мы здесь? Ночку скоротаем, а поутру озаботимся, ну? Ведь Колючка обрадуется гостинцу! – предложила дочь сосны, вызвав у летописца улыбку столь солнечную, будто заря пришла раньше срока.

- Прости, что сомневался в тебе, Шишечка, - молвил он с теплотой в голосе, - Даже впотьмах тебе удалось найти верное направление. Ведь совершенно не важно, какой путь выберет пилигрим. Важно, чтобы в пути он вершил добрые дела.

Глава 3. Узелок судьбы

Бельчата родились в ночь цветения папоротника, вобрав от полнолуния прекраснейшую серебристую шёрстку. Месяцем позже Тикку нашёл силу природы, а лось потерял её дары – сочный мох на облюбованном косогоре. Зато ловчий сменил охотничий треух на панамку егеря. Но самое любопытное – это ответ, который на дороге не валяется, пока не споткнёшься об вопрос, простёршись рядышком.

Казалось бы, какое отношение весь этот узелок событий имеет к странствиям Шишки и Жёлудя? Забавно, но самое прямое. Хоть и с небольшой кривизной маршрута. Ровно такой кривизной, которая заставила друзей свернуть со звериной тропы этим утром. Незадолго до того, как Шишка услышала зов пихтача и задолго после того, как Жёлудь рассказал ей про невидимые пятна.

- Видишь пятно? – спросил дубок, замедляя шаг, - Да не вертись, ты не испачкалась. Но была к этому очень близка… - и он осторожно поднял веточкой сеть из витого канатика, умело спрятанную кем-то в траве.

- Да разве ж это пятно? Больше похоже на паутинку. Только странная она какая-то… Паучье кружево-то иное – залюбуешься. Особенно когда на нём искрятся капельки росы. А эта сеть, как ни погляди, сплошная несуразица.

- И правда, неровня паутинке. Но всё же сходство есть – она тоже ловит добычу. Только не мух и комаров, а кого-нибудь покрупнее. Зайцев там, лисят, бурундучков, птиц и так далее. А на медведей, волков, лосей и оленей ставят капканы.

- Капканы?! И всем этим кошмаром человек пятнает лес? Как не стыдно!

- Увы и ах, Шишка, бывает и похуже. Взять те же банки да склянки, куда попадают любопытные жабки и пачкаются… - здесь Жёлудь от досады смял собственный колпак, - Пачкаются безнадёжно!

- Пачкаются? Человеком что ли?

- Погибелью.

- А есть ли разница, коль он вершит такое? У меня сердце смолой обливается при одной только мысли, что кто-то из лесных собратьев может так сильно испачкаться. А ну-ка, дубок, в сторону! Сейчас я это пятно…

Насупившись и ворча, Шишка расплетала коварную сеть до тех пор, пока та не стала безобидной верёвочкой, которую запасливый Жёлудь предусмотрительно убрал в мешок.

- Вот так-то! Это пятно оттёрли. Но, может, здесь притаились другие? – сосновка огляделась по сторонам и вдруг замерла, словно хорь, навострившая уши, - Ты тоже слышишь этот звук? Так шелестит пихтач, когда рядом беда… Скорее, Жёлудь! Возможно, кто-то замарался человеком!

Второпях Шишка опять чуть не вляпалась – злославное пятно схоронилось за папоротником. Ещё бы шажок и всё! Но, к счастью, в последний миг Жёлудь отдёрнул подругу за руку, оставив ловца без добычи. И поскольку чистота в лесу превыше всего, друзья решили разделить усилия: Жёлудь остался расплетать сеть, а Шишка побежала на тревожный зов пихтача.

Но вскоре летописец понял, что пока возится с пятном, Шишка уйдёт так далеко, что и не догонишь. Тогда он быстренько закинул сеть на плечо и бросился по следу шустрой подруги, не шибко веря, что поспеет вовремя. Но тем сильнее было его удивление, когда он всё-таки нагнал её, скованную оторопью на пороге пихтовой рощи.

- Эй, Шишка! – позвал он, сторожко перешагивая через бугристые корни, так и норовящие поддеть за ногу, - Неужто запыхалась? Или это я поднаторел? А может земной шар завертелся вспять? Эгей, я с тобой разговариваю!

Однако ручеёк вопросов канул в молчании Шишки, словно в песке. И когда до спутницы осталось рукой подать, озорник-корень всё-таки не сдержался и опрокинул Жёлудя.

- Жёлудь упал! – пискнул колоногий, надеясь пристыдить разбойный корешок, да напрасно. Пихтач не разделял спасительных порывов книгочея и ревностно стоял на том, чтобы невидимых пятен в лесу стало как можно больше. Ведь чем больше ловчих сетей, тем меньше в чащобе…

- Это же… это же… Белка! – светлячки глаз Жёлудя едва не погасли от испуга. Да и как тут не испугаться, когда напротив Шишки, угрожающе распушив чёрный хвост, припал к земле рыжий грызун…

Пихтач зашумел пуще прежнего, осыпая чернохвостку дождём хвойных иголочек, словно толпа на площади, где в лиходея швыряют капустой. В ответ же белка зацокала, зафырчала, напружинила лапы и, вперившись в Шишку взглядом охотника, прыгнула на добычу…

- Шишка, берегись! – подобравшись, Жёлудь бросил навстречу опасности захваченную накануне сеть и тихо порадовался своему успеху. Ведь хвостатый прыгун буквально занырнул в ловушку с головой, аки стрекач в сачок. А после отчаянных попыток выбраться запутался окончательно.

- Вот и попался саблезубый! Поделом супостату! Запачкался так, что вовек не отмоется! Поделом ему! Затяни-ка, сестра, сеть потуже, чтоб ни в жизнь не выбрался! Пропади ты, грызун окаянный! – тотчас загалдели пихтовые шишечки, ликуя и раскачиваясь на ветвях, в то время как сосновка застыла, будто вкопанная.

Сама не своя, Шишка смотрела на того, кто обрёк её на жизнь беглянки. На того, чьи зубы раскололи десятки её сестёр и, несомненно, готовили ей ту же участь. Шишка люто смотрела в глаза тому, кто замарал её страхом, но теперь сам безнадёжно испачкался в кармическом пятне…

- Поделом, - наконец, явила приговор смолка, вторя мстительному настроению пихтовой трибуны, - Поделом, душегуб лохматый! Сейчас я отплачу тебе за все шишки и орешки, что канули в твоём жадном брюхе!

Она схватила верёвочку и приготовилась сделать то, на что толкало чувство обиды. Теперь судьба врага в её руках. А значит всё, что оставалось белке – это раскаяться и горько заплакать в своей неволе, смирившись с неизбежностью. Однако кара так и не пала на повинную голову. Потому что между праведным гневом Шишки и отчаянием грызуна встала мудрость Жёлудя.

Шишка грозно притопнула каблучком, пытаясь выхватить верёвку из рук спутника.

- Пусти! А ну пусти, дубина, кому говорю! Пусти, иначе я за себя не ручаюсь, – пригрозила она под одобряющий гвалт пихтача, но защитник лишь крепче вцепился в канатик.

- Как же я могу отпустить, когда ты губишь наш прекрасный лес? – огорошил Жёлудь.

- Чего-чего?! Это я-то гублю? Да ведь я, наоборот, спасаю лесных сестёр! – волей-неволей, но гнев уступил любопытству, и кулачки разжались. Даже пихтач озадаченно притих. Даже белка забыла скулить и воззрилась на летописца. О чём это он толкует?

- Да, ты спасаешь сестёр, но тем самым губишь их потомство. Понимаешь? Ведь раскалывая шишки, белки разносят по лесу их семена. Семена, из которых в свой час поднимутся новые деревья. Пихтачи, ельники, лапники, сосняки и многие другие. Деревья, что помогают дышать всему живому. Это узелок судьбы, а белка – одна из его ниточек. Развяжи узелок и лес погибнет!

- Я не хочу развязывать узелок судьбы! – ужаснулась Шишка и недоверчиво посмотрела на пленника в путах, - Но развязывать нашу погибель я не желаю тоже…

- А как насчёт того, чтобы развязать узелок сомнений? Ведь мы с тобой всего лишь крошечные странники в огромном лесу. Не нам решать такие сложные вопросы. Поэтому давай сделаем то, что в наших силах, а остальное оставим силам природы? Белка ведь не виновата в том, что она белка. Она белка в силу природы… - подмигнул Жёлудь, ослабляя сеть.

«Вот же дурачок! Такой добрый и такой вкусный дурачок!» – безмолвно обрадовался грызун и, снова бросаясь в атаку, громко повторил в своё оправдание:

- Белка не виновата в том, что она белка!

- А Шишка не виновата в том, что она шишка… - улыбнулся летописец, прикладывая свежий подорожник к рыжему лбу. Много позже, когда белка пришла в себя после столкновения с силами природы. И кулаком Шишки.

Звери часто признают только силу. А что может быть сильнее, чем сила природы? Рассудив так, белка решила разделить тропу дружбы с Шишкой и Жёлудем. Однако летописец истолковал ценность дружбы иначе. Один прутик сломать легко, два – не так просто, а три – попробуй, сломай! Именно так сказал Жёлудь, когда они втроём покидали пихтач.

И хотя Шишка была против имён, этого лесного следопыта согласилась называть Тикку. Отчасти потому, что все белки издают звук, похожий на «тик-ку». А отчасти потому, что именно этот «тик-ку» не похож на другие. Не похож хотя бы тем, что больше не звучит как угроза. И вот поэтому – Тикку, что по разумению Шишки и Жёлудя должно означать «друг среди недругов». Толкование это пришлось бельчонку по сердцу и вызвало абсолютно взаимные чувства. Ведь Тикку был тронут до глубины души, что его пощадили те, кто щадить не должен.

- Просто худой мир лучше доброй ссоры! – примирительно заключил Жёлудь.

- И уж точно лучше голодной белки, - добавила Шишка с ехидным смешком, подавая новому другу ягодку.

- Твоя правда, дубравник. И твоя, хвоюшка, - улыбнулся Тикку, приняв угощение из рук-веточек, но затем отчего-то приуныл, - Да, правда у каждого своя. А вот горе – общее... Уж не знаю, довелось ли вам узреть его воочию, но сам я, хвостом клянусь, видел! И то горе странное, бесшёрстное, о четырёх стопах да на двух опорах. Неуклюже ступает оно по лесам только на задних лапах, потому как не знает, куда деть передние. Представляете, какова нелепица? Но больше дивит меня то, что этакое чудо природы царствует за пределами леса. Однако царствие это страшное, подобное пожару, что губит всё на своём пути. Вам же ведомо о невидимых пятнах? То-то же! Плетут бесшёрстные не узелки судьбы, а узелки погибели…

- Эти существа, Тикку, на самом деле двуногие. Люди. И они вовсе не так плохи, как вы с Шишкой думаете, - возразил книгочей, - Просто однажды их ниточка расплелась да и выпала из узелка судьбы. Вот с тех пор и валяется на жизненном пути, у всех под ногами путаясь. Но по сути своей человек не злой. Он подобен детёнышу, что выпал из гнезда и не может забраться обратно. Такой детёныш напуган и слепо ползает по опушке, сминая всё вокруг, хватая всё подряд и грызя всё, что ему по зубам. Согласен, это сродни пожару. Но кто сказал, что люди сами не сгорают в нём?

Если бы Жёлудь знал всю правду, то не стал бы оправдывать людей перед Тикку. Ибо чем больше тот рассказывал, тем меньше человек походил на детёныша. Ведь детёныши не похищают других детёнышей! Однако именно это сделал тот человек, который пятнал лес. Он замарал силками пару безобидных, совсем ещё крошечных бельчат! Оказывается, ради них Тикку и забрёл в пихтач, где завсегда можно добыть крепкую шишку, дабы метнуть угнетателю в лоб.

Тревожная весть о бельчатах так сильно потрясла друзей, что уже через миг они во весь опор мчались верхом на рыжей спине. И как охотник ищет белку, так белка нашла охотника – по хвосту! Именно хвост чёрного дыма вывел следопыта к стоянке человека – на небольшом взгорье, сплошь застеленном мхом. Здесь ловчий отдыхал между промыслом и стерёг клеть с хвостатой мелюзгой, что жалобно пищала и визжала во всю голосинушку.

- Так-так. Вот бельчата. А вот и двуногий вредитель. Ох, и возьмусь я за него… так возьмусь, как ещё никто ни за кого не брался! – кисточки на ушах сердито задрожали, пока троица наблюдала за лагерем из кустарника.

Однако боевой пыл Тикку быстро угас при виде куда как более пламенного создания.

- А вот это очень некстати. Но вполне ожидаемо. При бесшёрстном его извечный спутник: свирепый, словно медоед, и такой же кусачий – костёр! Я слышал, иной раз это чудище так ярится, что цапнуть может даже руку кормильца. Так что поостерегитесь.

- Вестимо, огонь – хороший слуга, но страшный господин, - согласился Жёлудь, - Потому и нам не нужно горячиться, Тикку. Как говорится: что не делай сгоряча, то растает как свеча. Давайте не будем спешить и подумаем, как вызволить малышей.

Тут-то друзьям и пригодились те самые верёвочки, которые Жёлудь добыл, распуская с Шишкой ловчие сети. Как сумели, сплели широкую мережу, дабы отплатить ловцу той же монетой. Затем, скрываясь в листве, забрались повыше на дерево да хорошенько прицелились. Осталось лишь одно – заставить лиходея подняться во весь рост, как по струнке. Вот и метнулась Шишка в лоб ему с глухим треском. И едва охотник подскочил, как и угодил в мережу, словно рыба в сеть. Бросился бежать, да не тут-то было: уже известный своим озорством корешок поддел ногу, а остальное сделали силы природы…

И пока охотник брёвнышком катился по зелёному мху, размышляя о том, что если пятнаешь всё вокруг, то однажды и сам запятнаешься, бельчата были уже далеко отсюда и весело смеялись, сидя на закорках своих избавителей.

К вечеру серебрёныши притомились настолько, что смех превратился в храп. Знать, нелёгкое это дело – улюлюкать всю дорогу, погоняя возчиков! Да и спины вторых порядком прогнулись. Но, к счастью, на пути вовремя раскинулось Стрекозиное озеро, чьи живописные берега расшиты цветочными лужайками и бахромой густого камыша. Лучшего места для ночлега нельзя и пожелать.

К тому же, старейшина-клён завсегда рад гостям. Укрыл он ветвями пришлых да набросал листочков для мягкой подстилки, где вскорости сладко засопели бельчата. И даже стук дятла, что заработался допоздна, не потревожил их сон.

- Тяжёленькие, сорванцы. Таких потаскаешь и сам в узелок завяжешься! Скажи-ка, дубок? – выдохнул Тикку, с наслаждением растянувшись на травке меж узловатых корней.

- А чего тут говорить? Чем тяжелее семечко, тем крепче будет росток. Вот увидишь: подрастут, окрепнут и сами тебя носить станут. Узелок судьбы ведь так заплетается, что каждый новый виток прочнее предыдущего. Иначе ниточка обрывается, - улыбнулся Жёлудь, отмачивая ноги на мелководье.

- Узелок. Ниточка… Мы, белки, называем это естеством отбора.

- А как же люди? – напомнила Шишка, развязывая сидор, - Жёлудь говорил, что их ниточка оборвалась и выпала из узелка судьбы. Выходит, они этот самый отбор не прошли?

Мыслители призадумались, тщетно выискивая ответ на скатерти небес, где задремавший вечер невзначай разлил малиновый закат из солнечного блюда. Но так и не найдя ответа в вышине, друзья опустили взоры к старому, наверняка повидавшему немало людей, клёну. И хотя правда начертана рубцом времени на его морщинистой коре, читать на кленовом наречии было слишком хлопотно, а глаза уже начинал смежать сон...

Как вдруг на соседнем берегу озерца показался лось. Качнув рогами в знак приветствия, он принялся пить, взахлёб повествуя о странном двуногом, которого встретил накануне в роще.

- Намедни, значится, явился негодяй, запятнал всё вокруг, срубил деревцо да кострище развёл. А затем, прохвост эдакий, всю моховую делянку у меня стоптал. А сегодня-то – диво дивное! – гляжу я, а его как подменили. Костёр свой погасил и носится по лесу, кормушки ставит, деревца сажает, цветочки да веточки подвязывает. Даже камень у меня из копыта вытащил. Гляди ж ты, какой всемогущий добряк! Три дня я, значит, мучился, а он – раз и готово! Вот такая вот невидаль, братцы. Может, вы о том чего знаете?

И вот теперь Жёлудь наконец успокоился.

- Отчего же не знать, сохатый? Конечно, знаем! – молвил он радостно, - Ведь если порвалась своя ниточка, незачем рвать чужие. Нужно всего лишь приложить усилие и заплести новый узелок судьбы. Было бы только желание…

Глава 4. Течение времени

С течением времени Шишке и Жёлудю пришлось проститься с Тикку и бельчатами. Ибо время подобно реке, что неотвратимо размежует всякую дружбу. Но в силах каждого из нас однажды свести берега вместе, построив мост назло всем расстояниям и разлукам.

Так и теперь следопыт пообещал, что вернёт малышей матери, а после непременно разыщет дом под одуванчиком, где троица дружно сядет за стол и вволю попирует, запивая кленовым сиропом байки о минувших приключениях.

Но едва чёрный хвост скрылся за поворотом, тихая грусть проклюнулась в дубовом сердечке Жёлудя. Даже суровая Шишка в сей час хмурилась как-то иначе. Как будто бы сожалела о том, что Тикку не видит, как она тоскует.

И как назло, вторя понурому настроению, над головами друзей нависли грозди свинцовых туч, гремя в барабаны грозы на шквалистом ветру.

Хлынул дождь.

- А ты знаешь, Шишка, что у природы нет плохой погоды? – стараясь приободрить подругу, сказал Жёлудь. Вот только получилось не шибко убедительно.

- Нет плохой погоды, говоришь? Ну-ну. Вот цапнет тебя молния за пятку, поглядим, как ты запоёшь. Давай, шагай быстрее, пока река не разлилась! Иначе застрянем на этом берегу до конца паводка.

Ворча и шлёпая по лужам, Шишка тянула за собой Жёлудя. Против ветра, против дождя и против течения времени, которое так и норовило задержать друзей на раскисшей от сырости дороге. Пожалуй, нет ничего тяжелее, чем двигаться против течения времени. И нет ничего проще, чем это время упустить. Поэтому Шишка и спешила.

Но когда очередная молния высветила на пустыре отары кудрявых барашков да табуны белогривых лошадок, что пенились речными волнами, стало очевидно – теперь дождевой пастушок не пропустит через свои угодья. Уж слишком разыгрались на воде его стада. И сам он чересчур увлёкся игрой на штормовой свирели.

- Ну вот, опоздали! Теперь ни вброд, ни вплавь не перебраться.

- Не горюй, Шишечка. Раз уж к сроку не поспели, чем не повод для отдыха? Ведь спешить уже точно некуда, – рассудил Жёлудь весело и колпак его, словно флюгер на ветру, поднялся в сторону огонька чуть выше по течению Тихони, - Помнится, там была гостиница. Пойдём туда, переждём непогоду!

- «Отдохнём, переждём», «посидим тут, постоим там», «гриб похож на домик, а листья – на кораблики»… - передразнивала смолка, чьё терпение было на пределе, - Ты совсем не дорожишь своим временем и отвлекаешься на всякую ерунду, вот что! Вечно паришь в облаках, не замечая тучи. Бу-бу-бу…

Однако не время спорить, особенно когда свару поднимают на смех местные лягушки. Дескать, милые бранятся – только тешатся! Смутившись, Шишка потянула нерасторопного друга в указанном направлении. К сапожку небольшой горы, где ютится трактир с броской вывеской «Свободная минутка».

Ему нравилось называть себя Федерик. Но ещё больше нравилось, когда другие называли его так. Федерик не родился хитроумным енотом, а посему умело притворялся деловитым барсуком, потому как считал, что это придаёт ему важности. На самом же деле он был обыкновенным хорьком и держал небольшую, но добротную гостиницу «Свободная минутка». А уж гостиница держала его за все четыре лапы так крепко, что у Федерика не оставалось ни минутки на то, чтобы заняться чем-то, кроме своего хозяйства. И сна в излюбленной кроватке. Впрочем, он любил и то, и другое, а посему никогда не жаловался.

- Доброго времени, гости дорогие! Проходите, чувствуйте себя как дома. Уж и не припомню, когда в последний раз нос из норы высовывал. Как там нынче? Снаружи-то? – спросил хозяин корчмы, водворяя мокрых до нитки гостей в сени, где приятно пахло чернозёмом и сушёными травами.

- А то ты сам не видишь, хорь? Дождина! Уже два часа вылилось почём зря! – буркнула Шишка, отряхивая от капель подол вечнозелёного платья.

- Добрых лет тебе, Федерик, - улыбнулся Жёлудь, отжимая колпак, - Да уж, льёт как из ведра, так что я очень рад за твой сухой нос. Надеюсь, у тебя найдётся для нас пара свободных минуток?

- А лучше пара часов. Как раз хватит, чтобы мы вернули себе потерянное время.

- Время, дражайшие мои, вернуть невозможно. Однако им можно поделиться, - напутствовал Федерик, - И именно этим занимается ваш покорный слуга. Так что вы пришли по адресу и, должен заметить, как раз вовремя, потому что у меня осталась последняя свободная комната. Заселяйтесь и гостите столько, сколько нужно! Это время в вашем распоряжении.

Вручив новым постояльцам последний ключ, Федерик проводил их в нору, а сам вернулся в фойе, куда время не прекращало намывать всё новых и новых гостей. Однако хорёк был вынужден извиниться и кивнуть на пустую ключницу. Раз нет ключей, значит, нет свободного времени.

А уж если нет свободного времени, то и мне наконец-то можно отдохнуть – решил Федерик и, сменив кафтан на пижаму, отправился на боковую.

Но не раскат грома поднял хорька часом позже. Вовсе нет. Если уж Федерик спал, то так, что хоть из пушки стреляй – не добудишься. Покинуть кровать его заставила привычка заправского мажордома, на поводу которой он и вышел в сени, чтобы проверить ключницу. И хотя время дождя ещё не прошло, ключ от времени Жёлудя и Шишки висел на крючке. Но как же так? Неужто ушли в такую непогоду? Какие, однако, непоседы!

- Доброго времени, хозяин! Есть свободная минутка? – отвлёк его хомяк, переваливший через порог со всем своим щекастым семейством.

Пожав плечами, Федерик взял одинокий ключик и проводил меховых колобков к освобождённой норе. Но так и присел чуть пониже хвоста, едва открыл дверь, за которой и яблочку упасть негде. Право же, диво: увидеть, как в тесноте да не в обиде ютятся зверьки и букашки всех мастей! Ежи, полёвки, ящерки, бабочки, стрекозы, рогачи, воробушки, заяц и даже юная выхухоль – все они дружно делили одно время с Шишкой и Жёлудем.

- Проходите, проходите! Мы времечком поделимся, - сей же миг подскочил дубок и проводил хомяков внутрь, - А ключик повесь-ка обратно, надёжа Федерик. Вдруг ещё кто зайдёт на минутку!

Говорят, утро поздно не приходит. Однако сегодня оно опоздало и явило себя лишь к полудню, который уже вовсю хлопотал, гоняя обрывки туч ветряной метлой. И по мере того, как светлела небесная гладь, всё больше солнечных зайчиков выходило поиграть на мокрой листве. Всё больше птичьих голосов расцвечивали палитру лесной симфонии.

Гроза отступала, и с каждой минутой копыта громовых буйволов гремели всё дальше и дальше, пока, наконец, всё стадо не перевалило через горный хребет на северо-востоке.

- Ну, всё, прояснило, - убедившись окончательно, Жёлудь вышел на подворье и сладко потянулся, - Дождь кончился, Шишка. Время выходить!

- Вот сам и выходи, ежели охота мокнуть. А мне и отсюда слыхать, что последние секунды дождя ещё капают, - пробурчало из норы.

- Да это с деревьев капает! Давай, вылезай уже, бурчалка. Здесь так свежо и хорошо! Всякий раз после грозы мне кажется, что я вот-вот прорасту, ха-ха! Такое это потрясающее чувство. Ну же? Пойдём, поглядим на реку. Там, должно быть, поднялась радуга.

Последнее слегка раззадорило сосновое любопытство и Шишка, пускай и рука об руку с ворчанием, но всё же покинула кров гостиницы.

- Ба-а, столько же неба вылилось, ты только погляди! – ахнула смолка, взглянув на лужи, расписанные ляписом небесных красок, - Хорошо хоть река поблизости. Все кусочки неба стекут в её русло, и течение вернёт их на место, правильно? Ведь все реки впадают в море. А море сливается с небом.

Допущения Шишки вызвали у Жёлудя массу вопросов, однако спорить и доискиваться он не стал, чтобы лишний раз не волновать и без того мятежную подругу. Поэтому вслух признал лишь то, что течение времени, и правда, вернёт всё на свои места.

С этим и спустились к Тихоне, чьи воды, будто надушенные локоны, несли ароматы сирени и луговых цветов. Сын дубравы не ошибся – умыться сим благоуханием всё одно, что расцвести самому. Но не успели друзья насытиться запахом, как матушка-природа одарила новым гостинцем, усладившим теперь уже взоры. То самое великолепие красок, что не явилось бы без серости дождя.

Радуга. Словно широким мазком цветной кисти кто-то нарисовал мост над туманной рекой. Вот бы перейти по нему на тот берег! Но, увы. Как подметил книгочей, оный мост потребен лишь капелькам, дабы вернуться в родные пенаты средь облачных островков.

И хотя в засушливое лето от края до края Тихони веточкой подать, в паводок не хватит и бревна, чтобы перебраться. Пускай гребешки волн улеглись, но течение продолжало нести толщи воды, омывая разлоги до самых вершков.

- Надо же, как поднялась реченька. Аки тесто на дрожжах! – покачал головой летописец, - Помнится мне, была здесь переправа из камней, да и та под воду ушла. Эх, дубки-дубочки, где же те денёчки?

- А сам-то как думаешь? Канули вместе с потерянным временем! А ведь я тебе говорила: упустим время, застрянем в прошлом. И вот, пожалуйста, застряли, как Федерик в своей норе.

- Ничего страшного, Шишечка. Из прошлого не так уж трудно выбраться. Достаточно сесть на бережок и подождать, когда течение принесёт нам будущее. Ведь у будущего есть одна очень интересная особенность. Оно неизбежно.

И подчас обманчиво. Но об этом Жёлудь узнал чуть позже. Когда из тумана показалось то, что по ошибке приняли за лодку…

Лодка приближалась, дрейфуя на волнах, сродни поплавку. И чем больше отпускал её туман, тем меньше напоминала она лодку. Но что же тогда? Кораблик? С мачтой, но без паруса? Шишка вопросительно взглянула на товарища, что много лет жил у моря и наверняка сочтёт в памяти немало «водомерок». Однако Жёлудь признался, что на плаву такое судно увидал впервые. Железное, округлое, с широкими, как у шляпы, полями и чёрным оперением на тонкой перекошенной мачте.

- Эдакую «лодку» среди людей величают шапелью. Она для тех, кто ходит по багряному морю. Ратники, - пояснил книгочей, когда шлем прибило к их берегу, - А эти «мачты» сотнями порхают с тетивы огромных луков, которыми орудуют стрелки.

- Стрелки? Ого! Значит, это стрела? И какому-то ратнику подстрелили шляпень? Ох, не завидую я тому бедолаге… - честно призналась Шишка, пытаясь освободить засевшее в металле древко, - Ты только представь, Жёлудь, какая шишка вскочит после такого удара! Надеюсь, этот горький опыт помогает людям стать лучше?

- Возможно, однажды так и будет. Но пока что он помогает стать лучше только их оружию, - вздохнул летописец тем горше, чем больше людских междоусобиц припомнил, - Знаешь, когда-то люди швырялись камнями, потом метали копья, а сейчас, гляди, стреляют из луков. И кто знает, что будет дальше? Будущее непредсказуемо.

Перехватив древко покрепче, сосновка налегла всей силой. Да и Жёлудь не остался в стороне, так что вскоре опасная стрела надломилась, превратившись в самое безопасное весло.

- Так уж и непредсказуемо это самое будущее? – хмыкнула Шишка, рассматривая вострый наконечник, - А по-моему, оно как на ладони. Ведь ежели двуногие тратят время на подобные ужасы, то впереди их ужасы и ждут. Вестимо ж, что посеешь, то и пожнёшь! Но хорошо хоть стрела не пробила шляпень насквозь. Иначе бы у нас не было ни лодки, ни весла.

- А у ратника, вероятно, головы… - книгочей туго сглотнул, вздрогнув от собственных же слов.

За разговорами приладили весло и осторожно покачали лодку. На плаву держится не хуже настоящего струга! А значит, можно без опаски взойти на борт и командовать полный вперёд. Что друзья и сделали.

Переправа началась. И то, как медленно несла шапель Тихоня, напомнило Жёлудю услышанную где-то старую корабельную песню, что тут же заплясала на зелёном язычке:

- Три мачты у фрегата. У бригантины – две. Отрада для пирата – плыть по большой воде!

- И только струг на вёслах вдоль берега ползёт. И киль, как гусь бесхвостый, песок на дне скребёт! – внезапно подпели чьи-то голоса, наполнившие пелену тумана с того берега.

- Кто это там, Жёлудь? – удивилась Шишка. Но тот не ответил. Лишь распелся громче и задорнее прежнего.

- Медлительнее судна ты в мире не найдёшь. Но зуб даю, что в бурю ты с ним не пропадёшь!

- Морские волки тонут от скорости шальной. И только струг-улитка вернётся в порт родной! – снова откликнулись голоса неведомым числом.

Но ближе к середине реки, где простёрлась граница тумана, певцы наконец-то встретились. Как оказалось, переправу ждали паромщики и с другого берега. И только песня Жёлудя положила конец их ожиданию. Ведь стало понятно, что путь свободен! Тогда и потекли они сквозь дымку, навстречу дубовому голосу: рысь на деревянном щите, выдра в кожаном сапоге, бурундучок в порожнем бочонке и даже ящерки верхом на колесе от телеги. Все они весело махали шапельщикам и радовались тому, что течение времени свело их в дружной песне.

- Вот оно, Шишка. То самое будущее, что ускользает от людей. Ибо всё то, что сотворили они для войны за берега, могло стать тем, что берега объединяет, - рассудил юный мудрец, подгребая к отмели.

Когда шапель заскребла по песку, весло отпустили. Теперь лодочка не качнётся, не накренится, а значит, можно сойти на берег. Да только с первым же шагом друзья влипли в неприятности. Влипли буквально. Потому как бережок оказался илистым. А уж ил, как известно, отхлебнув проливного дождя, становится таким же прилипалой, как бражник после доброй чарки.

Вот и пристал он к путникам, жалостными всхлипами упрашивая задержаться и погостить часок-другой. Ведь здесь так хорошо… Речная прохлада и уютная тень. А какой чудесный пейзаж – просто загляденье! Ил был так настойчив и любезен, что даже помог гостям разуться. Сперва отобрал у Жёлудя лапти, а затем не без отпора стянул с Шишки сапоги. Расплылся в улыбке и стал лобызать сосновые ножки.

- Ни в коем случае не поддавайся, Шишка! – кряхтел и пыжился Жёлудь, вытягивая обувку обратно, - Ил этот – скользкий тип. И зыбкий, как сама лень!

- А может он просто очень гостеприимный? – возразила смолка, - К тому же он прав: идти без отдыха тяжко, а пара минут нам погоды не сделает. Посидим чуток и пойдём, ну! Или не ты отдыхаешь после каждого взгорка? А сейчас вдруг заговорил мне о лени? Ханжа! – сердитая уже не на ил, а на спутника, Шишка вырвала сапоги из илистой хватки, чтобы швырнуть их в дубовую голову.

Ил же коварно захлюпал о том, что Жёлудь неправ, что лень не причём, что отдохнуть здесь можно и даже нужно. Ведь ил не уступит по мягкости и взбитой перине! Достаточно прилечь и увязнешь в сей неге по самые уши… А кроме того речной ил – завидный жених для всякой шишки, поскольку обогащён полезными минералами, что так важны для роста семян.

- Не слушай его! – ревниво пискнул Жёлудь, поймав брошенный-таки в него сапог, - Может, я и отдыхаю после каждого взгорка, но отдыхаю после, а не во время подъёма. И в этом главное различие между ленью и отдыхом. Отдыхают вовремя, а ленятся – во время! Поэтому лень та ещё воровка, понимаешь?

- Воровка? Да что она способна умыкнуть?

- А ты как думаешь? То же самое, что и твой ил!

- Обувку?! – ахнула Шишка, с опаской прижав к груди оставшийся сапог.

- Да нет же, глупая. Время! – от натуги крякнув так, что в камышах откликнулась утка, книгочей наконец выдернул второй лапоть, но при этом сам шлёпнулся в склизкую, тягучую жижу, - Жёлудь упал! Разве ты не видишь? Каждый на свой лад, оба этих жулика засасывают нас всё глубже и глубже. И если не найти в себе силы бороться, то даже не заметишь, как потеряешь уйму времени!

Кажется, Шишка поняла, о чём толкует умудрённый книгами друг. И тогда янтарные очи обрушили на лень осуждающий взгляд. На ту самую лень, что прилипла к ладоням, тяготея и заставляя опускать руки. Но ведь не время же! Не время опускать руки, если увязли ноги! В самом деле, когда это Шишка палец о палец не ударит в трудную минуту? Ударит, ещё как! И не палец, а целую руку. Вот и хлопнула смолка в ладоши, стряхнув ненавистную прилипалу.

Ежели лени так хочется, пущай остаётся с илом и лежит без дела хоть сто лет, хоть двести. Два сапога пара! А вот Шишка им потакать не станет. Решив так, надела она обувь на руки, подхватила Жёлудя на плечо и сердито зашлёпала по бесхребетным спинам похитителей времени.

Умывшись ключевой водой, Шишка принялась вертеться так да сяк, оглядывая своё отражение со всех сторон. Не любования ради, а чтобы проверить, не прилипла ли где-нибудь к ней маленькая подлая лень? И на всякий случай не поленилась умыться ещё раз.

- Я всё! Чиста, как роса. А как твои успехи, замарашка? – хихикнула, локтем подтолкнув приятеля, пока тот оттирал последнее пятнышко на хламиде.

- И я чист, как дубовый лист! Ни капельки ила не осталось. Так что, смолка, будь спокойна: больше никто не украдёт наше с тобой время, - надев лапти на лапки, книгочей соскочил с пенька и даже не упал. Хотя Шишка изготовилась ловить.

- Ого, да ты окреп за время наших приключений, - похвалила она молодца.

- Окреп? Ой, правда ведь. А я и не заметил. Наверное, время укрепляет тех, кто гребёт в его потоке, а не плывёт по его течению, - ответил он, задумчиво глядя в лицо своему отражению. И тут ненароком заметил, куда смотрит Шишка. Оказывается, вовсе не на свою двойняшку. Мягкий, как хвоя, взор лелеял отражение Жёлудя, играющее совсем рядом…

О чём она думает, порхая хвойными ресничками? И что за томная нега в обычно колючем взгляде? Отчего вдруг расслабила плечи, как будто только со мной ей легко и… спокойно? – мысли роились под скорлупой, словно муравьи. Но почему-то путь наружу прогрызла самая нелепая из них. Лень! Ужели смолка отмыла не всю лень?!

Перепугавшись за подругу, дубок зачерпнул воды и с удалью пожарника плеснул в мечтательное лицо. Разумеется, из самых лучших побуждений. А после убедился в том, что ещё не достаточно окреп, чтобы держать удар соснового кулачка.

- Жёлудь упал… Прости, я думал, ты обленилась!

- Думал он! Заумь треклятая. А лучше б не думал. Совсем! – крикнула Шишка в ответ, раздувая щёки, - Слышишь стук?

- Стук? Кажется, нет…

- Правильно. Это потому, что у тебя нет сердца, чёрствый ты сухарь! – фыркнув безнадёжно, она стыдливо отвела взгляд, стараясь выкинуть из головы всё, что успела надумать, глядя на его отражение. Про то, какой Жёлудь умница, как наберётся он мудрости, как возмужает и как станет надёжной опорой, когда вырастет могучим дубом… - Вот именно, что дубом. Стоеросовым! – эпилогом взвыла сосновка и пошла прочь.

Долго ещё обескураженный мудрец бежал следом, принося извинения самым искренним словом и жестом. Она простит его – он знает. Иначе и быть не может. Ведь Шишка самая красивая и самая добрая шишка во всём лесу…

Именно так подумал он. Однако вслух говорить не стал, потому что нельзя торопить события. Всему своё время: и слову, и делу, и чувству. Этот урок Жёлудь усвоил. Но вот усвоила ли Шишка?

Чем южнее пролегал путь, тем сильнее припекало солнце и веяло смолой. Здесь, за рекой, с лягушками не спорил королёк, да и сами квакши поутихли, боясь выдать себя тростниковой цапле. Царящую тишину разбавлял только ветер, снующий меж редеющих деревьев. Редеющих, казалось, от жары, подобно людям в тесной комнатушке.

Зато шаг стал заметно ровнее и легче, потому как тропинка, устав петлять и подпрыгивать, простёрлась прямо, как стрела. Всё чаще здесь навстречу ходокам вместо могучих стволов поднимались странные растения на тонкой и высокой ножке. Очень похожие на…

- Одуванчики, Жёлудь! Гляди, какие огромные! Ёлки зелёные, да они в сто раз выше, чем те, что растут у нас дома. Нет, правда, это же целые деревья! – разглядывая диковинку, сосновка любопытной змейкой стала виться и петлять меж стебельков.

- Вижу-вижу, - отозвался друг, - Да только это не одуванчики, Шишка. Это травянистое многолетнее растение семейства осоковых, наукою названное тростниковым папирусом. Знакомься!

- Приятно познако… Ой, погоди-ка, ты сказал папирус? Ах! Неужто это значит, что мы почти пришли? И где-то здесь живёт твоя Колючка?

- Зачем спрашивать меня, если время даст все ответы? – усмехнулся книгочей, в который раз умилённый суетой, с которой Шишка погружается в любую новизну, - И если б ты умолкла на минутку, услышала бы звуки мастерской, где обмолачивают папирус для выделки. Колючка говорит, что этот метод не меняется веками. Представляешь? Веками! Считай, что это ремесло старо, как само время.

- Как время? Ого! Выходит, обмолачивать папирус – то же самое, что околачивать время?

- Нет, Шишечка, это другое. То, о чём ты говоришь, называется «бить баклуши». А это совсем не про Колючку. Пожалуй, чем быстрее ты увидишь мастерскую, тем скорее отпадут все вопросы. Идём!

Любопытство увлекло друзей за собой с небывалой скоростью и столкнуло под гору в конце рощи. Так и выкатились к ремесленному дворику перед забавным жилищем, что занимало полость старого, но добротного пня, очень напоминающего пузатый бочонок. Вот только вместо крышки прилажен был огромнейший лопух.

Сама же мастерская не имела крова, за исключением покровительства строгого, как часовой механизм, порядка, которому Колючка подчинила весь ремесленный процесс. Сперва, хвостом оплётши стебель, когтями чистила тростник. А после иглами щепала сердцевину на тонкие полоски. Затем полоски опускались в длинные канавки, до краешков залитые водой. И там лежали до поры, вбирая влагу. А дальше – стопками на дощатый настил, да поверх – камни, подобранные тщательно, край в край, чтобы прижать по всей длине. И наконец, слежавшиеся ленты Колючка растянула на жердях, готовая к последнему штришку…

Здесь-то нежданные гости и застали кропотливую пимплу, что склеивала заготовки в листы и весело постукивала сверху дубинкой, при этом мыча какую-то задорную песенку. Однако при виде Жёлудя умелица так и ахнула, ненароком выпустив колотушку на взмахе. И та, прочертив широкую дугу, шлёпнулась аккурат на старого доброго друга.

- Жёлудь упал! – озвучила Шишка, потому как самого летописца утопило головой в песок. Но зато в песке он нашёл пуговицу от штанов, которую пимпла потеряла накануне.

- Вот что значит упасть в нужное время в правильном месте! – уже после, сидя на крылечке, дружно посмеялись все трое.

А пока шло оживлённое знакомство Шишки и Колючки, Жёлудь вспомнил про гостинец из можжевельника, добытый в первый день пути. Жаль только, время превратило спелые ягоды в засохшую крупу.

- Это всё ты виноват, - расстроилась хвоюшка, с досадой высыпав из мешка сухари, - А я ведь не раз говорила: коль время потеряешь – не отыщешь. И вот, полюбуйтесь-ка, время сочного лакомства навсегда потеряно…

- Ежовые страсти! Так уж и потеряно? – к удивлению обоих возразила Колючка, - Время, барышня, потеряно лишь тогда, когда оно не занято делом. Потому что время без дела – всё одно, что нитка без иголки. Казалось бы, целый клубок на руках, а ничего не сошьёшь.

Вот и занялись делом все трое: Колючка растёрла ягоды, Шишка сходила по воду, а Жёлудь озаботился чайником. И некоторое время спустя друзья насладились вкуснейшим напитком из всех, что когда-либо пробовали. Потому что приготовили его вместе.

А после чаепития, подводя итог путешествию, Жёлудь справедливо начертал на свежем листочке папируса:

«Если время – вода, то дружба – чай…»

Глава 5. Паруса мечты

Мечта покорить Море падающих звёзд досталась Колючке по наследству. От дедушки, который всю жизнь собирался стать мореходом, да так и не собрался. То-то бы прадедушка Колючки подивился, когда б узнал, что в юности воплотил мечту своего сына и ходил в море под парусом в качестве первого и, собственно, единственного питомца капитана.

И хотя дедушка Колючки унаследовал от её прадедушки ключ к своей мечте – сокровенную лапопись по кораблестроению, увы, не унаследовал он должной смекалки, чтобы этот самый ключик применить. А забавно то, что должная смекалка досталась от супруги его потомку – отцу Колючки. Вот только не досталась ему мечта о мореплавании, потому как дражайший родитель юной пимплы терпеть не мог солёную воду! И оттого уговорил свою пассию – Колючкину матушку – перебраться в северную часть леса, как можно дальше от побережья. Но прежде передал смекалку дочери.

Так Колючка и стала самостоятельным древесным иглошёрстом, владея смекалкой батюшки, мечтой дедушки и трактатом прадедушки. А главное – завидным трудолюбием, которым славились все самки в их роду.

- Так вот почему ты не явилась в срок с папирусом. Ты строила корабль, чтобы впредь доставка шла быстрее! – с восторгом молвил Жёлудь, помогая подругам свернуть в рулон широченное тростниковое полотно.

- Угу, теперь понятно, зачем такой огромный лист бумаги, - подхватила Шишка, - Сперва я думала, что Жёлудь им обклеит стены, пол да мебель. А то, бывало, кончится страница, а он, увлёкшись, пишет на столе. Теперь же ясно мне, что это парус!

- Ежовые уши! Что я слышу? Это не «парус», сестрица. Это «парус мечты»! Моей мечты, - засопел картофельный нос, - Я собиралась доставить папирус морем ещё неделю назад, а заодно исполнить завет любимого дедушки. Как видите, я долго изучала лапопись и наконец научилась кораблестроению.

- Так на чём же дело встало? Я вижу здесь кучу деталей – от якоря до мачты, но все они лежат на берегу, - заметила Шишка, подтаскивая уже свёрнутую парусину к остальным частям будущего корабля, - Этот развал больше похож на обрывки фантазии, нежели на цельное полотно мечты. Почему же так вышло, Колючка?

- Потому что корабль не собрать в одиночку, хвоюшка. Как и всякой мечте, ему нужна команда, - тут пимпла красноречиво обняла друзей за плечи и добавила с плутовской улыбкой, - А всякой команде нужен капитан…

И с этими словами она гордо надела флотскую треуголку прадедушки, дырявую как решето. И пускай Колючка пуще прежнего стала походить на подушечку для иголок, но капитанского задора это не убавило. Даже наоборот – насквозь пропитанная морскими ветрами шляпа вселила в юную авантюристку дух приключений.

- Внимание, матросы! – столь же командирским, сколь и шуточным тоном воскликнула пимпла, отчего друзья вытянулись по струнке, охотно примеряя роли моряков, - Бают, что даже лучший корабль не поплывёт без воды. Однако строят его всё ж на берегу – не в море. А посему, старпом Жёлудь, мичман Шишка, слушай мою команду… Свистать всех на верфь!

Собрать и поставить парусник на воду оказалось не так сложно, как перетаскать в трюм все запасы съестного, которые приготовила колючая обжорка. Такому изобилию ягод и сушёных фруктов позавидует не только любая белка, но и хозяйственный Федерик из «Свободной минутки». Уж он-то завсегда держит угощения на любой вкус, однако не в любом количестве. Возможно потому, что его гостям не предстоит кругосветное плавание. Но глядя на то, как плотно заполнялась корабельная кладовая, можно было подумать, что пимпла и впрямь собралась обогнуть весь материк Вилдкауда.

- Засохни моя хвоя, да сколько же можно? Это корабль, а не плавучий амбар! Да мы потонем со всей этой едой, как только отчалим! Спроси Жёлудя, он расскажет тебе о балласте. Так ведь, Жёлудь? – Шишка не переставала возмущаться, давно уже потеряв счёт тюкам и узелкам, которые без продыху таскала один за другим по трапу. И книгочей даже промычал что-то в ответ, вот только речь его утонула в груде ящиков вместе с самим ответчиком, - Ну вот, гляди, до чего дошло: Жёлудь упал!

- Думаю, с аппетитом нашей подруги провизия кончится ещё до того, как мы отчалим. Так что потонуть от перегруза нам точно не грозит, - усмехнулся тот, выбравшись из-под непосильной ноши, - Но если честно, Колючка, у тебя в роду не было хомяков?

- Вот-вот. Чего доброго, схарчит нас по дороге, аки семечки.

- Ежовые узы! Ещё на борт не взошли, а уже бунт? Но может, хомяки в роду и были. Ведь хоть иглошёрстов и прозвали древесными, это не значит, что мы – деревяшки, как вы двое. Поэтому для того, чтобы радоваться жизни, мне недостаточно одной росы и дождевой воды. И будь вы знакомы с голодом, то знали бы, какой это попутчик. Гадкий. Тем более на корабле! И вот теперь мне кажется, что запасов маловато. Хм-м. Надо бы… ещё пару… ящиков… – задумалась пимпла и тотчас воцарилась тишина, в которой отчётливо хрустнули сосновые кулачки.

- Шишка права: нужда извечно тяготит мечтателей, - поспешил смирить юный мудрец, разглаживая смятый колпачок, - И если чересчур погрязнуть в ней, фрегат мечты пойдёт ко дну. Однако и Колючка не ошиблась: одними лишь мечтами сыт не будешь.

- В таком случае, что же ты предлагаешь? – спросили подруги в один голос, уже забыв о ссоре.

- Умеренность, друзья мои. Умеренность. Не верьте тем, кто говорит, будто запас карман не тянет. Ещё как тянет! Но чтобы запас не превратился в балласт, нужно всего-то соблюдать баланс.

Чего и говорить – истина непреложна. И неопровержима. Поэтому, как ни старалась Шишка, как ни пыталась отговорить Жёлудя от новой затеи, затейник на пару с Колючкой всё же соорудил небольшую, но надёжную баржу, которую впоследствии привязали к судовой корме, словно вьючного мула. И вскоре воющая в сердцах Шишка, порицая умника так и сяк, начала перетаскивать на этого «мула» добрую половину провианта из трюма, чтобы облегчить судно.

Тем временем старпом Жёлудь выполнял другое не менее важное поручение капитана Колючки. А именно – держал ведёрко с краской, пока пимпла старательно выводила кончиком хвоста яркие буквицы на бортах парусника. А чтобы Шишке было не так скучно, друзья в голос завели известную морскую песенку:

- Море оттого и велико, велико, что не брезгует и ручейком, ручейком…

И уже через час «Мечта» расправила паруса навстречу влекущей неизвестности открытого настежь моря, что поёт в унисон с мечтателями.

«Что такое капля в море? И что такое море, если не множество капель?

Множество капель, слитых в единую – бескрайнюю, как надежда и бездонную, как отчаяние. Аккурат меж этих горизонтов и суждено плыть «Мечте» одной маленькой пимплы.

Расплавленным на солнце жемчугом стелется водная гладь – солёная от слёз тех, чья мечта потонула под грузом невзгод, в буре страха или безучастии штиля.

А внутри исполинской капли подобно сердцу пульсирует синяя бездна. Она толкает к берегам тонны воды и пенящихся волн. В такие часы мы слышим рокочущий голос моря, способный покрыть трещинами прибрежные скалы. А иной раз безмолвие моря столь зыбко, что топит в себе любой звук.

Когда море молчит, мы каждой клеточкой тела чувствуем трепет перед его тихой мощью, что до поры покоится в пригоршне земных ладоней. Но чтобы ухватиться за их край, не хватит и самых зорких глаз. Наверное, так выглядит безбрежность.

И находясь меж небом и землёй, один вопрос всплывает роковой: взаправду ли корабль наш плывёт или как время, встал, и не идёт?..

Ответа нет. Лишь дрейфует на водной глади ярким пятном золотое солнце, похожее на желток яичницы. Возможно, в следующий миг какой-нибудь морской гигант решит ей поживиться. Он даже не заметит, как проглотил вместе с нею и нас – крошечных букашек на морской капле…»

- Так, Жёлудь, или ты завязываешь, или я завязываю тебя. В морской узел, - и без того нервничая в чуждой шишкам стихии, пригрозила смолка.

На что книгочей туго сглотнул и сей же миг утопил лапопись Колючки на дне походного мешка. От греха и от Шишки подальше.

- Ну, Шишечка, будет тебе! Это ведь не я написал. Это слог прадедушки нашего капитана. Жутковато, признаю. Однако тем, кто держится берега, бояться нечего. И именно поэтому так интересно читать строки того, кто заплывал подальше. В самом деле, как же ещё сравнить его впечатления с нашими?

- А хочешь сравнить, что потонет раньше: порожняя бочка или напичканный болтовнёй жёлудь? – задавила Шишка, скрывая за ворчанием наваждение, будто их вот-вот утянет на дно какая-нибудь каракатица. А может быть перевернёт волной и разнесёт о рифы? Или (самое страшное!) они сядут на мель, где со временем их поглотит не бездна в капле, а бездна в брюхе ненасытной пимплы.

Иначе говоря, Шишка впервые в жизни испугалась, как боятся при виде ястреба ненавистные ей белки. И оттого не желала признаться в этом даже себе самой.

- Бояться не стыдно, - прочавкала Колючка с высоты «вороньего гнезда», где уже битый час уписывала финики за обе щёки. Она полностью угадала чувства юной морячки, поскольку разделяла их в полной мере, - Мой прадедушка писал, что бесстрашные моряки тонут чаще, потому как излишне самонадеянны. Страх же подобен флюгеру, что упреждает о грядущих штормах. Главное, чтобы страх не стал якорем на шее. К слову, о флюгере: что-то ветер крепчает…

Пимпла подтянулась на предлинном хвосте, которым оплетала рей мачты, и повела картофельным носом в направлении морского виднокрая. Оттуда и веяло сердитым дыханием косматых туч, издали похожих на грозовой фрегат.

- Не к добру это. Ох, не к добру… - насупилась она, облизывая пальцы после лакомства, - Эй, там, внизу, слушай мою команду! По местам, ать-два!

Море – это дом ветров. Здесь уживаются самые разные ветры: весёлый попутный и упрямый встречный, умеренный пассат и лихой шторм, тёплый зефир и холодный памперо, влажный шинук и пыльный сирокко, ласковый бриз и свирепый бора. Любому из них моряк рад по-своему. Однако никто не мечтает о встрече с двумя враждебными братьями, имена которым – тайфун и торнадо.

Эти пираты извечно спорят меж собою о том, кто из них сильнее. И когда они рядом, море волнуется так, словно блюдце с водой дёргают в разные стороны. Тогда волны достигают небосвода и выплёскиваются из ладоней земли, сбрасывая с морского полотна всех и вся, словно крошки со скатерти. А потом говорят, что море топит корабли. Однако виноват всегда ветер!

И сегодня «Мечте» довелось познакомиться с одним из этих братьев…

- Морские ёжики! На нас идёт Тайфун. Полундра! – прокричала Колючка и ловко соскользнула по мачте на палубу, - Мичман Шишка, подготовить поворот через оверштаг! Старпом Жёлудь, правьте к берегу!

- Отставить оверштаг! – возразил тот, - Во время шторма безопаснее в открытом море. Ведь чем ближе к берегу, тем выше волна. Сначала нас посадит на мель, а затем опрокинет!

- Жёлудь прав – у берега нас разнесёт в щепки, - кивнула Шишка, заглядывая в тростниковую подзорную трубу, - Однако и в море хлебнём горюшка. Отсюда вижу, как оскалились рифы. И если пойдём навстречу шторму, нас может швырнуть прямо на них!

Слушая речи команды, Колючка насупилась и решительным движением надвинула треуголку на глаза. В конце концов, это её «Мечта», а значит последнее слово за капитаном.

- Тысяча ежей! Зажаты в тиски. Не можно нам ни к берегу, ни в море. А коли так, внимание, матросы: идём на рифы! – огорошила она, но поспешила объясниться, - Если верить карте прадедушки, в этих скалах есть «игольное ушко». А кораблик у нас невеличка, авось проскочим!

- Да ты в своём уме?! Это же всё равно, что прыгать через волчью пасть! – возразила Шишка.

- Может быть, может быть. Но если за тобою мчится белка, ужель не спрячешься за волчьими зубами?

- О чём она, Жёлудь?

- О том, что рифы, по крайней мере, укроют нас от волн. А там будем вертеться, как уж на сковородке. Давай, мичман, взяли! Пора обуздать боковой ветер.

- Держать правый галс! – подытожила пимпла.

- Да чтоб вас смыло с вашими словечками. Есть, держать правый галс!

Выставив сосновое ворчание в противовес рычащему шторму, друзья вывели паруса так, чтобы поймать нарастающий ветер. Рывок! И едва шквал попался, словно лютый зверь, ему не осталось ничего другого, кроме как покорно тянуть «Мечту» в сторону скалистого лабиринта.

Тайфун наползал, обдавая холодом и тряся буйными кудрями чёрных туч. Яростно теребя морское полотно ветряными руками, он подбрасывал кораблик на складках волн всё выше и выше, не уставая заплёвывать колючими брызгами. Парусина же хлопала крыльями, как перепуганная птица, которая мечтает только об одном – поскорее сорваться с мачты и улететь отсюда! И чем ближе «Мечта» подплывала к рифам, тем громче смеялись чайки и щёлкали клешнями толстобокие крабы.

- Эй, сухопутные! Вам никогда не преуспеть – кишка тонка! Вы здесь чужаки и годитесь лишь на корм рыбам! Плывите же сюда, плывите, глупые мечтатели. Кладбище затонувших кораблей ждёт! Пусть ваша «Мечта» разобьётся о скалы реальности! – галдели насмешники, рассевшись на коралловых когтях, словно зрители в маленьком театре большой драмы.

Пока у кого-то есть мечта, всегда найдутся те, кто счастлив позлословить. Или же те, кто говорит, что может сделать лучше. На деле же устами их вещает собственная трусость. А посему не нужно слушать их – пусть говорят, что могут лучше. Грош цена! Ведь тот, кто может – не болтает языком. Он делает. И как только добивается успеха, все чайки-хохотушки умолкают, а злоречивых крабов разгоняют волны.

Кстати, о волнах. Вскоре буря разыгралась так сильно, что даже крабы испуганно забились в щели меж камней. Буруны нарастали, предрекая неизбежность девятого вала – так моряки называют самую высокую волну, перед которой не устоять ни единому судну. И если друзья не успеют укрыться в рифах, «Мечте» конец!

- Нужно увеличить скорость, иначе хлебнём так, что за всю жизнь не отплюёшься! – предупредил Жёлудь.

- Ускориться? Но как? Я уже сбросила весь балласт! – закусила хвост Колючка.

- Да что ты? Весь? Правда-правда? А как же плавучий амбар?.. – и тут Шишка недобро посмотрела на презренную баржу из брёвнышка, что волоком тащилась следом, цепляясь за волны и увязая в них, будто плавучий якорь. Очевидно, именно баржа не даёт кораблю набрать скорость.

Наверное, в этот момент в янтарных глазах смолки заплясали маленькие чёртики, размахивая крошечными топорами, потому что Колючка поняла всё без слов. Но возмутилась во весь голос:

- Нет! Хвоюшка, не смей! Ежовые запасы! Даже не думай о... – пимпла не договорила, потому что Шишка и не думала. Она была из тех, кто действует.

Меткий удар каменным топориком обрубил канат, и гружёная баржа тотчас канула в жадных когтях разнузданной стихии.

- Не переживай, капитан: иногда нужно бросить всё лишнее, чтобы сохранить самое главное, - приободрил Жёлудь и крепче налёг на штурвал, - А теперь держитесь! Сейчас начнётся морское родео!

Порог скалистого вала угрожал жёстким столкновением, однако набранная скорость и прилив помогли «Мечте» проскочить над каменной челюстью. И всё же без потерь не обошлось. В последний миг коралловый монстр откусил кораблю рулевой хвост! А значит, судно потеряло ручное управление. Но не потеряло матросов, а это намного важнее.

- Штурвалу конец! Экипаж, слушай мою команду! – прокричала Колючка, споря с рычанием бури, - Идём по ветру! Теперь вся надежда на парус. Держать лавирование через полный бейдевинд! Будем вилять, как маркитантская лодка, иначе пропадём!

И они виляли – меж острых гребней, чудом избегая прямого удара. Ладони стёрлись об канаты, в голове звенело от ветра и штормило от качки, а глаза щипало от солёной воды. И хотя в пределах каменной гряды волны не болтали так сильно, как снаружи, сами рифы то и дело бодали и царапали борта, а шквал урагана настырно кусал уже заметно потрёпанную парусину.

Силы таяли на глазах, как морская пена. С каждым поворотом выравнивать крен становилось труднее. С каждой царапиной судно стонало всё громче. И с каждой неудачей мечта покорить море казалась всё призрачнее. Но несмотря ни на что мечтатели не сдавались и продолжали вести «Мечту» заданным курсом, нащупывая узкий коридор надежды в смыкающихся челюстях безнадёги. Даже тогда, когда ураган опрокинул капитана и сорвал ведущий парус…

Чтобы взбодриться ранним утром, Колючка с детства приучила себя начинать день с мятного чая. Вот и теперь ноздри приятно защекотал его густой аромат. И тогда пимпла, жадно засопев картофельным носом, приоткрыла глаза. Кто это заварил чай, пока она спит?

Взор упёрся в потолок капитанской каюты. Лапы нащупали под собой уютный гамачок. И хотя в голове ещё выли морские сирены, а в горле кололись морские ежи, в остальном ничто не мешало Колючке радоваться пробуждению. К тому же любимый чай живо смоет послевкусие минувшей бури.

Бури? Последнее, что помнила Колючка – это падение за борт. Но будь всё так, проснулась бы она в своей каюте? Выходит, лютующий шторм был только сном? Хвостом нащупав кружку, морячка стала запивать раздумья чаем. Что делать, коль приснился дурной сон? Правильно – нужно всего лишь посмотреть хороший сон.

Решив так, пимпла отставила напиток и, закинув в рот сушёный абрикос, прикрыла бусинки глаз листочками век. А затем, сонно чавкая, поплыла вокруг света на своей ненаглядной «Мечте»…

Вот только уплыть далеко ей не дали. Ведь как только грёза достигла палубы, навстречу ей выскочили не то писк чайки, не то мычание морской коровы. Раздражённо вздохнув, засоня вновь подняла ресницы, точно паруса, взяв новый курс – на явь.

- Ежовый кошмар, ну что там опять? Акула? Или чайки бомбят? Ох, сейчас я им покажу, для чего ежу иголки… – встревоженная, Колючка натянула треуголку и поспешила на выход.

Но что же она увидела? Потешнее картины не бывает! Опёршись руками о бочку, на палубе стоял, оттопырив седалище, старший помощник капитана. А позади него, поплёвывая на руки-веточки, кряхтела и пыжилась мичман Шишка, выдёргивая из летописного задка длинные иголки пимплы. И каждую из них Жёлудь провожал жалобным писком, а иной раз и крепким дубовым словечком.

- Знаешь, что я тебе скажу, Колючка? – бросил он капитану, - Никто не мечтает, чтобы на него упал жёлудь или шишка. Это правда. Но чтобы на него упал иглошёрст – врагу не пожелаешь. Ай!

- Да ладно тебе, дубок, ослабь уже свой вершок. Храбрецу, спасшему капитана, причитать не к лицу. Эх, Колючка, видела бы ты этот подвиг! – хихикнула Шишка, вытаскивая последнюю иголку.

- Ай! Да какой там подвиг? Судно качнуло, Колючка упала – на меня. И так уж вышло, что я деревяшка. Так что иголки её впились крепко. А уж из воды нас выловила ты, Шишечка, - смутился тот, но вмиг был задушен в объятиях.

- Иглошёрсты тонут, а деревяшки – нет! Спасательный ты наш болванчик, - сказала на это мичман.

- Так это был не сон… - радуясь вместе с ними, пимпла потрогала на лбу своём шишку, которую раньше не заметила, - Выходит, мы прошли? Прошли сквозь бурю? Вот это да! Море… чистое, спокойное море!

Мечтательный взгляд её подпрыгнул к солнцу, а затем нырнул в искрящуюся бирюзу, которой нет ни конца, ни края. Зато есть красавцы-дельфины. Оные весело плещутся невдалеке от корабля. Или же купаются в небосводе? И те же небеса бороздит кораблик мечтателей? Как отличить, где низ, где верх, когда плывёшь по огромному зеркалу? Наверное, лететь среди облаков – это почти то же самое, что и плыть вместе с их отражением…

Словом, всё было так, как и писал прадедушка Колючки. Воплощённая мечта в каждом вздохе! А ещё – попутный ветер, чьи бархатные ладони поглаживают колючие щёки.

- Ветер! – тут ликование сменилось испугом, стоило Колючке посмотреть туда, где раньше деловито раздувался спинакер – ведущий парус «Мечты», - Только не это! Сперва рулевой хвост, а теперь парус... Ежовые огрехи! Я ведь не успела сделать запасной. А без него нам остаётся только дрейфовать, отдавшись на милость течения... Всё пропало! Мы собьёмся с курса!

- Отставить панику, капитан. Незачем рвать на себе иголки, - осадила Шишка и хлопнула напарника по плечу, - Мы с Жёлудем уже всё придумали. Правда, дубок?

- Ну-у… да, но… кхм! Только помни: ты обещала, что не будешь смеяться, - отчего-то зардевшись, потупился главный судовой изобретатель, - И ты, Колючка, не смейся тоже, ладно? Уж чем богаты, тем и рады, так сказать…

С этими словами книгочей распустил кушак и… и следующие полчаса Шишка с Колючкой хохотали так раскатисто, что новый спинакер мог стоять и без ветра. Но если поначалу обида раздула щёки летописца, то вскоре их сдул его же звонкий смех. Любо-дорого смотреть! Да и как тут не развеселиться, когда вместо паруса на краспице развеваются необъятные панталоны в горошек? Знать, правду говорят, что в хозяйстве и бычий хвост – верёвка.

Удача сопутствовала друзьям в открытом море, охотно раздувая паруса «Мечты». И маленькое судно, наполненное песнями, смехом да вкусностями, бороздило исполинскую каплю, не оставляя за собой ни следа. Ни следа там, где прошли уже сотни кораблей до парусника пимплы. Возможно, именно это и делает море таким особенным? Ибо оно не хранит следов прошлого, всегда открытое для новых начинаний.

И каждый здесь первопроходец. А значит, каждому нужна удача? Вот только удача одна на всех и оттого не поспевает всюду. Так и сегодня она вдруг покинула «Мечту» Колючки в самый неподходящий момент, чтобы помочь кому-нибудь другому. Штиль. Абсолютный штиль воцарился над водой. Однако же не под водой – даже без ветра корабль продолжал движение. Только вот не в том направлении…

- Ежовые блохи! Мы отклонились от курса почти на сорок градусов. Течение уносит на восток! – воскликнула капитан, сверяясь с компасом, - Так. Что мы имеем? Есть парус, но нет ветра. Есть поток, но нет руля. Плохо. Даже хуже, чем варенье из шишек.

- Нет ничего хуже, чем варенье из шишек! – скрипнула Шишка, хмуро глядя на спинакер, повисший как портки на верёвочке. Хотя почему это «как»? Не иначе как ветру стало тесно в подштанниках Жёлудя.

Шутка была колючее иглошёрста. Но старпом остался глух, как безветрие, сковавшее паруса «Мечты». Тем временем солнечный диск успел нырнуть за виднокрай уже наполовину и теперь напоминал водяную мельницу. Сколь быстро лопасти её сумеют вычерпать остаток дня? Оглянуться не успеешь, как ночь опрокинет лунную чашу, разлив по морскому простору студёное молоко.

К счастью, с наступлением темноты корабль прибило к ветрами забытому острову где-то на стыке двух морских течений. Здесь друзьям предстояло скоротать ночь, любуясь звёздами и греясь матросскими байками.

- Легенда гласит, что один король мечтал покорить море, - начала Колючка, развалившись на палубе вместе с остальными, - Однако море окатило его волной на своём берегу. Тогда монарх рассердился и приказал волне остановиться. Но та окатила его снова. Обескураженному королю не осталось ничего другого, как отойти подальше от воды…

- И всё? Неужели он так легко отказался от своей мечты? – с досадой спросил Жёлудь.

- Не отказался. Король построил корабль и отправился покорять море. Но не покорил. И тогда через год снова отправился в плавание. И опять – год за годом он покидал гавань в надежде покорить море и даже не заметил, как море само покорило его. Уже давно покорило его сердце.

- Какая красивая легенда, - признала Шишка, любуясь созвездием Галеона, - Но значит ли это, что не всем мечтам суждено исполниться?

- Даже если так, мечты нужны нам. Нужны, как воздух, - возразил книгочей, - А в трудные времена нужны вдвойне. Ведь именно мечты помогают поднимать паруса снова и снова. Даже когда в них не дует ветер...

- Ой, глядите, падающая звезда! Можно загадать желание, - от волнения у Колючки вздрогнул хвост.

Тогда друзья переглянулись. И загадали. Молча. Каждый своё, не подозревая о том, что в итоге загадали единое. Чтобы мечта Колючки осуществилась. Жёлудь даже предложил сойти на берег и развести сигнальный костёр из папируса, которым так дорожил. А Шишка заявила, что не пожалеет и хвойного платья – одного из бесценных подарков её матери. Каждый был готов пожертвовать самым дорогим ради мечты пимплы. И тогда Колючка поняла, что все её мечты уже исполнились, поскольку рядом с ней такие верные друзья.

Однако жертвовать самым ценным не пришлось, ведь то же самое течение, что накануне обрекло моряков, ныне принесло им ключ к спасению. Ключ, робко постучавший в борт корабля...

- Да это ведь наш паром, – сверкнули янтарные глаза, - Жёлудь, смотри! Шляпень!

- Да не шляпень, а шапель. Шлем, то бишь, - напомнил книгочей, также сияя от улыбки, - Уж не ведаю, какими судьбами он доплыл сюда, но это наяву. И даже весло на месте…

- Весло! – ахнули в голос все трое, - Точно! Мы можем сделать вёсла!

Вот и решение проблемы. Нет спору – всегда хорошо, когда у мечты есть паруса и ветер фортуны сам несёт её к успеху. Но разве можно всецело доверять ветреной удаче? Никак нельзя. Ибо она переменчива. А вот море так же глубоко в штиль, как и в шторм. Оттого-то иной раз весло стократ надёжнее паруса, потому что веслом ты гребёшь сам. Да, это труднее. Но зато судьба твоей мечты в твоих руках!

Колючка убедилась в этом, когда сиротливый островок остался далеко позади…

Глава 6. Светоч истины

Истина где-то рядом. Вот только это самое «рядом» чаще всего либо совсем не рядом, либо настолько рядом, под самым носом, где даже не подумаешь искать. И хотя каждый ищет истину, загвоздка в том, что истине до этих поисков нет никакого дела. Похоже, её вполне устраивает оставаться потерянной. И пока некто рыскает в округе, она мирно спит под перьевым одеялом тумана. Как спал берег Долины одуванчиков, меньше всего ожидая, что какой-то кораблик начнёт бодать его мокрым и холодным носом, будто приставучий барбос, выпрашивая завтрак.

Но разве барбос виноват в том, что голоден? Вот и экипаж «Мечты» был голоден. Гребцы изголодались по отдыху и почве под ногами. Да и сам парусник ждал не дождался пристани, чтобы наконец-то сбросить груз тяжёлого якоря. Однако истина упрямо скрывалась в тумане со всеми благами, словно жадный ребёнок с любимыми игрушками, которыми ни с кем не хочется делиться.

А хуже того – на подступах истина разбросала множество подводных камней. То ли спихнула их в воду, когда ворочалась во сне, то ли сделала это нарочно, чтобы прищемить любопытные носы, так и норовящие сунуться под её балдахин сонного забвения.

Но какова бы ни была истина, едва киль «Мечты» налетел на один из камней, корабль сам чуть не канул в забытье.

- Ежовые колючки! Полный стоп! – незамедлительно скомандовала пимпла, соображая, когда именно успела сменить треуголку на черпак, - Слушай мою команду: полный назад! Не жалеть вёсла! Ать-два, взяли! Ать-два, взя-а-а…

И снова корабль присел на прибрежный риф, вздыхая от усталости так, что эхо его вздохов разлилось по всей гавани.

- Самый полный стоп! – крикнула Колючка, вцепившись в фальшборт.

- Да полнее уж некуда, капитан! Дурацкий туман. Ничего не видно! – огрызнулась Шишка, чем дополнила общую какофонию.

И пока внимательный к мелочам старпом слушал гул вокруг, ему вдруг показалось, будто за этим шумом кроется нечто важное. Казалось, он услышал голос истины.

- Не видно? Ну, конечно же. Ведь истину глазами не увидишь!

- Что? О чём это ты, Жёлудь? Очередная книжная заумь?

- Никакая ни заумь, Шишечка, а самая обыкновенная морская навигация, - загадочно улыбнулся тот и, подтянувшись на такелаже, громко прокричал в гущу тумана, - Эй, туман, расступись! Брег родимый, отзовись! – и так несколько раз.

- Кажется, я поняла, - оживилась Колючка и остановила Шишку, которая уже собралась огреть буйного по темечку, - В своей лапописи прадедушка называл такой приём эхолокацией. Понимаешь, хвоюшка, так моряки определяют расстояние до берега в непроглядный туман. Слушай внимательно, сейчас Жёлудю ответит эхо.

И эхо ответило:

- Слышу-слышу, дубравник! Гребите чуть правее, пока вконец не расшиблись!

С десятым плеском весла сквозь туман подмигнули огоньки. Обозначая границы отмели, они растянулись вдоль береговой линии, словно праздничная гирлянда в честь возвращения моряков. Похоже, некто поднял светлячков для доброго дела! И сам встал во главе их мерцающего парада. Но кто же этот добродетель? Кто стоит там, на горбатом, как верблюжонок, мысе, и подаёт сигнал так ярко, будто стянул с небосклона путеводную звезду?

Кем бы ни был этот живой маяк, он учтиво подсказывал, где можно причалить, не боясь споткнуться об очередной риф. Нет – пренебречь столь лучистым радушием было бы не только невежливо, но и неразумно. Поэтому, достигнув мыса, друзья бросили якорь и пересели в шлюпку, сделанную из полого брёвнышка. А там уж несколько широких гребков и вот он – берег, до которого успели напеть лишь первый куплет про «дом, милый дом».

И как только лодочка заскребла по мелководью, зарываясь в золотистый песок, словно устрица, мореходы поняли, что нет истины дороже, чем возвращение домой! Здесь свежий бриз радушно встретил путешественников, сдувая усталость и разгоняя туман. Жёлудь так обрадовался земле, что первым спрыгнул на берег, где и рассыпал следы горячих поцелуев. А после, заливаясь смехом, устроил настоящий салют из песчаного конфетти, подбрасывая высоко над головой целые пригоршни.

Земля… как же, оказывается, сладко пахнет земля!

И пока Шишка с Колючкой вытаскивали шлюпку из воды, маяк погас, водворяя момент истины. Теперь троица чётко различала на вершине мыска знакомую рыжую фигуру и чёрно-бурый хвостище, которым Тикку махал, точно флагом.

- Эгей, жуки-плавунцы! С возвращением в родные пенаты! Земля встречает своих непосед! – радостно крикнул бельчонок и в несколько прыжков оказался на пляже.

- Так, значит, это было не эхо… Нам отвечал ты, Тикку! Но как ты различил нас в тумане? – удивилась Шишка.

- Да тут такое дело, знаешь… Наперво я растерялся. Ведь когда услыхал голос Жёлудя, зовущий родной берег, то не поверил ушам. Всамделишно, с чего бы это Жёлудю быть в море? – подумал я. Разве что допёк болтовнёй Шишку и научился летать с её лёгкой руки, ха! А кроме шуток охватила меня и тревога. Однако стоило взойти на мысок, как увидал я в тумане светоч истины, который разом прогнал все сомнения. Это был фонарик на вашем корабле! Ну, думаю, приплыли… Тотчас же разбудил светлячков да и сам огоньком стал маячить. Так оно всё и было.

- Не поверишь, Тикку, но в этом тумане ты тоже стал светочем истины. Для нас троих, - с теплотой подчеркнул Жёлудь, пожимая беличью лапку, - И это прекрасно, что истину не обязательно искать за семью морями. Достаточно посмотреть друг на друга.

Внемля доброму совету, зверёк посмотрел на пимплу, чья истина была ему неведома.

- Не кусается? – тихо, как мышь, спросил он.

- Только если ты спелый фрукт, - усмехнулась на это Шишка и представила Колючку пугливому товарищу.

Под сенью одуванчика всё было как прежде. Словно Жёлудь с Шишкой ушли только вчера. С умытых росою лугов веяло прохладой. Маленький домик посиживал на взгорке, заслушавшись тем, как стрекочут кобылки, да любуясь морской синевой. А ветерок мягко чесал ковыли, зарываясь в копны их пальцами, будто в кошачьи меховые животики. Воистину тишь да гладь. Лишь изредка старый канюк царапнет покой своим писком. И опять никаких треволнений...

Как жаль, что сию красоту был вынужден Тикку обречь горькой вестью. Пречёрной вестью о том, как вернулся в родимую пущу, где застиг не родимый запах. Едкий запах беды, выжимающий слёзы.

- Пожар, друзья мои. Пожар! – разразился следопыт, едва побратимы вошли в сени, - Самолично видал я, как в лесу близ горы Седой распустился цветок огневой. И теперь лепестками своими жжёт и душит угодья лесные.

- Цветок, говоришь? И кто же его посадил? – вопросил летописец с живейшим интересом.

- Да кто же ещё, если не господин Хрустальной горы?!

- Господин Хрустальной горы? Дракон, то бишь? – Шишка насмешливо вскинула бровь, - Право же, Тикку! Что за детские сказки? Огонь завсегда сеют люди!

- Не в этот раз, хвоюшка. Я сам видел, как дракон пролетал над лесом. А следом повалил такой дым, что и угореть недолго. Тогда я бельчат – хвать! – и бегом оттудова. А ежели не верите на слово – вот!

И Тикку с пылом швырнул на стол прозрачный, как слеза, кристалл, которым давеча и сигналил с берега.

- Пред вами семечко из драконьих садов – я не выдумал! Полежи такое на солнышке, языки огня так и прут, что твои сыроежки. Ещё бабка меня поучала: коль увидишь оное семечко, не зевай – лопухом накрывай. Вот и накрыл я, покуда огонь не проклюнулся.

- А потом сам же им на солнышке размахивал? Храбрец, однако! – похвалил Жёлудь и пристальнее осмотрел загадочный кристалл, - Сказать по совести, бабуля твоя не ошиблась: поймав лучи палящего светила, сей камушек усиливает жар, являя пламя на сухом покрове. Поелику, друзья, это не что иное, как линза. Хрустальная линза, - определил без словаря, сверкая знаниями не хуже, чем упомянутая линза – гранями.

- Вот! Хрустальная – значит с Хрустальной горы, вотчины дракона. А коли так, дракон и виноват. Истина! – тут же взвился Тикку, но Шишка осадила.

- Кончай выть – не волком уродился, - сказала она строго, - Как по мне, драконом здесь и не пахнет. А вот людьми – смердит. Ведь человек якшается с огнём! И постоянно спорят огнищане за власть на разных берегах. Ты вспомни, Жёлудь, переправу близ корчмы. Немало ратной утвари намыло, а значит, выше по течению шёл бой. И в том бою пожар зашёлся злой…

Хмурясь, Шишка водрузила на стол наконечник стрелы.

- Виновны люди. Истина!

- Ежовые оплошки. Будь истины ваши Луной, не видать нам полнолуния, как своих ушей. А всё оттого, что и та, и другая истина – неполные. А ведь истины, кроме абсолютной, не бывает, - взяла слово до того молчавшая Колючка, - Вот скажите, зачем дракону жечь родимую пущу? А людям – палить родную землю? Не вяжется, правда?

- Тогда в чём, по-твоему, истина? – разом спросили бельчонок и смолка.

Но вместо ответа Колючка положила на стол…

- Ой, простите, это финик. Забыла съесть, - смутившись, обжорка сунула финик в рот, - Так вот о чём я хотела сказать: однажды в дальней части моего леса упала комета. Пожар был, мама дорогая! А затем пришли муравьи да растащили огонь по кусочкам.

- Огонь по кусочкам? Муравьи? Да разве такое возможно?! – дружно отвисли челюсти.

На что Колючка явила взорам один из таких кусочков. Самый настоящий огонь! Вот только холодный и твёрдый.

Нет дыма без огня, как нет истины без вопросов. Ибо правильные вопросы, словно трут, разжигают огонёк интереса. А уж интерес озаряет путь к истине до самого конца.

Однако в данном случае всё оказалось несколько сложнее, потому как разгадка лесного пожара скрывалась в сундуке под тремя замками. Именно так Жёлудь нарёк три допущения о причинах огненного зарева, что изложили сотоварищи. И чтобы отпереть сундук истины, друзьям предстояло проверить каждое из них.

- К любому замку есть ключ, а ко всякой разгадке – ключевой вопрос. Так что начнём с вопросов, - подытожил летописец, убирая в мешок артефакты один за другим: клюв стрелы, драконий хрусталь и застывший огонь, - Смолка, начнём с тебя.

- Кто виноват? – начала подбирать ключик Шишка, сердито сжав кулачки, что так и чесались набить виновникам шишек, - Кто в ответе за то, что лесная страна покрыта ожогами? Вот в чём вопрос!

- Что делать? – засопела Колючка, вздыбив иголки на широкой спине, - Как побороть разгульное пламя? Вот в чём вопрос!

- Кого оставим? Здесь… в безопасности… ну, чтобы приглядеть за бельчатами. Вот в чём вопрос! – с надеждой проскулил Тикку, дрожа при одной лишь мысли, что придётся иметь дело с огнём.

Однако его не услышали, потому что бельчата, разбуженные голосами, принялись носиться по дому, как ошпаренные. Видать, на свой манер сообщали, что и без няньки отлично проведут время. А значит, упования Тикку остаться дома растаяли, как дым.

Засим, оставив крохам наказ не отворять незнакомцам, друзья подвязали мешки да онучи и вчетвером зашагали по муравьиной тропе к вратам подземного царства, чтобы испросить у королевы муравьёв секрет застывшего огня. Ведь если прежде отважным букашкам удалось сдержать всегложущее пламя, то они совладают с ним и впредь.

Истинно – первым делом надобно унять лесной пожар. А уж потом искать виновных.

А чтобы в пути шагалось легче и бодрее, распевали задорные песни, тянули друг друга за руки и даже пытались набрать ход, играя в чехарду. Однако эту затею бросили очень быстро. Жаль только, что не удалось так же быстро вытащить колючки из хвоста Тикку. Долго ещё после этого пимпла чувствовала себя белой вороной в компании пушистого друга. Белой колючей вороной. Впрочем, никто её не винил.

Истина, как считал Жёлудь, заключается в том, что порой и пушистая ласка бывает не такой ласковой, как колючая пимпла. Сама же Колючка, привыкшая к тому, что все сторонятся её иголок, никогда об этом не задумывалась. Но вдруг поймала себя на мысли, что рановато её прадедушка поставил точку в своей лапописи. Похоже, Колючке предстояло нацарапать там ещё очень много полезных советов. Ведь истина так велика, что её не объять в книге одной жизни – лишь в летописи целых поколений. Как и поступал Жёлудь.

Что же касается следопыта, Тикку твёрдо стоял на своём, уверяя, будто единственная истина – это выживание. И не было такого хищника, такого охотника или такой угрозы, которые бы разубедили в этом опасливую белку. Ну а Шишка оставила свои думы при себе, предпочитая словам – поступки. И в этом была её истина.

- Ветер так не метёт, как вы языками, - укорила она болтунов, когда солнце перевалило за полдень, а взгляд упёрся в гору.

И в какую гору! Не гора, а исполинский гранитный ёж. С дырочкой в правом боку, прямо как в старой потешке. Вот только Шишке было не шуток, потому что аккурат в эту саму дырочку и протиснулась муравьиная тропа…

- И что вы на это скажете, досточтимый следопыт? – зыркнула люто на белку, - Если это врата в подземное царство, тогда я, должно быть, одуванчик? Жёлудь! – надтреснутый голос предупредил о том, что надтреснутым вот-вот сделается не только голос, - Не кажется ли тебе, мой дорогой сказочник, что «Врата» звучит чересчур широко для такой узенькой щёлочки?

А вот об этом сын дубравы заранее не подумал. Впрочем, никто не подумал. И очень даже зря. Поскольку истину нельзя соизмерить. Она относительна. Ведь что для муравья дерево, то для белки – прутик; что для муравья море, для пимплы – лужа; что для муравья врата, для Жёлудя с Шишкой – просто маленькая трещинка в основании скалы…

Выход есть всегда – так мнят добряки и Жёлудь в том числе. Но что насчёт входа? Ведь для того, чтобы выйти, хорошо бы сначала войти! Но как, если ходок должен быть с ноготок, дабы ступить в подземные чертоги?

Памятуя и другую истину, как раз для героев, Тикку предложил пойти в обход. Взять да обогнуть гору. Авось упрятал гранитный великан другой лаз с обратной стороны. И тогда друзья разделились. Но к собственной досаде не обнаружили вход ни слева, ни справа, ни чёрный, ни парадный. Лишь сумерки нашлись, упав на плечи следом за усталью.

А когда солнце с головой укрылось мглистым горизонтом, к усталости прибавилась тревога. И было отчего. Ведь если лаз не обнаружился засветло, о поисках в ночи можно забыть. Как вдруг случилось то, чего никак не ждали – гранитный ёжик подмигнул! Где-то на откосе, чуть выше вздёрнутой скалистой носопырки мерцала синеватым огоньком округлая пещерка, которую днём было попросту не видно.

- И не удивительно. Ведь ежи, пусть даже и гранитные, бодрствуют ночью, – поучительно заявила Колючка и, взобравшись на уступ, свесила друзьям свой длиннющий хвост. Стало быть, вместо верёвки. Так что вскоре один за другим все четверо вскарабкались наверх. Осмотрелись.

Пещера оказалась лежбищем диковинного мха, чьи усики ловят солнечных зайчиков днём, а ночью отпускают вволю порезвиться. Этот же мох служил гроту лёгкими – именно благодаря ему воздух здесь не протух от подземных газов. Колючке даже показалось, будто мох пахнет так же, как её любимые пряности. Вот и стала она, зажмурив глазки, сопеть носом да шарить по углам в поисках лакомства.

Лакомства, само собой, не обнаружила, но зато нашла самый тёмный закуток – единственный не озарённый мхом. Хотя «солнечные зайчики» в этот закуток ныряли. Однако же там и пропадали без следа. Это подсказало Жёлудю, что темнота скрывает под собою зев туннеля. А значит тот уходит в глубину подгорного королевства. Но как бы спуститься туда без опаски?

- Слушайте, а вы когда-нибудь видели, как муравьи держатся друг за друга? Во время переправы, например, через ручеёк? – спросил Жёлудь, заглядывая в тёмную нору, - Может и нам так попробовать? Вот только мы обвяжемся верёвкой. И если один вдруг сорвётся, остальные его удержат. Что скажешь, Колючка?

- Ежовый жребий! Разочек протянула вам хвост помощи и тут же сели на шею! – возмутилась пимпла, - Между прочим, беличий хвост ничем не хуже, а то и лучше моего.

И хотя никто, особенно сам Тикку, не стал отрицать этого, но всё же, как ни крути, а кое в чём хвост белки уступал хвосту иглошёрста. Например, в длине, чему носитель первого теперь не мог нарадоваться.

- Истина в том, сударушка, что иногда уступать в чём-то другим бывает очень кстати. Проиграть, чтобы победить, я бы так сказал, - довольный тем, что его пушистую гордость не тронут, следопыт хрустнул пальцами и принялся обвязывать товарищей хвостом Колючки.

Когда же страховка была готова, начался спуск по опыту муравьёв. Вот только Жёлудь не учёл, что каждый муравей не тяжелее пушинки, чего нельзя сказать о четвёрке лесных путешественников. И стоило Жёлудю поскользнуться на лишайнике, как началось то, что называют падением домино…

Падая, дубок утянул за собой Шишку, а уж та дёрнула Тикку, которому оказалось куда труднее удержать двоих. Но ещё труднее было удержать троих. Оная забота и выпала на долю хлопотливой Колючки, что держалась на самом верху. Вестимо же, не ветви держат древо, а древо – ветви. И если уж древо падает, то пропадать его бедным веточкам! Вот Колючка и держалась. Из последних сил.

- Я слышала, в таких случаях верёвку отсекают, чтобы упасть самому, но спасти тех, кто сверху. И сейчас иного пути я не вижу! – заявила храбрая сосновая веточка, уже потянувшись за вострым, как нож, наконечником стрелы, - Мы с Жёлудем деревянные, авось не расшибёмся. А вот Колючке с Тикку без нас полегче станет…

- Отставить героизм! Ты обычно не думаешь, Шишка. Вот и не начинай! Это опасно! – пимпла не на шутку испугалась. И как знать, может быть, нарочно отпустила корешок? А теперь впервые в жизни радовалась тому, что упадёт. Воистину, лучше упасть, чем остаться. Остаться без хвоста!

Словом, под занавес этой маленькой драмы все четверо покатились по длинному серпантину туннеля, набили шишек, намяли бока, охрипли от визга. Но не погибли. Ни разу. Не считая Жёлудя, который вспыхнул от стыда ярче, чем светится ковёр уже знакомого всем мха. Дело в том, что юному мудрецу было ужасно стыдно за близорукость своей затеи. И оттого затейник втянул голову в плечи, как черепашка, ожидая, что сейчас его станут ругать. Однако…

- Ну что, колобки, намяли желобки? В кои-то веки упал не только Жёлудь! – Шишка, которая иной раз давала на орехи и за меньшие огрехи, внезапно залилась смехом.

И остальные рассмеялись тоже, несмотря на ушибы и ссадины. Даже Тикку, что посреди этой кучи-малы натерпелся от пимплы больше прочих, хохотал изо всех сил. А всё почему? Да потому что истинная дружба – это поддержка не только наверху, но и после самого громкого падения.

Эхо подхватило смех и унесло в глубину подземелья – туда же, куда вскоре убежал и звук шагов. Однако ни то, ни другое не верталось обратно, как давеча и солнечные зайчики. Оттого и запал путешественников угасал с каждым пройденным футом, сгущая краски тревожной истины – они идут в никуда…

Неужели после всех стараний друзей ждёт не былинный Мураград, а кошмарная безвесть, что пожирает и свет, и даже звук? Едва ли пощадит она непрошеных гостей.

Тем не менее, отряд продолжал идти в неизвестном направлении, стиснув зубы. И по мере того, как пространство сжимало ладони морщинистых стен, крепли и объятия безмолвия. Совсем не такого, как морской штиль. Если тишь морская простилалась на множество вёрст, то здесь, в тесноте подземелья, тишина давила до звона в ушах. И когда бы ни чавканье вечно голодной Колючки, звон этот стал бы невыносимым.

Туннель же уводил всё дальше. Всё реже на пути встречался мох. И ещё реже – мох светящийся. Наконец, опасно пахнуло серой. И когда желание повернуть назад схватило друзей за воротники, навстречу им беззвучно вышел хмурый привратник подземного царства – слепой мрак. Словно неизбежность, он неподвижно застыл перед чужаками и распахнул непроницаемые крылья во всю ширь, обрекая взоры упереться в плотную, как стена, темноту.

- Ежовые тропы! Никогда не встречала такой густой тьмы, как здесь, - прошептала Колючка в замешательстве, - Тикку, ты что-нибудь видишь?

- Как крот! – признался следопыт, ощупывая покатые стены, - Нам нужен свет. Срочно нужен свет! Колючка, давай запалим твой застывший огонь, как фонарик?

- Никакого огня! – возразил Жёлудь, - Или не чувствуете запах серы? Одной искры хватит, чтобы этот тоннель превратился в печь.

И пока отряд роптал пред безликим мраком, дочь сосны воздела наконечник стрелы, словно меч.

- А ну расступитесь, трусишки! Сейчас я проткну эту чёрную тряпку, и мы спокойно продолжим путь… - напряжённая пауза прочила свирепую атаку, - Да сгинет мрак!

Жёлудь подался вперёд, чтобы схватить вояку за руку, однако поймал лишь темноту. Шишка уже ринулась в бой, размахивая грозным оружием. Но после того как споткнулась о первый же камушек, поняла, что этот противник ей не по плечу. Однако упрямства в ней было не меньше, чем отваги. Поэтому, бойко вскочив на ноги, смолка продолжала колоть и рубить налево и направо, в итоге обречённая сражаться с собственной усталостью. Недаром бают: сколько не топчи тень, а стопчешь собственные пятки. Это продолжалось до тех пор, пока клинок Шишки случайно не подстриг кисточки на ушах Тикку. Отчего следопыт шарахнулся и оттоптал Колючкину лапу.

И вот тогда началась общая свара: Колючка взъелась на Тикку, Тикку – на Шишку, а Шишка… Шишка кляла мрак белым от накала голосом.

Но разве не споры высекают искру истины, что суть есть свет во тьме? – думал Жёлудь посреди всей этой неразберихи. Впрочем, они же – споры – и множат сумрак заблуждений, если каждый слепо гнёт свою линию. Так и теперь, пока друзья ссорятся, мрак набирает силу. Без оглядки на совесть он превратил голоса их в бесплотное эхо! И слов уже не разобрать. Одно рычание. Подобно злому чародею, мрак слепит недопониманием. А это первое, что губит дружбу.

Капля за каплей раздумья Жёлудя дали проклюнуться росточку одной пригожей идеи. И тогда он зажмурился так сильно, что вдруг увидел ясно, будто днём…

- Мрака нет! – воскликнул сын дубравы.

Однако его не услышали. Ни первый раз, ни последний. Вот и пришлось дубку сделать то, что жёлуди умеют лучше прочих. Жёлудь упал! Упал прямо под ноги драчунов, разом скомкав всю потасовку. Да так вязко, что и кулаком не взмахнёшь.

- Мрака нет, - повторил мирно, дождавшись тишины, - Мрака просто нет, понимаете? Это пустота. Бесплотное ничто. Потому и ссора ваша ни о чём. Запомните: единственный мрак, что нужно побороть – маячит не перед глазами, а в нашей голове.

И эта истина зажгла… увы, не свет, но уши, что теперь пылали от стыда. Благо, этого оказалось достаточно, чтобы развеять мрак. Вернее – умопомрачение. Товарищи простили друг друга и пожали лапы.

- И впредь не размыкайте, - припечатал Жёлудь, - Так и пойдём, держась за руки. А чтобы мрак вас больше не смущал, закроем все глаза.

Возможно, последнее было лишним. А может, и нет. Ведь лучше перебдеть, чем недобдеть. Меж тем идти так пришлось долго. Очень долго. Порой спотыкались о спящие камни и натыкались на плечи крутых отворотов. Порой заходили в тупик и вертали обратно. Пока, наконец, не столкнулись с надтреснутым голосом Федерика.

- Сказал бы «провалиться мне под землю!», да ведь я уже под землёй, - ахнул изумлённый хорёк, - Клянусь всем временем мира, что за нелепицу вы здесь учудили?!

И тогда сотоварищи открыли глаза. Но сей же миг зажмурились обратно, потому что едва не ослепли от острого свечения. Откуда вдруг? Да просто в этой части подземелья рос целый лес лучащихся грибов. Как знать, сколь времени прошли друзья вслепую, когда вокруг давно уже светло?

Это подвело Жёлудя к выводу, что порой, спасаясь от мрака заблуждений, рискуешь не заметить светоч истины. Поэтому бывает очень кстати, когда есть чей-то взгляд со стороны.

Удивление скитальцев пожало лапу удивлению хорька, после чего рукопожатием обменялись и сами попутчики. Оказывается, Федерик шёл в Мураград затем, чтобы выменять у муравьёв застывший огонь за парочку свободных минуток. Но не успел делец пояснить – для чего, как Тикку обрушился на него с укором.

- Застывший огонь? Ага! – пискнул следопыт, - Так вот она какая – истина! Пожар тебе на лапу, вероломный хорь, чтоб зверьё потеряло жилища и сбежалось к тебе на постой. То-то потом скажут, какое злачное это местечко – трактир «Свободная минутка». Ух, безжалостный хищник! И помыслы под стать!

- Орехи, значит, трескаешь, а ума с горошину? – насупился хорёк, - Да, я хищник. И облазив каждую нору, нигде не нашёл другой истины, кроме той, которую съел, потому что оказался ловчее. Я определённо хищник! Но почему же сразу безжалостный? Очень даже жалостный. Между прочим, мне до сих пор жаль табуреточку, которую ты, бесшабашный грызун, испортил в моей корчме. А ещё пеняешь мне на вредительство! Ну, сейчас я тебя проучу, мелкотравчатый…

Федерик так вздыбил шерсть на загривке, что Тикку от испуга едва не отбросил хвост, будто ящерица. Однако стоило пимпле встать между ними, как хорёк пригладил загривок обратно. Он и правда облазил все норы в округе и оттого зарубил на носу, что никогда не стоит лезть поперёк иглошёрста.

- Ежовые свары! Да мои сородичи мягче, чем ваш норов. Уймитесь уже, ворчливые мякиши, - примирительно сказала Колючка, сграбастав обоих в тесных объятиях, - Тебе, любезный Федерик, я смастерю новую табуреточку. Лучше прежней! А тебе, Тикку, надо бы поумерить свою беличью прыть. Как можно обвинять кого-то, не докопавшись до истины?

- Колючка права. Разве мало нам лесного пожара? Остыньте, братцы, - улыбнулся Жёлудь, - Верно говорят, что истина одна, а путей к ней много. Мы спустились под землю в поисках муравьиного града, однако впотьмах заблудились. И теперь как никогда нуждаемся в свободной минутке твоего, Федерик, времени. Может быть, ты проводишь нас к мурашам, раз уж нам всё равно по пути?

А чего тут думать? Жёлудь прав. К тому же новая табуреточка звучит почти так же хорошо, как новая кроватка, которую Колючка тоже согласилась смастерить. Засим пронырливый хорёк помирился с белкой и резво повёл друзей сквозь мерцание грибного леса. А вскоре взорам открылась чарующая панорама Мураграда…

Нагромождённая в сталактитовом гроте из песчинок и цветной гальки, словно груда пуговиц, горой возвышалась муравьиная крепость. А вкруг неё колоннами под своды тянулись исполинские грибы, увенчанные шляпками с зубцами, будто башенки. И с оных башен, словно праздничные ленты, струились водопады света, исполненные перламутра с бирюзой. Но кто это купается в лучах? Головки чьи проклюнулись сквозь стены? То самоцветы и бериллы всех мастей.

Без преувеличения, пришедшим с поверхности друзьям казалось, будто они внутри фонарика, где всюду увлекают в плавный хоровод цветные огоньки. Вот истинная красота подземья. Неугасающий фонарик в извечной темноте…

- Право слово, не это ли светоч истины? – зачарованно молвила Шишка.

- Он самый. И остро пахнет бражкой по доброму рецепту муравьёв, - принюхался трактирщик, но тут же фыркнул, - Постойте-ка. Всамделишно, а где все муравьи?

В самое яблочко. Если это Мураград, то почему же вокруг ни души, ни лапки, ни усика? За ответом направились прямиком во дворец, ибо всем и каждому ведомо, что королева муравьёв никогда не покидает своих покоев. Так и теперь она была на месте и радушно встретила гостей. Угостила по-королевски да выслушала по-братски. А затем...

- Я искренне рада вам, жители поверхности! И уважу ответом, - благодушно молвила королева с высоты одинокого трона, - Но сперва я должна остеречь вас, ибо истина способна не только озарять. Её свет волен обжигать. Именно поэтому мои далёкие предки дали истине страшное имя – Пайрапетра. Та, что дарует жизнь и та, что жизнь отнимает. Она воистину владычица огня во всех его проявлениях. И прямо сейчас под Седой горой на севере леса Пайрапетра тысячами забирает жизни моего народа, что вышел на борьбу с её пламенной армадой.

- Пайрапетра? Звучит и впрямь как треск огня, – брови Жёлудя подпрыгнули, а листочки на голове свернулись в трубочки, - Но разве однажды муравьи не дали ей отпор? Там, в тростниковом лесу, вам удалось заключить огонь в эти глыбы... - и тут летописец протянул королеве застывший огонёк Колючки, чем вызвал кривую ухмылку на мордашке Федерика.

- Так вот в чём дело, – хихикнул тот, перехватив речь вместе с огоньком, - А я-то всё гадал, что вы забыли в муравейнике? Братец Жёлудь, какой же ты всё-таки простачок!

Освободив язык от слов, хорёк лизнул огонёк и зажмурился от… боли? Несчастный обжёгся! Но тогда почему улыбается? Нет. Похоже, Федерик зажмурился не от боли, а от удовольствия.

- М-м, вкуснотища! – облизнулся сластёна, - Вот за этим я и шёл. А вы тут сгущаете краски, мол, истина горька. Да курам на смех! Истина в том, что ваш застывший огонь – это очень даже сладкие леденцы из сахарного тростника…

- Леденцы?! – хором ахнули друзья, а охочая до лакомства пимпла – громче всех. Как же она не догадалась? И столько хранила сей артефакт в кармане, не ведая, что хранить его надобно в животе!

- Леденцы. Они самые, - утвердил хорёк, - Как и сказала королева: Пайрапетра дарует жизнь. Для мурашей это означает, что без огня не будет леденцов, а без сладкого – достойного потомства. Да и люди без огня жить не могут.

- Леденцы… - уронил Жёлудь следом за надеждой, - Выходит, муравьи не усмирили пожар в то далёкое лето? Они проиграли битву. И чтобы расплодиться вновь, принесли королеве леденцы из жжёного сахара. Не верится, что мы прошли весь путь лишь для того, чтобы ожечься светом истины!

- Зри вглубь, юный мудрец, - улыбнулась королева, - Мой народ верит, что истина, будто солнце, озарит любые вопросы. И всё же есть в мире области тьмы, сокрытые от лучей светила, не так ли? Это глубокие, как подземелье, тайны, что не откроются тому, кто ищет только на свету. Дабы изведать их, ты должен забыть о солнце и зажечь иной светоч истины. В своём сердце…

Кажется, сказанное королевой понял один только Жёлудь. А остальным пришёл на помощь Федерик.

- Короче говоря, истина горька лишь для тех, кто не умеет её готовить! – переложил он на свой лад и с удовольствием лизнул застывший огонь ещё раз.

Глава 7. Летопись земли

«Среди всех книг, трактатов, фолиантов мира есть одна нерукотворная летопись. Единая для всех, кто жил, живёт и будет жить на свете. Она берёт зачин от сотворения мира и многоточием уходит в неизвестность будущего. Но не найдёшь ты в ней привычных букв и цифр. Язык её читается иначе. И хоть в ней непростое содержание, понять его способно и дитя.

Ступить на травяной ковёр ногой босою, рукой коснуться дерева живого, вдохнуть цветов душистый аромат, услышать гомон птиц и рокот моря, куда нырнёт заворожённый взгляд. Скользить по озеру, что веки льдом сомкнуло, где на ресничках иней заблестел. И снежной любоваться шубой, в которую мороз его одел. А по весне услышать звон капели и музыку на ветряной свирели… Земля – как много в этом слове! Как мало слов, чтоб передать восторг.

Историю хранит кора земная, как дерево, что испокон веков мир крошечный корнями обнимает, даруя материнскую любовь…»

С ничуть не меньшей любовью Шишка дёрнула летописца за колпак.

- Закругляйся, виршеплёт! Нам ещё топать и топать, - напомнила она, кивая в сторону Хрустальной горы, - Если мы правильно поняли, совладать с огнём Пайрапетры под стать лишь такому же факиру. Хотя я всё ещё сомневаюсь, что ваш дракон существует.

- Сомневается она, - Тикку обиженно махнул хвостом, - То есть, какая-то муравьиная Пайрапетра – не вымысел, а дракон, которого я лично видел – вымысел? Да что вообще могут знать муравьи? У них же голова размером с семечко!

- Муравьи живут в земле, а земля хранит все знания мира, - сгладил Жёлудь и убрал недописанный свиток в сумку, - Лучше задумайтесь, как убедить дракона помочь нам. Ведь если он верен огню, то с чего бы ему идти против Пайрапетры?

- С того, что у дракона есть хвост, который я с радостью укушу, если он вздумает упорствовать. Или вы забыли, что больше всего змеи боятся хорьков? А кто есть дракон, если не большая змея? – сложил Федерик как дважды два и хлопнул Тикку по плечу, - Давай-ка, братец-следопыт, блесни талантом! Необходимо поспеть к Хрустальной горе как можно скорее. Время дорого.

- Ну, это мы запросто. Сейчас так помчим, что шерсть опалишь! – приободрившись, бельчонок распушил хвост и припал к земле. Уж в лесу-то он посноровистее будет, нежели под землёй. Здесь каждая тропка знакома.

И вот прямая, как стрела, дорожка повела живописным маршрутом вдоль моря, сделав один единственный поворот – у дельты Коротышки. Здесь-то солнечный диск и закатился под Хрустальную гору, словно монетка под комод. И не удивительно, ведь гора эта по праву считается самой высокой точкой в землях Вилдкауда. И хотя до заката было ещё далеко, перед сапогом этого древнего великана простилалась тень сумерек. Даже пахло здесь как-то по ночному, как если бы скиталица-ночь дневала в шалашах местных ельников.

Подвязав онучи перед долгим восхождением, пятеро друзей зашагали по монолиту горного плато, похожего на каменную скрижаль. Только необъятную. И в отличие от песчаной дорожки, по которой отряд шёл вдоль моря, плато это не хранило следов их маленького похода, отдавая предпочтение оттискам куда более масштабных событий. Промоины великих потопов, разломы роковых землетрясений, гребни вулканических извержений, и даже проросшие однажды сквозь базальт реликтовые деревья – всё это и многое другое читалось на плато мироздания, лежащего прямо под ногами маленьких героев.

И чем дольше Жёлудь читал эти письмена, тем больше сомневался в своих силах. Кто он такой в сравнении с исполинами эпох? Разве ножкам его по силам отпечатать в неподатливом камне новую главу истории? И что сумеет перо его супротив кресала вечной, как мир, Пайрапетры?

- Впервые разум тяготит, а не возносит меня, - вздохнул юный мудрец, завидуя Шишке, которая всегда шла на подвиги с лёгкостью и отвагой, свойственным героям, не бьющимся о стену тяжких дум, - И правда, порой лучше не думать, а просто действовать. Но всё же, если подумать, то раз уж такие крохи, как муравьи, не жалея брюшка сражаются с огнём, разве могу отступиться я – сын дубравы? Рукописи не горят, летописец. Рукописи не горят, - упрямо бубнил он, напоминая себе, что надобно взращивать в сердце не жалость, а мужество.

Чтобы остановиться на вершине, нужно сделать тысячи шагов по склону. Так гора испытывает храбрецов, что бросили ей вызов. Шаг за шагом подъём становился всё круче, а фигурки деревьев внизу – всё мельче. Где-то там цветочным платком друзьям махало желание бросить всё и вернуться, лишь бы голова перестала кружиться от высоты, пронизанной ветром, а ноги и лапы – гореть от борьбы с тяготением. Казалось, будто к поясу привязаны камни, и чьи-то незримые руки давят на плечи с самого небосклона. Но чем тяжелее путь, тем слаще отдых. И едва подошёл час привала, жизнь снова показалась мёдом. Хотя бы ненадолго.

Отряд с наслаждением развалился на небольшом замшелом пятачке, что угостил прекрасным видом на море. Море… теперь такое далёкое море. И здесь Колючка не без вздоха напомнила спутникам о том, что древесные иглошёрсты – не горные козлики. Они лазают по деревьям, а не скачут по скалам! Даже прыткий Тикку признался, что без деревьев прыжки даются ему куда хуже. Что же до Федерика… хорёк громко захрапел, что можно трактовать и как полное довольство, и как абсолютное недовольство всем происходящим.

- Мы с тобой тоже не рождены для гор, Жёлудь, - пригорюнилась Шишка, отпив из бурдюка, - Посмотри вокруг. Эта история писана не нами! Каменюкам неведомо, как растут дубы и сосны. Неведомо, какие у нас потребности. Потому-то в этих краях мы чужие.

- Ошибаешься, Шишечка. Горы зовут тех, чья душа им по росту, потому что камни не хуже нас с тобой знают, что такое расти. Или ты думаешь, что эта гора сразу была великаном? Вовсе нет. Она росла из земли век за веком, как и всё прочее в этом мире. Поэтому у камня и дерева гораздо больше общего, чем может показаться. Ты сама увидишь это, когда мы взойдём на вершину.

- Вершина… - взор смолки ухватился за неё, подтягивая за собой дрожащие ножки, - Сколько ни смотрю на эту твою вершину, а она уходит всё выше и выше!

- Это горы. Здесь каждый шаг может не только приблизить к цели, но и отдалить от неё. Однако незачем смотреть на вершину – ты лучше смотри под ноги. Потому что тот, кто видит лишь цель и не замечает путь, заведомо обречён на падение.

- Твоя душа точно по росту этой горе, дубок, - улыбнулась сосновка, почерпнув из речей друга больше сил, чем из бурдюка с водой, - Эгей, верхолазы, подъём! Сама вершина к нам не соизволит.

- Это ты Федерику скажи. Хорьки так щёку давят, что хоть на трубе играй – не добудишься! – заметил Тикку, безуспешно расталкивая матёрого сплюшку.

Но стоило Колючке взять сон Федерика в свои лапы, как скалолазы продолжили путь. И не кто иной, как хорёк-бодрячок мчался впереди отряда, задав такого стрекача, что едва не отрастил крылья. Воистину иголки пимплы творят чудеса…

Однако на сей раз Колючка малость перестаралась, потому как Федерик достиг вершины раньше остальных. И уже там, лихо перемахнув через уступ, внезапно растворился в загадочном слепящем сиянии. Что бы это могло быть?

- Драконьи огни! – испугался Тикку, - Ах, бедный Федерик! Разве мог я, травоядный, когда-то подумать, что буду оплакивать хищника? Но покуда здесь так опасно, нам лучше возвраща-а-а! – попятившись назад, трусишка наткнулся пониже хвоста на колючую пимплу, отчего и взлетел, аки птица, вслед за пропавшим хорьком. И тоже исчез в таинственном сиянии, не издав более ни звука.

- А белка-то наша – летяга, - пробурчала смолка, тяжело переставляя ноги по склону, - Эх, разве могла я, Шишка, подумать, что буду оплакивать белку? Но что если Тикку не выдумал, и наверху взаправду векует дракон?

- Значит, скоро Колючка узнает, будет ли древесный иглошёрст оплакивать пару деревяшек, – усмехнулся Жёлудь, отмеряя последний шаг до вершины.

Солнце укрылось облаком, когда подъём остался позади. И теперь друзья твёрдо убедились, что последний шаг – самый трудный, потому что в нём тяжесть всех предыдущих шагов. Но стоило ходокам преодолеть эту преграду, как вершина склонилась перед ними, вздыхая порывом ветра. Ваша взяла! – сообщал великан этим вздохом. Примите долгожданную награду...

Весь мир. Весь необъятный мир! Вся ширь лесной страны Вилдкауда легла у ног, пестря цветным ковром из лоскутов. Весь мир… весь мир, как на ладони! Как сухофрукты на ладони пимплы, голодной от волнения.

Но не успела сласть коснуться языка, как Жёлудь закричал – ложись! Да припозднился. Сияние застало их врасплох. Едва солнце вновь пробилось сквозь облако, косые лучи его стрелами прошили драконьи самоцветы, что громоздились на вершине хрустальной короной.

- Не смотрите на них, не то ослепните! Отходим назад, все назад! – велел Жёлудь, отвернувшись от кристаллов. Вот только назад было уже некуда, потому что и с той стороны воссияло колючее зарево.

- Укуси меня белка, это же дракон! – вскрикнула Шишка перед тем, как зажмуриться снова.

- И он увил хвостом наших пушистиков! – успела заметить Колючка, пока сияние не ослепило и её. Пришлось натянуть на глаза треуголку так глубоко, как не прячется в своей раковине даже улитка.

Меж тем дракон приближался, что-то грозно шипя на своём непонятном змеином наречии. Зато возмущения Тикку о том, что напрасно ему не верили – ясно и внятно звенели на всю округу. И лишь один звук выбивался из общей симфонии ужаса. Это был безмятежный храп Федерика, опять забывшегося зыбким сном…

И хотя веки друзей сомкнулись так плотно, как смыкаются самые плотные ставни, назойливые огненные пятна просачивались внутрь, чтобы нагло плясать перед глазами. И пляски эти опасно кружили голову. А это весьма опасно, когда окоём вершины угрожает падением сквозящая пропасть. Вот и пришлось героям застыть на месте, как вкопанным, чтобы ненароком не свалиться.

- И что дальше? Так и будем стоять, пока дракон не изжарит нас в угли? – процедила сосновка сквозь зубы и нащупала край утёса носком сапога, - Не знаю, как вы, а я прыгаю! Авось приземлюсь на уступ.

- Не смей, Шишка! Не вздумай прыгать! А вдруг на уступе гнездо? Набьёшь птенцам шишек!

- Что-что?! Неужели чьи-нибудь шишки заботят тебя сильнее, чем твоя собственная? Да я за тобой на край света, а ты… Ты-ы… Дубовое сердце! – с каждым словом сосновый голос трещал всё сильнее, будто дрова в растопленной добела печи. А с последним возгласом Шишка и вовсе вспыхнула, махнув кулаком наугад. И даже попала. Вот только не припомнила она, чтобы Жёлудь когда-то шипел, как змея, даже после сильнейшей затрещины…

Так и повергли злославного аспида. А наряду с тем поверглось в облака и солнце, наконец перестав жечь глаза через горный хрусталь. И тогда все узрели воочию господина Хрустальной горы – могучего крылатого дракона!

Правда, не такого уж могучего, не такого уж крылатого и не такого уж дракона, строго говоря. Потому как воздушный змей оказался обыкновенным ужом. А если точнее – золотистым полозом с перевязью, что держала на себе крылья из листьев и прутиков. Что же касается рогов, то и здесь сказка – ложь. Ибо вместо рогов носил ужик корону из веточек, заплетённых на манер корзинки вокруг небольшого кристалла. И такой же кристалл зачем-то торчал из змеиной пасти.

- И это былинный дракон? – Тикку на всякий случай протёр глаза, но от этого полоз не стал ничуточку драконистее, - А как же…

- Да ч-щего вы, братс-сы-сестрис-сы? – выплюнув кристалл, прошипел змейс-с, - Совс-сем умиш-шком тронулис-сь? – тут он помотал головой, чтобы зрачки наконец перестали разбегаться во все стороны.

- Это мы-то умишком тронулись? А не ты ли схватил Тикку и Федерика? – Шишка притопнула.

- А ес-сли бы не с-схватил, то с-собирать вам друс-сей по кос-сточкам на дне утёс-са. Я их спас-с! – возразил на это крылатый шипун, но дочь сосны не унималась.

- Положим, спас. Но отчего же не сказал нам, когда мы только появились? – насупилась она.

- А ты хоть с-слово бы молвить с-смогла, будь в пас-сти такенный крис-сталл?

- Ага! – тут же подхватил Тикку, чья догадка всё-таки подтвердилась, - А зачем ты эти самые кристаллы глотаешь, м? Уж не затем ли, чтобы сеять в пуще пожары? Не увиливай, змей! Всё мы знаем про твои огненные семечки!

- Семеч-щки? – захлопал глазами полоз, - Ес-сли ты про линс-сы, то каюс-сь, виноват. Выпус-стил пароч-щку, пока на С-седую летал. Но в лес-су живут с-сумерки, тени, а с-среди таковых с-солнца не хватит на ис-скорку. Зато на пике С-седой горы с-солнца для огня хоть залейс-ся. А как же инач-ще с-сразить Пайрапетру?

- Ничего не понимаю, - Колючка, наконец, выглянула из-под шляпы, - Как может одно пламя погасить другое? Знать, Шишка крепко тебя треснула, Шипун, раз ты несёшь такую околесицу…

- Тем не менее, Шипун прав, - возразил Жёлудь, глядя на Седую гору, увенчанную плотной снежной шапкой, - Огонь ведь рождает воду. И если растопить снег линзами, лавина сойдёт аккурат на...

Затаив дыхание, друзья проследили за взглядом книгочея – туда, к подножью Седой, откуда поднимался над лесом дымный хвост Пайрапетры. И тогда все поняли замысел воздушного змея. Он глотал линзы и с помощью крыльев переносил их с Хрустальной горы на Седую, чтобы в одночасье залить огонь Пайрапетры талым снегом.

- Значит, даже дракон пытается остановить лесной пожар… - растроганная, Шишка разжала кулачки и, не сдерживая смоляных слёз, обняла змеиную голову, - Прости меня, Шипун. Теперь я понимаю, о чём говорил Жёлудь. У гор и деревьев действительно много общего: и те, и другие не только растут, но и твёрдо стоят на родной земле. Стоят за неё!

Время сгорало в огне Пайрапетры, раздирающей летопись земли с азартом котёнка, что тиранит фантик. Медлить нельзя! Лесная страна ждёт своих героев! А значит, небо зовёт воздушного змея. Однако Шипун понимал, что переправить весь отряд ему не по силам – крылья попросту не выдержат такого веса и полёт обернётся падением. Вот тогда спасать придётся уже самих спасателей. Тем более и сам летун заметно прибавил в весе, проглотив столько хрусталя, что сверкающие кристаллы едва не валились из пасти. Но разве обременит его такая мелочь, как Шишка и Жёлудь?

Решив так, дракон усадил крошечных ездоков на спину и дал сигнал остальным, как условились. Тотчас же Тикку, Федерик и Колючка подхватили Шипуна за крылья да с весёлым улюлюканьем понесли к самому краю плато, переходя на бег и ускоряясь с каждым шагом.

- Три… два… один... Пу-уск! – скомандовала пимпла и вот уже взгляды провожают воздушного змея, чьи лиственные крылья мягко скользят по воздушным потокам, удерживая курс на снежную вершину.

Переправа началась. Ветер неистово загудел в ушах. И вторя полёту дракона, на лоне земном, словно палец чтеца, бежит по лугам-страницам, идёт по тропе-строке да плывёт по реке-строфе крылатая тень, пересекая летопись земли в обрамлении лесного орнамента. А меж тем под солнечным балдахином небес лучатся восторгом глаза маленьких человечков – Шишки и Жёлудя, коим выпало редкое счастье прочесть эту дивную летопись в высоты птичьего полёта.

Кстати, о птичках:

- Внимание! Утки по левому борту! – предостерёг дубок, и Шипун ловко вильнул в сторону, минуя крякающий клин. Однако же неловко выронил из пасти хрустальную глыбу.

- Минус-с крис-сталл, - обронил он следом, - Пожалуйс-ста, глядите в оба! С-сигнальте с-саранее!

- Ай, слева! Слева бегемоты! Сейчас замнут! – вдруг завопила Шишка.

- Какие ещ-щё бегемоты? Это же прос-сто облака!

- А? Ой… - только и сказала дочь сосны, а после рассмеялась. Настроение друзей также пошло на взлёт. Ибо с доброй потешкой и дело спорится.

Меж тем полёт продолжался, и книгочей с обожанием оглядывал летопись земли.

Подумать только, ведь совсем недавно на этих бескрайних просторах маленькие герои печатали собственную историю. Печатали почерком уверенных шагов, пройдя непростой и опасный путь, на котором успели связать дружбу Заговорённой нитью, найти Верное направление, спасти Узелок судьбы, преодолеть Течение времени, расправить Паруса мечты и зажечь Светоч истины. И если жизнь – это книга, которую каждый пишет сам, друзья написали такую историю, что вдохновит и подарит улыбку задолго после того, как в ней будет поставлена точка.

Это история о семи мудрствах Вилдкауда. Семи, если не позволить Пайрапетре сжечь самую главную из них – саму Летопись земли! И когда до Седой горы осталось крылом подать, друзья отчётливо увидели в лесу бугрящийся от дыма ожог, похожий на волдырь в опалённом папирусе. Именно здесь расправил свои алые лепестки огнецвет лесного пожара. И именно здесь, окружённая пламенем, стоит Вечнозелёная…

- Матушка! Только не это! – с ужасом выпалила Шишка, разом позабыв все обиды на мать, что прочила дочь свою белкам, - Жёлудь, что нам делать? Матушка в кольце огня!

- И не только она, - откликнулся тот, заглядывая в окуляр хрустальной линзы, - Я вижу на ветвях серебристую белку. И готов поспорить на любимую книгу, что это матушка бельчат, которых мы спасли близ пихтача.

- О, горные круч-щи, какой кош-шмар! И Пайрапетра – тому кош-шмару имя, - с тяжёлым сердцем отпустил Шипун, - С-столько горя и лиш-шений принес-сла огнеликая. Друс-сья! Не быть нам с-самими с-собой, ежели мы оплош-шаем. Мы прос-сто обязаны ос-становить Пайрапетру. С-сейчас или никогда! А пос-сему – держитес-сь – иду на пос-садку…

- Жёлудь, постой! Ещё не время прыгать! – замахала рукой сосновка, заметив, как летописец сползает по змеиному хвосту.

- Не время. И объяснять тоже некогда. Просто доверьтесь мне! – ответив коротко, Жёлудь выдернул из крыла один листочек да парашютиком полетел куда-то в сторону. Кажется, в то место, где Пайрапетра резвилась чуть ранее, оставив за собой лишь выжженную землю.

- Какого дуба, Жёлудь?! Что ты забыл на пепелище? Пайрапетра в другой стороне, ты, дубина! – только и крикнула Шишка, не успев даже сказать, как сильно боится за эту дубину и мечтает лично представить своей матушке как самую добрую и славную дубину на свете…

Однако не время для праздных мечтаний. Время лишь для решительных действий! Смолка перехватилась покрепче, тесно припав к змеиной шее. Дракон же прицелился и начал заходить в крутой вираж, пикируя к снежной вершине. Ветер свистел, желая удачи. И когда крылатая тень пала на серебристое плато, Шипун сжался, словно тюбик да исторг из пасти россыпь сверкающих кристаллов, метко усеивая ими снежную шапку вдоль и поперёк. Вот только линзы имели свой вес, а посему тонули в сугробах одна за другой. И вместе с ними тонула надежда залить пожар талым снегом…

- Ёлки зелёные… Линзы! Они провалились в снег! Давай, Шипун, не зевай: надо срочно достать их на солнце, иначе всё пропало! – не дожидаясь ответа, Шишка удало спрыгнула на горный пик и начала мести белые хлопья руками-веточками.

Следом приземлился и полоз. Он принялся рыть и копать, будто снежный червяк, пока хвост не посинел от холода. Да и сосновые руки быстро покрылись слоем инея. Увы, но всё что нарыли друзья к тому времени – это пара кристаллов, которых никак не хватит, чтобы растопить снежную вершину.

- Да гори оно с-синим пламенем! – не выдержал Шипун, - С-слиш-шком долго, хвоюш-шка. Пока мы здес-сь роемс-ся, Пайрапетра с-спалит твою матуш-шку и ринетс-ся дальш-ше. Боюс-сь, про линс-сы можно забыть. Ищ-щем другой спос-соб. Думай!

Однако Шишка была не из тех, кто думает. Она была из тех, кто действует. Это Жёлудь любил поразмыслить о том, о сём, разглядывая облачных барашков в ясный полдень или считая светлячков душистой летней ночью. Он мог часы напролёт сидеть за письменами или читать запоем, приходя на обед только к ужину. Ох, как же порой раздражал сосновку этот буквоед! Всегда такой рассудительный и правильный, знающий и понимающий, добрый и терпеливый. А ещё несносно болтливый…

- Да что б ему треснуть! Не знаю я, что делать, Шипун, просто не знаю! – вспылила Шишка, топча и утюжа снег сапогами, - Вот был бы здесь Жёлудь, он бы нам живо посоветовал, мол, так да сяк. Сделайте то, не делайте это. Высыпал бы мешок пословиц и ещё полмешка прибауток. И болтал бы, болтал, болтал, как будто слова могут свернуть горы. Но ведь это не так! – вкрай осерчав, она повысила голос настолько, что эхо его проняло вековечный сон снежной горы.

Право же, кому в радость слушать чей-то гомон во время сладостной неги? Вот и седоглавый великан засопел, загудел, заворочался, раздражённо подёрнул плечами да сорвал с чела снежную шапку, чтобы разом стряхнуть надоедливых букашек.

И тогда лавина с грохотом понеслась по склону табунами белоснежных скакунов, только успевай седлать! Что и сделали сотоварищи. Рокот разливался по округе, будто гул кавалерийского рожка. Да так боевито, что сама земля вздрогнула от испуга. Даже Пайрапетра обернулась огненной кошкой, дабы вскочить на макушку дерева и глянуть – не почудилось ли? Но нет. Сверкая ледяными кольчугами, мчит навстречу ей снежная рать, ведомая Шишкой на белогривой пурге.

- Клянусь смогом, какая отвага! По душе мне такие герои, по вкусу. Превосходно горят! – зашипела огненная кошка, брызжа голодными искрами.

Но если Шишка и дрогнула, то единственно от бешеной скачки. Глаза же взирали без страха, решительно целясь туда же, куда и копьецо из вострой сосульки. Прямо в жадную пасть Пайрапетры! И словно на воинском гобелене вился подле наездницы крылатый змей.

- Ну, держись, Пайрапетра, негодница! Не жечь тебе больше деревья, не сеять гибель! Я – Шишка Сосновая, дочерь лесов Вилдкауда, вызываю тебя на бой. Гаси её, Шипун!

Ответом стал трескучий смех огня, обещая жаркую битву.

Запах гари душил, а от дыма слезились глаза. Тут и там взвились сонмы оранжевых искр. Знамо дело – враг не из пугливых! Немало бравых героев вписали в историю когти Пайрапетры. И теперь эти самые когти валом валят обугленные деревья на пути белой рати.

- Попробуй-ка, пройди мои стены, никчемная букашка! – ревела огнеликая из своей чёрной крепости.

На мгновение Шишке показалось, что – всё. Всё закончится быстро и плохо. Разве вышибить эти ворота толщиной с вековой кипарис? Разве взять эти стены из смога, даже пусть на крылатой пурге? Едва ли…

Однако тревоги её смыло в один миг, едва оползень накатил на подножье, где была кладовая Седой. Родники! Дюжины подземных ключей вскрылись под копытами лавины и тотчас устремились следом. Бурля и пенясь, они на ходу хватали ледяные палицы, чтобы поддержать наступление.

- Держис-сь за меня, Шиш-шка! – посоветовал змей и не прогадал, ведь скорость лавины возросла вдвое, а то и втрое. И теперь уже впору дрожать Пайрапетре…

- Плотнее строй! Задайте им жару! – затравленно шипела владычица огня, когда стену накрыло потоком и снесло, будто карточный домик.

И вот пламенное войско подняло багровые копья навстречу серебристой армаде. Огонь и вода сошлись на страницах истории за право написать конец или новую главу земной летописи. Но сколько бы ни шипела, сколько бы ни ярилась Пайрапетра, не миновала её участь всякого пламени. Под натиском белой армии стяги чёрного дыма превратились в пар, а полчища угольков – в черепки, утонувшие в пепельных лужах.

Села в лужу и огнеликая. Право же, коли обычные кошки боятся воды, то огненные кошки – подавно! Едва острый гребешок волны состриг пламенные когти, Пайрапетра пустилась наутёк, уронив свой обугленный трон. Шипя и воя от брызг, она стремительно гасла, но ещё стремительнее мчалась к сосновому лесу в последней надежде. Ещё пара прыжков через жжёную пустошь и запрыгнет она на дерево. Да не просто на дерево, а на матушку храброй Шишки – Вечнозелёную Сосну!

- Не спеши, кисуля! – остудил голос Шишки, летящей следом на воздушном змее. И тут же с крепкой сосновой руки взметнулось ледяное копьё, угодив точно в огненный хвост. Так что злодейка простёрлась ниц, пришпиленная сосулькой.

- Шишка-глупышка! Ты ничего не знаешь! Но дай я тебе расскажу… - проскулил чахлый огонёк Пайрапетры, что таяла на глазах вместе с ледышкой, - Можно отсрочить погибель, но не можно её избежать. Ибо то, что дарует жизнь, властно её отнимать. Не думай, что ты победила, я снова восстану в огне. И летопись этого мира зарою в холодной золе, – закончив стих, всемогущая Пайрапетра оскалилась в последний раз, прежде чем угаснуть от касания крошечной капельки…

Тем временем Жёлудь приземлился поодаль – на речной мысок. Туда, где Тихоня обнимает кудлатый бережок горестно и печально, словно мать почившего сына. Да и как Тихоне не кручиниться, когда прежде цветущие нивы теперь почернели от сажи? Когда солнце зашторено траурным дымом. Как не рыдать, когда ранена земля когтем огненным? Однако же не когтем Пайрапетры…

И о том поведала летопись земли:

Сложилось так, что издавна сюда на водопой сходились звери. И было это чудо из чудес, когда такие розни – волк и заяц, лис и куропатка, рысь и мышь – бок о бок собирались без опаски и жажду утоляли в знойный день. Однако же сей райский уголок стал камнем преткновения для прочих – непримиримых столь же, сколь родных. Речной мысок не поделили люди! И огнищане распаляли их вражду – от трений меж господ летели искры ссоры, пока не полыхнул пожар войны...

- За что? За тот клочок земли, что принимал, души не чая, всех? Не требуя взамен ни жертв, ни подношений, а лишь добрососедских отношений? За что? Ответь мне, человек! – впервые Жёлудь осерчал не в шутку, когда запечатлеть очам пришлось побоища ужасную картину, усеянную пеплом вдоль и сплошь.

Здесь. В пылу сражения между людьми и родилась Пайрапетра. Поднялась над полем брани гибельным огнецветом, выжигая из книги жизни имена тех, кто посмел взрастить сей опасный цветок. И более здесь не за что схватиться тоскующему взору. Кроме безмолвных мечей, в чьих булатных очах застыло навек отражение закопчённого небосвода. Именно здесь была написана чёрная глава земной летописи – чёрным огнём из воронёных пушек…

- Зачем, человече? Скажи мне, зачем?! – стенал летописец, скорбно припав к выжженной земле.

Человек склонил голову, терзаемый злостью и жалостью. Но не потому, что руки его покрывали ожоги. И не потому, что испорчен добротный кафтан. Нет, человек жалел не себя. На себя он мог только злиться. И хотя лицо человека было перепачкано сажей, Жёлудь без труда узнал его. Это был Дубрав. Тот самый охотник, что неволил бельчат возле пихтовой рощи, а после стал лесником и другом всех лесных зверей.

- Ты знаешь, - начал он севшим голосом, - Ты знаешь, я пытался унять пламя. Но огонь оказался проворнее. Я едва всю реку не вычерпал, заливая его языки. А они всё лизали деревья, оставляя одни угольки. Озаренье пришло лишь теперь, что не в ту колотился я дверь…

Он умолк, разглядывая руки, которых больше не узнавал. А затем обернулся к холму, где, выдыхая чёрный дым, криво ухмылялась развороченная залпом пушка.

- Зачем? – повторил Дубрав вопрос Жёлудя, - Как сказал мой любимый поэт: «Затем мы терпим свой недуг, что исцелиться недосуг, ведь совесть тем не докучает, кто малодушием страдает». Думаю, затем, что великие умы человечества придумали чёрный огонь. Порох…

- Великие умы человечества? Какая беспросветная глупость! – вкусив негодования горький плод, Жёлудь тут же подавился, - Великие умы человечества придумали грабельки, леечку и всё то, что оберегает жизнь, а не губит её!

- Мудрое лесное семечко. Ты снова прав, а я опять ошибся. Не порох стал причиною беды. Всему виною засуха, дружок, - вздохнул печально егерь.

- Какая ещё засуха? Намедни тучи выжало, будто мокрую тряпку! По долам до сих пор вода стоит.

- Не о том речь, дубравник. Наша засуха не на земле. Она в людских сердцах…

- В людских сердцах? – взвесил Жёлудь, гадая о том, как горестно, должно быть, живётся с чёрствым сердцем, - И не смягчает их весёлый летний дождь? А слёзы? Скажи мне, сколько слёз должно пролиться, чтобы смягчилось человеческое сердце?..

Так и стояли они – вдвоём посреди голого пепелища, обратив мрачные взоры свои на людские крепости Верхней и Нижней Межи, что грудились по разные стороны речного мыска, вдали друг от друга, на разных берегах, но всё ещё на одной Земле...

Вода делает камни острыми, а землю – живой.

Так и теперь разлились по земному лону ручьи талого снега, что бежали серебристыми змейками с подножия Седой горы. Попутно добивая угольки, обрамили они озерцом ствол Вечнозелёной Сосны, на которой радостно прыгала с ветки на ветку матушка-бельчиха. Наконец-то кошмар позади и обнимет она своих ненаглядных бельчат! Давайте же, змейки-ручейки, стирайте чёрные кляксы с земной летописи! И змейки стирали. Оставляя дорожки слёз, ручьи смыли горький пепел с румяных щёк земли. А достигнув крутого мыска, навек унесли в реку времени жгучую боль утраты.

И только одна змейка не устремилась к водам Тихони. Та самая змейка, чешуйки которой искрятся не серебром, но золотом. Это был Шипун, на чьей спине сидела венценосная Шишка, держа во вскинутой руке остывшую головешку Пайрапетры.

- Победа, Жёлудь, победа! Спеклась наша знойная барышня! Сгорел пирожок! А ну-ка, Шипун, тормози, – соскочив с полоза, сосновка швырнула головешку в реку да сжала летописца в объятиях столь тесных, что Жёлудь едва не треснул. И лишь потом заметила человека, - Ты погляди, какая встреча! Не тот ли это охотник, которого мы проучили у пихтача? Это за ним ты сюда полетел?

- Да, за ним. Вот только не охотник он более. С той поры, как набила ты ему шишку мудрости, Дубрав стал самым верным заступником леса. Так что доверяй ему как себе самой, - улыбнулся дубок, но не так солнечно, как раньше. Недавнее открытие продолжало жечь сердце и точить изнутри, словно термит, - Без сомнения, он наш друг. И этот друг раскрыл тайну Пайрапетры в землях Вилдкауда. Это огнищане. Это они проторили дорогу огненному зверю. Видишь ли, Шишка, уж такая нынче пора, что у людей засуха в сердце.

- Не у всех, - возразила та, поднимая взор, чтобы впустить в отражение глаз своих нового друга, - И вот что я скажу тебе, Дубрав: пока хотя бы у одного человека в сердце живой родник, а не душный пустырь, мир будет цвести, а летопись – продолжаться. Так ведь, человече?

- Так. Всё так, Шишка. Только научи, что нужно делать, и я сделаю! – Дубрав воспрянул духом.

- А разве непонятно? Ха! Вестимо, что делать… Творить жизнь! – запрыгнув на подставленную руку, Шишка подтянула за собой и Жёлудя, - Ну что, дубок, подсобим? Научим человека тому, на чём белый свет держится?

- Подсобим, а как же! Насколько хватит наших крошечных силёнок, - хихикнул тот, поравнявшись с подругой на руке Дубрава, - В конце концов, кто ещё научит людей творить жизнь, если не её семена?

Вот теперь Шишка узнавала его – того самого Жёлудя, который прошёл с ней рука об руку сквозь огонь и воду, и ещё многие опасные приключения. Она узнала того, чья улыбка завсегда приближает рассвет и будит жаворонка даже в самом тёмном лесу. Он и теперь завёл свою дивную трель где-то за рекой, дабы навсегда заглушить треск догорающих углей.

- Выходит, напрасно я извёл столько чернил на свои письмена? – усмехнулся летописец, в то время как егерь копал небольшую ямку, - Тут не чернила нужны. Летопись земли пишется деяниями.

Вдруг Жёлудь ощутил, как на ладони его сомкнулись сосновые пальчики и мягко накрыл их в ответ ладонью свободной руки. Так же мягко, как некоторое время спустя их с Шишкой накроет плат жизнь творящей земли. А до тех пор…

- Послушай, Шипун, - дубок откинул с плеча длинный колпак, - Не только добрые дела крепят мир, но и добрые вести. Поэтому я хочу попросить тебя об услуге. Пожалуйста, лети и скажи Колючке, Тикку, Федерику и остальным лесным жителям, чтобы с весной обязательно приходили сюда, на это самое место, дабы прочесть новую главу земной летописи...

И Шипун полетел сей же миг. Облетел змей воздушный все земли Вилдкауда, разнося по свету добрую весть об исходе Пайрапетры и рождении нового начала. И пришли по весне, чуть сошёл снег, старые друзья на речной мысок, где давеча бушевал пожар, а теперь поднимали белые свои головки первые подснежники. Явились друзья и на следующий год, когда Дубрав заложил здесь домишко из пёстрого камня. И через две зимы снова пришли погостить. И потом. И опять, но уже с детёнышами, что стали резвиться да озорничать среди молодых деревьев…

Приходили сюда и людские полчища. Снова подняли стяги, вывели полки, выкатили пушки и подолгу стояли так, на воскресшую землю глядючи. Да только ни к заре, ни к закату не запел боевой рог, не сверкнули сабли вострые, не зашлись огнём самопалы грозные. А наутро повернули рати восвояси, глубоко зарыв топор войны пред ликами павших собратьев, что взирают теперь с каждой травинки, с каждого соцветия и с каждого живого стебелька.

По крайней мере, в это верил Дубрав, что жил здесь и заботился о молодой роще уже множество лет кряду. Он верил, что засуха в людских сердцах наконец прошла и наступила долгожданная пора цветения. Но на всякий случай повесил окоём рощи таблички, что возвещали всем и каждому:

«Ты входишь в заповедный лес Вилдкауда. А выйдешь в заповедный Мир. Так будь же добр там, как здесь».

Ну, а ежели не верит кто, пойдите да взгляните сами – домик сей и поныне стоит в том лесу. Пустив корни в родимую землю, живёт он под сенью могучего Дуба и вечнозелёной Сосны, что заплелись в объятиях крепких, как дружба, и мягких, как одуванчик…

Продолжение следует!

Часть 2. Семь Зол Вилдкауда

Глава 1. Книжный червь

Ответив полумесяцу оскалом, Йанох захлопнул небосвод тяжёлыми ставнями, дабы сокрыть от звёздных очей лист пергамента, запятнанный чернотой буквиц. Как же сильно роднятся они с тропинкою крючковатого почерка, которую некогда проторило на лоне папируса перо самого Жёлудя, чья книга лежала тут же, на столе – аккурат над дубликатом Йаноха. Однако же не меньшее родство дубликат сей имел и с паршой на садовых яблочках.

Как знать, сколько восковых слёз пролили свечи, пока цепкий взор старого переписчика въедался в добрые заветы юного мудреца:

«Я шагаю по миру, но вместо брони ношу пелерину из листьев. И копья при себе не имею – один лишь берёзовый посох. Ты спросишь, где же мой факел? Зачем, коли есть тепло рук…

Вдоль дороги ржавеют кольчуги, копья мхом обрастают в траве и дымят сиротливо лачуги, лишь хозяев не видно нигде…»

Острые, словно кораллы и такие же пористые зубы Йаноха сверкнули в недоброй улыбке.

- Мудро, мой маленький друг. Зело мудро! Недаром тебе по сей день рукоплещут и листья, и реки, и травы, и люди в землях Вилдкауда. Будь иначе, Дубрав не провёл бы всю жизнь в этой глуши, слово в слово переписывая твою мудрость, множа её на десятки и десятки десятков книг, что ныне покоятся в библиотеке Вилдкауда… – торжество в голосе, напоминающем звук рвущейся бумаги, не имело ничего общего с восторгом. То было торжество прохвоста, подложившего на чужой стул вострый гвоздик.

С таким же плутовским видом Йанох пригладил седую бороду да прищурил белёсые очи, изготавливаясь продолжить письмо. Однако… перо затупилось.

- Гри-иза-а… - протянул старик, аки болотная выпь, да поманил краюшкой хлеба свою верную сороку-балаболку, что завсегда была там же, где хозяин, за исключением тех случаев, когда Йанох велел ей быть где-то ещё.

В сущности, Гриза могла быть где угодно. Но именно сейчас оказалась в самом неугодном для себя месте. Ведь стоило ей польститься на угощение, как тощая рука Йаноха метнулась змеёй, да и выдернула перо из порядком ощипанного хвоста.

- Дурочка моя. Всегда клюёшь! – причмокнул старик в ответ на птичий окрик. А затем оскалил щучьи зубы и хорошенько наточил ими перо, будто нож перед чёрным деянием.

«Я шагаю по миру, но вместо брони ношу пелерину из листьев. И копья при себе не имею – один лишь берёзовый посох. Ты спросишь, где же мой факел? Зачем, коли есть тепло рук…

Вдоль дороги ржавеют кольчуги, копья мхом обрастают в траве и дымят сиротливо лачуги, лишь хозяев не видно нигде…»

Точь в точь переписал он строки Жёлудя. А после задумался, обмакнул перо в чернила и добавил, сверкая крошечными селенитовыми глазками:

«…Оттого и не видно, что ныне восседают в резных теремах, начертав своё гордое имя вражьей кровью на бранных полях! Из серебряных чаш отпивая долголетье рубиновых вин, отовсюду богатство стяжают, дабы жить до глубоких седин...»

Подписав сие именем Жёлудя, Йанох заколол пергамент точкой и задрожал от зловещего смеха – даже свечи едва не погасли! Стал час завершить нечестивый труд. И вот уже глашатаи его под началом сплетницы-Гризы летят во все стороны, держа в лапках своих лжеучение Книжного Червя. Семь Мудрств Вилдкауда, лукаво превращённые в Семь Зол…

Огонь в печи сыто зевнул и принялся лениво мусолить подношение из рук Йаноха – бесценный подлинник Семи Мудрств! И не было никого, кто спросил бы – не стыдно ли тебе, старый дервиш? Ужели ни голосу разума, сердца или совести не желаешь ты внять?

Да когда б они были! Но не дружен Йанох ни с тем, ни с другим, ни с третьим. Давным-давно выгнал он из дому всю троицу, отдав предпочтение иным советчикам. То шёпот зависти, шипение алчности да рычание злобы, что дюже созвучны гласу Пайрапетры, с одной лишь которой и спелся чернокнижник.

Меж тем накатила на Йаноха дрёма, подогретая жаром огня. Вот и зазевался старик, повременив отнять руку от жалящих языков пламени. Запахло палёным волосом…

- Ах ты, зверюга! Длань кормящую грызти вздумала? Уть! – собственный крик вырвал из забытья да поднял на ноги – поскорее швырнуть книгу во чрево Пайрапетры, пока та, чего доброго, не вцепилась и в бороду.

- Неблагодарная, - проворчал Йанох, закинув следом парочку книжных полок, - Али запамятовала, как десятки лет назад не кто иной, как я – я, Йанох Лжечтец! – подсобил тебе набрать силу, доселе невиданную огнищанами? Хотя как тут не запамятовать? Ты же палишь летописи, а не хранишь их. Опустошаешь, а не бережёшь. Иначе не быть тебе Пайрапетрой. Вот и тогда воспылала ты светом тысячи солнц, едва открыл я людям секрет чёрного огня – пороха! Ой, страшно… Дюже страшно вспоминать, как пожгли друг друга селяне, как горели дома и леса в землях Вилдкауда. И как горестно всё это закончилось…

Старик взаправду скорчился от горя и, нахмурив совиные брови, принялся выплёвывать слова, будто прилипший к зубам лук:

- Хороводы! Пляски! Гуляния! Песни! Забавы! Смех! И ещё… - а вот здесь Йанох побагровел от злости так, что лик его породнился с угольями в печи, - Фейерверк… Фейерверк, ты слышишь, Пайра?! Какое кощунство по отношению к тебе – владычице огня! И какое невежество по отношению ко мне… - старик охрип, и устало выдохнул, - Я ведь им по доброте душевной – полные бочонки пороха, а они вместо прилежного смертоубийства – праздник с фейерверками… Праздник в честь нетленной дружбы! Тьфу!

Сгоряча Лжечтец саданул кулаком по столешнице, да не рассчитал – опрокинул каганец, обжёг вторую руку, подпалил бороду, и остаток ночи штопал прожжённую епанчу.

Беспокойная ночь обернулась безмятежным утром. Тишина разлеглась на траве, подмяв всех и вся под туманный бочок: и уханье сов, и окрики лисов, и свирель ветерка. Ибо сон в преддверии зари самый крепкий. До первых лучей, умывшись росою, земля дышит мерно и зыбко. Она набирается сил, чтобы вскоре передать их новому дню и всем, кто этот день встречает.

Так тихо, что отпавший листок замирает в полёте…

Но едва конопатой девчушкой ворвётся в лесную светлицу румяное солнце, с лугов веет пряным сенокосом и сырым камышом. Косые лучи, словно тёплые детские ручки, коснутся озябших ветвей. Мягко, нежно. И вот уж встаёт разодетая в золото осень, откинув перину густого тумана. Качнёт раскрасавица лиственной шевелюрой, припудрит холёные щёки румяной зарёй – неспешно и чинно, под стать благородной девице. Но разом смахнёт эту скучную мину, лишь баловень-солнце повиснет на бархатной шее. Повиснет да тотчас взлетит над лесом в осенних ладонях. И вторят веселью пернатые менестрели, чирикая и трезвоня повсюду.

- Утро добрым не бывает, треклятые вы горлопаны! Что – привольно на веточках сидится? Филе неощипанное. Когда б ни ломота в костях, схватил бы я топор и – тресь! – под самый корешок ваше деревце. Эй вы, перина для подушек! – так встретил это утро домик под могучим Дубом и вечнозелёной Сосной, что издревле сплетены в дружных объятиях.

Уж сколько лет на памяти этих дерев, но впервые довелось им узреть столь беспутную злобу.

Открыв дверь ударом тяжёлого сапога, на крыльцо вышел Йанох, помятый бессонницей. И оное не утаилось от сторонних глаз, укрытых дубовой листвой и сосновой хвоей. Судя по неловкой походке и опухшим веждам, старик не успел кануть в сон, как его разбудил певчий клёст.

- Так вот оно какое, злодейство. Не в радость даже пенье птах, - прошелестел чей-то голос среди сосновых лапок.

Однако Йанох этого не услышал, потому как отчитывал птиц и швырял в них камни. А когда камни кончились, нагрёб опавших желудей да шишек, и принялся кидаться ими. К счастью, пташки расселись слишком высоко, чтобы дряхлому старцу хватило размаха. И всё же в одну он попал! Да только не в ту…

- Кара-кар! – швырнула в ответ подбитая сорока.

- Ах ты, горюшко моё! Гризочка! Прости меня, старую одурь, - от досады Лжечтец едва не вырвал последние седины и поспешил приголубить соратницу.

- Такое вот оно, злодейство. Ранит слепо и без всякого разбору, - вновь прошелестело над головой, только на сей раз за витражом дубовых листочков…

Но и этого Йанох не услышал, потому как сорвал лопушок и отпаивал птаху росой. А когда сорока простила его, клятвенно заверил, что больше не будет швыряться желудями. По крайней мере, сегодня.

- Гриза, Гризочка, хвост огрызочком, - проворковал он, бережно усадив приспешницу на плечо, - Ты вернулась, а значится, дело сделано? Управились твои сороки? Всюду поспели?

- Кара-кар, - отвечала пернатая.

- Чудненько… Зело чудненько! Теперь моё лжеучение заполонит читальни в городах Вилдкауда. Здесь же, в книжной обители Дубрава, отныне пусто, как в зимней степи. За ночь я выгрыз всё, словно червяк в яблоке: перевернул полки, вытряхнул сундуки, разворотил ниши. И ни один подлинник не укрылся от моего взора. Ни одна страничка не спаслась от когтей Пайрапетры… - глаза его сверкнули ещё злее, - Теперь добро забудется людьми. И воцарится ложь! Она сердца отравит и подтолкнёт людей к войне. Не будет больше мира. Но будет рознь! И я – единый повелитель этой розни. Свидетель мне земля и чтоб мне провалиться, коль сыщется храбрец, что мой разрушит план. Перо острей меча – никто здесь не сравнится… со мной. Ай!.. Ой!..

Разрушив ликованье, словно рюхи, на голову дурную друг за другом упали с крон два вызревших плода.

Подарив Йаноху шишку, Шишка ловко спикировала на землю и натянула ближайший лопух, дабы смягчить как всегда неуклюжее падение Жёлудя, что также оставил Книжному Червю маленький сувенирчик. Никогда прежде старик не походил на рогатого чёрта так, как теперь! И никогда до сих пор не кипятился так, чтобы из ушей повалил пар, как из чайника.

- Жёлудь упал! – прокаркал чернокнижник, схватившись за голову, - Гриза, не щёлкай клювом, хватай его!

Вмиг крылатая тень настигла беглецов. А вот цепкие когти запоздали – друзья как раз нырнули под лопух, давая понять, что застать их врасплох не получится. И тогда в ход пошёл чёрный клюв. Удар за ударом Гриза оставляла в лопухе сквозные прорехи, с каждым разом тесня добычу под уцелевшие места, которых становилось всё меньше и меньше. Похоже, клюнет ещё пару раз и кому-то несдобровать! Однако не тут-то было…

Когда клюв снова обрушился на укрытие, из-под лопуха внезапно полетели искры, а Гриза закудахтала, словно куропатка. А всё потому, что находчивая Шишка подставила камушек.

- Ну что, нашла коса на камень? – подняла на смех дочь сосны, - Бежим, дубок, пока сорока не оправилась! – обгоняя собственный клич, сосновка пустилась наутёк, семеня ножками и влача за длинный колпак нерасторопного Жёлудя.

Нырнули в крапиву, куда Йаноху точно нет ходу. Но что теперь? До колодца не близко, а до ограды и того дальше. Забиться под крыльцо, а оттуда – в подпол? Пожалуй, до крыльца было ближе всего. Да только на крыльце топочет Йанох. И он скорей состарится ещё на четверть века, чем даст проскочить мимо себя! Но что же тогда остаётся? Бежать за калитку?

- Пустое, Шишечка. Обложили нас, - вздохнул книгочей, кивая на мелькающие тени, - Окромя Гризы у злодея множество сорок. И все ему послушны, будто пальцы. Нам не пройти и десяти шагов – склюют. Склюют как семечки!

- Ты не ворон считай, а думай, как нам быть! Ужели сдаться Книжному Червю?! – оторопела смолка.

Меж тем Йанох суетился на крылечке, слепо шаря под навесом в поисках косы или серпа, чтобы сравнять крапиву с землёй. Возможно, помогай он рукам глазами, уже бы мчал по ступенькам с косой наперевес. Однако цепкий взор буравил крапивные заросли подобно ястребу, что выследил полёвку. Старик даже забыл, как моргать, боясь упустить человечков, прознавших о его злодеяниях.

- Что ты задумал, Жёлудь? Нутром чую, у тебя есть план, - уже спокойнее молвила Шишка, оставив бегство тем, кто обделён смекалкой.

- План есть. Но он тебе не понравится. Как писал прадедушка Колючки: «Чтобы счесть акульи зубы, нужно влезть в акулью пасть», - попомнил книгочей.

- Ты прав, мне это не нравится. Но предок Колючки тоже прав. Нельзя уходить, не выведав всё до конца. Так?

- Так, Шишечка. Как говорится, плута и беду держи на виду, - дубок подмигнул и, раздвинув крапиву, тихонечко зашагал через дворик, насвистывая, точно на прогулке. А следом топала Шишка. Достаточно медленно, чтобы взлохмаченный старик мог догнать и накрыть сапогом.

- Значится, свалились неприятности, да на мою голову, а? Простофили! Думали провести старого Йаноха? А вот шиш тебе, Шишка! И жиж тебе, Жёлудь!

Уже полчаса чернокнижник расхаживал вокруг банки, в которой пленил деревяшек, будто светлячков, и заливал их потоками брани, процеженной сквозь острые зубы. Это и надоумило двух товарищей прозвать его Зубоскалом.

В доме же пахло запустением, пылью, каким-то мерзким варевом и горелой бумагой. А вдобавок царил кротовий полумрак. И не только потому, что старик чурался солнечного света – дух сумрака поселился здесь вместе с Йанохом, полностью затмив всё светлое наследие прежнего жильца – Дубрава. Отныне пол не метен, кругом птичьи перья, а по углам – кружева паутины. И ни струйки свежего воздуха! Словом, ни дом, а капище, где Зубоскал похоронил целые фолианты с абсолютно неугодными ему порядочными истинами.

- Ничего удивительного, что он такой злой, - посочувствовал Жёлудь, изнутри протирая засаленную склянку рукавом, - Коли нет порядка в доме, не бывать ему и в жизни!

- Точно, - кивнула Шишка, не оставляя потуги разбить стекло кулачком, - А ещё других поучать вздумал, невежда. Что может быть хуже обмана? Лишь толкать на обман других!

- Болтаете, да? Вашей болтовни надлежит опасаться, ибо немало умов образумил глас истины. Не приведи судьба, ежели наслушаюсь вас и начну стричь ногти да расчёсывать бороду, фе! Лучше закину-ка обоих двух в зев Пайрапетры… - однако кривая улыбка перестала бороздить лицо, едва очи метнулись к погасшему очагу, - Закинул бы с радостью, старые счёты свести. Да только очаг за ночь прогорел. Едва ли хватит жару, чтобы запалить фитилёк, не то, что вас, древокожих. А в сенях дрова отсырели. Хм…

- Не отсырели, а сгнили. Плесени-то развёл жуть как много! Сходил бы ты, лодырь, в лесочек да набрал хвороста. А заодно и домишко проветришь, - фыркнула Шишка, перестав колотить по стеклу.

- Как можно? Уйти и бросить дорогих гостей? На сквозняке? Что вы, что вы… манеры не велят! – проворковал Йанох и вернулся к своему зломыслию, - А ежели без огня, то как вас извести? Взять да размолоть ступкой? Жёлудя на зубной порошок, а Шишку – на варенье? Да толку-то! Что ты, что он – на один зубок. Нет уж, голубчики, для вас я напишу эпилог пострашнее… – Зубоскал снова сверкнул причиною своего прозвища и зловеще потёр тощие, как жерди, руки, напоминая паука, что хочет позавтракать мушкой.

Тут-то Жёлудь и заметил брешь в хитроумии Йаноха. Слишком уж страстно дед увлекается злом – вот что. Так страстно увлекается, что явно мнит себя находчивее всех. И наверняка изжуёт с досады собственную бороду, ежели свершит злодеяние, которое не вызовет всеобщего трепета. А значит...

Жёлудь широко зевнул и переспросил нарочито бесцветным голосом:

- Напишешь эпилог пострашнее? Ты-то? Пф-ф, не смеши наши веточки! Ты и книжку написать не в силах – лишь оболгал чужую и доволен. Одно слово – бездарь.

- Что-о? Уж не нарёк ли ты меня глупцом, древесный прыщ?! – Лжечтец так и ощерился, сделавшись похожим на сутулую гиену.

- Согласна, - подхватила Шишка, вторя скучающему голосу друга, - Так себе злодейство. На слабенькую троечку. Особливо, если учесть, что есть библиотека, где наверняка горы томов, дублирующих подлинники Жёлудя.

- Горы? Ты хотела сказать курганы... – нет, улыбка не красила Йаноха, лишь бороздила лицо письменами глубоких морщин, похожих на летопись злодеяний, - Кому, как не мне знать о том, что библиотека Вилдкауда стала кладбищем? Ведь план библиотеки я составил. И место для застройки выбрал я. Всё это часть великого злодейства, сосновая ты щётка для горшка! Собрав все дубликаты воедино, я разом и избавился от них. Всего-то небольшой огрех в расчётах и здание затоплено водой. А следом – груды книг. И тот, кто их лелеял и берёг. Преславный Берест – кровь и плоть Дубрава…

Книжный червь помедлил, упиваясь тем, как Жёлудь и Шишка утопают в печали. Ни дать, ни взять, эта новость сразила их, будто гром. А следом оглушил злобный хохот Зубоскала. Даже Гриза подскочила на жёрдочке, обронив пару перьев с испуга.

Недаром сказывают: болтун – находка для шпиона. Так и вытянули друзья по ниточке, распутав клубок чёрных тайн. Так и проведали о планах Зубоскала, что решил поссорить людей с Нижней и Верхней Межи, доселе живущих тихо и мирно, как добрые соседи. И теперь, когда вскрылись злодейские карты, осталось лишь улизнуть и сделать всё возможное, дабы на корню обрубить сорняк вражды в землях Вилдкауда.

И покуда свежо предание о том, как сдюжили друзья с великой и ужасной Пайрапетрой, ужели не справятся они с каким-то Книжным Червём? К тому же ключ к победе дубок уже подобрал.

- Что ж, готов признать: коварен ты, как тысяча енотов. Снимаю шляпу! – умаслил Жёлудь, незримо воплощая план к побегу, - Гладенько. Без сучка, как говорится, без задоринки. Даже Федерик не придумал бы лучше, а ведь его порода – те ещё прохвосты! Жду не дождусь узнать, какое такое «пострашнее» ты уготовил для меня и Шишки.

- Дай срок, дубовая заноза. Дай срок, умоешься слезами, - разулыбь Йаноха вдруг смыло, как водой. И пока костлявые пальцы скребли в затылке, взгляд рассеянно метался по комнате в поиске каких-нибудь особенно страшных идей.

- Ну, коли в порошок стирать раздумал и с Пайрапетрой тоже не сведёшь, должно быть, треснешь молотком и вся недолга? Да уж, смертоносно. Я бы сказал: смертельная тоска! – и Жёлудь снова принялся зевать.

А Йанох тотчас бросил молоток…

- А может прямо в банке изведёт? Набьёт песком и кинет в речку? Ой, боюсь! Боюсь, умру со скуки, - на пару с Жёлудем зевнула дочь сосны.

И Йанох тотчас отложил мешок с песком…

- Зальёт смолой! Отдаст термитам! На пике гор пленит во льду! А может…

- Нет! – воскликнул Йанох, - Ни слова больше! Не могу!

Мысли путались, пока, наконец, не спутались в сплошной скомканный ком. И теперь уже всякая идея потеряла привлекательность в глазах чернокнижника, потому как не вызывала у пленников ни капельки благоговейного ужаса. О чём бы Лжечтец не подумал, бойкие языки Шишки и Жёлудя опережали его, тараторя как деревянные трещотки, отчего злодей всё глубже и глубже погружался в топь идейного упадка. Ну, ничем не напугаешь эту парочку!

- Да, Йанох, нас ничем не запугать, - опять огорошил Жёлудь, словно прочёл мысли горемыки, - Разве что… Хм-м. Ой, нет. Похоже, это действительно страшно! Скажи-ка, Шишка, хорошо ведь, что Йанох не сведущ о Сколотом Бивне?

- О Сколотом Бивне? – совершенно искренне подивилась та, - Пожалуй, что так! Даже я не слыхала ни о каком Бивне. А что, страшная погибель?

- Спрашиваешь? Такая страшная, что страшнее некуда! – дрожа всеми листочками, заверил дубок, - Видишь ли, там…

- Не сме-ей! Молчи! Заткнись, дубовая ты пробка! – прищемлённый отчаянием и надеждой, что можно удивить хотя бы одного из пленников, Зубоскал сорвался на поросячий визг, - Не вздумай говорить ей, слышишь? Я знаю – знаю о Сколотом Бивне всё! И пусть хотя бы Шишку потрясёт такой пренеприятнейший сюрприз.

Сомнений не было – Йанох клюнул на этот спектакль. А значит, пора опускать занавес.

- Эх, смолка, что же я наделал? Мы пропали! – поставил точку Жёлудь и обнял подругу как в последний раз. А шёпотом добавил невзначай, что путь к свободе им теперь открыт. Осталось совладать с кошмарным зверем, что бивнями своими знаменит…

Пританцовывая настолько удало, насколько позволял почтенный возраст, Книжный Червь принялся потряхивать банку с пленниками, словно плясовую погремушку. Вот только не понятно, что бренчало громче – Жёлудь с Шишкой или кости сухопарого Йаноха?

Так и доплясал он до насеста своей ненаглядной Гризы, что чистила пёрышки и, кажется, собиралась вздремнуть.

- Опосля всхрапнёшь, шалопутка, - пропел Лжечтец, открывая банку, - А сей же час внемли хозяйскому слову. Без промедления обоих двух возьмёшь да полетишь в дубраву, где Сколотый Бивень, значится. Поняла?

- Кара-кар! – покорно ответила сорока, заключив человечков в когтях, а их отражения – в глазах цвета чёрного жемчуга.

- Лети. Лети, моя трещоточка! А как воротишься, масла в огонь подольём пуще прежнего – разошлём князьям челобитные да развяжем бои, ха-ха, кровопролитные!

И снова гонимая смехом хозяина, Гриза взмыла над лесом посланницей его злобной воли.

- Как не стыдно тебе, белобокая? – воззвал к совести Жёлудь, едва родные деревья, под которыми ныне роился Червь, остались позади, - Не сама ли ты дщерь здешних гаев? Родниками отпоенная да лугами откормленная, ветвями укрытая и дождями умытая. Но потворствуешь чёрному делу супротив родимых земель!

- Да ещё и сестёр надоумила. Не противно ли, черноокая? – не повременила отчитать и Шишка.

Сей же миг не ответила Гриза – лишь захлопала крыльями яростно, поднимаясь всё выше и выше. Опасалась, видать, балаболка, как бы Йанох её не услышал. А уж там, под ладонями неба, средь безмолвных седых облаков, разлилась – не корми её хлебом! – водопадами горестных слов.

- И противно, и стыдно, и очень обидно. Столько перьев ушло для письма – и не счесть! Только вы не спешите, родимые, с укоризною в душу мне лезть. Ведь поболее перьев повыдергал мне какой-то крестьянский вахлак. И сестриц моих из рогатки побивал он и эдак, и так! Люди пугала ставят повсюду и гоняют нас, будто воров. Ну, стащила я два изумруда! По ошибке приняв за горох…

Выслушав исповедь плутовки, книгочей покачал головой. Ему стало ясно, что сороки вдоволь натерпелись от людей и потому были только рады устроить всё так, чтобы люди натерпелись друг от друга. Именно это подтолкнуло сорок служить Книжному Червю.

- Забавная штука получается, - подвёл итог Жёлудь, - Бежали вы от пугал, а примкнули к чучелу.

- Пожалуй, всё ещё нелепее, дубок, поелику птицам указывает червь, - следом припечатала Шишка.

Глава 2. Крепкий орешек

Не то лодочкой, не то облачком, сверкая оперением, плыла по небесной глади сорока. Плыла да бросала по округе сторожкие взгляды, подобно моряку в дозоре. Вот только ни грозы, ни бури опасалась Гриза, но не менее страшной угрозы – беркутов. Оные завсегда рады схарчить иную балаболку из семейства врановых.

Да только гляди, не гляди – всё одно, что тыкать клювом в небо. Ибо беркут летит так высоко, что сороке и не снилось. Углядит да настигнет в два счёта – каркнуть не успеешь! Оттого-то вскорости Гриза опустилась пониже, стараясь держаться спасительных лиственных крон, дабы от угрозы схорониться, ежели потребуется.

Однако и внизу на пернатую скалилась беда в лице али морде рысиной. Да и серый канюк охоч на ветвях притаиться, чтоб сороку поскорее землице сосватать. Словом, что ни день, то Гриза рисковала головой ради своего хозяина. Но упрямо не желала признавать, что, несмотря на все обиды, жить подле людских городищ было куда как безопаснее, чем в этой глуши.

И когда лесную кромку, наконец, взрезал абрис высокой скалы, напоминающей сколотый бивень, небесная паромщица немного успокоилась.

- Знаете, отчего мне смешно и противно, деревяшки? Не сороки пятнают людские головы, а сами люди. Просто не нужно плевать в небо, вот и всё! И когда бы крестьяне ни корили нас за все свои хлопоты, не быть мне на службе у Йаноха, - честно призналась Гриза.

- Любопытная мысль, - улыбнулся Жёлудь, - А ещё любопытнее, что откровенничают или с теми, кто взору мил и сердцу люб, или же с теми, кто с глаз долой – из сердца вон. А как в твоём случае, Гриза?

- А ты как думаешь, дубинушка, коли Гриза несёт нас к месту казни? – не разделяя любопытства книгочея, проворчала Шишка. А впрочем, она понимала, что кроется за противоречивым вопросом товарища. Жёлудь вновь подбивает клинышки, если так можно выразиться.

Сорока же, помедлив, ответила туманно, как осеннее утро.

- А чего тут спрашивать: милы вы мне али не милы? По одёжке встречают, по уму провожают! Оттого и сороки лишь тем кланяются, кто умнее нас. Вот сейчас и поглядим, какие вы крепкие орешки. Поглядим да увидим, кому вы угодны: душе моей или кабаньему брюху.

С этими словами Гриза сбросила человечков на землю и мягко спланировала к чёрной скале на краю вековечной дубравы. Да там и уселась – на самой вершине Бивня, аки барыня. Отсюда наблюдать за представлением всё одно, что с трибуны! А уж зрелище не заставит себя долго ждать…

«Буа, буа, буа-ха!» - упало из чёрного клюва в зев полой скалы, где звук многократно усилился.

- Похоже на колокол, - подметила смолка, вынырнув из-под снопа опавших листьев.

- Или манок для кабанов, - поправил дубок, наоборот, зарываясь поглубже. И на то была очень веская причина, потому как лесная дубрава содрогнулась от стука копыт.

- Айда завтракать, пятачки! Жёлудь упал! – с высоты подначивала Гриза.

Грохот нарастал барабанной дробью. Уже задрожала скала, уже метнулись из травы шустрые ящерки да юркнули в укрытие. Кто под камушек, кто под брёвнышко, а кто и в мышиную норку. Дубы же, казалось, вцепились в почву так крепко, что корни вздулись от напряжения, будто мускулы. Тут и там катились в стороны маленькие жёлуди – то ли сами собой, то ли гнали их муравьи из народной дружины, дабы уберечь от стада шальных вепрей. Словом, вся дубрава пошла ходуном!

И вот сквозь копытный гвалт прорвался голосок Шишки, дрожащий от встряски забавно, но отнюдь не весело:

- Увидь Зубоскал мой испуг, он бы спятил от счастья! Эти свинопотамы и медведя замнут, чего уж говорить о нас! Но ты ведь всё продумал, правда? Ты знаешь то, чего не знает Йанох?

- Знаю! Иначе бы не выбрал это место, - крикнул в ответ летописец, карабкаясь по стеблю репейника, - Добро пожаловать в мою родную пущу!

- Не очень-то тебя здесь любят!

- Любят, любят. Ещё как любят! Глянь, как бегут встречать: спелому жёлудю кабаны всегда рады, - усмехнулся дубок, решительно продолжая карабкаться, - Но ты не робей. Где недруги, там и други. Здесь нам каждая травинка – подмога. Так что не стой, а верхолазь на репей, да поживее!

- Репей?! Ты в своём уме? Может, ещё в осоке схоронимся? Авось хрюшки щекотки боятся! – возмутилась та, но медлить не стала. Чего впустую сотрясать и без того дрожащий воздух? Дрожащий от рокота оглушительной мощи.

Вот на краю поляны с треском разлетелся валежник, а из облака трухи показались свиные пятаки над устрашающими бивнями. То, что было огромным расстоянием, внезапно стало жалким мгновением, когда стадо вепрей лавиной прокатилось по опушке, идя на поводу у трубящей в скалу Гризы, что прочила им скорое лакомство.

К слову, тогда-то сорока и потеряла из виду своих поднадзорных. Даже после того, как остыли кабаньи следы, и улеглась пыль, разглядеть в изрытой земле останки двух крохотных деревяшек оказалось непосильной задачей.

- Просчёт-просчёт, - прострекотала Гриза, ёрзая и переступая с лапки на лапку, - Хоть белок-подметал зови с их пышными хвостами.

Выждав ещё немного, балаболка сделала кружок-другой над опушкой, пристальнее вглядываясь в стоптанное месиво. Но вновь не отыскала ни клочка, ни щепочки, что подсказали бы участь Жёлудя и его сосновой подруги.

- Неужто проворонила? И как теперь дознаешься – спаслись, али сгинули? На земле не видать. А может потому и не видать, что кабан бедолаг проглотил? Коли так, ищи поутру в свином помёте! Тьфу. Ну, нет уж, господин Зубоскал, увольте. В навозе рыться – не сорочье дело! Сие милее червяку. Вот Йанох сам пускай и копошится.

На том и утвердившись, взмахнула Гриза крыльями да полетела прочь.

- Добро, Жёлудь! Признаю: репей был отличной затеей. Но что теперь? – охрипнув, пыжилась Шишка, болтаясь на репейнике, приставшем к звериному боку.

- А теперь твоя очередь, смолка! Лихачество – не моя наука, - подсказал книгочей, трепыхаясь на кабаньем хвосте.

Он не ошибся. Уж чего-чего, а кутёжное поприще твёрдо застолбила за собою дочь сосны. Однако ранее Шишке не приходилось объезжать диких вепрей. Но как верно подметил Жёлудь: всё бывает впервые. Ведь и сам он прежде не прибегал к помощи репья, чтобы седлать диких зверей, каковых вообще старался избегать в силу кроткого своего нрава. Но сейчас для робости не время и не место. Отчаянные переделки требуют отчаянных мер!

И пока книгочей привязывал к хвосту длинный колпак, чтобы надёжнее закрепиться, Шишка лихо вскарабкалась на шею животного и ухватилась за мохнатые уши, точно за поводья. Кабану это страшно не понравилось. Тряся и мотая головой, брыкаясь и елозя о деревья, он изо всех сил пытался сбросить наездницу. Но пальцы-веточки вцепились крепко-накрепко.

Все метания хряка привели лишь к тому, что он безнадёжно отстал от сородичей. Впрочем, догонять их зверь не собирался. Совсем наоборот – не жалея копыт, он завилял от дерева к дереву, нарезая такие крутые петли, что едва не отправил седоков в свободный полёт. То-то подивилась бы Гриза, когда бы увидела, как по небу летит её недавняя пропажа.

- Дубок, мы так долго не выдержим. Надо спрыгивать! – предупредила смолка, не без тревоги ощутив, как от натуги затрещали деревянные суставы.

- Не здесь, Шишка! Здесь он тебя затопчет. А меня и вовсе сожрёт. Правь к ореховой роще! – пропищало из облака пыли.

- А что там, в ореховой роще?

- Вестимо, что – орехи!

Столь очевидный ответ поставил Шишку в тупик. Да и секач к тому времени обнаружил себя в тупике – после череды головокружительных метаний он вдруг понял, что на пути лишь плотный сухостой, зажатый меж огромных валунов. Сворачивать некуда. Да и не надо! – решил вепрь и прибавил ходу. И правда, что ему эта падалица? Пробьёт, как из пушки заборчик.

- Кажись, идёт на таран, - выдавила смолка и круто обернулась, - Эй, на хвосте! Сейчас совсем худо станет. Держись, чем только можешь!

- Разве что зубами! – ответил измученный голос и вмиг оборвался. Может быть потому, что рокот заглушил остальную речь. А может потому, что зубы вцепились в хвост.

Надо ли говорить о том, какой эффект возымел сей отчаянный жест? Как грохот копыт ускорился вдвое, а кабан завизжал, словно колотый? И вот уже Шишка не сидит на звериной макушке, но реет, как флаг на ветру, держась за одни только уши.

Похоже, вкрай ошалевший секач набрал запредельную скорость. И вскоре ездокам предстоит узнать, что лежит за этим пределом…

«Держись, Жёлудь. Заклинаю, держись! Пусть я разлечусь в щепки, но уж такому твердолобому, как ты, всё как с гуся вода. Ведь как бы туго нам не пришлось, леса Вилдкауда не видели орешка крепче, чем ты!» - мысленно накручивала Шишка, жалея о том, что так и не скажет это в голос, лицом к лицу, с глазу на глаз...

Чижи прыснули кто куда, теряя жёлтые пёрышки. Ибо ни один таран не бьёт так, как на полном ходу кабан под две сотни кило. Треск сушины и грохот копыт перемешались в сплошной какофонии, дополняемой дикими воплями Шишки. Воплями, однако, залихватскими. Жёлудю не послышалось – в этом крике не дрожало и нотки страха. И если бы кутила могла, она разъяснила бы другу, что коли выпала ей короткая соломинка, то бояться нечего. Страшит ведь, как правило, неведомое. Но когда ведаешь, что наверняка расшибёшься в лепёшку, нет причин беспокоиться!

И как только вепрь разнёс первый рубеж валежника, сосновка сокрушалась лишь о том, что никак не достать ей ножками, дабы кабаньи щёки пришпорить.

- Давай, бекончик, гони! Быстрее, ещё быстрее! Улюлю! – наддавала она всякий раз, когда очередной заслон разлетался в труху с жутким шумом. И даже немного расстроилась, обнаружив, что бурелом остался позади, а далее раскинулся солнечный гай, - Эхма! А ведь так хорошо разгулялись…

- Правь к орешнику, разбойница! Правь скорее! – напомнил Жёлудь, выплёвывая не то шерсть, не то бурые щепки.

Ощутив, что кабан замедлился, разбойница наконец упёрлась ногами в загривок да налегла из последних сил, чтобы повернуть свой неумолимый таран к лещине.

Издалека лещина напоминала амфитеатр из переплетения лозняковых домишек. Этакие жилые кривулины прямо в кустах, из-под листочков которых таращит жёлтые глазки ореховый молодняк. На земле же несли караул орехи постарше. Вооруженные длинными пиками, они расхаживали окоём кустарника, воинственно выпятив и без того округлые животы.

И не сказать, что в городке этом не привечают гостей – с виду орешник прямо-таки лучился радушием. Однако прицельный галоп кабана нагнал на селение хмурую, совсем нерадушную тучку. И если поначалу стражники сбились в кучку, воздели копья да ощетинились ежом, то уже через миг вся фаланга дрогнула. Знать, не тягаться им с осатаневшим вепрем. Сие не то, что белок отгонять!

- Спасайся, кто может!

Вместе с отвагой побросав и оружие, вояки кинулись врассыпную с тонким визгом. Лишь один не дрогнул и не шелохнулся – старый пузатый орех, что спал богатырским сном на корешке в самом центре полянки. Аккурат на пути хрюкающей кавалерии…

- О, нет, Жёлудь! Его же сейчас раздавит! Нужно что-то сде… – не успела Шишка закончить, как Жёлудь сделал это самое «что-то».

- Жёлудь упал! – пискнул он, стянув подругу с кабаньей головы.

Оба кубарем покатились по земле, не различая перед глазами ровным счётом ничего – взор залило пёстрой мешаниной, словно кто-то взболтал осенний пейзаж деревянной ложкой. И даже когда друзья остановились, головокружение продолжало подсекать ноги, не давая подняться. Наконец, калейдоскоп в глазах сложился в чёткую картинку. Вот он – полукруг ореховых кустов, обрамляющий внутренний дворик. Сам же дворик пропахан точно посерёдке глубокой бороздой. А в конце борозды смешно распластался секач…

- Неужели остановился? – не веря очам своим, выдохнула Шишка и следующий же миг захлопала в ладошки от радости, - Остановился, дубок! Хряк остановился! Но постой-ка… а как же тот орешек? Его нигде не видно! – и снова радость отпихнуло волнение.

- Не горюй наперёд горя, смолка. Этот орешек не простой. И недаром зовут его царским, - подбодрил летописец, вытряхивая из капюшона мох и сырые опилки.

- Не царским, а боярским. Сиречь, придворным. Потому как здесь мой дворик, ну а я, как водится, при дворе, - вдруг пробормотал некто под ногами вепря, - А ты, - бросил он Шишке, - чего орёшь, как копытом битая? Уже в ушах звенит, чесслово. И что это здесь, собственно, за туша? Свинюшка, так ль, что ль? В моей родной лещине?! Ну, погоди у меня, бородавочник, вот сейчас как выберусь, да как выдам тебе на орехи!

Шишка едва не отдавила ногу своей же челюстью – так широко раскрылся рот от удивления. Да и как тут не подивиться, ежели старый орех, которого с точностью до наверняка замял кабан, теперь выковыривает себя из копыта щепкой, похожей на меч? И при этом насвистывает, как ни в чём не бывало...

Вот уж действительно крепкий орешек!

Оказавшись на земле, Орешек без суеты поднялся, отряхнул лиственную пелерину, подкрутил лиственные же усы, да так и замер меж кабаном и орешником, словно охранная башенка, сверкая огоньками жёлтых глаз сквозь щёлочку забрала-скорлупы. Крепкий орешек – право слово! А кроме того чин к чину порядочный. Не ринулся бить лежачего, но терпеливо подождал, пока супротивник оправится. А как только дождался, боевито воздел над челом щепку-меч да устремился в атаку. Вот такой вот ореховый витязь.

Вепрь же в полном недоумении помотал косматой главой, словно отгоняя морок – не чудится ли ему? Взаправду ли какой-то орех тычет в него щепкой? И самое нелепое – ужели всерьёз верует, что этой самой щепкой пронзит кабанью шкуру?

С таким же недоумением на старого рыцаря глядела и Шишка. Могла ли она предвидеть, что в лесах Вилдкауда сыщется некто отчаяннее, чем она сама, и упорнее, чем Жёлудь? Однако летописец заверил, что это тут не причём. А просто орех без ядра – всё одно, что фляга без воды, что перо без чернил, что котелок без варева, что голова без моз… ну и так далее.

Словом, Орешек был стар насколько, что ядро его давнёхонько усохло с горошину, но зато скорлупа задубела, что твой базальт. Ибо всякой потере на смену время дарует замену. Поэтому закостенелого вояку совсем не смущала забывчивость, вязкодумие или старческое шамканье. Не стыдился он и сонливости, по воле которой исправно засыпал в карауле. Ну и что! – твердил односельчанам Орешек, - Что с того, коли я засыпаю у врат? Вы меня вместо врат и поставьте! И с этим трудно было спорить, ибо прочнее него мог быть только кузнечный молот.

Однако вепрь об этом не знал. И едва наскучила зверю щекотка, взял он, да и цапнул мелюзгу кошмарными зубами. Страх глядеть! Вот только хрустнула отнюдь не скорлупа, а кабаний клык…

- Всякому орехи любы, да не у всякого крепки зубы! – усмехнулся Орешек, глядя на то, как взвился хряк и задал стрекача, сверкая пятками, - Бывай, мягкотелый! Найди себе орешек по зубам, хе-хе, - затем огоньки глаз метнулись к чужакам, - А вам привет, деревяшки. Значится, переполох сей – ваших рук дело, так ль, что ль? Поелику вам и ответ держать – чего ради?

- Спасения ради, Орешек. Спасения всей лесной страны! – и Жёлудь рассказал о кознях Книжного Червя. Поведал и о том, как удалось им обмануть свою погибель. Как улизнули от сорочьих глаз. Как оседлали кабана репьём и… - И за подмогу до земли тебе поклон!

- Да будет вам! Тоску мою попрали. Разбили мой окаменелый сон. Туман перед глазами разогнали. За это, братцы, я вам бью челом…

«Как хорошо, что не буквально!» - вздрогнув, подумали друзья, чьи лбы вряд бы пережили такое приветствие.

За разговорами дело не встало – Орешек поднял на уши всё селение, дабы поприветствовать дорогих и всегда желанных гостей. Право же, кто в лесах Вилдкауда не слышал о славном походе под началом Шишки и Жёлудя, что взяли путь из Дома под одуванчиком и прошли по всей лесной стране? О том, как в конце пути сразили они Пайрапетру и помирили племена людей. Как вверили себя земному лону, чтобы на месте пепелища поднялся новый лес…

- Уже и в нашей завалинке кусты-матушки сказывают о вас новорожденным орешкам, дабы смолоду уму-разуму научать. А меж тем и я скорлупку приоткрыл да слушаю, так ль, что ль? И чем больше слушаю, тем более кручинюсь, что дни того большого приключения прошли. Прошли мимо меня! – запричитал Орешек в разгар пира, что грянул в честь прославленных гостей.

Сыграли на тростинках балагуры, подали листья-девицы росу, сплясали колоски, хвалясь фигурой. Лишь времечко пропело: «Убегу-у...»

Однако убежать ему не дали.

- Не быть мне королём всея орехов, коль Йанох зло посеет и взрастит! – после десятого лепестка росы подал свой звонкий голос царь лещины, - Аль мы живём, не зная брода? Я с Флорой свой держу совет. И вам скажу – мой воевода на верность вам даёт обет!

- Чего-чего? – икнул Орешек, - Я с ними ныне, так ль, что ль?

- Сомненье пусть тебя покинет, коль приказал тебе король! Давно стекаются ручьями дурные вести в мой предел. Вновь за рекой дымят кострами все те, кто в мире жить хотел. По наущению, вестимо, и Йанох – сим напастям имя!

А меж распитием росы героям вынесли ларцы…

- Кольчуги из янтарных бусин? – Орешек тотчас подскочил.

- Мечи из бивней, ясен узел! – сосновый голос перебил.

- Цвет сон-травы, - едва понюхав, попал в десятку книгочей, - Ужели мы… - и тут же рухнул, заснув у Шишки на плече.

А вот поутру рифма не шла. Вернее, шла, но с ощутимой хромотой. Очевидно, перестаралась на пиру, как и все остальные. И без того короткие слова заплетались в узелки, об которые язык спотыкался так, словно во рту ночевал ёжик. Но пуще прочих лыка не вязал доблестный Орешек, что только и твердил с первой зорьки «так ль, что ль!» через каждое слово. И этим порядочно извёл Шишку, привыкшую к стройным речам своего начитанного спутника.

- Такльштоль – это ты! Ясно? А в языках Вилдкауда лес дивных и разнообразных слов, чтобы выразить свои мысли. Не веришь мне, спроси Жёлудя – услышишь ответ на десяти разных диалектах, - затмив восходящее солнце, вспыхнули янтарные очи.

Орешек же подумал-подумал, шевельнул ядрышком, взвесил на языке диковинное прозвище, да и присвоил его поскорее, пока кто-нибудь другой не стащил. Так и родилось у старого ратича имя – Такльштоль, которые он полюбил, как родное дитя. Как своё наследие. Как будущее. Покуда имена живут дольше именинников.

- Только не вздумай считать меня его матушкой, - на корню обрубила Шишка и туго затянула походный мешок, - Итак, Жёлудь, всё готово к походу. Каков наш план?

А план был прост, как новое имя Орешка. Во-первых, минуя кабанью тропу, покинуть лещину. Во-первых, одурманить людей сон-травой, дабы пресечь побоище. Во-первых, пока князья да воеводы мирно спят, искоренить лжеучение Йаноха, аки сорняк в огороде. Во-первых, отыскать затопленную библиотеку и спасти уцелевшие книги. Во-первых, спасти тех, кто пытался спасти эти самые книги. И наконец, во-первых – вернуть огнищанам истинные Семь Мудрств.

- Как-то многовато «во-первых». Тебе не кажется, Жёлудь? – заметила Шишка, - Однако и то правда, что каждая задача важна, как если бы стояла первой в очереди.

- И всё ж на сотню дел не сотня рук, - признал летописец, обращаясь памятью к старой, как мир, поговорке о двух зайцах.

Вот только Такльштоль имел другое мнение.

- Не нужно нам сотни рук, чтоб везде поспеть. Хватит и парочки крыльев, - молвил он, воззрившись на ольху, где притаилась…

- Гриза! – подпрыгнули друзья, с ужасом понимая, что их подслушали, - Хватай её! Скорее!

- Не раньше, чем деревяшки научатся летать, - в ответ рассмеялась сорока, выпорхнув из укрытия, - Счастливо оставаться, пустобрехи! Ждите весточку от Книжного Червя!

Ни дать, ни взять – обхитрила их Гриза на славу. Обскакала на раз. И уже предвкушала лавры, коими Йанох осыплет её за службу, как вдруг вскрякнула и пала камнем вниз – на мягкий ковёр осенних листьев.

Но понапрасну терзалась она, будто накаркала, что деревяшки не умеют летать – так и есть. Ни один из троицы не умел этого. Но зато Жёлудь умел делать катапульту из камня и прутика, а Шишка была достаточно сильной, чтобы этот прутик натянуть. Что же касается Такльштоля, то он просто был крепким орешком. Достаточно крепким для того, чтобы стать снарядом.

Глава 3. Сорокины слёзки

Эту историю обычно рассказывают в самый разгар дня, когда солнце печёт голову, а усталость жжёт мышцы. Будь то землепашец, коробейник, мастеровой, али ратник, всякий без оглядки на совесть отложит своё дело, чтобы развалиться в тенёчке под деревом да заморить червячка, восхваляя обеденный час.

Впрочем, ничуть не хуже басня эта звучит и в мягких вечерних сумерках, когда с плеч уже пали горы, а сами плечи охотно падают в душистое сено. И до того разомлеет трудяга, словно это не скирда вовсе, а взбитая перина. Чем не оказия, чтобы сдобрить пирожок доброй прибауткой?

Да и поутру – чего уж там! – сказ о воробье и гусенице на слуху. Ибо то, что дарит улыбку, не бывает лишним, равно как и завтрак, и обед, и ужин…

«Стал час воробью харчеваться.

Да коли небо дождём не балует, то и рытнями не побалуешься – засели оные так глубоко, что сам наперёд заморишься, нежели заморишь червячка. Поклевать бы крошек близ пекарни, так ведь и там распогодилось: слетелись голубки сизые да расхаживают, что белоручки в саду. И у выгреба всё повыгребли – не коты, так собаки бродячие.

Огляделся окрест воробьишка, чик-чирикнул и к лесу подался.

Долго ли, коротко ли прыгал он с ветки на ветку, как вдруг увидал на большом лопухе маленькую тощую гусеничку. С ноготок – не более! А всё одно голод не тётка. На раз стрекотнули крылышки, а на два…

- Обожди, воробьинушка! Худобой моей не преминешь как! Только всё одно – не насытишься. Пролетит паёк, как сквозь ситечко. Откормил бы сперва для убою да устроил себе пир горою!

Внял гусенице воробушек да по закромам лесным рыскать стал. Экая заботушка: где листочек сорвёт, где ягодку, а где и цветочек с нектаром. И вскорости осыпал доходягу так, что и лопух под нею прогнулся. Только и слыхать – хрум да хрум!

На глазах раздалась обжорка, что тесто на дрожжах, что пирог в печи – любо-дорого смотреть! Поскорее бы отведать. Вот только как ни пытался воробушек и сколько бы ни хлопотал, а клюв так широконько не раскрылся…»

Басню эту услыхала Гриза от людей, не повременив усвоить полезный урок на примере находчивой гусенички. Зазорно ли оно – учиться у своей добычи? Едва ли! Ибо кто, если не добыча, знает, как оставить добытчика с носом.

Так и ныне, оказавшись не у дел, пошла балаболка на хитрость: едва Жёлудь её заарканил, захромала сорока, заплакала. Дескать, так уж помяли её, что живого пера не осталось. А дубок-добрячок и поверил.

- Что же это получается, братцы? Вздумали хомутать, а теперь сами под хомутом! – ворчала Шишка, на пару с Орешком влачившая полозья, где привольно разлеглась притворяшка.

- Разговорчики под заборчики. Держи ровней, шагай быстрей! – ёрничала Гриза, болтая лапками в воздухе, - А ты чего смотришь, дубравник? Ну-ка живо сорви лопушок да обмахивай – зело солнце чело припекает. Уж коли хотите в полёт, выхаживать надо, как следует!

Казалось, капризам сороки не будет конца. Мягкая подстилка, лёгкий массаж, спелые ягоды, родниковая вода и прохладная тень – всё это Гриза бессовестно выплакала у совестливых героев. Кроме того, хитрюга знала, что они отчаянно нуждаются в её крыльях. Ведь ежели отправятся пешком, то промешкают и застанут людские города в руинах.

Без сомнения, сорока ловко провела деревяшек. Вот только позабыла на радостях об одном маленьком, но важном обстоятельстве. Они – деревяшки. А посему решили добираться вплавь.

- И ты поплывёшь с нами, лежебока! – заявила Шишка голосом, не оставляющим места отказу, и затащила Гризу на плот, что любезно предоставил отряду ореховый король, - Вестимо же, что лучшее лекарство – это свежий воздух и здоровый сон. Правильно, дубок?

- Правильно, смолка. А ведь ничто не баюкает так, как мягкие речные волны, - всем сердцем радуясь за Гризу, молвил Жёлудь.

И сколько бы ни отбрыкивалась, какие бы отговорки не придумывала сорока, а роль хворой голубки далась ей чересчур правдиво, чтобы друзья поверили в обратное. Гриза даже уверяла, что крыло в порядке, и она готова лететь хоть сейчас, вот только наученный книгами Жёлудь твёрдо знал, что порою недужные впадают в горячечный бред. Но горсть сон-травы непременно поможет!

Так что через миг притворяшка заснула самым непритворным образом и проспала всё на свете. Как спускали плот на воду, как запрягали парочку ершей, как отплывали под трезвучие лещины и как орешки-малыши бежали следом по берегу, махая героям пёстрыми листочками, пока паром не скрылся за массивом тальника.

- Итак, государи мои, на первом пункте ставим крестик. Лещина позади, - оглянувшись, подытожил Орешек, - А теперь пожелаем князьям сладких снов, так ль, что ль?

- И покончим с лжеучением Йаноха, - добавил книгочей, - Я уверен, без его вредоносных книг люди одумаются.

- Он уверен, - хмыкнула Шишка, - А что, если люди уверены в другом? Что, если правду обрели во лжи и сим довольны?

На это юный мудрец не нашёл ответа. Лишь посмотрел на сороку, которая, к примеру, вовсе не тужила от подобной жизни. Искушённая во лжи не хуже, чем пряха в своём ремесле, она обретала множество благ, о которых честным душам можно только мечтать. Воистину: обманщица всегда добывает то, чего хочет.

Однако… если бы Гриза не храпела, как медведь, она сказала бы, что это не так. Ведь на сей раз обман не просто подвёл, но жестоко обманул саму Гризу. И теперь она спит беспробудным сном вместо того, чтобы сбежать при первой же оказии.

Над рекой именуемой Соня – первой сестрой Тихони – было свежо и немного прохладно. Нотки мха, глины и тростника перемешались с запахом прелых листьев. А когда плот достаточно отсырел, аромат сей дополнился мокрым деревом.

Ерши тянули на запад, играя в догонялки с шустрыми облаками и солнечной улиткой, едва поспевающей следом. Как и всегда по осени вода отличалась спокойствием и даже некоторой скованностью. Поэтому наперекор течению плыть оказалось не в пример легко. Плот мягко скользил по зеркальной глади, задевая макушки деревьев и лишь изредка подпрыгивая на невысоких порогах.

Тогда вокруг разлетались брызги и пугали стрекоз, обрывая их любопытство, словно привязанные к срубу ниточки. Шарахаясь в стороны, зеваки подозрительно косились на плавучую штуковину. Уж не собрался ли паром подскочить и огреть их сверху? Проверять это не было никакого желания. И стрекозы, в конце концов, улетали, сверкая на солнце витражами цветастых крылышек. Но чуть позже на смену им к плоту привязывались новые, чтобы узнать, что испугало первых.

Какое-то время наблюдали за плаванием и водомерки. Правда, едва завидев гребешки тяговых ершей, гурьбою ринулись к мелководью, укрывшись за частоколом камыша, где точно не достанут их прожорливые рыбки.

И если не считать сорочий храп, вот все приключения, что уготовила Соня лесным человечкам, отчего Жёлудь и Шишка вздохнули с облегчением. Только Орешек, алчущий новых испытаний и громких побед, то и дело метал по сторонам воинственные взгляды. И бойко выхватывал щепку, когда вода невдалеке вдруг начинала пузыриться. Однако Такльштоль сдувался так же быстро, как эти пузыри, поскольку понимал, что вспучивает их не водяной дракон, а обыкновенные раки.

Словом, к тому моменту, как Соня пересеклась с Тихоней, она усыпила бдительность отряда настолько, что никто из друзей не вспомнил поговорку про чертей, когда ерши внезапно остановили двоерядник на краю тихого омута…

- В чём дело? – проклюнулся из дрёмы Такльштоль, увидев дамбу из веточек, камней и сучьев, справно уложенных поперёк русла, - Чтоб мне треснуть. Бобровая плотина, так ль, что ль?

- Она самая, дружище. Опусти свою щепку, - улыбнулся Жёлудь и оценил нагромождение, - Добротный бон, однако. Не протиснемся. Значит, придётся нам сойти на бережок, оттащить плот на себе и с другой стороны запруды отчалить.

- И только-то? Плёвое дело! – Шишка уже натянула поводья, разворачивая ершей, как вдруг над плотиной одна за другой поднялись три щекастые мордочки, - Ой, глядите: а вот и плотники.

- Здрасти-мордасти! – воскликнула средняя мордочка и жадно зыркнула на двоерядник, - Эва, какое подспорье нам пригнали. Глядите, братцы, это же целый плот! Как раз хватит брёвнышек, чтобы закончить дамбу.

- Точно. А этими лесовичками перекусим. Их тут ровно по штуке на брата. Только, чур, шишку – мне! Обожаю хрустяшки, - глотая слюнки, зачавкала правая мордочка.

- Хрусти на здоровье. Знай сороку не разбуди, не то аппетит пропадёт от её болтовни, - шлёпая хвостом по воде, подытожил третий из братьев.

- Это они про нас? – так и хрустнула кулаками хрустяшка, - Вот же разбойники. Да я им сейчас… Я им разберу! Я им закушу! Я им разбужу! – сосновка шагнула к плотине, сгоряча позабыв, что шагает в воду. К счастью, друзья поймали её до того, как случился бултых.

- Придержи коней, хвоюшка. С кабанами управились, неужели с бобрами не сладим? Вот увидишь: не грубая сила, но мирное слово откроет нам путь, - поспешил вразумить летописец.

Да только в отличие от Шишки бобры вразумляться не собирались. Вскинули они дубинки да налетели скопом, будто разбойники. Здесь-то Орешек и расцвёл во всей своей ратной красе.

- Айда сюда! Айда, коли не шутите! Всякому орехи любы, да не у всякого крепки зубы! – щитом выставил он свой твердокаменный девиз. А следом в руке появилась и верная щепка, угрожая занозами всякому налётчику.

Начался переполох. В сутолоке ерши порвали узду и метнулись на глубину, бросив осаждённый плот качаться на взбаламученной поверхности. Раскидать бы вокруг сонный порошок, чтобы разом усмирить бобров, да только вот храп Гризы напомнил Жёлудю, что будет с отрядом, ежели и сами вдохнут ненароком. Так и пришлось друзьям отстаивать плот врукопашную.

Едва ли посильная задача супротив столь матёрых бобров! Пока двое из них отвлекали с флангов, третий нырнул и могучим хвостом ударил паром снизу.

- Держитесь! – крикнула Шишка, едва успевая схватить Жёлудя за колпак, а сама ухватилась за Орешка, который, в свою очередь, вцепился в сороку. А уж та, к всеобщей досаде, мирно спала и никак не могла удержаться…

Ещё удар и двоерядник подпрыгнул, обещая друзьям скорое купание. Однако же победного «бултых!», что так вожделели бобры, не последовало. Вместо того чтобы оказаться в воде, человечки рядком покатились по чему-то скользкому, упругому и непостижимо длинному. К тому же, вздымалось оно вогнутой дугой, словно горка или хобот слона. Но поскольку слонов в лесах Вилдкауда видели только на картинках, долго угадывать не пришлось.

- Сом! – озвучил Жёлудь, когда «хобот» перестал выгибаться и все четверо упёрлись в широченный хвостовой плавник, что мягко и заботливо подставил им речной гигант.

- Что за шум в моих владениях? – строго забулькал сом, как если бы вопрошал сам водоём.

- Да так, ваше великородие, какие-то деревяшки болтались тут безо всякого толку. Вот и порешили мы с братьями пристроить вивёров к делу. Уж не взыщи, Баламут, ради всего поречья хлопочем. Ведь без запруды не бывать и омуту! – отвечали бобры, скорёхонько попрятав дубинки за спины.

- Что верно, то верно, - одними веками кивнул омутник, - А не бывать омуту, не бывать и рыбам, и улиткам, и жабам, и ракам, и уткам, и птичкам-невеличкам, и прочим мирным созданиям. Обмелеет река – оскудеют леса! В этом правота за бобрами.

- Значит можно отбирать плоты у мирных странников? Хороша у вас тут справедливость! – осерчав, притопнула Шишка на рыбьем хвосте, - Отчего же дубинки свои не попилят, ежели дамба и впрямь так важна, м?

- Дело говоришь, смолка. И в этом твоя правота, - обратно забулькал речной исполин, - Хм-м… как же тут рассудить?

Крепко задумался сом и надолго умолк, неспешно кружа по омуту, как если бы ждал, что ответ сложится из кругов на водной глади. Однако сложился он из речей Жёлудя.

- Дозволь мне рассудить, вельможный Баламут? Коли уж паром так пригож для запруды – бери! Помочь лесу мы завсегда рады.

- С дуба рухнул, Жёлудь? Без плота мы далеко не продвинемся! – прошипела Шишка, одёрнув мудреца за рукав.

- Идти пешком, влача сороку? Так не осилить путь-дорогу. Уж лучше я бобрам свой верный меч отдам! – внёс свою полушку Орешек. Да только напрасно.

- Вы не так поняли, друзья, - улыбнулся книгочей, - Мы не отдаём плот. Мы его меняем…

- Шишкарно! – не уставала выкрикивать Шишка, пока сом вёз отряд на могучей спине, - А ты, дубок, толковый меняла. Эдак поспеем к Межам ещё до заката.

- Лишь бы люди к тому времени не поспели друг друга побить, - не так весело отозвался Жёлудь. Но всё же надежды в его голосе было куда больше, чем тревоги.

Обгоняя попутный ветер, Баламут рассекал воду, словно пущенный из орудия гарпун. Знай только держись за сомовьи усы! Так что путь пролетел как мгновение. Дочь сосны не ошиблась – уже к закату над сонной рекой, словно ленточка на исходе гонки, протянулся белёсый дымок. Но не гарью веяло в прохладном вечернем воздухе, а хорошенько натопленной баней. Да и сам воздух трещал не от звона кузнечных молотов, а от хлёста берёзовых веников – что с Верхней, что с Нижней Межи.

- Добро, - обрадовался Жёлудь, - Добро, соратнички мои! Не плавильни дымят, не ковали гремят, не набат, а ушат с головы до пят. Выходит, поспели мы вовремя! У людей банный день, а не ратные сборы.

- Либо сборы уже миновали и теперь отмываются вои, перед тем как ринуться в бой. Слыхал я о подобном. У мягкотелых престранные обычаи, - поделился ореховый витязь.

- Как бы то ни было: ночь на дворе, а мы на крыльце. Сиречь, полдела сделано! Надеюсь, перины в теремах, что надо, потому что князьям предстоит долгий сон, - хихикнула Шишка да потянула сома за усы, - К берегу, дружище!

Жаль только не ведала она, что у берега притаилась рыбацкая сеть, в которую бедный сом и попался, аки муха в паутину. Забарахтался он, забился, но без толку: путы держали крепче, чем скряга – золотник. Потому как и сом для рыбака всё одно что золотая рыбка. Три желания, конечно, не сулит. Но одно, по меньшей мере, исполнит. На вертеле да под душистым тмином…

- Выручайте, деревяшки, а не то пропаду! – взмолился Баламут, яростно бодая тугой невод.

А тем временем деревяшки пропадали неподалёку. Сом даже не заметил, когда они упали в воду, а теперь отчаянно гребли к берегу. Казалось, ещё немного и вот она – суша! Однако течение смывало надежду и неумолимо тащило беспомощных человечков назад на глубину.

Как вдруг спасительная волна подхватила троицу и вынесла на травяной ковёр. А следом за волной оросил и водяной фонтанчик, что вырвался из птичьего клюва.

- Хомяку вас за щеку, с вашей сон-травой! – отплёвываясь, вынырнула Гриза, поднимая новые волны, - Вам же набело сказано, что в порядке я! Нет ведь, завели шарманку: больная в бреду, больной нужен сон. Кара-кар, чтоб вас всех!

- Выходит, крыло у тебя не болит? Ах ты, враль! – с берега бросила смолка.

- Может и враль, да только слову своему хозяйка. Рекла я давеча, что тому лишь сорока поклонится, кто умнее её. И покуда я вас обхитрила, то не кланяюсь вам, а откланиваюсь. Не поминайте лихом, простофили!

На этом прохвостка взмахнула крыльями и оседлала ветер. Но тотчас поняла, что кто-то оседлал её. Оказывается, пока сорока спала, Жёлудь привязал к её лапке верёвочку, на которой теперь и повис.

- Опосля поклонишься, Гризочка! А сейчас летим в княжьи палаты на Верхней Меже, - повелел сын дубравы.

И хотя книгочей не сомневался в успехе, лёгкой сдачи от Гризы он не ждал. Дубок много читал о сороках и ведал о том, что в сущности это крылатые ослы, поколику упрямства им не занимать. И Гриза в этом отношении отнюдь не слыла белой вороной. Как только она поняла, что на виражах сбросить Жёлудя не удастся, пошла на уловки.

- Понапрасну куражишься, дубравник. Ведь покамест катаешься ты тут с ветерком, друзья твои в сетях сгинут. Ужели поймать меня важнее, чем выручить их? И этакой дружбе ты оды воспел в своих книжицах? Да курам на смех! – юлила Гриза, пытаясь пошатнуть уверенность Жёлудя. Авось, сам и свалится!

- Жаль мне тебя, сорока, - огорошил в ответ летописец, упрямо вися на верёвочке, - Истово жаль. Ибо тот, кто сомневается в друзьях, не ведает о дружбе ничего. Вот я ни капельки не сомневаюсь, что на пару с Орешком Шишка распутает сеть и вызволит сома, в котором я тоже не сомневаюсь. Не даст Баламут им в реке сгинуть!

- Ишь, какой уверенный. А ежели не успеют распутать? Рыбак ведь не простак – заслышит плеск, да воротится мережу проведать. Вот и прощайте, друзья, пха! Шишку в печь, орех под молот, а сома – на блюдо под чесночным соусом. Самое оно после баньки!

- Дважды жаль мне тебя, горемыка, - не прогнулся и впредь книгочей, - Знать, вовек не было у тебя настоящих друзей. Вот поэтому я за тобой и увязался. Слышишь? Я в тебе не сомневаюсь, Гриза!

- Чего-чего?! – обескураженная сорока едва не позабыла, как летать.

- Не сомневаюсь в тебе, говорю. Верю, что добрая ты и верю, что поможешь развенчать козни Йаноха. А также верю, что мы с тобой подружимся!

Вот так вот, без подвоха и переиграл Гризу юный мудрец. И то ли совесть проснулась в сорочьем сердце, то ли новая хитрость, как наверняка отделаться от Жёлудя, но эту главу летописец закрыл в свою пользу. А вернее – в пользу всего Вилдкауда, потому что балаболка прекратила-таки юлить и подалась в сторону замка, что на северном берегу Тихони.

Достигнув светлицы, птица без подозрений уселась на карниз близ окошка и осмотрелась, делая вид, будто чистит пёрышки. Резные стены и расписные своды, ковры и половицы из расшитого бархата, добротные брони и булатные мечи на подставках. И, конечно же, медная ваза для «ночных бдений» в дальнем уголке. Словом, на лицо княжия опочивальня!

А вот и сам князь – возится на широкой постели, словно мятежный ребёнок. Только вместо любимой игрушки крепко сжимает в объятиях книгу, отравленную лжеучением Йаноха. Какие же сны дарует сие чтиво? Того гляди бросит князя Верхнемеженского в холодный пот да подскочит он с подушек, замышляя недоброе супротив доброго соседа. Поелику и сосед его из Нижних Межей пробудится схожим образом. Так и схватятся оба за мечи среди ночи, явившись друг другу в кошмарах…

Однако Жёлудь поспел до того, как созрело зломыслие. Одна пригоршня сон-травы и тотчас развеяло морок, и навеяло мирные сны.

- Добрых сновидений, ясный княже, - прошептал Жёлудь, поправляя на голове вседержителя ночной колпак, как если бы тот был короной царства грёз, - А теперь заберём у тебя эту пакость…

Выудив из рук вельможи зловредную книгу, летописец сбросил её на пол и…

- Жёлудь упал! – упав следом, доложил помощнице, - Тяжёл переплёт, между прочим. И не удивительно, коли в нём все злодейства Йаноха сшиты. Может, подсобишь, Гриза?

- У тебя своё дело, а у меня – своё, - ответствовала та, ворочая шкатулку с драгоценными камнями и сверкающими украшениями, - Зело любы мне всякие блестяшки, знаешь ли. Возьму пару злотых перстней – казна не опустеет! А князь и подавно не заметит – у его благородия этих безделиц пруд пруди. Да не гляди ты волком, дубинушка. В святые рядишься – на небо вскатишься. Али не слыхал поговорку: добро верши, да за барыши? Всамделишно, зазря горбачусь что ли!

Жёлудь с укоризной посмотрел на воровку, которая притом ещё и сетует. Ох уж эти сорокины слёзки! Никогда прежде не читал и не видал книгочей, чтобы одной рукою добро вершили, а другой – лихоимство. И всё равно дубок не сомневался в Гризе. Ибо как смятому колоску нужно время, дабы расправиться, так и смятённой душе – дабы исправиться. Время и назидание.

К слову, назидание оказалось тут как тут. А вот времени тотчас стало в обрез.

- Котище! Гриза, уноси перья! – проголосил Жёлудь, едва увидел, как из-под кровати хищно сверкнули плошки жёлто-зелёных глаз.

Но раньше, чем голос его достиг сороки, огромный рыжий кот бросился к добыче.

- Это ж погляди ты, какую ряху отъел! Уж не крошками под столом давится, зверюга, - прокаркала Гриза, подскочив к потолку, только перья полетели!

Поднялась кутерьма. Сорока заметалась под сводами, пока рыжик носился за ней, учиняя погром. Уронил шкатулку, смёл горшки с полки, грамотки с письменного стола, опрокинул ночную вазу. Наконец, в клочья разодрал книгу Йаноха…

- Ловко сработано, Гриза! А теперь ходу отседова! – трубил Жёлудь, вновь повисший на верёвочке.

Да только сказать было проще, чем сделать. Особенно когда потрёпано крыло. И теперь, метнувшись в оконце, сорока могла лишь худо-бедно спланировать на крепостную стену, гузкой растолкав спящих голубей.

- Ну же, летим! На южном берегу ждёт мирных снов другой правитель.

- Не можно нам лететь, дубравник. Никак не можно! С подбитым-то крылом…

- Опять за нос водишь, плутовка? – вздохнул тот, - Сказано тебе, полетели!

- Помилуй несчастную! И будь неладно веренице лжи! – совсем непритворно взвыла Гриза.

И вот тогда юный мудрец улыбнулся, освободил птичью лапку от верёвки да той же верёвкой подвязал раненое крыло.

- Теперь ты понимаешь, чем опасна ложь? – спросил Жёлудь.

- Понимаю. Ой, как понимаю! – раскаялась сорока, - Когда врун плачет взаправду, никто ему не верит. И это так горько! Поклон тебе, Жёлудь, за ценный урок. Теперь оставлю я в прошлом лживые сорокины слёзки.

Глава 4. Заветные ключи

Сеть не поддавалась. И как бы Шишка не тянула, как бы не дёргала, но узелки держали сома надёжнее цепей под амбарным замком. Держали мёртвой хваткой. Так, мало-помалу, уставшая и промокшая до иголочки сосновка осерчала да и вцепилась в канатик зубами. Глядя на это, Орешек протяжно зевнул, продолжая вяло ковырять щепкой узелок на своём краю невода.

- Потеряв ключи, стой да кричи, так ль, что ль? – прорезалось сквозь зевок.

- Тьфу ты. Второй мудролюб расцвёл. Разве мало нам Жёлудя? – фыркнула Шишка, отплёвываясь от ворсинок и речной воды, - Чем языком шевелить, пошевелил бы руками да помог, как следует. А то возишься, аки старая пряха!

- Спешка хороша для ловли мураша. Терпение же – последний ключик. Потеряешь его и торчи на пороге, как задальний родственник. Уж поверь старому ратнику. Просидишь с моё в дозоре, научишься терпению…

Последний виток и – опля! – узелок распался. Так что распустить вероломные путы теперь не составило труда. Отодвинув с пути Такльштоля, смолка хрустнула пальцами да раздраконила невод в мочалку.

Но не успел сом разлиться благодарностью, как с крепостной стены донёсся свист. Это Жёлудь залез на вершину зубца, и подаёт знаки, складывая буквы с помощью Гризы и собственных конечностей. И до того чудно сие зрелище на фоне белёсого диска луны, словно буквы чертаются на фарфоровом блюдце. Да только вот ещё чуднее, что ни Шишка, ни Орешек, ни даже Баламут не имели ключей к алфавиту, а посему их взоры упёрлись в послание, словно мошки в стекло.

И всё же Шишка попыталась прочесть на свой страх и риск:

- «Язь спит. Тчк. Ждите к среде щи. Тчк. Гризе подарок. Тчк.» С дуба рухнул, не иначе. Чепуха какая-то!

- Язь – это не чепуха. Это рыба, - подсказал сом, - Вот только щей из него не варят.

- А почему к среде? Сегодня ж только пятница! Тэк-тэк. Шестица, седмица, осьмица, неделя… - озадаченный, Такльштоль принялся загибать пальцы, в то время как Шишку от ревности затрясло так, что семена в голове затрещали подобно хвосту гремучей змеи.

- На каких это радостях подарок причитается Гризе? А как же я?! – возопила она.

- …понедельник, вторник, тритейник. Ну, то бишь, среда ваша. А за ней и четверг. Ничего не понимаю. Почему так долго?!

Долго. То-то и оно! Страшно даже подумать, сколь времени утекло бы, когда бы Жёлудь ни сообразил, что со своим посланием бьётся в закрытую дверь. Поэтому, оставив буквы до лучших времён, мудрец просто махнул рукой на терем позади себя, изобразил спящего, а затем ткнул пальцем в сторону южной крепости. И вот тогда замочек непонимания спал, а над рекой дружно загудело понимающее «ах вон оно что!».

- «Князь спит. Идите к следующему. Гриза подранок», - озвучила Шишка, и сом тотчас понёс их с Орешком на южный берег Тихони, где раскинулся Нижнемеженск, - Значит, дубок преуспел, а теперь и наш черёд князя баюкать. Ох, чует моя хвоя, туговато нам будет без ключника знаний.

- Без Жёлудя, так ль, что ль? – почесал скорлупку Орешек, - Ничего, сударушка. Управимся как-нибудь. Нас ведь по-прежнему двое. А вдвоём и камень перетрём!

Забавно, но первый «камень» поджидал их сразу же, как сошли на берег и достигли твердыни. Оная занимала пучковатый холм, похожий на каравай, обрезанный с одного края. Обогнув утёс по крутой тропинке, товарищи тотчас упёрлись в массивные крепостные ворота.

- Думаю, искать ключ под ковриком бесполезно? – не без иронии прыснула Шишка.

- Был бы коврик, - скривился Такльштоль и отодвинул смолку в сторону, - А впрочем, и без него неплохо. Ибо ратная премудрость гласит: коли нет ключа, открывай с плеча! – заручившись сим, как тараном, старый витязь принялся яростно биться о ставни, - Вот увидишь: ещё мульончик-другой ударов и воротина треснет, как соломенная.

- Терпение – последний ключик, да? – изогнула бровь его спутница, - А тебе не кажется, что этот ключик не всегда пригож?

- Капля камень точит, - отмахнулся тот.

И не то, чтобы Шишка сомневалась в этой истине, однако проползти под воротами оказалось куда как быстрее. Да и проще…

Так Орешек и понял, что не всякую дверь непременно нужно открывать, даже если имеется ключик. А ещё он понял, что порой запертые двери стократ желаннее, нежели полное их отсутствие.

Лабиринт коридоров. Именно в него угодили маленькие лазутчики, оказавшись внутри замка. Тесные по меркам людей и просторные по меркам Шишки переходы множились с каждым пролётом, раздваиваясь на арки, винтовые лестницы и цокольные спуски. А галереи и повороты, похожие друг на друга, словно капли воды, и вовсе травили мысль о блуждании по кругу.

Разве что незнакомая каморка или новый закуток разбавляли единообразие и подсказывали, что друзья продвигаются вглубь лабиринта. А меж тем ни души, куда не погляди. Лишь две маленькие тени разбегаются от света каганцев, будто воришки от глаз бдительной стражи. Впрочем, иной стражи деревяшкам и не встретилось – наверняка завалились на бочок после баньки, а это…

- Это добрый знак. Коли нет караула, значит, в набат ещё не ударили, - обрадовалась Шишка.

- Либо воины уже в казармах. Лежат да похрапывают, щитами укрывшися, - обнадёжил Такльштоль, а затем прислушался, - Не к слову сказано, но всё же… ты тоже слышишь этот звук? Али букашка жужжит в моём шлеме?

- Букашка, ясен день. Так жужжит, будто ложкой стучат о кастрюлю – на всю крепость слыхать! Вытряхнул бы ты её, Орешек, а не то, чего доброго, задохнётся.

И тот вытряхнул, возвратив коридору безмятежную ночную тишину, а слуху – привычное «топ-топ» под ногами. А затем непривычное «топ-топ-топ-топ» позади. Да вот незадача: сколько бы ни вертели друзья головами, а за спиной никого не заметили…

- Странные звуки в этом замке обретаются. Делаешь шаг, а они тебе – четыре, - янтарные глаза прищурились, подозрительно осматривая безлюдный коридор, - А ты, случаем, прежде не бывал в людских крепостях, Орешек?

- Как это? Чтобы рыцарь и не бывал в крепостях, так ль, что ль? Бывал, клянусь лещиной! Однажды золотой осенью пресветлый тан водворил меня на свой пир… - раздулся от гордости витязь, зачиная славную байку о лучших своих временах, но сей же миг сдулся под иголочкой Шишки.

- На пир, говоришь? Небось, в качестве угощения? То бишь, не за стол, а на блюдо, - кольнула она.

- Что есть, то есть, - смутившись, признал Такльштоль, - Грибник один меня умыкнул, значится, кнесенку потешить. Дескать, мы, орешки, для девичьей потешки. Да только девчонка об меня обоих двух щелкунчиков сломала и в слёзы. Вестимо ж, тонкой работы игрушки. Вот и осерчал тан, схватил меня, да и затолкал грибнику в рот. На том и откланялись…

- Вот и отперли мы дверцу правды, - опять хихикнула Шишка, - И хоть история на редкость забавная, я спрашивала не об этом.

- Желаешь знать про крепостные звуки, так ль, что ль? Так знай, что тайна сия без замочка и зовётся понятливо – Эхо. Помнится, покуда пир не грянул, снесли меня в подземные чертоги к прочим яствам. А подземелье зело велико… вот эхо по нему и гуляет.

- Так под нами гудит подземелье? Значит, мы всё ещё на первом ярусе. Плохо, Орешек, плохо! Князь вряд ли будет спать в соседстве с таким шумом.

- Твоя правда, хвоюшка. Айда на лестницу! Отныне пойдём только вверх.

И деревянные ножки запрыгали по ступенькам, откаблучивая парное «топ-топ». Однако и на втором, и даже на третьем ярусе не отставало от них назойливое «топ-топ-топ-топ»…

На четвёртом ярусе нить сомнений окрепла настолько, что спутала друзей по рукам и ногам. Ведь если это и впрямь эхо, то почему оно не повторяет голосов?

- Помнится, у мягкотелых бытует поверье, мол, в замках водятся привидения, - припомнил Орешек, перебирая ключики от непосильной загадки, - Глаголить оные не способны, а вот шуметь горазды.

- В это я готова поверить. Покуда терема людские, что древесные кладбища: столько добрых дерев загублено, чтобы построить эту громадину, страшно и подумать! Вот духи этих дерев и скитаются в здешних коридорах, скрипят да топают… - неуютная мысль заставила Шишку поёжиться.

Однако и этот ключик сломался, когда из массивной двери в конце коридора вышел богатырь, подпоясанный перначом и покрытый плащом с гербовыми отличиями. Но не медведь с булавой на эмблеме выдавали в нём воеводу, а самые настоящие генеральские усы, каковым позавидовал даже Такльштоль.

- Сразу видно: большая шишка, - высоко запрокинув голову, оценила маленькая Шишка.

Тяжёлые шаги прогремели по коридору, едва не растоптав лесных гостей. Вот только ни эхо, ни привидения не повторили раскатов солдатского марша. А может быть, просто побоялись? Зато стоило друзьям побежать к двери, из которой вышел служивый, как следом за ними вновь помчался четырёхкратный топот. Но на сей раз Шишка и Орешек не удостоили его и словом.

Да и какие слова, когда впереди дверь? Первая дверь за всё это время! И какая это была дверь – всем дверям дверь: резьбою покрытая, железом обитая, с пудовым замком да чугунным кольцом.

- Усами клянусь – княжии палаты! – встрепенулся Орешек, - Вестимо, князья одних бояр да воевод жалуют. А посему не сомневайся: коли вышел отседова тять, значит, нам в эту дверцу и надь.

- Так чего же мы ждём? Вперёд!

Поправив за спиной ларец с сон-травой, Шишка проверенным способом с разбегу нырнула под дверь. Но лишь для того, чтобы с треском уткнуться в порог, срубленный так ладно, что не осталось ни зазора, ни щёлочки, чтобы иному лазутчику просочиться.

- Глухо-наглухо запечатали. И мышь не проскочит! Знамо, князюшка там схоронился, - вконец уверившись, Такльштоль смело вскарабкался по медвежьим изразцам к замочной скважине.

- Пустое это, Орешек. Ключа при нас нет, а пролезть не пролезем. Хоть наперёд-задом, хоть задом-наперёд – всё одно встрянем. Мала замочная скважина!

- Покойна будь, сударыня. Ключ замка сильнее, а отмычка – ключа удалее, - подмигнул ратич и принялся ковыряться в замке деревянным мечом.

И вскоре случилось небывалое: дерево обороло металл и затвор щёлкнул, а петли – скрипнули. Только вот наряду с тем позади чужаков скрипнули чьи-то зубы…

- Недурственно… - проскрипели маленькие острые зубки в темноте коридора.

- Взломщик нам пригодится… - сверкнули рядышком маленькие красные глазки.

- А что с дурнушкой?

- И дурнушка сгодится. Зубки почесать…

- Дурнушка?! Кто это здесь дурнушка, а? Только покажитесь, невидимки, и я вам почешу зубки! Так почешу, что впредь чесать будет нечего! – Шишка рассердилась так, что почувствовала, как внутри закипает смола.

Орешек кинулся спасать. Только неясно – соратницу или обидчиков. Ведь разъярённая Шишка пострашнее барсука, что встал поутру не с той лапы. А уж такой участи не пожелаешь и врагу. Да только куда ему, круглобокому увальню, поспеть в ореховых латах за быстроногой дикаркой?

- Топ-топ! Слышите? Топ-топ! Ну, чего притихли? Повторяйте же: топ-топ! – сосновка прыгала по коридору и, не жалея башмачков, топтала половицы. Невидимки же в спешке разбегались кто куда, изменив привычный топот на испуганный шорох. Словно мыши заметались под полом…

Мыши? Взором ухватив мелькнувший в щёлочке дощатого настила хвост, Шишка бомбочкой прыгнула к нему. Раздался грохот и хвост пустился наутёк.

- Отсекай ему путь, Орешек, давай! На меня гони, на меня!

И тот отсёк – гирей кинулся навстречу и грузно впечатал ноги в настил, загоняя дрожащий хвостик в угол. Всё, теперь не уйдёт: слева топает Шишка, а справа гремит Орешек. Топ-топ-топ-топ-топ! Кажется, весь коридор пошёл ходуном.

- Попался, грызун! – протрубила смолка, наконец схватив торчащий из пола хвост.

- Попалась, деревяшка… – внезапно прошипело за спиной.

А послеслогом на Шишку обрушилась другая крыса, прижав к полу всем своим крысиным весом. Тыловая, стало быть, раз обошла загонщиков сзади. Однако пальцы-веточки не разжались и не выпустили хвоста подпольной крысы, что отчаянно дёргалась и жалобно пищала, уповая на матёрого сородича, который не терял времени даром. Ощерившись, налётчик изловчился, чтобы укусить сосновое предплечье да оттяпать по самый локоть.

Вот только вцепился он не в Шишкину руку. В последнее мгновение Орешек подсунул зубастику свой кулак в окаменелой скорлупе. А это равносильно тому, что грызть железо! И тогда жадное чавканье свернулось калачиком в жалобный вой. Крысёныш отпрянул и пал на седалище, обхватив скулящую мордочку не только всеми лапками, но и хвостом.

- Ну, шош вы сыазу дыаться-то, а? – пролепетал хулиган, ощупывая сколотые зубки.

Крысиную парочку жители замка прозвали Чумка и Шорох. По самым очевидным признакам: Шорох постоянно шуршал, тревожа людской сон, а Чумка… ну, в общем, кошки и собаки её не шибко жаловали. Мягко говоря. Но зато сами крыски считали друг друга счастливее всех на свете. Ещё бы, ведь у Чумки есть Шорох, у Шороха – Чумка, и в их распоряжении собственный замок! Сим откровением и озадачили они Шишку и Орешка, когда страсти улеглись и все четверо скрепили перемирие дружным рукопожатием.

- Истинно так: это наши чертоги и мы единственно здесь хозяева, - заверила Чумка, пока Шорох помалкивал в тряпочку, а вернее в бинты на мордочке, - А как же иначе? Ведь наши предки жили здесь дольше, чем вся княжеская династия. А наши потомки будут жить и после её заката, унаследовав руины. Наши руины!

- Эва как заливает! Ещё скажи, что блохи – ваша царская свита. Но ежели крысы здесь хозяева, то кто, в таком случае, люди? – спросил Орешек, задумчиво подкрутив лиственные усы.

- Известное дело, кто – ключ к нашему будущему. Ибо всё, что ни создаётся человеком, в итоге достаётся нам. И не забывайте, что создаётся оное такоже с нашей подачи. Вот!

Гордость так и сквозила в тонком голосочке. А вот взгляды деревяшек сквозили недоумением. Что это Чумка имеет в виду?

- Ну что тут непонятного? Борьба с грызунами вынуждает двуногих придумывать всякие любопытные штуки. Например… - крыска огляделась в поисках доказательства, которое как раз завалялось под ближайшей лавкой, - Вот, к примеру, мышеловка – чудо механики.

- Мышеловка? – удивились гости.

- Она самая. Именно её устройство проторило дорогу множеству механизмов, что выручают людей в быту и помогают вести хозяйство. Даже на войне мышеловка подсобила. Видали, небось, катапульту? То-то же!

- Положим, ты права, - согласилась Шишка, - Жёлудь тоже считает, что трудности – это не столько дверь, сколько ключ. Но тогда скажи мне вот что: разве хозяева прячутся по углам, будучи у себя дома?

- А разве не хозяева знают в своём доме каждый угол и каждую щёлочку? – парировала Чумка, - Так вот, скажу без лишней скромности: людям неведомо и половины того, что ведаем об этом замке мы, крысы. Вот тебе и ответ.

- Так ль, что ль? Ну, тогда поведай-ка нам, хозяюшка, что за оной дверцей, куда не то, что мышь, но и капля не просочится, - Орешек кивнул на массивную дверь, которую отпер накануне.

- Уж не княжьи палаты, вестимо, - усмехнулась крыска, - Знай же, витязь, что скрывает сия дверь палаты оружейные. И таковые закрома в чертогах не последние. Взять, к примеру, амбар…

- Так-так-так. Кажется, начинаю понимать, на кой им потребен взломщик, - догадалась смолка, легонько пихнув Такльштоля локтем.

- Да полно тебе, хвоюшка, шелестеть-то. Отчего ж не подсобить хвостатым? Выручим их головкой-другой сыра, а там, глядишь, и они добром отплатят: проводят в спаленку пресветлого князя, - рассудив, ответил сын лещины.

- Да не обманут ли? Как можно верить пронырливым крысам?

- Можно, сударыня. Ибо доверие – есть ключ к успеху.

- Ага, ключ. Вот только к успеху доверчивых или к успеху проныр?

Наново заперев арсенал, Орешек туго набил замочную скважину щепками, дабы оружие не легло в руки людей как можно дольше. А затем тайными ходами меж стен и перекрытий вывели крысята к заветному хранилищу, что так и ломилось от снеди.

Диво же, как хорошо Чумка и Шорох знали сию крепостицу! Угадали даже со сменой караула, потому как двери амбара как раз никто не стерёг. А может крысы и вправду здесь хозяева?

- Нет, хозяевам лазейки не нужны. У них есть ключи. Но с другой стороны, если ты обходишься без ключей… хм-хм. Ай, голова уже пухнет! При случае спрошу об этом Жёлудя – пускай он рассудит. А до того запру-ка я эти думки на засов, - твёрдо заключила Шишка, пока Орешек возился с весьма и весьма упрямым амбарным замком.

Но поскольку терпение и труд любую дверь отопрут, вскоре петли послушно скрипнули, а в коридор нахлынул аромат копчёных колбасок, сушёной трески, душистого хлеба и различных пряностей. Запахи с головой захлестнули чужаков, защекотали ноздри. И вот уже Шорох чихнул так, что едва не расстался с только-только отросшими зубками. Однако ни к пирамидам сыра и даже ни к гирляндам баранок кинулся он. Коготки зацокали в направлении деревянного ящика, доверху набитого соломой.

- Яйца! Отборные. Свежие… - захлёбываясь слюнкой, зашуршал Шорох, - Сегодня у нас будет пир, Чумка!

- И завтра тоже, коли натаскаем вдоволь, - добавила сообщница и следом нырнула в солому, будто мытарь в сундук золотых.

А затем Шишка клятвенно призналась Орешку, что никогда прежде не видела зрелища столь же потешного, сколь мудрёного. Подняв одно яйцо на край ящика, крысы разделили усилия: Чумка спрыгнула на пол и там, возлегши на спину, широко раскинула в стороны все четыре лапки. Шорох же прицелился с края ящика и подналёг на яйцо. Пик! – добыча упала на Чумку и та мигом сомкнула конечности на скорлупе, словно капкан.

- Похоже, её придавило. На выручку, Орешек! – подсуетилась Шишка, глядя на бездвижную крыску под огромным яйцом. Однако Шорох пресёк благородный порыв.

- Ветки прочь, дремучая! Расколешь яичко и весь труд коту под хвост. Али не слыхала поговорку: не зная броду, не суйся в воду? – проворчал тать, спрыгнув на пол. А затем прихватил хвост подружки да бережно поволок её к выходу, точно полозья с хрупким и очень ценным грузом.

После этого воришки возвернулись и проделали то же самое со вторым яйцом, третьим, четвёртым, десятым… пока Шишка не прокашляла в кулак.

- Кхм-кхм, уважаемые плуты! Эдак и до утреннего караула провозитесь. А для нас время столь же дорого, сколь для вас – эти самые яйца. Так не пора ли выполнить свою часть уговора и проводить нас в светлицу?

- Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Запас хвосты не давит! – отмахнулись крысы и продолжили свой крысиный промысел. В самом деле, чего ещё от них ждать?

Сосновка надвинула хвойные брови. Но через силу остудила закипающий гнев, обратившись мыслями к образу Жёлудя. Как поступил бы на её месте премудрый сын дубравы?

- Стало быть, обманули вы нас, прохвосты. А мы, простаки, и рады: схарчили обман за милую душу и пальчики облизали. Знать, недаром ложь называют сладкой…

- Сладкой? – воришки навострили уши, клюнув-таки на крючок любопытства, - Насколько сладкой?

- А вы что, никогда не пробовали лжи? Тю-ю, непутёвые! Да она стократ вкуснее, чем эти ваши яйца. А коли не верите на слово, айда в светлицу – сами и отведаете. Ибо хранится там крупнейшая ложь на свете. Клянусь вам, и пущай мной растопят печь, ежели сыщутся враки добротнее, чем Лжеучение Йаноха!

- А не слишком ли это чересчур, Шишка?

- Не слишком, Орешек. Слова – это тоже ключи. Но не двери они открывают, а возможности.

По возможности перешёптываясь как можно тише, друзья не упускали из виду крысиные хвосты, что вели к опочивальне ясновельможного князя. А едва добрались, Такльштоль поколдовал над замком и вскоре все четверо юркнули в щёлочку дверного проёма, где тут же утонули в шерстяном ковре и кое-как доковыляли до кровати под высоким балдахином.

На радость Чумке и Шороху в спальне не оказалось ни кота, ни собаки. Только князь похрапывал на взбитой перине в обнимку с книгой зловредной.

- Видали, как сладко спит? То-то и оно! Ибо ложь сладка, как медовые пряники. И на мой скромный взгляд отужинал самодержец на зависть. А как проснётся, схарчит и остальное. Скажи-ка Орешек?

- Клянусь ядром, вам и крошки не останется! – без толики преувеличения закивал тот.

И хотя лесные друзья мало что знали об алчности, даже этой малости хватило на то, чтобы алчность хвостатых плутов уподобилась дикой кобылице, готовой сорваться в галоп от первого же касания. Так что не успел голос Орешка отразиться от стен, как жадные до лакомства грызуны взметнулись на кровать и умыкнули ложь из княжеских объятий.

Сколько же сил потребовалось Шишке, чтобы удержать смех в ладошке, когда прохвосты, толкая и отпихивая друг дружку, забились под комод и там принялись с аппетитом грызть рукопись чернокнижника. А меж тем Орешек подсобил хвоюшке водрузить ларец на кровать да как следует припорошить думочку сон-травой, чтобы добрые грёзы смыли паутину лжи, опутавшую людской разум. Не приснится князю измена, не коснётся ушей его чёрный навет!

И покуда оба правителя спят, воеводы их будут сражаться разве что за игрою в бабки.

- Выходит, так и отперли мы сундучок времени, так ль, что ль? И каким же ключом? – вопросил страж лещины, поправляя край одеяла на княжьем плече.

- А ты как считаешь, Орешек? Сделал дело – гуляй смело! Думаю, если бы можно было отлить ключ от времени, на нём красовалась бы именно эта пословица, - ответила дочь сосны, - А раз дело сделано, у нас теперь прорва времени на то, чтобы найти библиотеку, спасти добрые книги и славного Береста. Ну а вам двоим, - она оглянулась на крысок, - приятного аппетита!

- Постой! Куда? А где обещанная сласть?! Клянусь зубами: чем дольше мы грызём это самое лжеучение, тем горче оно на вкус, - плевались, но самоотверженно грызли переплёт хвостатые плутишки.

- Значит, поняли наконец? – взял слово Такльштоль, - Ложь подобна орешкам в меду: снаружи – сладость, а внутри – горечь. Ибо в сердцевине скрывается вся правда. Горькая правда о сладкой лжи…

На том друзья и откланялись, подарив Чумке с Шорохом самый ценный ключик на свете.

Ключ правды.

Глава 5. Незримые тропы

Когда ветер раздвинул кустистые облака, Ржаное созвездие заиграло в ночном небе переливами золотых колосков. И словно зёрнышки, парочка звёзд пали к лапкам соседа – созвездия Хомяка. Тот же деловито подбоченился – мол, чего зенки выкатил, звездочёт? Чем других отвлекать, занялся бы и сам делом!

Схожее недовольство явило и созвездие Змея, иже Дракона, что таилось в звёздной пыли позади такого упитанного и вкусненького Хомяка. Змеиные очи сверкнули в безмолвном предостережении – спугнёшь добычу, звездочёт, и я обрушу на тебя такой звездопад, что звёзды из глаз посыплются!

И как тут объяснить глупым мириадам, что в созерцании их фигур и заключается ремесло астронома? Одна надежда осталась – на понимание со стороны Филина, самого мудрого созвездия в небесном пределе Вилдкауда. К нему-то Жёлудь и обратился взором, сложив из деревянных пальцев и речной капельки вполне потребный делу секстант. Да только и Филин не дал ответа. Слишком занятый охотой на Змея, не удостоил он Жёлудя и взглядом.

Но всё же золотое пёрышко, указующее на запад, подсказало дубравнику незримую тропу.

- Если верить карте созвездий, то вон там – за Пещерными горами – лежит меридиан Вилдкауда, - молвил Жёлудь, возвращая капельку в речное лоно, - И коли всё так, как изложил Орешек, вещует мне сердце недобрый исход. Ибо аккурат по меридиану тянется Приморский разлом, в чей зев ниспадает Ярая…

- Выходит, раз Шишку унесло туда, то нет надежды? – огоньки глаз Такльштоля вспыхнули от испуга, а затем едва не погасли от сожаления, - И в том моя вина! О, незавидный рок! Я погубил её… будь проклят водосток!

- Да уж, не лучшая затея – бежать из крепости по водостоку, - прищёлкнула клювом Гриза, - Когда б кошатина меня не потрепала, я б Шишку вашу мигом отыскала. Но, может быть, отыщет сом? Давайте всё же подождём!

И покуда иных путей не было, трое друзей присели на бережок, привязанные ожиданием к ленточке быстрины. Быстрины, в которую Шишку выбросило прямо из водостока. Орешку же повезло – он столкнулся с жуком и выпал чуточку раньше. На сушу. Как забавно, но этой малости хватило, чтобы избежать незавидной участи сосновой подруги. Так что низкий поклон тебе, жук!

Но где же теперь Шишка, ставшая пленницей неумолимого течения? Какими незримыми тропами уносит её вода? Увы, но Баламут воротился без единого ответа. Лишь указал хвостом на бледную Луну, чья пудра маняще искрилась на речной глади.

- Достиг разлома я, друзья. Но дальше плыть, увы, нельзя. Покуда полная Луна, морская вспенилась вода и до краёв ущелье затопила по повелению небесного светила. Стало быть, прилив…

Стихи лились, как льются слёзы. Ужель спасение – лишь грёзы?

- Отнюдь! – взял слово книгочей в совете с мудростью своей, - Ущелье морем затопилось, а значит, Шишка не разбилась. И сквозь разлом сейчас плывёт. Орешка так и сяк клянёт…

- Челобитник. Фисташка. Ископаемый окаменелый пузырь! Да глядя на тебя, мне остаётся лишь порадоваться за себя, – поднимаясь на поверхность воды один за другим, пузыри лопались, освобождая сосновое ворчание.

Знать бы Шишке, как далеко на запад унесло её течение. Или уже на юг? Восток? А может и вовсе на север? Когда река петляет, как змея, можно ли быть уверенным хотя бы на треть, если не ведаешь даже, где пролегает меридиан Вилдкауда? А ведь Шишке не хватило до него каких-то пяти соловьиных трелей! Но где-то на западной излучине она внезапно пошла ко дну, заарканенная речной воронкой. И теперь оставалось сосновке лишь сварливо булькать под водой.

- Орех-пустобрех. А впрочем, и ты хороша, смоляная башка. Надо было не баклуши бить, а изучать карты Жёлудя, покамест на то было время. А теперь всё как в воду кануло!

Ворчунья напряглась изо всех сил, пытаясь выудить со дна воспоминаний всё, что Жёлудь рассказывал ей об этой части вольноземья. Но вспомнила только, что Ярая приходится Тихоне второй сестрой и разительно отличается от первой. Прежде всего, свирепым норовом и бурным течением. Кроме того, Ярая слывёт жуткой непоседой, отчего русло её то и дело виляет из стороны в сторону, обивая скалистые берега. Вот и держатся сёстры-реченьки подальше от шальной строптивицы.

Всё это Шишка вспомнила с превеликим трудом. Однако сколько ни булькала, а самое главное упустила. Ярая была столь отчаянной, что на исходе своём водопадом бросалась с утёса в Приморский разлом, чтобы, в конечном счёте, встретиться с сёстрами в море и похвалиться перед ними своими проделками.

- Тьфу ты, бестолочь деревянная, - продолжала корить себя Шишка, - Я ведь даже не знаю, куда течёт эта река. А это всё равно, что плыть в никуда. Ну и что там, в этой самой Никуде? Разумеется, ничего. По крайней мере, ничего, что мне нужно.

И в том была правда. Но лишь наполовину. Смолка не подозревала о том, как ей на самом деле повезло стать пленницей водоворота.

Воронка закручивала всё сильнее. Размах же спирали ощутимо сужался. Наконец, круговерть достигла такой быстроты, что Шишка перестала различать обстановку. Где замшелый камень? Где копна водорослей? Где затонувшая лодочка? Минуту назад они мелькали перед глазами, но теперь всё расплылось, размылось в сумасшедшем вихре, пока взор не канул в сплошную темноту. И последним, что разглядели янтарные очи, был сом, чей исполинский хвост сверкнул где-то в недосягаемой вышине…

- Баламут? Должно быть, меня ищет. Эх, ищет, да не там! Засосало вашу скиталицу в подземное царство. Что ж, привет земной коре от жителя поверхности! Снова… - пробулькала утопленница, нащупав руками (и головой) жёсткие каменные грани подводного туннеля, - Ещё свеж в памяти мой прошлый визит в подземье. Только, помнится, в тот раз обошлось без воды. Но зато в море этой воды было хоть залейся. Эх, море-море… Вот бы сюда Колючку с её корабельной премудростью. Она пимпла мозговитая, смастерила бы мне какую-нибудь там подводную лодку и…

Воспоминание об отважной морячке, будто спасательный круг, подкинуло добрую идею. Найти бы пустующую раковину да поиграть в устрицу. Здесь тебе и подводная лодка, и защита от каменных локтей, на которые так и норовит натолкнуть стремительный поток. Уж в эдаком панцире доплывёшь цела и невредима!

И поскольку мысли прослыли незримыми тропами неслучайно, иной раз они ведут к тому, о чём помышляешь. Правда, с небольшой кривизной маршрута – с поправкой на слово «почти». Так и теперь Шишка наткнулась на вожделенную пустую раковину.

Почти пустую раковину…

Тем временем на поверхности решали, как быть дальше. И Жёлудь задумчиво ходил взад-вперёд. Вот только хождение это не помогало ему найти подходящую мысль. Только отходящие. А ведь летописец натоптал уже целую борозду! Но всё без толку. По крайней мере, до тех пор, пока не наступил на рыбью косточку, притаившуюся в береговом песке.

Ужаленный, книгочей пискнул да шлёпнулся навзничь.

- Жёлудь упал, - озвучил непреложное и вперил взгляд в натоптанную тропку, - Нашёл! Друзья, я нашёл её!

- Шишку?! – встрепенулся Орешек.

- Нет. Идею. Я нашёл идею, как отыскать Шишку.

- Так выкладывай, коли не шутишь. Не мути воду, - плеснул Баламут.

И Жёлудь выложил.

- Видите ли, в чём штука: если ходить по одному и тому же месту, то не найдешь ничего, кроме собственных следов. Но что если по такому месту пройдут двое, м? Один за другим?

- Так ведь омутник пытался. Он проплыл всю реку вплоть до водопада, но не нашёл ничего, что указало бы на Шишку, - возразила Гриза.

Однако Жёлудь только отмахнулся.

- До водопада, - подчеркнул он, - А дальше рыбам путь закрыт. Рыбам, но не деревяшкам. К тому же, кто знает, что могло случиться с Шишкой по пути? Сом всё же не деревяшка и доподлинно не ведает, как она плыла. Но это могу проведать я, в точности повторив её маршрут. Смогу даже сойти в Приморский разлом, ежели понадобится!

- Отдашься на милость Ярой, так ль, что ль? – усы Орешка так и подскочили, - Достойный подвиг, спору нет. Но всё же, сударь, дозвольте сказать поперёк: не вам, а мне кидаться в омут с головою. Ибо вина за то, что с Шишкой приключилось, лежит на мне, как камень роковой.

- Про камень ты верно подметил, служивый. Вот с этим камнем и потонешь, коли плыть вздумаешь! – бросила Гриза насмешливо.

- Не переживай, балаболка. Чтобы наш повинный не утоп под грузом совести, ты поплывёшь с ним. Поплывёшь как спасательный круг, поскольку саму тебя совесть не шибко тяготит, - огорошил Жёлудь, так что сорока не каркнула, а крякнула от негодования, - Да-да, вы поплывёте оба! Однако в другую сторону. Гризе тут ощипали пёрышки. Потребуется время, чтобы залечить крыло. А где же раздобыть время, если не в "Свободной минутке" – гостинице славного хорька Федерика? Поэтому внемлите тому, что я скажу. Баламут, друже, возьмёшь Орешка с Гризой и отвезёшь в гостиницу. Там времечко скоротаете да крыло подлатаете. А меж тем, глядишь, и мы с хвоюшкой воротимся. Вы только дождитесь нас. Дождитесь обязательно!

На том и условились. А затем Жёлудь сделал то, что у желудей получается лучше всего. Упал. Прямо в реку, которая тотчас понесла его невидимой тропой туда, где пропала Шишка. Выходит, не ошибся юный мудрец: пядь за пядью, сажень за саженью повторял он путь хвойной потеряшки. Казалось, ещё чуточку и впереди зашумит водопад да повеет морским бризом. Как вдруг…

- Нет, нет, нет, только не это! – дубовые ладошки беспомощно зашлёпали по воде, когда длинный колпачок так некстати зацепился за какую-то корягу.

Видно, запамятовал книгочей, что ступая по незримым тропам, надлежит опасаться незримых преград.

Не успела Шишка привыкнуть к темноте, как её ослепило буйство красок. Лазуритовые оттенки заиграли на сводах раковины, отражая пульсирующий свет маленькой актинии. Похоже, она служила местному хозяину фонариком. Как иначе бы он любовался россыпью сокровищ, коими устлано убранство ракушки?

Взор Шишки ласкали блики серебряных пуговиц, и слепил блеск золотых монет. Драгоценные кольца и бусины, запонки и брошки, цветные камушки и даже янтарь – всё это добро пёстрыми грудами лежало под кривыми ножками стяжателя. Но будь здесь вороватая сорока, чей меткий глаз особливо разборчив в сверкающих безделицах, он выхватил бы среди всех богатств одну огромную, с вишенку или даже с виноградину, жемчужину. Её-то и держал в клешнях пучеглазый рачок, уставившись на гостью с любопытством.

- Добро пожаловать в мою сокровищницу, дражайшая, э-э... – начал, было, хозяин, но запнулся на полуслове, - А ты вообще чьих будешь?

- Да Шишка я. Сосновая. Живу на поверхности, а сюда смылась. Не нарочито. Ну а ты, должно быть, эм-м... - смолка поворошила хвою воспоминаний, уповая откопать рассказы Жёлудя о местной фауне. Но собеседник любезно подсказал.

- Отшельник я. Рачок такой, бишь. А наряду с тем увлечённый кладоискатель и утончённый коллекционер, - представился тот выспренне, разлив по сокровищнице взгляд, полный теплоты.

- Глубоко же ты забрался для своей коллекции.

- Таков мой жребий. Видишь ли, однажды у нас с братьями вышел спор: кто раздобудет самое ценное на свете, тому и быть во главе всех рачков. Скрепили мы уговор усиками, взяли актиний да потекли на все четыре стороны. С тех пор живу я здесь и собираю всё ценное, что смывает река или намывает море. И раз уж тебя принёс поток, скажи, ты – сокровище?

Шишка даже растерялась. Никогда прежде не доводилось ей оценивать себя таким образом. Но если верить Жёлудю, то...

- Ценность – штука относительная. Ведь то, что ценно для одного, непотребно для другого. Вот белкам я потребна, а сороке нет. Но если мои семена зарыть в землю, то вырастут сосны и подарят кислород и тем, и другим.

Отшельник смерил гостью взглядом, а затем вздохнул.

- Пожалуй, соснам под водой не место: кислород в изобилии дарит планктон, а на белку я не похож, чтобы семечки трескать. Стало быть, в моём пределе нет с тебя спроса, Шишка. Однако... - маленькие глазки сверкнули, жадно уставившись на сосновую шею, - Твои бусы похожи на те, что носят люди. Скажи, из чего они? Никак не распознаю самоцветы.

- Какие ещё самоцветы? Это же лесные ягоды, - усмехнувшись, Шишка с нежностью поправила украшение.

- Ягоды, - горше прежнего вздохнул рачок, - Значит, ни гроша за душой? Жаль мне тебя, нищенку. Давай хоть золотник подам на дорожку?

- Чего-чего? Ишь ты, доброхот сыскался! – гостья притопнула сапожком, - Обложился тут, видишь ли, безделушками, аки вельможа какой, а сам ни в зуб ногой об истовых ценностях. Пойми ты, рачок-дурачок: не вещи дороги, а те, кто их сотворяет. Эти ягоды – дар моего родного леса. А ниточка, продетая сквозь них, заплетена моим самым лучшим другом. Жёлудем. Заплетена, как дружба, понимаешь?

Будь слова Шишка семенами, а голос – дождём, из речи оной вырос бы цветочный лужок. Вот и в сердце Отшельника шевельнулось нечто, посеянное зайдой. Проклюнулось, расцвело и принесло долгожданные плоды.

- Кажется, понимаю, - протянул рачок, уже не дурачок, - Дружба – вот главное сокровище. Благодарствую, Шишка. Когда бы ни ты, то сидеть мне здесь да собирать хлам до конца жизни. Но теперь я готов вернуться и поведать братьям о том, что самое ценное на свете.

Сказав это, Отшельник вручил гостье свою ненаглядную жемчужину.

- Мне это больше не надобно. Возьми на память, друг!

Шишка не знала, где сейчас Жёлудь и что с ним. И Жёлудь не знал о ней ровно столько же. Но зато оба знали друг о друге достаточно, чтобы не сомневаться – они обязательно встретятся вновь. К тому же, рачок без приключений довёз сосновку до ближайшего грота, который ещё не присвоило море.

И здесь их ожидало расставание.

- Не взыщи, дочь леса, когда б я мог, то без оглядки одолжил тебе актинию. Да только не отнять её от панциря, - молвил он, открывая створки раковины, - И с тобою пойти не смогу, как сильно бы ни хотелось. Ведь если упущу прилив, то так и застряну здесь до яроводья. Так что путь мой лежит чрез протоки в родимое море, а твой – сквозь темноту подземных лабиринтов.

- Да полно хлопотать, Отшельник. Удружил, так удружил! А уж дальше я сама раззабочусь. Благодарю тебя за подарок, - взвесив на ладошке жемчужину, Шишка одарила рачка улыбкой.

- Да на здоровьице! Ты только смотри не потеряй. Старые отшельники сказывают, будто перл – это лунный свет, застрявший в створках жемчужницы, где оный загустел, окаменел и превратился в маленькую Луну.

- Значит, эта Лунушка озарит мне путь?

- Озарить не озарит, но вот озарение подарит! Луны ведь сами по себе не светят. Либо свет у них незримый... - на том Отшельник загадочно подмигнул и погрузился под воду вместе с мерцанием актинии, оставив Шишку слушать, как булькает и пузырится темнота.

Но не успело прощание спорхнуть птичкою с сосновых губ, как жемчуг выскользнул из мокрых ладошек и упрыгал, будто мяч, куда-то в глубину пещеры.

- Эх ты, веткорукая! – укорив себя, Шишка кинулась в погоню.

И пусть не видать ни зги, зато слышно, куда катится Лунушка. Звонкое, но в то же время мягкое эхо разлилось в темноте жемчужным песнопением. И дивно, как отвечала тому голосу пещера. Ямки завыли сторожко, будто в них схоронились волчата. Гляди, не наступи! Лужицы заурчали, словно еноты, что полощут добытое. А сталактиты принялись трубить, будь то лось. И хотя не было здесь ни волчат, ни енотов, ни сохатого, Шишка то и дело огибала да перепрыгивала преграды на незримой тропе, по которой вела её жемчужина.

В тех местах, где туннель сужался, голосок Лунушки становился тоньше, подсказывая смолке, что нужно пригнуть голову. Когда же лаз перерастал в пещеру, набирала силу и сама песнь.

- Да обожди ты, колобок несносный! От Луны ушёл, от рачка ушёл, а от Шишки не уйдёшь!

Напрасно Шишка повысила голос, потому что крик её вклинился в песню жемчужины и нарушил стройное эхо. Теперь поди разбери, ямка впереди или...

- Шталактит, - опознала бегунья, с хрустом впечатавшись в каменную глыбу.

Удар высек из камня эхо, а из глаз Шишки – искры. И пока несчастная отмахивалась от них руками, словно от назойливых мух, эхо вдоволь наговорилось и улеглось где-то в глубине пещеры, уступив пространство молчаливой тишине.

Тишина! Не слышно даже песнь жемчужины! А это значит, что лунобок укатился слишком далеко. Не догнать...

Зато печаль догнала, настигла в темноте, словно безымень какой, села на шею да вцепилась в горемычную голову, склонив её, тяжёлую, на грудь. И до того невмоготу стало Шишке, что захотелось волком выть. Она и взвыла бы, когда б умела. Однако Шишки не воют. Они…

«Они только падают, как жёлуди. Ну вот, день-деньской смеялась над ним, а теперь что? Жёлудь хотя бы знает, как упасть, чтобы встасть. А я? Куда упала, там и пропала. Эх-эх. Беличий ты корм…» - пристыженная собственными думами, она скорее затворила уста ладошкой, дабы слова не сбежали в пещеру и не разболтали всё местному эху. А то ведь оно всю плешь проест, стоит хоть раз обмолвиться о своей кручине.

И хотя смолка не проронила ни слова, эхо само подало голос. И какой знакомый голос! Катясь по гладкой поверхности, жемчужина сродни клубку раскатывала за собою ниточку незримой тропы – дарующую «зрение» песнь. Неужто лунобок прикатился обратно?!

Нащупав перл, боднувший сапоги, Шишка уверенно сцапала пропажу и стиснула в объятиях как маленького непослушного зверька.

- Больше так не сбегай, дурилка, - пожурила шёпотом, - Уж не знаю, какими правдами или неправдами ты воротился, но далее путь держим вместе. Договорились? Одна я здесь точно пропаду. А теперь…

Взмах!

- Веди, Лунушка!

Бросок! И вновь жемчужный проводник пересекает грот, проторяя путь шустрым сосновым ножкам. А вскоре снова затихает в темноте и слышно лишь сердитое сопение Шишки. Что же тормозит жемчужину на той стороне пещеры? Что гасит её звук и…

Не успели каблучки умолкнуть, как лунобок снова выскочил им навстречу. Да только теперь не боднул сапоги, а забодал, сбив Шишку с ног. Нет, ну это уже слишком! Неужто эхо настолько живое, что бросает в ответ не только звук, но и предметы? Чудеса, да и только! Однако же эхо не знало, что и дочь леса любит почудить…

«Значит, швыряться вздумало, хулиганьё? Ну, ничего, в эту игру могут играть двое…» - смолка подобралась и тотчас метнула перл туда, где сумрак вот уже в который раз целиком проглотил звук падения. А после вновь бросил жемчуг в Шишку.

Война объявлена!

И кто знает, сколько продолжалась эта слепая перестрелка в полной темноте, но доподлинно ведомо, что завершилась она обоюдным поражением. Ведь иначе невозможно, когда бранишься с собственным эхом.

- Да хватит уже, в самом деле! – закричала Шишка, не помня себя от обиды.

И тотчас вспомнила себя от радости, потому что эхо повторило мольбу голосом Жёлудя…

- Дубок? Это правда ты? – так широко распахнулись янтарные очи, что Шишка едва не обрела ночное зрение. Вот только последовавший за этим сердитый прищур не дал чуду свершиться, - А кидался пошто, дубина? Я может и деревяшка, но могу и пополам треснуть, между прочим!

- Прости меня, Шишечка, за опалу. Да только и мне прилетело изрядно. Как говорится, пару раз промеж глаз, - виновато откликнулся тот.

И бархат знакомого голоса, похожего на дыхание спящей дубравы, как всегда смягчил колючую Шишку, оставив загадкой, как можно подолгу сердиться на эту дубинушку? Наверное, никак.

- Да быльём поросло. Забыли! – шмыгнул сосновый нос, - Хотя сложно такое забыть, когда и первая наша встреча прошла схожим образом. Только в тот раз всё случилось при свете. Помнишь? – дочь сосны уже не скрипела сухой веткой, но шелестела хвойной лапкой под ветерком тёплых воспоминаний, которые всегда грели душу.

- Помню, а как же? Словно вчера это было. И не приходилось гадать, от кого на лбу шишка, хе-хе. А нынче голова затрещала от одной лишь загадки – кто это в отместку кидает перл? Ведь мне казалось, будто нет здесь никого, кроме эха.

- Как и мне. Значит, так и шли мы незримыми тропами, бросая пред собою жемчуг да навострив уши. Вместе. Навстречу друг другу. Пока, наконец, не нашлись… - Шишка жалела о том, что Жёлудь не видит её улыбку и радовалась тому, что её позеленевшее от счастья лицо он не видит тоже.

- Я знал, что так будет, Шишечка. Не сомневался ни мгновения! Мы ведь единомышленники. А что есть незримые тропы, если не дорожки наших мыслей? И если двое помышляют об одном и том же, пути их непременно пересекутся, - ответил сын дубравы, благодаря эту самую темноту за то, что скрывает румянец на его щеках.

Жёлудь не ошибся. Стоя на тропе единомыслия, они думали навстречу друг другу. Навстречу сделали шаг. Навстречу протянули руки. И уже почти обнялись… как вдруг…

- Какого дуба, Жёлудь?! Кто это с тобой? – сосновые пальцы нащупали корягу, что льнула к летописцу с той поры, как прицепилась в реке, - Значит, вот оно как? Стоило мне пропасть из виду, а он уже спутался с какой-то корягой? Ух, дубовый сердцеед!

- Постой, Шишечка, это не то, что ты думаешь! Я могу всё объяс…

Разумеется, он мог. Всегда есть разумное объяснение. Да только без толку оно, когда речь перекрыло эхо сочной хвойной пощёчины.

Глава 6. Сломанная ветка

Будь подземный туннель ушной раковиной великана, великан давно бы запустил туда мизинец, чтобы выскрести парочку назойливых букашек. А коли мизинца недостаточно, промыл бы водой. Пожалуй, именно такой исход куда как вероятнее, поскольку пещерный лабиринт граничил с ущельем, а ущелье – с морем. А уж последнее накатывало на берег всё сильнее, затапливая один грот за другим. Шёл прилив.

Поэтому Шишка решила совместить неприятное с полезным и, продолжая отчитывать Жёлудя, отцепила навязчивую корягу с большой дороги. То есть, с большой реки. И когда прилипала наконец отпустила, ревнивица вдруг ощутила слабину в запястье. Покрутила с хрустом и поняла, что звук сей не имеет ничего общего с хрустом блаженных потягушек. Ошибки нет – ручонка-прутик надломилась…

- Ты знаешь, хвоюшка, я читал, что сломанные кости крепче целых, когда срастутся, - поспешил утешить книгочей.

- А ты знаешь, дубинушка, что ветка – не кость? Или подзабыл, что мы деревяшки? Треснув однажды, мы уже не срастаемся. Ох, зачем только я ударила тебя ладонью!

- Вот и я думаю, что это было лишнее. Мирное слово лучше, чем…

- Нет, ты не понял. Я не пострадала бы, сложись моя ладонь в кулак.

Жёлудь туго сглотнул и на всякий случай подальше отпихнул корягу раздора. Уж слишком свежо воспоминание о том, как однажды Шишкин кулак снёс ему голову.

- Ай, ладно, до свадьбы заживёт! – пуще прежнего напугала Шишка, - Однако замешкались мы тут. Сиднем сидеть, что в небо глядеть. Надобно идти, покуда пещеру не затопило. Или не чувствуешь как усилился запах морской соли и мокрого камня? Нужно срочно искать выход.

- Твоя правда, Шишечка. Думаю, мы вполне можем уйти тем же путём, которым я вошёл. Эта… кхм, коряга… пронесла меня над воронкой, а ниже по течению начались пороги. Так вот, на одном из порогов нас так подбросило, что землю удалось поймать лишь у подножия Пещерных гор. А горы эти сплошь в органных трубах…

Книгочей оборвал себя, заметив, что последние слова вылились впустую, точно вода в дырявое ведёрко. Так что пришлось латать брешь в познаниях Шишки.

- Органными трубами горняки величают природные сквозные тоннели. Этакие вертикальные норы, что единят подземные гроты с поверхностью. И эти Пещерные горы покрыты такими тоннелями, будто сыр – дырками. Так вот: раз я провалился сюда через такую нору, то может через неё мы и выберемся?

- А твои горняки, случайно, не учат, как отрастить крылья, чтобы это сделать? Нет? Тогда о чём речь! – фыркнула в темноте дочь сосны.

- А ежели и отрастите, то стоит вам взлететь, как угодите прямиком в паучьи лапки. Ведь когда Жёлудь упал, он порвал роскошную паутинку и сейчас органный грот кишмя кишит маленькими сердитыми кучелапками. Оные свяжут вас в два счёта, только суньтесь!

Странно, но голос не принадлежал Жёлудю. Не принадлежал он и Шишке. А значит, некто притаился в темноте прямо возле них. Всё это время кто-то наблюдал за ними! Близко. Опасно близко…

- Кто ты?! – хором спросили чужаки.

- Кто я? – удивлённо повторил безымень, - Я та, кто из-за вашей болтовни никак не может уснуть!

Безмолвие зависло под сводами, и лишь сердитое сопение напоминало друзьям о чужом присутствии. Хлопок! И тишина взволновалась, будь то водная гладь. Кажется, с таким звуком встряхивают сукно или полотенце. С таким же звуком распахиваются крылья…

- А теперь молчите и не двигайтесь. Хочу получше вас рассмотреть, - приказал голос.

- Рассмотреть? Ты, что же, видишь в полной темноте? Но это немыслимо! Никто не… - естествовед в Жёлуде тотчас поднял любопытную голову. Но предмет изучения протестующе зашипел. Тонко и неприятно, как если бы кто-то скрёб вилкой по тарелке.

И тем сильнее было изумление, когда на смену истошному писку грянуло истовое пиршество для слуха. Казалось, мелодия не тревожит тишину, но льётся в унисон с её шёпотом, будто ручеёк. Даже жемчужина не пела так красиво! И даже эхо оказалось в плену этого стройного звучания…

«Ты глазам своим не верь, коли бродишь в темноте. Мягко выдохни в свирель и услышишь, что да где. Плотно веки затвори, дабы сердце распахнуть – пусть мелодия летит, проторив искомый путь!» - заливисто пела свирель.

И мелодия летела. Она облетела все туннели, все гроты и лабиринты, затаившие сонное дыхание своё, будто зачарованные. Шишка с Жёлудем тоже замерли от дивного голоска расчудесной дудочки. Они закрыли глаза и вдруг увидели – увидели ушами! – как своды в темноте обретают очертания и грани, словно музыка открыла тайное зрение, перекликаясь с говорливыми камнями. Камнями, среди которых особливо отзывались драгоценные самоцветы. Тут и там таящиеся в подземелье, они отвечали мелодии каждый на свой лад, в итоге сплотив голоса в единый стройный хор.

Наконец, глазами звучания чужаки рассмотрели и самого музыканта. Им оказалась маленькая летучая мышка. Лопоухий ушан забавной наружности с меховым воротничком и вздёрнутым носиком. Как и подобает утончённому маэстро, мышка парила на кожаных крылышках вдохновения, держа в лапках такую же миниатюрную сопелку.

- Ну, что скажете? Красиво, правда? Это я сама сочинила, - исполненная гордости, молвила «говорящая с камнями», едва мелодия стихла, и цепкие лапки умостились на ближайшем сталактите, - Что ж, болтушки, давайте знакомиться. Меня зовут Свирель. И я ушанка. А вы… хм, звучите вы как деревяшки. Вернее – древесные плоды. Тот, что гудит, как бочонок, видимо, Жёлудь. А та, что потрескивает, как мешок семян, наверное… м-м… плод пустозвонки?

- Эй! Я тебе дам пустозвонку, свистулька ты пещерная. Шишка я! Сосновая. А потрескиваю потому, что рука надломилась.

- А-а, так вот почему я спутала, - голосочек Свирели виновато дрогнул, - Что ж, не взыщи, дочь сосны, виновата я. Но как-то многовато здесь битых шишек в последнее время…

- Что? Ты о моих сёстрах? Они здесь? Да ещё и битые?! – удивилась ложная пустозвонка, а вернее Шишка сосновая.

- Клянусь дудочкой. Намедни случилось мне дневать в катакомбах, что к югу отсюда. Так вот, бродит там престранный чудак. И на каждом шагу похваляется, как много шишек набил он за ночь. А я слушаю и диву даюсь: это ж каким надо быть лиходеем, чтобы тиранить безобидные шишки?

Шишка и Жёлудь оторопели. Уж они-то знали наверняка, кто настолько погряз в злодеяниях, что находит отдушину в подобных непотребствах…

Йанох!

- Ну, доберусь я до тебя, Книжный Червь. В такой переплёт попадёшь, что мало не покажется. Шишек обижать вздумал, ишь ты! Ох и наподдам я. Вот увидишь, дубок. За каждую шишку поставлю шишку, иначе порасти мне бурьяном. Шишка за шишку, вот так! – без устали ворчала сосновая мстительница, до хруста сжимая чешуйчатые кулачки. А после жалобно скрипела повреждённой конечностью, отчего, однако, ворчание не затихало, а лишь усиливалось, как и намерение поквитаться с Йанохом за все обиды.

Знать, недаром говорят, что нет зверя опаснее, чем зверь раненный. И ежели приписать сие правило норовистой Шишке, то здесь и медоеду испугаться не стыдно. Знамо: сломанная ветка вдвойне хлёстко бьёт!

Но не два и не три раза Жёлудь одёргивал подругу, давая понять, что её тихая самосвара не такая уж тихая, а посему мешает Свирели слушать, куда ведёт мелодия. Свирель же сопела в дудочку так сильно, как только могла, чтобы заглушить потрескивающую, будто хвост гремучей змеи, Шишку.

Огромные уши забавно шевелились, улавливая отголоски эха. И вот, наконец, летучая мышь завершила игру высокой нотой, от которой перехватило дух даже у ворчуньи.

- Слышите, как усилилось эхо? Камни говорят, что стена впереди полая. За ней лежат катакомбы, сотворённые не природой, но человеком, - поделилась зрением Свирель, - И если вы не раздумали, то я проведу вас туда. Вон там, наверху, эхо надламывается и клокочет. Слышите? Это трещина, сквозь которую мы и попадём внутрь.

- Может, не надо, смолка? – в робкой, но всё же попытке книгочей воззвал к благоразумию, - Ну, в самом деле, куда нам, мелюзге, против Йаноха? Покуда он верит, что нас погубила Гриза, опаски нет. Но стоит ему узреть нас воочию, пиши – пропало. Такого пройдоху дважды не обманешь. Раздавит камнем, не станет церемониться. Ужели сломанная ветка не научила тебя осторожности?

Шишка насупилась и вновь похрустела запястьем.

- Если боль меня чему-то и научила, то лишь тому, что она ужасна. А значит пропади я пропадом, если позволю злодею причинить боль кому-то ещё. Нет, не позволю!

И с этими словами упрямая, как осёл, дочь сосны удалым прыжком оседлала летучую мышь. А чуть позже Свирель подсадила и Жёлудя. Стало быть, решено. И вскоре троица оказалась в небольшой келье с узкой кроватью, комодом да книжными полками.

Минуточку…

Кровать, полочки, комод? Не почудилось ли? Нет. Шишка и Жёлудь видят! Благодарение свече, оная сонно тлеет в канделябре – последняя уцелевшая среди дюжины огарочков. Очевидно, её поставили не так давно, перед уходом. И ещё очевиднее, что в подземельях свет не уступит в цене кислороду. Лишь глупец станет попусту скармливать воздух жару Пайрапетры. А уж Зубоскал никак не походил на глупца. Всё это кричало об одном – он вернётся с минуты на минуту! Уже отзывается эхом зловещая поступь где-то в коридоре…

- Явился, негодяй. Ну, погоди, сейчас узнаешь, каково сломанным веткам. На собственной шкуре узнаешь! – горячо (почти до искр!) растерев ладоши, Шишка вскарабкалась на полку и крепко упёрлась в подсвечник спиной.

Напружинив ноги, готовая толкнуть, сосновка застыла в ожидании. Глаза прицельно смотрели на дверь.

Петли скрипнули, когда некто с той стороны потянул за ручку. А следом скрипнул голос, истощённый и несчастный настолько, что Шишка вдруг раздумала сбрасывать подсвечник на вошедшего. Как водится, повинную голову меч не сечёт.

- Ох, сколько же шишек я набил. Уже со счёта сбился, как вот – гляньте, новая! Всё. Сил моих больше нет… - стенал мужчина в изрядно потрёпанной и мокрой рясе.

Едва держась на ногах, он споткнулся о порог, да так и рухнул в койку. Сосновое сердце засмолилось от жалости при виде изнурённого лица монаха, на чьём лбу красовалась свежая шишка.

- Вот видите, что я вам говорила? Так умаялся нечестивец, дубася твоих сестёр, что и лица на нём нет! – прошептала летучая мышь. Но Шишка осадила.

- Ты всё не так поняла, Свирелька. Не Шишки набивал этот заморыш, а шишки. Сиречь ушибы!

- И никакой это не Йанох, - добавил Жёлудь, - Не Лжечтец это, а Чтец. Вы только гляньте, что он держит в руках…

Книги. Промокший до нитки монах прижимал к груди такие же мокрые книги, буквально раскисшие от морской воды. Пятная тонкие пальцы, чернила струйками бежали из косых переплётов, как бегут слёзы из-под опущенных век.

- Всё пропало! – сорвалось с дрожащих губ, и человек свернулся клубком от рыданий.

Наверное, он так и затопил бы слезами то, что не успел залить морской прилив. Как вдруг тихий, полный теплоты и сочувствия голос Жёлудя вырвал его из пучины страдания, будто спасательный трос.

- Пожалуйста, не плачь, добрый человек. Слёзы – не чернила, прошлого ими не перепишешь.

- А жизнь – не ветка. Гнётся да не ломается. Вот и ты распрямись, согбенный, - поддержал голосок Шишки.

- Кто здесь? О, милосердное небо! Неужто подоспела мне подмога? А я уж думал, верно, пропаду! – монах подобрался, едва на смену ливням в очах его зарделась радуга надежды. Но и её как ветром унесло при виде маленьких человечков, что взирали на библиотекаря с книжной полки, - Кто вы? Кто вы такие?

- Друзья, - легче пёрышка отпустил летописец и весело спрыгнул на плечо монаха, - А ты, должно быть, преславный Берест, потомок пресветлого Дубрава?

- Да, это я. Но как ты узнал?

- Лицо – родословная предков и деяний. На твоём же лице начертано не только родство с Дубравом, но и много достойных свершений. Однако самые свежие отметины говорят о великих лишениях, - прочёл юный мудрец.

- Истинно так, дубравник. Боюсь, невосполнимая утрата постигла эти мирные чертоги и омрачила жизнь мою, - монах тяжело вздохнул и шмыгнул забитым носом, - Уж не узнать среди пустынных залов читальни всеединого Вилдкауда. Потоп… потоп поставил точку в славном деле. Не горько мне за ссадины на теле, обидно лишь за гибель сотен книг. Будь проклят мерзопакостный старик!

Герои уши тотчас навострили и Береста о Йанохе спросили.

Поведал Берест страшное. Открыл важное. Но прежде отвёл лесных человечков в главный зал, минуя полузатопленные коридоры библиотеки. Попутно зажигая одинокие свечи, хранитель книг направлялся к центру просторного помещения, шагая так высоко, как если бы переступал через змей. Вода затрудняла движение, хватаясь за одеяние своими мокрыми руками. Воздух же пропитался бедой и сыростью настолько, что ряса Жёлудя тотчас намокла, хоть и сидел он на плече монаха, недосягаемый для волн и брызг.

На другом плече Береста, держась за всеобщее молчание, притулилась Шишка. Вздрагивая от падающих с потолка капель, она то и дело озиралась, тщетно пытаясь нарисовать в воображении исконный вид читальни. Но убедилась только, что вода способна разрушать не хуже, чем огонь Пайрапетры.

Что касается Свирели – летучая мышка повисла на руке библиотекаря, которой тот удерживал канделябр. Изредка пиликая на дудочке, чтобы лучше «видеть», ушанка, в конце концов, умолкла, ощутив в промозглом воздухе то же, что и все. Зловещий дух какой-то страшной тайны. И дух этот витал под сводами наравне с эхом журчащей воды – не менее тёмной. Даже огоньки свечей не отражались в ней должным образом, как если бы свет не стелился по воде, а безнадёжно тонул в колыханиях жидкой черноты.

Подумать только – такая завидная библиотека! И такой незавидный удел. Тут и там дрейфовали размокшие страницы, напоминая сорванные паруса. На дне же этого крошечного моря затонувшими кораблями обрастали ракушками книги, а с ними и многие лета кропотливых трудов книгописцев.

И тут Жёлудь раскис, как промокший папирус.

- Нельзя же так с книгами. Ну, нельзя же! Ведь даже одна маленькая книжица способна одарить тысячи – тысячи! – людей, что дружат с буквами. Одна книга. А здесь их целый город. Был город. Теперь же это книжное кладбище…

- Я пытался спасти их, Жёлудь. Пытался изо всех сил, как некогда мой предок превозмогал тяготы в борьбе с лесным пожаром. Я, правда, пытался. Но море смыло все потуги мои, как следы на песке, - Берест поутих, виновато понурившись. До книжной трибуны в центре зала оставалась парочка шагов, - Но мог ли я знать, что первый камень, заложивший эту чудесную библиотеку, станет её же надгробием? Разумеется, не мог. Старый зодчий уверял, что расчёты его верны; что библиотека, созданная в системе пещер на краю живописного ущелья, насытит не только ум, но и взор. Однако он заблуждался. Вернее, заблуждал меня. Умышленно заблуждал!

Берест замахнулся канделябром и разбил стеклянный колпак на трибуне. А после сердито распахнул лежащую там книгу, чтобы друзья увидели внутри пустого переплёта… обыкновенный камень? Не совсем. Это был тот самый камень, о котором рёк хранитель. Заложивший библиотеку камень с именем зодчего.

- Йанох, - прожевал и выплюнул Берест вырезанное в глыбе имя, - Смешно, но в этом неприглядном голыше сокрыта погибель негодяя.

- Правда? И чем же он такой особенный? Как по мне, то Зубоскала можно пристукнуть любым другим булыжником, - не поняла сосновка, но дубок поспешил объяснить.

- Не о том речь, Шишечка. Мне довелось читать о древней традиции, когда зодчий, закладывая фундамент будущего строения, чертал своё имя на самом первом камне. И теперь эта подпись – непреложное доказательство вины Йаноха за ошибку в расчётах. Умышленно то было или нет, но он обязан ответить перед князем. Стоит государю увидеть сей камушек и узнать, что здесь произошло, считай, что Книжный Червь на крючке!

- Так почему же ты всё ещё здесь, Берест? Почему не отнесёшь камень князю? – подала голос летучая мышка, но мужчина лишь устало опёрся о трибуну.

- Как можно вот так вот уйти? Уйти и бросить то, что нуждается в спасении? Не можно! Это жестокий выбор: отомстить врагу людскому или спасти друзей человечества – книги. Свершить мщение или добро? Вот рассудите сами: как можно выбрать первое, ежели книги учат второму?

Выслушав рассказ Береста, друзья переглянулись, призадумались. Не было в том вины, чтобы пренебречь возмездием ради спасения бесценных книг. Тем более что месть – гвоздик ржавый и непригодный для строительства крепкого будущего. Но разве и вовсе без гвоздя обойдёшься?

- Обойдёшься! И притом легко. Или не великие грады Вилдкауда построены без единого гвоздика? – просиял летописец, будто лучик среди тучек, - Вестимо же, ни гвоздь, ни скоба держат терем, а сруб, что ложится плотно, бревно к бревну, словно ладони в крепком рукопожатии. А посему дружба подобна зодчеству: чем больше рук – тем шире она; чем надёжнее друг – тем крепче её узы. Твоя же беда в том, Берест, что в час нужды ты оказался один.

- А ведь Жёлудь прав, - кивнула смолка, - Порою даже самые крепкие ветки могут прогнуться. Но когда рядом есть другие веточки, они непременно поддержат! И отныне ты не одинок в своих невзгодах.

Берест едва не разлился водопадом слёз, но теперь уже от радости.

- Спасибо вам, друзья. Вот спасибо! За то, что вернули надежду в столь безнадёжную пору. Значит, вы поможете мне спасти библиотеку?

- Конечно, да! – воодушевил книгочей.

- Конечно, нет, – обнадёжила Шишка.

- Что-о?! – обескураженный библиотекарь так и плюхнулся обратно в сырость.

Свирель же выдула ноту, что обыкновенно звучит в неловких ситуациях. Ну, прямо как эта.

- Ничего мы тут спасать не будем, потому что спасать здесь нечего. И нечего тут пиликать, Свирелька - продолжила дочь сосны, заткнув дудочку пальцем, - Похоже, все вы забыли, что Семь Мудрств не потеряны. Они лежат в сухости и сохранности.

- Как это? Где это??

Брови Береста продолжали ползти вверх и вскоре уползли так высоко, что Жёлудю пришлось придержать их рукой. Юный мудрец уже догадался, что за таинственный клубок разматывает его находчивая подруга.

- Молодчина, Шишка! – похвалил дубок сердечно, расцветая восторгом, - И правда, книги отнюдь не пропали. Пускай Йанох опустошил жилище Дубрава, как саранча посевы. Пускай оставил от библиотеки Вилдкауда лишь мокрое место. Однако он не победил. Не победил, друзья! Ведь даже если обломать все ветки, у дерева останется ствол, из которого со временем вырастут новые побеги.

- И где же нам искать этот ствол? – не переставая удивляться, вопросил Берест.

- Единственно там, куда не дотянулись костлявые руки Зубоскала, куда не достал его блеклый взор и смрадное дыхание. В место, которое никогда не увидит тот, кто смотрит на мир свысока. Я говорю про маленький домик на краю вольноземья, где стрекочут летописцы-кузнечики и шелестят страницы душистых трав. Домик под сенью лопуха и шапкой одуванчика. Тихий уголок, где по сей день живут мои старые, но вечно молодые рукописи.

- И по ним мы восстановим Семь Мудрств? Звучит как прекрасная музыка! Да, Свирель, благодарю за трель, – севший в лужу библиотекарь, наконец, подскочил, ухватившись обеими руками за новую надежду, - В таком случае, друзья, смываемся отсюда! Пока не смыло нас приливом.

Нет деревьев без корней, а успеха – без друзей. Когда бы ни лесовички, Берест пропал бы, затонул вместе с библиотекой и всем тамошним добром, самоотверженно спасать которое всё одно, что вчерашний день. Право слово, что можно свить из обречённости? Да ничего, кроме петли для самого себя.

И теперь, когда последний лестничный пролёт, булькая и пенясь под ногами, словно пасть сражённого монстра, выплюнул Береста на поверхность, хранитель вдохнул свежий ночной воздух – сладкий как свобода, и ощутил, как мигом прояснилось в голове. Душная пелена впредь не давит. Не отравляет сырой едкий дым. Не слепит полумрак. Отсюда, рассевшись на ковре ночного неба, взору монаха улыбнулись молчаливые звёзды. Улыбнулись легко и отрадно, как улыбается только жизнь.

Тут-то Берест и понял, какое великое сокровище едва не потерял из-за ослиного упрямства.

- Жизнь! Жизнь – великий самописец. И жив покуда, ты историю творишь, - сгрёб в кучку и разложил по полочкам библиотекарь, а затем призадумался и добавил, - Впрочем, если переставить запятую: «И жив, покуда ты историю творишь», то получится ничуть не хуже. Да. Но об этом я поразмыслю в дороге, пока под ногами не заскрипят половицы княжеских палат. И чуть останется дорога позади, увидим Йаноха-пройдоху на цепи! – взвесив на ладони зодчий камень, Берест весело оскалился.

- Думаю, ты поспеешь аккурат к тому времени, как вельможи проснутся. Так что аудиенции быть! Бей челом и шли приветики, - на радостях Жёлудь чуть не забыл об одном очень важном деле, - Кстати, о времени и приветиках. Нам с Шишкой пора поприветствовать друзей в «Свободной минутке». Надеюсь, Гриза оправилась от кошачьих когтей, чтобы доставить нас в мой старенький домишко, где мы восстановим Семь Мудрств.

- И правда, нам пора. Но так ли уж потребно гонять сороку, дубок? Разве у Свирели нет крыльев? – озаботилась смолка, на что маэстро виновато пожала плечами.

- Крылья-то у меня есть. А вот ночь на исходе, - сказала ушанка, взирая на светлеющий горизонт, - Видишь ли, хвоюшка, летучие мыши днём спят, так что возчик из меня будет неважный. Чего доброго засну в полёте да и шлёпнусь. Так что на сороку уповайте, а меня – извиняйте.

- Но хотя бы до гостиницы ты нас подбросишь? – с надеждой спросил летописец.

- До гостиницы – охотно! Поколику пещеру затопило, там почивать и останусь, - кивнула Свирель, готовясь хорошенько размять крылышки.

Похоже, погода наконец пошла на лад. И речь не только о попутном ветре и безоблачном небе. Купол чёрного злодейства, накрывшего лесную страну, дал трещину и вот-вот посыплется, как осенние листья. И тогда жизнь дарящие лучи солнца разольются по земле, прогоняя тени минувших невзгод. И будет петь свирель, и хороводить в танце золотая осень. За ней придёт зима, кружась пургой под чудный звон сосулек. Затем они капелью изойдут в руках весны подобно плачу арфы. А слёзы те зелёным рукавом смахнёт расшитое цветами лето, распевшись голосами сотен птиц…

Будет. Всё это обязательно будет. И ни разу не покривит сей мелодии скрипучий голос зла. Ни разу. А до тех пор…

Седлая летучую мышь, хвоюшка покрутила запястьем. Но не сморщилась от докучного хруста, как ожидал того Жёлудь. Вовсе нет. Дубравнику не показалось – лунный свет подчеркнул улыбку на сосновой мордашке.

- Знаешь, я кое-что поняла, - молвила Шишка то ли Жёлудю, то ли самой себе, - Веточки гибнут не потому, что их одолели невзгоды. А потому, что перестают бороться.

Сказав это, Шишка высунула смоляной язычок да хорошенько просмолила трещинку на руке-веточке.

- Ну вот. Как новенькая!

Глава 7. Пух одуванчика

«Ползёт, ползёт улитка по жемчугу росы, по изумрудным листьям, по янтарю коры. Но все эти богатства оставит за спиной, ведь главное на свете уже несёт с собой. И пусть я не улитка, но тоже дом ношу – в душе и сердце зыбко очаг его храню!»

Жёлудь, будто заводной, мурчал эту песенку всю дорогу, смакуя воспоминания о родном доме. И если поначалу Шишка жалела, что нельзя отнять рук от седла, чтобы заткнуть болтуна, то вскоре устыдилась этих мыслей, потому как заткнуть хотелось уже не только его, но и себя. Лёгкий, словно полёт одуванчика, мотив заразил сосновую ворчунью и вот уже песня о доме заплетается стройным дуэтом.

- Эгей, песняры! Держись крепче – заходим под кроны. А там филины и другие проглоты, которые совсем не прочь закусить летучкой вроде меня, - предупредила Свирель и начала снижаться.

Ездоки вняли и тотчас затворили уста. Не хватало ещё пролететь остаток пути в совином брюхе! Руки же покрепче ухватились за «седло», чью роль исполняла дудочка в лапках летучей мыши.

- Не раскачивайся ты, упадём же! – буркнула Шишка, вися на правом краю сопелки.

- Не шуми ты, совы услышат, - шикнул в ответ Жёлудь с левой оконечины.

- Ох, как же мы с вами походим на весы, где вы двое сродни чашам, - между делом подметила Свирель, - Да только чаши эти полны столь разным содержимым, что равновесие, казалось бы, обречено, как и наш полёт. Однако же, глядите, летим ровно и не кренимся! Думаю, в этом и есть великая сила дружбы. Она творит баланс меж крайностей, помогает найти взаимные уступки и, наконец, сводит противоположности, как мост – крутые берега.

- Сводит, говоришь? Тогда отчего бы тебе не сойтись с какой-нибудь совой, м? Подружишься, на уступки пойдёшь… - съязвила Шишка. Но не шпильки ради, а чтобы под маской ехидства скрыть неловкое смущение. Ибо всё сказанное проникновенной маэстро было абсолютной правдой.

- Чтобы мышь побраталась с совой? Вот уж нет! Всегда есть место исключениям, - возразив, ушанка намеренно прошмыгнула сквозь густой лапник, чтоб зарубила на носу сосновая задира: дружба – не повод терпеть насмешки.

И после пятой-шестой ветки Шишка усвоила урок. А вот Жёлудь, которому тоже изрядно перепало, хоть он и не нуждался в тумаках, усвоил другое исключение: потому и достигается равновесие, что чаши весов всё делят поровну – и радости, и печали, и добрую затрещину.

В гостинице Федерика привычно горел свет. Тень клетчатого оконца падала на реку, словно сеть, в попытке заарканить плывущие мимо листья, что сонно выныривают из ночной темноты и в той же темноте исчезают. Это напомнило Жёлудю сказ о худом неводе. История как раз для такого места как гостиница «Свободная минутка».

И как только радушный хозяин усадил постояльцев за круглый столик, книгочей завёл рассказ, дабы отблагодарить хорька за гостеприимство. А уж Свирель искусно обрамила слова музыкой…

«Вздумалось как-то рыбаку удить временем. Отложил он мотыля да удилище, присел на крутой бережок и принялся ждать. Заметили это чудачество братья и начали смеяться.

- Бестолочь! – говорят, - Чего удумал? Кто ж без удочки-то рыбачит!

- Время! – отвечал рыбак, - Я ловлю временем.

Услыхав сие, до того рассмеялись ловцы, что всю рыбу в реке распугали. Но затем поутихли и к вечеру воротились домой с богатым уловом. Лишь рыбачёк-чудачок вернулся ни с чем. А на следующее утро и вовсе раздумал вставать. Братья ушли с первой зорькой, а лодырь так и проспал на печи до полудня, не дуя в ус. Не поднялся и на второй день. Лишь уплетал на печи братскую уху. И только на третье утро пришёл на речной бережок.

Сошёл рыбачёк к воде и воздел горделивые очи на братьев.

- Глядите же, какой улов дарует время!

Ухватившись за верёвку, вытянул он невод, куда время должно было наловить осетров, налимов, карасей и ещё какой жирной рыбки. Однако сеть оказалась пуста. Ни рыбы тебе, ни времени! И то и другое утекло сквозь большую прореху…»

- А мораль сей басни такова: чтобы время удило для вас, сперва надо привести его в порядок и ежели потребно – заштопать, - заключил рассказчик и широко улыбнулся.

Друзья запили историю смородиной и за разговорами вдруг обнаружили, что в гостиной никого не осталось. Сквозь окошко сочилась заря, выкрашивая комнату в солнечно алый цвет с вкраплением радужных бликов от искрящихся в лучах склянок и флакончиков. Но даже хорёк пропустил это зрелище, потому как отправился спать, равно как и его постояльцы, кроме Жёлудя, Шишки, Орешка, Свирели да лежебоки Гризы.

И хотя в трапезной стало так просторно, что хоть в лапту играй, пятёрке спутников вдруг сделалось не в меру тесно. Должно быть, это в корчму ввалилось с пузатыми котомками время приключений? А значит, пора собираться в дорогу. К тому же крыло у сороки расправилось и уже не болит. Но зато начала болеть голова. Да и как ей не разболеться, если уши вдруг клюнул чей-то резкий и злобливый голос?

- Прекар-рсная история, книгочей. Время и впрямь требует порядкар-р. Однако и беспорядок бывает кар руку. Ведь когда бы ни перья Гризы, то кар-ркать мне по лесу долгие дни. Но всего пар-ра выпавших пёрышков подсказали мне, где искать. И кар-рково же было моё удивление, когда вместе с пропавшей пташкой я отыскар-р и вас – пропавших деревяшек.

Круто обернувшись на голос, компашка увидела в дальнем углу того, кого ранее не заметила. Но теперь солнце выхватило из мрачного закутка крупную птицу. Старый ворон, укутанный в выцветший плащ оперенья, словно предвестник беды, восседал на бочонке, нацелив в их сторону свой острый пронзительный взгляд. Ох, как недобро сверкают бусины угольно-красных глаз! А уж когда вострый клюв со скрежетом прошёл по точильному камню, даже ветерок за окном приутих. Ещё бы, ведь он лучше кого бы то ни было знал этого разбойника с большого полёта.

И к своей досаде Гриза тоже узнала его.

- Йанох… - испуганно обронила сорока вместе с парочкой перьев.

Орешек накрутил усы и взял слово.

- Чтоб мне треснуть сбоку. Значится, Йанох обернулся птицей, так ль, что ль? Так, может, ему крупы насыпать и на том разойдёмся?

- Далась мне твоя кар-рупа, безмозглая ты скар-рлупа. Я – ворон! А нам милее кор-рм иного сорта, - гордо прокаркал чародей и страшно сверкнул очами, - Побоища – вот лучшая кар-рмушка. И потому так важно сеять рознь. Что кар-рошо для врана, то плохо для людей.

- Кормушки лучше, нежели бранное поле, - согласилась с Орешком сосновка и с вызовом посмотрела на вещую птицу, - Каркай, не каркай, Зубоскал, а соловушка в свой час пропоёт. Ты всё проворонил: войны меж людьми не будет, поскольку мы вернём княжествам Семь Мудрств!

- Ты кар-ртела сказать «если», сосенка. Если вы вернёте Семь Мудар-рств... Но этому не бывать, - хищно сверкнув клювом, ворон соскочил с бочонка и зашагал к выходу, - Айда во двор! Там раскар-рою вам черепушки.

А по двору из солнечного блюда, словно молоко вперемешку с толчёной малиной, вовсю разливалась заря. И ветер сонно помешивал ложечкой редеющую пенку утреннего тумана.

Любуясь сей нехитрой кашеварней, Шишка потянула носом, вдыхая пряную осень так глубоко, чтобы аромат достиг самого сердца. Она даже зажмурилась от усилия. А когда вновь открыла глаза, взгляд пал на листочки, что мягко и беззаботно плывут по Тихоне куда-то за лесной горизонт.

«Возможно, туда, где река сливается с морем, а море – с небесами? – вдруг подумала смолка, - Возможно, туда же поплывут мои друзья, если я не одолею этого злодея? Но я одолею! Ради всех остальных…»

И когда Йанох, хорошенько утоптав дворик перед боем, наконец обернулся, чтобы вызвать первого супротивника, Шишка уже стояла на шаг впереди сотоварищей, чьи тревожные взгляды уткнулись ей в спину.

- Ты уверена, хвоюшка? Он ведь не шутит! – запричитала Гриза, но Шишка лишь отмахнулась да хрустнула кулачками.

- Не допущу! Не допущу ни разу! Дозвольте биться мне, сударыня! – вступился, было, Такльштоль.

- Дозволит-дозволит, скар-рлупка. Не сомневайся, - перебил ворон насмешливо, - Как только падёт эта выскочкар-р, считай, ты следующий, кар-ратышка. Дайте срок – все кар-рк один ляжете!

Ворон смерил противницу взглядом и медленно полоснул клювом по камню, издавая зловещий, режущий слух скрежет. И тут Шишка поймала себя на том, что впервые дрогнула в коленках. Но нет, дело вовсе не в страхе. По крайней мере, не за себя. Она боялась поражения лишь потому, что оно ставит под удар тех, кто дорог её сердцу. Забавно, но этот же страх придавал ей смелости.

- Значит, ты первая, кар-расотка? Что ж… - тревожная пауза сдавила виски, как затишье в преддверии бури, а затем ворон распахнул крылья и грянул пронзительно и остро, - Кар-р!!

- Выпусти пар-р! – в ответ прокричала Шишка и ринулась вперёд, спеша набить пару шишек пернатому задире.

Остроносые сапожки разметали листву, а меткий кулачок устремился к вороному лбу, словно пущенная из рогатки косточка черешни. Шишка оказалась быстра как ветер! Но в том и подспорье для птицы, что пернатым не впервой укрощать даже самые ретивые ветры.

Один взмах чёрных крыльев подбросил Йаноха вверх ни больше, ни меньше, чтобы Шишка просвистела аккурат под вороным хвостом. А уж хвост смёл сосновку хлёстким ударом, закружив будто маленький ураган, вздымающий лиственный вихрь.

Когда же ураганная Шишка наконец остановилась, превозмогая головокружение, её по-прежнему размытый взор выхватил-таки супротивника. Вернее – супротивников, ибо Йанох двоился перед глазами. И кого же из них прикажете бить?

Наобум выбрав правого, смолка оказалась неправа и просто рассекла воздух шипастой головой. Зато ворон хлопнул крылом по хвойной спине и преподал сопернице урок свободного полёта.

- Ну, я тебе пёрышки пообщипаю, каркуша! Дождёшься ты у меня! – закипая всё сильнее, дочь сосны подскочила с земли и махнула кулаком в сторону птичьего силуэта.

Бац! Кар-р…

- Попала, ха-ха! Ну что, птенчик, допрыгался? Мягкой посадочки! Будешь знать, как… - в одночасье картинка перед глазами обрела чёткость, и Шишка увидела, кого на самом деле бацнула, - Ой, Гриза, прости меня! Я вас перепутала…

- Минус один! – каркнул ворон, сверкая глазами, и тут же клюнул оторопевшую Шишку, - Минус два!

Злодей ликовал, наслаждаясь падением смолки и глухим звуком удара, какой бывает при колке дров. А когда убедился, что противница не может подняться, перекинул зловещий свой взор на Орешка.

- Ну что, кар-ратышка? Дождался. Ты – следующий!

И бравый Такльштоль, не мешкая, поднял деревянный меч в атаку. Ух и насадит он заноз пернатому обидчику! И уж точно выстоит супротив острого клюва. Ведь если даже кабан не расколол такой крепкий орешек, то чего говорить о каком-то там вороне?

Так, под рукоплескание соратников, страж лещины напружинил ноги и устремился к врагу стремительным выпадом. Однако и злодей не дал маху: отточенным метким движением он перехватил щепку клювом да сломал пополам, как соломинку, повергнув рыцаря наземь.

Глядя на это, Жёлудь содрогнулся от волнения. Неужто клюнет? Да безоружного? Ужели пойдёт на такое бесчестие?!

- Не бойтесь, друзья. Меч плечом крепок, - задор в голосе Орешка не угас, но к нему примешались плутовские нотки, - Ну, чего зенки вылупил, чернокнижник? Вот он я, пред тобою. Клюй вволюшку! Али тебе одни хлебные мякиши в пору, так ль, что ль?

Ворон угрожающе клацнул. А Орешек того и ждёт. Пущай себе клюёт – авось сплющится птичий клюв, будто олово. Ха! То-то потеха станет, когда ворон превратится в утку. А уж крякву-то чего бояться?

Словом, Такльштоль подначивал и так, и эдак, нахохлив лиственный плюмаж и растопырив лиственные же усы. Да только ворон не клюнул ни так и ни эдак, а просто взял да и выщипнул Орешку и усы, и плюмаж.

- Минус три! – возвестил победно, упиваясь тем, как обездоленный рыцарь, воя и причитая, пытается приладить листочки обратно.

- Нет, ну это уже слишком. Изверг, а не птица! Ох, сейчас он у меня попляшет… – Свирель не шутила. Она выхватила сопелку и принялась наяривать, намеренно не попадая в ноты, играя нестройно и до того отвратно, что даже глухарь улетит прочь, заслышав оную какофонию.

Вот и Йанох не выдержал, обхватил главу крыльями и зажмурился. Летучке удалось потрясти его! Потрясти, однако же, не сокрушить. За свою долгую жизнь матёрый ворон мог припомнить звуки и похуже. А главное – мог повторить их на беду Свирели…

Так что вскоре чуткие уши летучей мышки свернулись трубочками от череды истошных воплей, что издавал вороной полиглот, подражая различным птицам. Сперва взбешённому индюку, затем болотной выпи, а под конец добил индийским павлином – самой громкой птицей на свете, чей голос разносится на многие километры вокруг. И теперь уже Свирель закутала голову в крылья, беспомощно выронив дудочку.

- Минус четыр-ре! – вкусив очередную победу, Йанох устремил взор к Жёлудю, - Ну-с, кар-рлик, один ты остался. Выходи биться!

Жёлудь глянул через плечо. Так, на всякий случай, убедиться, что позади не стоит какой-нибудь другой кар-рлик, готовый биться вместо него. Но, увы, за спиной никого не было. Как говорится, летопись заканчивать летописцу.

- Биться-то? – повторил книгочей смущённо, - Признаться, в этом я не мастак. Всегда считал, что перо острее меча. К тому же, поговорка учит, что врана обидеть – счастья не видеть. Так что, Йанох, прости великодушно, но биться я с тобой не стану.

- Ах, не станешь? Ну, тогда ты уже проиграл. Кар-рнец тебе, мальчик-одуванчик!

- Одуванчик? – перехватил тот, - А что, это идея! Сказано было, что биться не стану, однако не сказано, что уступлю, - и с этими словами Жёлудь шагнул к ближайшему одуванчику…

Йанох признался себе, что никогда в жизни не смеялся как чайка. Да что там чайка! Ныне ворон хохотал так, что с деревьев облетели последние листочки. И немудрено, ведь глядя на героические потуги маленького, но храброго Жёлудя, невозможно оставаться хмурым. Даже суровая Шишка в такие минуты смягчалась. Она и сейчас посмеялась бы, когда бы в голове не гудело от удара вороньего клюва.

Ни первая, ни вторая, ни третья – вообще никакая попытка сорвать одуванчик не обернулась успехом. Дубок лишь кряхтел и пыжился, перехватываясь так да сяк. И будь это состязание борцов, победу надлежит присудить белоглавой пушишке, потому как неравный бой с одуванчиком вышел для книгочея боком – в конце концов, колпак попросту запутался вокруг тонкого стебля…

- Клянусь всеми неправдами, кар-ркой же ты растяпа! А ещё вздумал тягаться со мной – с великим Йанохом? Благокар-рствую – потешил. Ну а теперь… прощайся с жизнью!

Ожесточившись как никогда, колдун изготовился для последнего удара. Однако Жёлудь лишь улыбнулся в ответ.

- Ты, главное, помни: река невдалеке, - бросил он легко, словно пух одуванчика, навстречу вострому клюву.

Но что бы сие означало?

А то, что вместо сколотых щепок от удара во все стороны разлетелись пушинки. Десятки десяток пушинок набились в ноздри и клюв вещей птицы! И чем больше ворон пытался избавиться от них, тем сильнее они щекотали, превратив некогда страшное карканье чёрного вестника в нелепый скомканный чих.

- Ловко ты, мил-дубок, сдюжил. Играючи! – похвалил Такльштоль, глядя на то, как сверкают по склону поймы врановы пятки.

- И про водицу не забыл. Добро, Жёлудь! Ведь какой бы злюкой ни был Йанох, а всё ж мы не душегубы. Промоет клюв, прополощет горло, да и оправится, - очухавшись следом за витязем, молвила Гриза.

- Промоет, агась. Хорошо бы с мылом, дабы впредь не чернословить направо и налево, - добавила Свирель.

Не осталась в стороне от торжества и Шишка. Оная резво подскочила и, совсем не резво пошатываясь, сгребла всю дружину в объятиях.

- Наша взяла, братцы! Как ветром сдуло негодяя! – протрубила она, - Да только праздновать рано. Едва злодей горлинку прополощет, ринется в погоню. Так что берём ноги в крылья и ходь отседова. Дом под одуванчиком ждёт нас!

- Только наперво приклеим Орешку усы, - напомнила сорока.

- И спасём «богатыря» от былинки… - добавила Свирель и кивнула на Жёлудя, что до сих пор барахтался в траве.

Вот теперь Шишка и впрямь залилась развесёлым смехом и заразила им всех остальных. Смех исцелил раны обид и сопровождал друзей в полёте на восток, к тихой морской заводи. Туда, где под сенью одуванчика ютится маленький дом. Маленький дом, в котором векуют большие истории.

По дороге домой Жёлудь задался вопросом: а что, собственно, такое – этот самый Дом? Четыре стены и крыша? Очаг и перина? Двор и заборчик? Довольствие и уют? Место, где тебя ждут? Место, которого ждёшь ты? Или же нечто совершенно иное?

Когда в этих краях впервые поселились люди, у них не было ни того, ни другого. Они голодали, борясь за выживание с дремучими лесами и снежными горами. Немало бед и лишений снесли они, превозмогая тяжкое бремя чужаков на чужбине. Пока в один прекрасный день отчуждение не сменилось родством. Непостижимо, но однажды лесная страна приняла людей как родных чад!

Потому что впервые за много лет они перестали бороться с природой и начали с нею ладить.

Вилдкауда. Именно так назвали они свой новый дом. Вилдкауда или «край диких хвостов». Потому как всюду, куда бы ни шёл человек, следом непременно вился хвост из любопытных зверушек. Однако люди больше не гоняли их палкой, не стервенели из-за пропажи печенья, но сами приходили на лесные опушки и оставляли угощения в знак нерушимой дружбы.

Поэтому, рассуждая о Доме, неправильно спрашивать – «что?». Правильно спрашивать – «где?». И тогда всё сразу станет ясно. Дом – это там, Где живут мир и согласие.

Но когда же люди забыли об этом? Когда в их Доме воцарился раздор? И снова неверный вопрос. Не когда, а как. Как стался этакий разлад и что тому причина?

Вестимо: всему виною зверь, что вьётся за людьми помимо остальных хвостов. Да только зверь этот опасней всех на свете, ибо с ним не поладишь, не подружишься. И аппетит его не утоляют подношения. Ложь – вот имя сего зверя! Снедающая правду ложь. А где нет правды, не бывает и согласия.

Это чудовище привёл в земли Вилдкауда чернокнижник Йанох по кличке Лжечтец. И теперь Гриза очень хотела поведать ему, что на собственной шкуре узнала, насколько опасна и неукротима ложь. Но разве поверит сороке тот, кто сам постоянно обманывает? Смешно сказать, но в итоге Зубоскал провёл сам себя. Ведь когда Берест настиг его с поручиками, Йанох напустил таких враков, что стыдно исчислять! Взмолился он истово, явив сокровенное, будто приходится Бересту кровным дядюшкой, поручикам – кумом по кумовьям, а уж князьям и того седьмой водой на киселе.

- Складно сказываешь да не складно связываешь. Тебя послушать, так все люди Вилдкауда – одна семья! – рассмеялись поручики, но Берест осадил.

- А разве не так? Покуда Вилдкауда наш Дом, то и мы не чужие друг другу, - рассудил потомок Дубрава, - А что до тебя, дражайший мой «дядюшка»… айда на ковёр к царю-батюшке.

Так закончилась история Йаноха и началась новая глава в истории лесной страны. Где-то на самом краю материка её открыли тонкие пальцы ветра. Ибо в тот самый день, когда Жёлудь и Шишка достигли своего жилища, по миру разлетелся пух одуванчика, а с ним и заветы Семи Мудрств. Подобно зёрнам истины они попали в каждый дом, в каждые руки, в каждую книгу и в сердце каждого читателя. Потому что знания не должны собирать пыль в библиотеке – они должны жить в сердцах и умах людей.

Эпилог

Кукушка накуковала уже сотню лет, но Жёлудю казалось, что простоял он все двести. И когда левая нога опять занемела, он перевалился на правую, успевшую немного отдохнуть. А затем принялся вертеть головой в поисках того, кто подвёл бы черту сей постылой вахте. Однако вокруг по-прежнему ни души, ни лапки, ни усика. Лишь бугристая земля, укутанная пёстрою листвой, да облетевшие дубы, на чьих узловатых ветвях повисли лучи солнца. Вот такая осенняя картина, в центре которой стоит одинокий человечек. Да с таким усердием стоит, что вспоминается давняя потешка. Мол, чего стоишь без дела? А в ответ: вообще-то я Землю держу! Землю? – спрашивают, - но она ведь такая огромная, а ты такой маленький! А на это со вздохом: делаю, что могу…

Вот и Жёлудь торчал, будто столп мироздания. И вторило его занятию такое же упорное…

- Ку-ку! Ку-ку!

- Я так больше не могу! – наконец, летописец не выдержал, - Он не придёт. Ну, не придёт же! Пожалуйста, Шишка, давай вернёмся завтра, пока я не врос в землю! – воздев очи, Жёлудь взмолился так, что от жалости всхлипнул даже ветерок. Вот только Шишку этим не проймёшь.

- Уже и так завтра, дубовая твоя голова. Вчера ведь на том условились, что завтра воротимся снова. И воротились же! – проворчала смолка откуда-то с ветвей, недосягаемая взору, только слуху.

- Ку-ку! Ку-ку!

- Это было сегодняшнее завтра. А я говорю про завтрашнее завтра, - не унимался книгочей.

- Да ну тебя, дубинушка! Хватит кормить меня завтраками. Тебя послушать, так завтра вообще никогда не наступит.

- Так и есть, хвоюшка. Ведь стоит ему наступить, как завтра тотчас становится сегодня.

- Ку-ку! Ку…

- Тс-с, тихо! Кукушка умолкла. Стало быть, кто-то идёт, - Шишка прислушалась и ещё больше понизила голос, - Давай-ка соберись, дубок. План помнишь?

- Конечно. Я ведь его и придумал. На свою беду…

И вроде бы нужно плясать от радости, что близится час избавления, однако в душе не запела гармонь, но заплакала скрипочка. Да и сам дубок тут же сник, задрожал, как былинка на ветру. И немудрено, когда стоишь посреди опушки, где не спрятаться толком, не укрыться. А разве можно без укрытия жёлудю, когда поблизости хрюкнул кабан?

- Эх, враль ты, кукушенька, врушенька. Сто с вершком накуковала, а мне и завра не видать, - пролепетал сын дубравы, стуча зубами на каждом слове.

- Завтра никому не видать. Сам же сказал, что завтра никогда не наступит. Вот и не хнычь, - бросила в ответ Шишка, чья голова впервые показалась средь ветвистой кроны, - Соберись уже! Он тебя почуял. Тот самый вепрь, которого мы ждали. Давай, на счёт три…

- Два… - пискнула приманка.

- Один, - нажала смолка.

- Дава-ай! – Жёлудь не был уверен, что голос его достиг Шишки, потому что секач уже припустил к нему, громыхая копытами.

Душа летописца упала в пятки и он, к великому своему удивлению обнаружил вдруг, насколько она тяжела. Так тяжела, словно в лапти залили свинец. И теперь не то, что бежать – даже ползти не по силам! А ведь для того, чтобы план увенчался успехом, необходимо отпрыгнуть в сторону. Но Жёлудь не мог. В зелёных очах застыл ужас, в то время как рыжие глаза кабана вспыхнули неистовым огнём. И сколотый клык ничуть не мешал оскалу вселять трепет. Изъян сей, напротив, придавал морде вепря особую свирепость. Ну, вылитый атаман разбойников! Даром что без кольца в ухе.

- В сторону, Жёлудь! В сторону! – меж тем прокричала Шишка, летящая вниз шипастой бомбочкой. И если бы зверь воздел чело, увидал бы осколок собственного зуба, в руках зажатый, словно вострый нож.

Но он не видел ничего, кроме перепуганной добычи. А добыча не слышала ничего, кроме гула в ушах. И вот уже кабан разинул пасть, как вдруг пред самым пятаком его взметнулись щепки. Это Шишка упала на Жёлудя, отчего оба разлетелись в стороны, будто кегли. Секач же пронёсся мимо. Он даже не заметил, как ловкие сосновые ручки воткнули в пасть его осколок зуба. Однако же совсем не так, как вонзают ножи душегубы-охотники. И что это так вяжет дёсны? Неужто смола?!

Теряясь в догадках, кабан сделал кружок по опушке и вдруг остановился. Глаза его лучились радостью.

- Чего ж вы сразу не сказали, что с добром явились? – сказал он, проверяя прикус, который снова был в полном порядке. Ведь Шишка починила клык, когда-то сколотый Орешком! И теперь осколок на своём месте, крепко-накрепко приклеенный смолой.

- Можно подумать, ты бы нам поверил, - усмехнулась Шишка, отряхивая хвойное платьице, - Знаем мы вашего брата: сначала едите, а после глядите. Скажи-ка, дубок!

- Истинно так! Жёлудь упал, - книгочей тоже соскрёбся с земли и, перевязав лопнувший поясок, поравнялся с подругой, - Ты уж прости нас за былое, хрюша. Не со зла мы.

- Да знамо, знамо. Теперь уж всякий скажет, кто был прав, - закивал вепрь, - И вы меня, повинного, простите. Что сталось бы, не сдюжь вы с Зубоскалом? Война! А на войне потребны наши шкуры. Щиты крепить, броню дубить. Теперь же нет войны, и вволюшку гуляем. Не жизнь, а полная чаша! – он ещё раз проверил прикус и, одобрительно хрюкнув, зашагал прочь, шурша листьями.

- Полная чаша? То-то и оно. Полная чаша желудей, для которых завтра не настанет никогда, - вздохнул летописец, но в летопись записал совершенно иное. То, что неожиданно открыла ему Шишка.

- Да не горюй ты, Жёлудь! Коли завтра не настанет, надо жить сегодня. Вот и вся наука. А теперь пойдём-ка домой. Сплету тебе новую тесёмочку.

Конец

Полное собрание героев

Когда старые приключтения миновали, а новые ещё не пришли, что же остаётся героям? Уж точно не зелёная тоска! Взяли они да сошлись на лесной опушке, расселись за широким столом и вволю пируют всей разношёрстной компашкой. Присаживайтесь и вы, дорогие гости, послушать их задорные песни!