Дом Дорвиль. Добрая сказка для умных детей и неглупых взрослых

Глава 1. Парадный заезд

Посвящается Лёше Трухачёву, пусть он в Дорвиле никогда и не был

Это был ужасный отпуск.

Взрослые назвали бы это каникулами, но на каникулах обычно делают что хотят и сколько хотят. А не киснут в лагере с племянницей, которая годится по возрасту в сёстры. А если всё же там оказываются, то по своему желанию. И не потому, что эту торнаду в косичках никак нельзя было отпускать совсем одну. И уж точно не потому, что в клане только один старший ребёнок. И тем более никому не важно, что из него суровая нянька, как из губки вентилятор.

А лагерь этот – перекись. Для него - слишком глупый, для неё – слишком скучный и по расписанию. А ещё компьютер с собой нельзя, селёдка на обед и купаться только строем. И страшилки у вожатых не менялись со времён постройки главного корпуса. Так что результат поездки предсказуем – истерики, слёзы и тихий бунт через неделю.

Как и предсказуема была реакция родителей и родственников – суета, пустые уговоры и в итоге - перевод в другой лагерь. Который вроде как не лагерь даже, а отель типа пансион. Или пансионат – Диль разницы так и не ощутил. В каталоге обещали домашнюю обстановку и развлечения на любой вкус. В реальности из плюсов в пансионате был только сад, вмещавший гораздо больше народа, чем казалось на первый взгляд. Дети потерпели ещё неделю, а потом потребовали вернуть их домой.

Но дома в самом разгаре был разгром под названием «капитальный ремонт» и пускать туда детей было бы… неразумно. Поэтому взрослые обеих семей кинули клич и взялись за всех родственников – ближних и дальних. И в конце концов всё же нашли дальнюю родственницу, согласившуюся принять детей на месяц-другой.

Родственницу звали Меморадия Доусон. Взрослые сказали звать её тётей Меморадией, но сами за глаза называли тёткой Меморой. Тётка слыла чудачкой, жила где-то на отшибе в своём особняке и, по слухам, не выбиралась в свет последние лет тридцать. И то, что она вдруг согласилась принять маленьких гостей, взрослых весьма удивило. Но выбирать не приходилось, так что теперь дети ехали к ней гостить.

Если получится – то надолго.

Диль никогда тётку не видел, но судя по описанию, это был тот самый человек, который надоумил родителей назвать ребёнка таким неудобным именем – Диллинг. Наверно, это должно было избавить его от обычных обидных дразнилок. Но во дворе и в классе ребята растащили имя на части и дразнили его Лунгом-Кунгом, Илигой-очкариком и Лилей. Диль же предпочитал быть просто Дилем. Максимум – холоДИЛЬником в дружеских чатах.

Нет, правда - Диллинг Бернглад… - это слишком сложно. Сам Диль с недоверием относился к людям со слишком громкими и звучными именами. Человек всё-таки должен быть похож на своё имя, потому что иначе он просто большой обманщик. А если у тебя не имя, а бряцающий на каждом шагу доспех и ты ему изо всех сил соответствуешь… другим людям будет с тобой непросто.

Вот поэтому Диль своё имя обычно и укорачивал – чтоб не гремело и не блестело.

То ли дело, когда ты Лиза – всё просто, понятно и никаких вопросов. Жаль только, что Прасковина-младшая - динамитная обезьянка на пружинках и спокойна, только когда спит, рисует или читает большие книжки с картинками. Хорошо хоть, что чаще всего она сама себе находит занятие. И всё об ней воспитание – следить за тем, чтобы она не слишком безобразничала и не залезала на опасные высоты. Ну и не питалась бы только одними конфетами, а хотя бы иногда разбавляла их котлетами. А также чистила зубы, мыла уши и говорила другим людям «здрасьте» и «пожалуйста».

Жаль только, что электровеников с косичками нельзя подключать к двигателю для пущего ускорения автомобиля. Тогда они были бы заняты делом, а не задёргивали бы окружающих до полной потери вежливости. Долгая дорога и так не в радость, а тут ещё они настроение на минус ноль множат. Потому что когда одной Лизе скучно… лучше бы было скучно пятерым Дилям.

Может, даже десятерым.

Автомобиль дальнего родственника одолевал уже который поворот грунтовой дороги. Диль пустыми глазами смотрел вперёд – все пейзажи уже давно слились в один. И если смотреть на них сбоку, начинало подташнивать. А если смотреть на дорогу впереди – то ещё пока ничего: в глазах не рябит.

Сбоку опять капризничала Лиза, уже в который раз затевая играть в белого бычка. Его эта бесконечная рогатая бессмыслица раздражала, но предложить взамен было нечего: Диль свой нехитрый запас дорожных развлечений в виде игр в города и рифмы исчерпал ещё утром. Потому что трудно играть в них с тем, кто ни городов, ни рифм…

Тут машина неожиданно скрипнула тормозами и остановилась окончательно. Диль понял это по тому, как дальний родственник сложил руки на руле и откинул голову на подголовник кресла. За день они не раз останавливались, и Диль уже научился различать, где вынужденная пауза на светофоре, а где долгий перерыв. Сейчас ожидался очень долгий перерыв у чьих-то ворот.

И явно не придорожного кафе.

Дети тут же выпали из машины на свежий воздух. Родственник (Диль так и не запомнил, кем же они друг другу приходятся) посидел ещё немного и вышел из машины. Достал ключи и теперь возился с тесным багажником, выгружая из него чемоданы с детскими вещами. Диль же стоял рядом и ничего хорошего от нового дома не ждал.

Его ничто не радовало. Придорожный столб с табличкой «поместье Дорвиль» - плохо, потому что хвастливо. Большой старомодный дом – плохо, потому что старый, неудобный и вообще для поместья маленький. Диль, правда, поместий никогда не видел, но они всё равно должны быть больше, шире и глубже. Сад-парк за строгим белёным штакетником – вообще мрак, потому что зарегулирован, подстрижен и выровнен по линеечке. И вся эта зелень только для внешнего вида, а не жизненного пользования.

Зато вышедшая на шум тётка оправдывала все ожидания – сухопарая, в допотопном строгом платье и чопорная. Настолько чопорная, что её так и тянуло назвать Щелкунчиком и сделать кривой книксен. И властная: всего один взгляд - и родственник, что их сюда доставил, уже в машине и поскрипывает шинами отсюда. Даже не спросив ни про переночевать, ни даже холодненького попить.

Ладно хоть вещи выгрузить успел.

Тётка смерила детей колючим взглядом (Лиза даже съёжилась и притихла) и дёрнула глазами – идите, мол, за мной. Ни здрасьте, ни очень приятно познакомиться. Очень подозрительная тётка.

Сад как-то проскочил мимо сознания – Диль больше следил, чтобы не отстать от тётки, не выпустить из рук чемоданы и не дать Лизе спрятаться в каком-нибудь кусте побольше. Он-то к её причудам вроде внезапного желания прикинуться волнистым ленивцем уже привык. Но не хотелось бы вот так сразу показываться перед тёткой с ненужных сторон.

Дом изнутри не порадовал – светло-салатовые стены (только краска, никаких обоев), высокие потолки, крепкие двери и крутые перила. И общий вид, как в музее – всё довольно красиво, но только не для жилья. И руками ничего интересного трогать нельзя. Так что ещё вопрос, где будет хуже – здесь или в первом лагере.

Сейчас Диль бы охотно вернулся в пансионат – но родственник наматывал по пыльной дороге уже какой километр. Так что пока приходилось вести себя тихо и ни на что не нарываться.

Вводная экскурсия не затянулась – детям показали их комнату, ванну и дверь на кухню. Потом выдали постельное бельё и озвучили нехитрые правила общежития: не буянить, без дела не визжать, по ночам спать, музыку громко не шуметь, бардак не разводить, по субботам убираться в комнате.

Тётка была не слишком словоохотлива, и каждую фразу будто откалывала от себя ломом. И весь её вид говорил о том, что она не собирается утруждать себя вмешиванием в жизнь детей. И ждёт от них того же.

С одной стороны это радовало – жизнь под присмотром и по расписанию уже немного… утомила. С другой стороны, маячившая на горизонте самостоятельность немного пугала – Диль никогда ей не занимался. Хотя, вроде всё нужное он по отдельности уже делал.

Время от времени.

Постояв для порядка над душой, тётка ушла к себе. Лиза тоже куда-то уже делась, поэтому затаскивать вещи в комнату и устраиваться на ночь опять выпадало ему. Диль страдальчески вздохнул и пошёл исполнять любимое нелюбимое упражнение – затаскивание колёсных чемоданов по лестнице.

Но два переезда и спартанский образ жизни в лагере, оказывается, неплохо так его закалили. И новое вселение прошло без особых усилий. Даже не пришлось морочиться с делением комнаты на личные закутки – в комнате уже стояла складная ширма с драконом в ирисах. А больше обустраивать было и нечего. То есть было – но не сейчас, потому что комфорт всегда происходит со временем.

И вообще раскладывать девчачьи вещи себе дороже.

Тут Диль с удивлением заметил, что он уже не такой злой и недовольный, каким был всего полчаса назад. И что всё не так плохо, как было раньше. Комната не слишком большая – но так и не слишком маленькая. Обставлена странно – но это лучше, чем лагерная палата на шесть коек. И плесенью со старостью тоже не пахнет – а значит, дом активно обитаем. А то, что он похож на пустой музей, тоже не страшно – зато ни с кем в коридоре толкаться не придётся. И в комнате в меру прохладно, хотя сплита он так и не заметил. А это тоже важно, потому что под кондиционерами он то и дело простужается.

Диль вздохнул и выглянул в окно: Лиза уже висела на дереве и трескала зелёные груши прямо с ветки. Он позавидовал её неприхотливому аппетиту и решил провести себе экскурсию по остальной части дома. Всё же по этому вопросу тётка ничего не говорила, а всё, что не запрещено, то разрешено. А значит, можно сунуть нос в любую комнату – кроме разве что тёткиной спальни.

И ободрённый этой мыслью Диль вышел в коридор, прошёл немного, и открыл первую приглянувшуюся дверь. На него тут же выпало три коробки, два узла и большой плоский футляр.

Было не сколько больно, сколько неожиданно. Диль отряхнул пристукнутую причёску, потряс головой и аккуратно составил разлетевшиеся узлы и коробки. Хорошо хоть лёгкие. А вот футляр оказался неожиданно увесистым и… прочным. Диль положил его поверх стопки и задумался – от чего такой футляр может быть? В памяти всплыло слово «готовальня», но вот что оно означает, Диль толком не помнил.

Судя по въевшейся пыли и потемневшей латунной табличке, готовальня была старше не только его, но и его отца, и даже отца его отца. Диль нащупал запирающий шпенёк, оттянул его, поднял крышку... в лицо ему пахнуло стимпанком и консервированной историей: этот измерительный набор сделали ещё в те времена, когда инструмент был немного оружием и служил не одному поколению владельцев.

Диль попробовал пальцем иголки кронциркуля. Пощёлкал зажимами штангеля. Вставил грифель в коленчатый сустав разметчика и попробовал его на блокноте – радиус держался с точностью до микрона. Взвесил на руке инженерный транспортир, похожий на стильный рунический кастет и подумал, что, похоже, этот дом всё же не так плох и скучен, как казалось вначале.

***

Прошло несколько дней. Тётка всё так же была молчалива и строга. И не было видно никаких поползновений к её смягчению и налаживанию родственных отношений. Не сказать, чтобы тётка детей сразу невзлюбила: ко всему остальному Меморадия, похоже, относилась точно так же – не более, чем это минимально необходимо. Впрочем, детям было не до растапливания холодной тётки: события развивались совсем не так. Тут бы с собой в ладах остаться, не то что с неразговорчивыми взрослыми в плиссированных платьях.

Каждый день приносил с собой такое, что ни в какие ворота не укладывалось и ни в какие рамки не шло. И потому дети решили складывать свои впечатления не как обычно – по времени, а по месту их происхождения. Только так можно было не запутаться в пестром калейдоскопе этого такого скучного на первый взгляд дома.

И по молчаливому их согласию первым таким местом стала…

Глава 2. Гостиная

В Дорвиле, где ни одна из комнат не ведёт себя как положено, Лиза больше всего полюбила гостиную. И даже называла её, как и местные – Дори. И неважно, что в Дори почти всегда было пасмурно, то и дело дул сильный ветер, таща за собой высокие волны. Зато там был песок для песчаных замков, пучки водорослей для париков песчаных статуй и много красивых ракушек с интересными камушками. И ещё много другой всячины, выносимой на берег приливом.

И не страшно, что вода здесь никогда не прогревалась глубже полуметра. Всё равно зайти глубже не получится: перед пляжем лежало несколько огромных плоских глыб, высовывающихся из воды даже при приливе. Поверхность у глыб была неровная, и даже прилив так и не сумел выгладить их до конца. Зато перед ними осталось немного мелководья, в котором Лизе так хорошо кататься в ослабевших на глыбах волнах.

Диля мелководье тоже устраивало: потому что тогда не надо смотреть за Лизой в оба глаза. Хотя сам он домашнему морю не доверял. Он вообще не понимал, как в комнате вместо четвёртой стены вверх может быть спуск к дикому пляжу вниз?! И как вообще море может поместиться в доме? И есть ли в этом море что-то кроме этой маленькой бухты, зажатой между высоких скал? А ведь Диль не раз пытался идти вдоль скал, пытаясь найти другие берега. Но скалы быстро уходили в мутную воду, которая скрывала острые выступы и зубцы, которые ни оплыть, ни обойти.

Хотя он не раз пытался.

Возможно, дело бы продвинулось, будь у него лодка и пара вёсел. Но в бухте не было даже захудалого плота, а единственное весло висело у Бырбуль на стене. Весло было частью интерьера, и его бы не отдали. Хотя Диль не понимал, кому нужны студийные фотографии, когда любой фон можно наложить на хромакей? Тем более кому нужны батарейки и фотоплёнки, когда все уже давно снимают на телефоны?

Но Дорвиль – странный дом и здесь на вопросы «зачем?» и «почему?» ответ один – «так есть». Но Дилю всё равно было любопытно - откуда у Бырбуль взялась её главная ценность – огромный копировальный аппарат, занимавший треть комнаты и стоявший в самом крепком углу домика?

Фотостудия детям была неинтересна – в отличие от своей хозяйки. Бырбуль была прекрасным собеседником и радушным хозяином. Она много знала, показывала мелкие фокусы и могла между делом научить важным вещам вроде точного броска дартса, завязывания морского узла или даже ремонту стула с помощью кирпича, тряпочки и сухих веточек.

Особенно хорошо было с ней разговаривать, когда Бырбуль начинала наводить порядок. Все четыре щупальца, какое с метёлкой, какое с тряпочкой, так и мелькали, словно живя отдельно от хозяйки. Сначала это немного пугало, но быстро завораживало, и уже было не важно, что именно говорит их хозяйка.

Бырбуль была отнюдь не самым большим обитателем бухты. Но стоило ей упереть щупальца по бокам от вечного рабочего передника - и сразу становилось понятно, кто в этой бухте главный.

После моря, конечно.

Правда, дети никогда не видели, чтобы Бырбуль кем-то командовала. Но раз бухту до сих пор не завалило морским мусором по самые шпигаты, кто-то этим регулярно и упорно занимался. Дети даже знали, кто именно: кроме лавки Бырбуль, на пляже стояло всего два домика: торговца рыбой Дорбуса и магазинчик сувениров Фугита.

У Фугита водились разные интересные штуки вроде ожерелий морского стекла и кораблей в бутылках. Но за каждую вещь он требовал монеты. И чем они были больше и блестящей, тем лучше. Монет у детей было немного, так что к Фугиту они заходили больше посмотреть. Он был не против - собирателю явно льстило внимание к своей коллекции, изменяющейся после каждого шторма.

Дори – суровое место и её обитатели давно привыкли к тому, что после приступа буйства природы что-то придётся искать, что-то чинить, а что-то навсегда потеряется. А взамен шторм вынесет на берег что-то новое. Жизнь – это череда случаев и к ним надо относиться спокойно.

Потому что море – оно такое: оно много даёт и много берёт.

Это такая у Фугита была странная привычка: в разговоре то и дело переходить на какие-то морские истории без начала и конца. Причём делал он это так ловко, что Диль ни разу не смог поймать этот момент перехода. Вот только что они вместе разглядывали старое бронзовое грузило, решая, на что оно больше похоже – на слизняка или на толстую мышь. И вот уже – бац - и нужно слушать историю, произошедшую не здесь и не с нами.

Из всех историй Фугита Диль запомнил только две. Первую – про пирата столь ловкого, смелого и хитрого, что его пушки стреляли серебряными ядрами. Потому как для железа и свинца в трюмах его корабля уже давно не было места: всё было занято богатой добычей. И что в итоге победил его не вражеский флот, не болезнь и даже не шторм: в погоне за добычей пират забыл обработать свой корабль и на обратном пути тот просто съели корабельные черви. Дилю пирата жалко так и не стало, зато фразу «море глупых ошибок не прощает», он запомнил очень хорошо.

Вторая была даже не историей, а сборником советов про то, как переходить через затопленный половодьем мост. Диль не понимал, зачем он запомнил эту скуку, но уж больно ярко и убедительно Фугит всё это расписывал. Так ярко, что Диль был уверен: как перед ним ляжет какая-нибудь грязно-бурная река с остатками переправы, он перед ней точно не спасует.

Когда шёл дождь, становилось холодно. Бырбуль и Фугит закрывали свои домики и куда-то уходили. Зато Дорбус работал допоздна и в любую погоду, а под его навесом всегда был свободен один из трёх столиков. А ещё у него всегда было что за этими столиками пожевать.

Диль рыбу не любил, Лиза терпеть не могла вовсе. Но коварный Дорбус никогда не говорил, из чего сготовлено то или иное блюдо – только странные названия, ничего детям не говорившие. А носить с собой словарь, заглядывая в него перед едой, было лень даже заучке-Дилю.

А ещё Дорбус любил переиначивать названия. И попробуй тогда узнай в кукумбрию скумбрию, а в тиляпии и сивуче – рыбу. И попробуй узнай, что морской огурец совсем не овощ, а ламинарии и актинии не живут на берегу с копытами и хвостиками. Так что дети быстро поняли: когда не знаешь что это – это есть проще.

И вкуснее.

Конечно, в Дорвиле была кухня, а дети умели управляться с ножом, кастрюлей и сковородкой. Но одно дело крутить носом перед маминой манной кашей и совсем другое сварить её самому без комков и синей пенки. И хотя Лиза готовила самозабвенно и увлечённо, вредина-Диль отказывался каждый день есть банан в шоколаде с растаявшим мороженым вместо подливки. Правда, когда он сам брался за фартук, то даже яичница отдавала палёной резиной и была несолёной. Так что неудивительно, что дети часто приходили к Дорбусу, пусть у него и не всегда было вкусно.

А ещё у Дорбуса была подзорная труба. Ну а как же иначе подавать свежую жареную рыбу с морской капустой без трубы и остроги, крест-накрест висящих на стойке? Никак.

Диль долгое время думал, что труба – муляж, но однажды оказалось, что труба вполне настоящая и её очень даже можно одолжить посмотреть. И Диль несколько раз так и делал – брал трубу и осторожно лез на крышу. Чтобы уж не мытьём, так катаньем узнать то, что происходит за пределами бухты.

И что там вообще есть, кроме моря.

Соломенная крыша была шаткой, балки приходилось нащупывать пальцами рук и ног, а колючки из соломы так почему-то никто до сих пор не удосужился выбрать. Но Диль был упорен и на трёх конечностях осторожно лез по балкам вверх. И старался не думать, что один неверный шаг – и полетишь вниз через потолок прямо в очаг со скворчащими большими медными сковородками. Но, в конце концов, преодолевая осмотрительную дрожь, Диль забирался на самый верх. И там, балансируя на сучках стропильного бревна, он смотрел на море.

Труба давно заржавела, утратила почти всю позолоту и застряла в полуразвёрнутом положении. Наверное, от этого изображение в ней было всё время перевёрнутым, как бы Диль её не тряс и не переворачивал. Но даже так, когда он смотрел на верхнее море и нижнее небо, там были только волны, тучи и куски пены на гребнях очередных солёных валов.

Лиза же в трубах ничего не понимала, а лазить на крышу ей запрещали. Хотя сама она говорила, что не очень-то и хотелось. После чего брала найденную в кладовке удочку и шла ловить рыбу. Однажды это увидела Бырбуль, не выдержала и показала Лизе, как это делается. Но у Лизы всё равно осталось своё мнение, как нужно правильно удить.

Жаль только, что червей Лизе найти так и не удалось. Они наверняка жили в оранжерее, но Меморадия строго-настрого запретила детям туда заходить. А если тётка-молчунья потратила целую минут на строгие запреты – видимо, туда и впрямь не стоило ходить. Но Лиза не отчаивалась и искала червякам замену.

Но на хлеб, печеньку и даже кусочек сардельки никто не покушался. Хотя вредина-Диль говорил, что рыбки просто не успевают ничего сообразить за те пять минут, что Лиза может ровно посидеть на одном месте. Лиза же говорила, что он балбесина орясина сушёный водолаз.

Насмотревшись, наловившись и накупавшись, дети возвращались к Дорбусу. У которого уже были приготовлены две пахнущие миски с кусками чего-то съедобного. Иногда одинаковые, но чаще разные – так интереснее и всегда кажется, что в чужой миске кусочки вкуснее. И их можно незаметно оттуда таскать, отвлекая очкастую дылду ронянием ложек-ножек и криком «смотри, кто летит!». Хотя на такое не ведутся даже подготовишки.

В плату за еду Дорбус охотно брал ручки, ластики и игральные карты, которые иногда находились в ящиках трюмо по всему дому. Дорбус их внимательно просматривал, доставал вольтов и девяток, а остальные отдавал назад. Но однажды Лиза по ошибке притащила ему гадальную колоду, потому что она больше и картинки на ней интереснее. Дорбус вытащил одну карту, позеленел, накричал на Лизу и выгнал её из бухты.

В ту ночь на Дори обрушился особо мощный шторм.

После этого Лиза целую неделю не приходила в гостиную, пока случайно забежавший туда Диль не встретил Фугита. Тот сказал, что маленькая сеньорита не виновата в капризах погоды. Никто в Дори не держит на неё зла, но брать на себя роль гонца с дурными вестями всё же не стоит: их не любят.

Ещё иногда на пляж приходила рыжая лошадь с роскошной белой гривой. Она с интересом обнюхивала Лизу, обфыркивала Диля и обмахивала обоих своим пышным хвостом. Это было хорошо, потому что стоило ветру затихнуть, как тут же откуда-то налетали противные мошки и активно мешали жить.

Лиза лошадь обожала и специально выискивала для неё водоросли погуще и позеленее. Лошадь их хрумкала, но без всякого удовольствия. Если же у неё было хорошее настроение, лошадь ложилась рядом и позволяла себя гладить и плести косички из своей гривы. Сама же фыркала, прядала ушами и косила на Лизу фиолетовым глазом.

А Лиза даже не скрывала, что считает лошадь заколдованной. Хотя бы потому, что как ни придёшь – лошади нигде не видно. Хоть всю бухту оббегай и под каждый камень загляни. А потом она просто выходит из-за какого-нибудь домика, будто всё время там и паслась. А если это не колдовство, то тогда что магия вообще?

Диль в колдовство не верил, но был вынужден согласиться – что-то с приходом лошади не так. Да и её мотивы тоже были не до конца ясны. Потому что когда лошади казалось, что надвигается буря, она вставала и начинала пихать детей к двум массивным буфетам, которые отделяли гостиную часть комнаты от бухты. Самым непонятливым при этом доставалось по мягкому копытом.

Но лошадь никогда не ошибалась, и часто шквал налетал на Дори ещё до того, как дети успевали скрыться за шкафами гостиной. И тогда сквозь пелену дождя дети видели, как лошадь несётся к скалам, лихо скачет по маленьким уступам куда-то вверх и в сторону. Затем косая стена воды окончательно накрывала Дори, и детям приходилось уходить.

До следующего раза.

***

А пока Дори заливал и трепал очередной шторм, затяжную непогоду можно было переждать, отправившись в очередной раз исследовать…

Глава 3. Подвал

В подвал вела мраморная лестница в два с половиной пролёта, с высокими и узкими ступеньками. Скользкая даже на вид. Настолько скользкая, что даже Лиза переставала бежать по лестнице вприпрыжку и спускалась-поднималась по ней как настоящая леди: по одной ступеньке зараз и крепко держась за дубовые перила. Она бы съезжала по ним, но перила были шершавыми даже на глаз. И отказывались скользить, какие бы гладкие шорты Лиза не надевала. Из-за этого Лиза иногда даже дулась на лестницу.

Диль же подозревал, что кто-то специально натирает ступеньки и щербит перила. Может, этим занималась сама Меморадия. Но он никогда не заставал тётку на лестнице с ведром, щёткой, наждачкой и баллончиком полироли. Впрочем, она могла этим заниматься рано утром или совсем поздно вечером, когда даже Лиза спала без задних ног.

Лестница вела в большую комнату, где было только два неудобных старомодных кресла и ободранный столик между ними. У столика болтались все ножки, так что ставить на него что-то тяжелее дамской сумочки не стоило. Диль пробовал пару раз подкрутить столику ножки, но только перемазался в пыли, ржавчине и мелких опилках. А столик как шатался, так и продолжал шататься с ножки на ножку.

По-хорошему столик стоило бы заменить на что поприличнее. Но в одиночку Диль утащить столик не мог, а Лизе до мебели не было никакого дела. Да и Дилю, собственно, тоже – он в подвал не за столом приходил сидеть. Но воспитание требовало порядка.

Или хотя бы возмущение НЕ-порядком.

Ещё в комнате было две пары дверей. Одна пара вела в ярко освещённую правую сторону, где было много комнат по обе стороны коридора. Другая пара вела в Мрачную сторону, а потому была всегда закрыта, хоть и не заперта. На то была причина – на Мрачной стороне никогда не горел свет, а окон в подвальном коридоре не было.

Возможно, на Мрачной стороне тоже были лампы и выключатели к ним. Но возле дверей никаких кнопок не было, а вглубь заходить было боязно. Хотя выключателей для правой стороны тоже не было, но это было как-то неважно. Диль, правда, говорил, что всё же нашёл их, но Лизе их так и не показал.

Вредина такая.

Насколько мог судить Диль, правая и Мрачная сторона были одним помещением с комнатой-перемычкой посередине. Потому как и там и там были:

- Прямой коридор с узкими колоннами (за которыми даже Лиза не могла спрятаться);

- Три толстые трубы, идущие поверху и кажущиеся ещё более толстыми из-за своей утепляющей обёртки;

- Ну и двери по обеим сторонам коридора;

Но все они (во всяком случае те, до которых дети добрались), были заперты. Но некоторые замки на правой стороне всё же поддавались мультитулу Диля и Лизиной напористости.

Иногда там были только пустые стены, иногда в них было что-то интересное. Один раз это был чей-то кабинет с большим столом, большим флагом в одну стену и не менее большую карту в другую. Карта была очень подробная, но на незнакомом языке и названия на ней ничего не говорили даже Дилю-всезнайке.

Другой раз это была репетиционная комната какой-то группы. Потому что зачем ещё в комнате нужны крутящиеся табуретки, две изукрашенных гитары, одна гитара-бас и виолончель? Но дети не умели на них играть, а на слишком громкие (и противные) звуки виолончели приходила Меморадия. А барабанов не было вообще. Поэтому Диль закрыл эту дверь без особых сожалений.

Ещё раз за дверью оказался огромный офис, заставленный странной и причудливой мебелью, за которой было очень весело прятаться. На полках пустых шкафов и стеллажей спокойно помещался даже нескладный Диль, а Лиза умудрялась прятаться даже под полумягкими стульями с бахромой.

Один раз пришедшему в одиночку Дилю попалась дверь с повреждённым и полувывинченным замком, который открывался совсем просто. Если его, конечно, сначала ввинтить обратно. То есть можно было войти и так. Но замок был так несложен и так неприятно болтался, что почему было его сначала не починить и уже потом открыть? Там ведь только поймать определённый момент, когда нужно надавить на замочную личинку. Так что Диль сначала поставил замок обратно, а потом уже ловил момент. Дверь подалась, и Диль осторожно всунул внутрь голову – мало ли что там?

Но за дверью были только тускло блестевшие балки полированного металла. Очень хорошо уложенные металлические полированные балки. Уложенные компактно и удобно: подходи и бери. Ни за что не зацепишься. А уж как аккуратно там были сделаны места соединений и перекрытий… какая там была резьба, проймы и втулки… какие фланцы и фиксаторы… так что неудивительно, что при взгляде на них Диля накрывало странное чувство – хотелось сразу брать, хватать, тащить, выставлять и собирать, собирать, собирать…

Балки были сравнительно лёгкими – Диль даже мог приподнять одну за край. Наверно, если поднапрячься, он даже мог сколько-то её протащить. Метра два, не больше – дальше бы он упёрся в стену. И уже всё – места для манёвра не оставалось. Даже удивительно, как балки вообще смогли сюда так аккуратно заложить.

Дилю даже подумалось, что сначала построили стены этой комнаты, в неё сложили все эти прекрасные железки, а уже потом построили вокруг весь остальной дом. И чтобы теперь вытащить балки отсюда хотя бы в коридор, потребовалось бы минимум три дюжих старшеклассника. А перед этим надо было ещё сделать дырки минимум в двух стенах и потом не раз их расширять – концы у некоторых балок были разлапистые.

А если открыть ящики с хранящимся там крепежом – толстыми, в палец, болтами, гайками по полкило и поистине богатырскими заклёпками, искушение Большой Сборки становилось вовсе нестерпимым. Но в комнате едва-едва хватало места, чтобы влезть переносчикам, взять самую верхнюю деталь и точными, тютелька-в-тютельку, движениями вынести её отсюда.

Куда уж там собирать это большое-непонятно-что. Это ведь могло быть что угодно: линия высоковольтной передачи, осветительная вышка и даже каркас быстровозводимого здания. В общем, всё что угодно из того, что имеет строгие линии и ажурный металлический скелет.

Поэтому зайдя к балкам ещё пару раз, Диль починил их замок как следует и закрыл дверь – чтоб попусту не соблазняться. И уж тем более не подбивать на это Лизу – у неё хватит энергии, чтобы долго и упорно тащить балку в коридор. И уже там упасть рядом с ней совсем без сил.

Растаскивай их обеих потом обратно по нужным комнатам.

Ешё детям попались две совсем простенькие двери, открывающиеся ногтём и запираемые, видимо, только чтобы двери не хлопали на сквозняке. За первой был стенной шкаф, набитый какими-то старыми бумагами, рулонами и схемами. С тех пор туда частенько наведывалась Лиза, когда ей нужен был большой лист, чтобы нарисовать на нём что-то громадное с мелкими подробностями.

Вроде бочки-чайника на карандашах-колёсиках.

А за второй оказалась каморка. Совсем маленькая – только чтобы поместился только стол, стул и трубы. Много труб. Очень много. Они занимали все три стены, и на них было много вентилей, кранов, бирок и приборов со стрелками.

Одни трубы были горячими и иногда подпускали парком. Другие были холодными. Под металлом третьих угадывалось сильное движение и с них что-то скапывало в маленькие аккуратные лужицы.

Одни трубы пели, другие посвистывали, третьи гудели, четвёртые шипели, пятые что-то неразборчиво бурчали. То громче, то тише, то не на шутку бранясь между собой.

Всё это было негромко, но очень внушительно. Это убеждало даже непоседливую Лизу ничего тут не трогать, потому что она ничего в этом не понимает. А если тронуть – может быть нехорошо. Зато здесь можно было хорошо посидеть и порисовать. Лиза говорила, что здесь даже лучше, чем в парке – тоже жизнь и суета вокруг, но никто не подходит с глупыми вопросами, от которых нужно быстро убегать.

Иногда в подвале оказывалась Меморадия и после неё все двери оказывались закрытыми – кроме дверей на правую сторону. Диль не раз пытался подсмотреть, где тётка держит связку ключей, чтобы попробовать открыть неподдающиеся двери, но в присутствии детей Меморадия всегда сидела в кресле с особо неприступным видом и явно кого-то ждала. Веселиться при тётке не получалось, поэтому дети быстро убегали наверх, так и не встретив того, кого ждала тётка.

В отличие от остальных комнат, подвальный коридор не пытался изгибаться змеёй, увеличиваться и меняться за спиной. Во всяком случае, правая сторона вела себя именно так – двери не тасовались туда-сюда, не меняли своё количество и всегда вели в одни и те же места.

Про Мрачную сторону дети ничего утверждать не могли, поскольку далеко не заходили, хотя не раз собирались. Но странное дело – каждый раз, когда они собирались с духом и шли обследовать Мрачную сторону, мощный фонарь с рефлектором и целой батареей лампочек куда-то девался. Диль обвинял Лизу, что она всё разбрасывает и ничего потом найти нельзя. Лиза же говорила, что она-то хоть помнит, что куда положила. А вот Диль рассеян, как старая бабка и может положить что угодно куда попало и в любой момент. Сам наверняка опять искал тайные знаки у четырёх дверей в холле и оставил фонарь где-то на комоде.

Время уходило на перебранку и бесполезные поиски, а Мрачная сторона так и оставалась страшной загадочной территорией. Лиза даже собиралась рассказывать Дилю о том, что там есть целый склад оторванных правых кукольных рук, которые ждут неосторожного путника, чтобы вцепиться ему в шею и унести его Большой Швее, чтобы она пришила руки к новому телу. Но тогда скучный Диль мог назвать её обманщицей и потребовать показать, что там такое действительно есть. Конечно, Лиза не была трусихой, но темноту всё же не любила.

Да и вдруг там действительно есть такой склад?

Диль же утверждал, что на самом деле подвал никуда не удлиняется, а в конце Тёмной Стороны есть ещё одна лестница и за ней есть ещё одна сторона. А может, что подвал удлиняется только влево и там будет ещё лестница и ещё сторона, ещё лестница и ещё сторона – и так до бесконечности. И вообще имеет смысл попробовать найти на первом этаже вход на вторую лестницу и попробовать спуститься по ней – вдруг там есть выключатели для Мрачной Стороны и всё не так страшно?

Но пока они добрались только до того места, откуда слабенький луч выхватывал из коридора ещё одни закрытые двойные двери поперёк коридора. И даже Диль не мог утверждать, что за ними не стоит Большой Гробот, только и ждущий, чтобы его побеспокоили. А Лиза его даже нарисовала и иногда пыталась им пугать Диля, когда тот снимал протереть свои очки.

Он же только отмахивался.

Конечно, будь это просто неосвещённый коридор, они бы рано или поздно забрались бы глубже. И даже попробовали бы открыть неосвещённые двери. Но в темноте кто-то обитал. Лиза называла их механопауками. Диль пытался обзывать их спидерами, но быстро перестал: звучало противно.

Механопауки никогда не покидали Мрачную сторону и не выходили из дверей в холл, даже если предоставить им такую возможность. И когда дети убегали от них с криком, то механопауки не гнались вслед и не скреблись своими суставчатыми ногами в двери. А если посветить на них фонариком – быстро убегали за пределы ярко освещённого пятна, елозя по самой границе светотени. На пугающие крики не реагировали и вообще вели себя странно.

На них можно было бы не обращать внимания, но они позвякивали, шуршали и иногда трогали за ноги своими холодными лапками. А ещё механопауки вели себя по-разному – иногда бегали почти у самой двери, а иногда можно было пройти почти половину предполагаемой длины Мрачной Стороны, прежде чем суметь заметить хотя бы одного. Но на пути назад механопауки могли вдруг могли перегородить дорогу, и тогда через них приходилось спотыкаться и отбрасывать ногами в сторону. А это куда интереснее, когда по подвалу вдруг пролетел сквозняк и захлопнул двери в Перемычку.

В такие моменты дети вспоминали, что в темноте обитают существа и покрупнее. Они обитали глубже в темноте и редко выходили к дверям ближе, чем на три комнаты. И если механопауки были в общем-то безвредны и помещались под кепкой, то их старшие родственники доходили Лизе до пояса и могли чувствительно двинуть током.

Лиза, которая пару раз успевала рассмотреть их в неверном свете телефонного фонарика, говорила, что у них вперёд выступают два уса с блестящим шариком на конце, которые и бьются длинными искрами. Диль бы ей не поверил, но сам не раз слышал потрескивание и видел крохотные вспышки в глухой темноте.

Лиза обзывала крупные железки пучарами и говорила, что они стукали её своими усами и что это было весьма неприятно. Но эта фантазёрка могла и присочинить.

Конечно, можно было бы попробовать вынуть одну-две лампы с правой стороны и попытаться наладить освещение хотя бы поблизости от входа в Мрачную сторону. Но лампы были так далеко задвинуты за трубы, что в своё время Диль чуть было не поверил Лизе, что потолок на правой стороне светится сам. А ещё Диль не без основания полагал, что именно на трубах механические пауки и отсиживаются.

И если снять лампы он мог и в одиночку, то вот ставить их надо было вдвоём. Но электричество – штука серьёзная и копаться в нём тоже надо спокойно. А не отбиваясь одной рукой от целого скопища механических лап, стоя на качающейся стремянке. Потому что Лиза – не лучшая опора из-за того, что как всякая девчонка, она боится несимпатичной живности. И ещё визжит так, что пальцы сами разжимаются.

Впрочем, Диль ещё не видел никого, кто бы дружился с пауками и змеями.

Диль пытался понять, кто же такие эти механопауки и что с ними делать. Он даже смастерил сачок из старой шляпы, которую как-то нашёл в гардеробной. И хоть не с первого раза, но всё же одного механа заловил и убежал с ним, прежде чем остальные успели что-то сообразить.

Диль захлопнул за собой дверь, подпёр её какой-то ребристой железкой и пошёл к столику, чтобы внимательно разглядеть свой трофей. Вытащенный на свет и перевёрнутый вверх ногами паук расслабленно лежал в шляпе и иногда подрыгивал лапками.

Лапки были сделаны из конструктора и заканчивались резиновым башмачком. В сочленениях стоял регуляторные блоки, отвечающие за взаимный угол наклона лапочных сочленений. Выглядело весьма сложно, но управлялось достаточно просто. И, как и в живом пауке, всё самое интересное было в корпусе – обтекаемом и маленьком, не больше крышки от шампуня. И совершенно гладком – ни кусаться, ни плести оптоволоконную паутину механопаук не мог.

Это радовало – паутину Диль терпеть не мог. Но это также значило, что в механопауках нет штепселей и розеток. А значит, и заряжаются они тоже не как нормальные девайцы. А потому великую экспедицию за Паучьей Зарядкой можно было сворачивать. Хотя бы до того момента, как удастся найти какие-то записи и упоминания о глубинах Мрачной Стороны.

Диль был уверен, что записи есть и есть они именно в подвале. Возможно, что в одной из запертых комнат. Или в бумажной кладовке под грудой ватманов с неведомыми планами и непонятными чертежами. И он бы точно их нашёл – если бы на сотом ватмане его не начинало неудержимо клонить в сон.

А надежды на Лизу не было никакой: она с трудом дожидалась, когда в мультике объяснят устройство ловушки на булькозавра – где уж тут вдумчивое чтение сухих схем. Но Диль всё равно ей сказал о своих подозрениях – иногда Лиза проявляла чудеса памятливости и ответственности.

Это убеждало Диля в том, что не всё ещё потеряно в этом мире.

Кроме лап и корпуса, в механопауке других деталей не было. И раз в лапках не было никаких тайн, надо было лезть в корпус. Диль уже хотел было его расковырять ножом и плоскогубцами, но механопаук так засучил лапками, что Лиза закричала, чтобы Диль его отпустил. От неожиданности Диль разжал руки, паук выпал и прямым ходом рванул к дверям на Мрачную сторону. Оказавшимися почему-то приоткрытыми.

Больше Диль на механопауков не охотился. Потому что никак не мог придумать, как бы спрятать то, что останется, так, чтобы эта Лизка-во-все-бочки-затычка это потом случайно не нашла. Но диэлектрическую броню из йогуртовых бутылок по вечерам всё же шил.

Если не забывал.

***

Но пустые пластиковые бутылки, большие портняжные иглы и даже мощный налобный фонарь - в общем, всё, что нужно для диэлектрического доспеха – это вещи для обычной жизни не самые нужные. А значит, просто так шкаф не откроешь и их оттуда не возьмёшь. И единственное место, где точно всё это есть – это…

Глава 4. Кладовая

Из которой можно было и не вылезать – столько там было всякой всячины. Вот только эта всячина была так плотно утрамбована в кучу, что попытка что-то достать вызывала маленькую лавину вещей, стоявших сверху. И Диль убедился в этом в первый же день. И регулярно убеждался позднее, когда ему в очередной раз требовалось что-то срочно найти.

Казалось бы, чего проще – навести один раз полный порядок и потом просто ставить всё на место. И Диль даже пару раз пробовал привести свой нехитрый план в действие.

Но, как он ни бился и упирался – стоило закрыть дверь, досчитать до пяти и открыть её снова - будто и не было долгих минут приборки. А кладовая опять выглядела так, будто в неё запихали в два раза больше вещей, чем могло в неё влезть. Кстати, если досчитать до трёх, а потом резко дёрнуть дверь – выходило пополам на пополам: иногда бардак успевал навестись, иногда – нет.

Диль что-то подозревал, но сам не знал что. Поэтому несколько раз ставил телефон на запись и оставлял его сверху прибранной стопки. Но телефон то и дело соскальзывал в какие-то узкие щели, прижимаясь камерой к бокам ящиков и коробок, А если положить его камерой вверх поверх прибранных вещей – снимал потолок без всяких перемещений, стуков и грюков.

А откроешь – бардак снова тут как тут.

Тогда Диль понял, что нужно запастись терпением и наблюдать самому. Оставить дверь открытой и ждать, пока что-нибудь не произойдёт. Что было бы можно, если не тугой дверной доводчик. Так-то с ним справлялась даже Лиза, но удерживать его долго быстро уставали руки. А удерживать дверь своим корпусом Диль передумал, когда заметил, что внутренняя ручка любит цепляться за спинные шлейки, ремни и просто карманы – боковые и задние, без разбору.

Наука, конечно, наукой – но ходить в порванных шортах стыдно. Даже если только до детской, а там переодеться. Потому что Лиза такой хороший момент для дразнилок, конечно, не упустит. И обязательно окажется рядом не в лучший момент. Но и просто так Диль отступать не собирался. И даже поставил эксперимент – взял кирпич, найденный тут же, подложил его под раскрытую дверь и стал ждать трансформаций.

Минута, другая, третья – кладовая и не думала превращаться, перемещаться и перемешиваться. Стоять прямо было скучно, и Диль на автомате опёрся на дверь. Кирпич выскользнул, дверь поехала, а не ожидавший такого подвоха Диль упал и чувствительно стукнулся лбом.

Больше он подобных экспериментов не ставил, подозревая кладовую если не в коварстве, то уж в самозащите – точно. И его подозрения только усилились, когда однажды Лиза заметила, что дверь в кладовку живая и дышит. Хотя Диль всё же полагал, что у медленных ритмичных колебаний поверхности двери есть более простое и понятное объяснение, чем дыхание целой ожившей комнаты. Вот только умные и подходящие слова он забыл, а без них пришлось бы согласиться с Лизой, что дверь живая. А это Диля категорически не устраивало.

Вне зависимости, считать кладовой живой или нет - было два надёжных пути найти в ней что-то нужное. Вообще-то три, но от расшвыривания и беспорядочного метания между коробками, сундуками и шкафами быстро устаёшь.

Хотя у энергичной Лизы как-то получалось.

У Диля было не так хорошо с лишней бодростью, поэтому он предпочитал второй путь – путь целенаправленного поиска множествами с извивом. Лиза предлагала назвать его проще - «змеёй на охоте», но Диль предпочитал научную угловатость неточным поэтическим изяществам.

Предположим, надо найти щётку для волос, потому что свою Лиза привела в негодность, зачем-то пытаясь расчесать куст мелких колючек в саду. Щётки – это что-то про уход и заботу за внешностью, а ещё это женское и в родстве с малярными кистями. Поэтому если при разборе коробки пошёл слой пудрениц и маникюрных инструментов, а в соседнем ящике лежат валики, банки с краской и куски обоев, то щётка точно где-то рядом.

Извив же был нужен, потому что иногда нужную вещь могли переложить вверх-вниз-вправо-влево, просто разбирая коробку в поисках чего-то ещё. Тогда нужно было расслабиться, думать о чём-то своём, ища в коробке что-то другое, но только не то, что нужно. Потом достать приглянувшуюся вещь и поставить её куда-нибудь рядом, чтобы перед уходом забрать с собой.

Часто искомое тоже там было.

Третий же путь был сложен, парадоксален, но гарантировал результат. В его основе лежала простая мысль - если навести порядок в общем, то точно найдёшь частное. Ну или будешь точно знать, что его там нет.

Удобство же кладовки было в том, что достаточно было сделать только первую часть мысли – навести общий порядок. И не обращать внимания на то, что это ненадолго. Главное было довести порядок до состояния, чтобы можно было пройти, не спотыкаясь и хотя бы примерно ориентироваться: удочки и снасти лежат здесь, детали от бытовой техники в этом шкафу, а значки с пуговицами и замочками – вот в этих банках. И наведя подобие системы, можно полезть снимать что-то подпихнутое на шкаф и найти то, что было нужно. Ну или что-то, вполне это заменяющее и даже лучше.

Как кладовка узнавала, что именно было нужно – ещё одна загадка, дёргающая Диля за любопытство. И следуя за ним, Диль обнаружил, что если наводить порядок только ради наведения порядка, то… можно было получить что-то старое и интересное из тех времён, когда деревья были выше, трава зеленее и флибустьеры не чета нынешним.

Один раз это был настоящий морской кортик в кожаных ножнах, выпавший из рыбацкого сапога. Диль с ним носился несколько дней, потом положил на полку в библиотеке - разрезать страницы в старых книгах. Нет, кортик, конечно, вещь серьёзная, но уж больно парадная. Зачищать им провод или резать колбасу просто неудобно.

В другой же раз, когда Диль всерьёз завёлся и со смыслом проторчал в кладовке полдня, пропылившись с ног до головы, то нашёл под перевёрнутым аквариумом тяжёлый ящик. А в нём - настоящий дуэльный набор: пара лепажей, пороховница, белые перчатки и другие этикетно-дуэльные подробности. Жаль только, что это всё было под толстым стеклом, из-за чего ящик походил на огромный леденец. И с таким же поведением – как Диль не бился, но отделить стеклянную крышку от основания так и не смог.

Награда была хороша, но налюбовавшись, Диль всё же положил ящик обратно. Во-первых, под стеклом пистолеты были не интересней, чем на фотографии. Во-вторых, пушки детям не игрушка, а рассчитывать на здравомыслие Лизы при соблазне таких размеров не приходилось. Уж если он сам с трудом сдерживался, то она бы точно понеслась играть ими в пиратов.

Спасибо, если не зарядив.

Да и тётка точно бы не одобрила такой предмет декора. Так что не без сожаления, но Диль всё же задвинул награду на дальнюю полку и привалил рухлядью, чтобы не бросалась в глаза. Что было обидно ещё и потому, что Диль неоднократно наблюдал, как Лиза делала из кладовки кукольный домик и тоже получала за это свою награду. Хотя её перестановки трудно назвать было приборкой: скорее даже наоборот. Диль сначала тихо завидовал, потом попробовал сделать нечто подобное.

Это было непросто – у него было не настолько лёгкое и сильное воображение, чтобы вообразить из маленькой комнатки крепость. И на штаб она тоже не была похожа. В конце концов, творчески намучившись, Диль сотворил что-то похожее на бункер с баррикадами. И получил за это награду – большой чёрный бинокль в жёстком футляре. От него пахло непонятно чем, но это заставляло вставать прямее и выкатывать грудь колесом.

Вот только Диль так вымотался, добывая из себя идею для перестановки, что радоваться награде уже не мог. Поэтому без особых сожалений отдал бинокль Лизе, когда она попросила. Она тут же достала бинокль из футляра и убежала подглядывать за птичками, живущими на верхушке старого дуба на заднем дворе.

Поразмыслив и привыкнув, Диль сделал неожиданный вывод - кладовка любила не сколько приборку, сколько упорядоченность и систематичность. Может, даже ритм – если он вообще есть в неподвижных объектах. Ну или ей просто нравилось активное участие. А все эти перестановки и перекладки – просто такая же форма удовольствия, как собаке чесание за ушками и трепание поперёк шёрсти:

Проявление внимания.

***

Ну а если ты всё-таки не хочешь признавать, что комната живая, хотя это так и видно – тогда тебе потребуются умные слова. Много умных слов, сложенных в правильном порядке. А за умными словами, особенно обладающими убеждающей силой, люди обычно ходят туда, где собрано много разных книг. И называется это место…

Глава 5. Библиотека

Лиза библиотеку не любила. Во-первых, здесь было неинтересно бегать – все шкафы были угловатые и стояли так, что на поворотах приходилось биться об них боком. Во-вторых, все книги были без картинок. А те, что были с картинками – были до ужаса скучными. Ну кому, скажите пожалуйста, понравится смотреть на грузовые пароходы в разрезе? Вот если бы это были парусники, большие, и не в разрезе, а в море – тогда другое дело.

Но нудный Диль говорил, что если Лизулька-воображулька будет и дальше выбирать книги только по цвету и размеру, то она так и будет смотреть на схемы геральдирования круглых щитов с медной окантовкой. Лиза же говорила что бледный крокодил очки напередил. И она сама будет выбирать, что ей читать.

Ещё Лиза не всегда различала, где право, а где лево. А ещё любила пугаться, громко визжать и убегать, куда глаза глядят. Поэтому Диль устроил настоящие раскопки в кладовке, пока не нашёл целую бобину крепкого синего шнура. И был необычно настойчив, внушая, чтобы Лиза всегда носила его с собой. И чтобы всегда, когда оказывалась в библиотеке, обвязывала одним концом шнура том потолще. Может, это было не слишком уважительно к книгам, зато сильно упрощало её поиски.

Потому что в библиотеке нормальным был только правый ближний угол. Все остальные хоть и были видны, но дойти до них было невозможно – стены отодвигались вдаль при любом шаге вперёд или влево. А ряды бесконечных шкафов только скрадывали перспективу. И если зайти влево или прямо достаточно глубоко и потерять направление, то обратно можно было уже и не выйти.

Дилю в этом отношении было проще – у него было врождённое чувство направления. Правда, оно указывало только на север, но этого было вполне достаточно – правая, полунормальная, стена как раз была в том направлении. Достаточно было дойти до неё, повернуть вправо и идти, пока не упрёшься в совсем правильный угол. А там и дверь уже в двух шагах.

У Лизы же встроенного курсографа не было и потому ей каждый раз приходилось строить из себя Тесея. Лиза не знала, кто это такой и это было ещё одним поводом в библиотеку не ходить.

Ей было бы гораздо проще ориентироваться, будь на какой-нибудь стене значимый ориентир – часы или картина. Или какой-нибудь узор. Ну или если бы на ней узора не было, а на всех остальных он был. Но стены библиотеки были на редкость однообразны. Разве что на передней стене иногда проглядывали окна. Точнее, даже не сами окна, а пропускаемый ими свет.

Это было правильно, потому что на потолке ламп не было. Вот совсем. А вот сквозняк был, и потому по ночам и вечерам здесь было… страшновато. Правда, иногда между шкафами и полками встречались читальные столы с настольными лампами в зелёных абажурах. Но встречались столы редко и неравномерно, а их лампы светили не слишком-то ярко и больше на стол. К тому же обычно они были выключены, так что после пяти вечера в библиотеку было лучше не соваться.

Даже с фонариком.

Возможно, будь Лиза постарше и не одна, а с подружками, она бы обязательно устроила в библиотеке авантюрную пижамную вечеринку с забегами от стола к столу. Но детей в Дорвиле было только двое, а Диль авантюр не любил и пижам не носил. Да и спать в библиотеке странно и неудобно.

Но, видимо, всё же не всем: если зайти поглубже в книжные дебри в поисках тома про сенегальские марки, то в книжном море находился жилой уголок. Там был ковёр, потрёпанный оранжевый диван и жёлто-коричневый клетчатый плед. Иногда под пледом вкусно спал старичок.

Его вполне можно было принять за Деда Мороза: во-первых, у него была длинная окладистая седая борода. Во-вторых, он ходил в большом красном халате, шитым золотым узором. В-третьих, у него был хитрый прищур бледно-голубых глаз и широкая улыбка, точь-в-точь как на старых праздничных открытках.

Но при этом старичок был совершенно лыс, мал ростом и всё время ходил в мягких выцветших сиреневых тапочках. Предположим, на празднике Дед Мороз всегда в узорчатой шапке, поэтому про лысину никто и не знает, но тапочки! Главный праздничный волшебник не может ходить в тапочках!

Особенно таких стоптанных.

Конечно, было проще спросить у самого старичка – он это или не он? Вот только старичок на детей не реагировал. Совершенно. При этом глухим и подслеповатым он не был – если вдруг с полки падала книга, или грохотал ножками об пол задетый (а точнее – специально приподнятый) шкаф, то старичок вздрагивал и оборачивался. А если ему загораживали обзор, старичок только отмахивался, протирал глаза и читал дальше, будто Лизины ладошки были стеклянными.

Лиза продолжила бы попытки обратить на себя внимание. И наверняка бы добилась контакта своими хулиганскими выходками. Но Диль каждый раз по возможности отвлекал её от этой затеи. Не потому что так уж уважал старость - хотя и это тоже. Было одно обстоятельство, заставлявшее Диля подозревать, что старичок отнюдь не так прост и безобиден, как может показаться. И оно состояло в том, что вокруг него всегда было тихо, и другие библиотечные обитатели обходили его десятым рядом.

А они отнюдь не были лютиками-цветочками. И даже не фикусами-кактусами. Диль вообще подозревал, что они не настоящие, а сбежали из какой-то магической книги. Или книга была обычная, но на неё уронили философский камень, и её обитатели очутились на свободе. И оказались отнюдь не приветливыми и дружелюбными.

Диль это точно знал.

В тот раз неприятностей, как обычно, ничто не предвещало. Диль уже несколько раз заглядывал в библиотеку и ничего такого не обнаружил – книгохранилище как книгохранилище. Но на этот раз за ним увязалась и Лиза, которой опять стало скучно.

Диль нашёл роскошно иллюстрированный (и ещё более роскошно пахнущий) альбом Оружейной Палаты и увлечённо его пролистывал. Лиза же сидела на корточках и приставным шагом обходила полки в поисках детских книжек с большими картинками. А когда Диль почуял неладное и поднял глаза, её уже и след простыл.

Кричать в библиотеке не принято, поэтому Диль просто заглянул за один ряд, за второй… Лизы нигде не было. Но она могла просто спрятаться за полки – тем более их ширина это позволяла. Тогда Диль пригнулся и развернул стопы, чтобы тише передвигаться и лучше слышать – долго быть бесшумной Лиза не умела.

Странно, но книжных рядов оказалось гораздо больше, чем могло вместиться в этих стенах. А вот Лизы всё равно видно не было.

Побродив ещё минуты две, Диль решил, что она его обхитрила и выскользнула за дверь, когда он отошёл далеко от двери. Тоже неплохой итог для пряток – тем более, что она так уже делала. А значит, надо было возвращаться и придумывать, что бы ей сказать в ответ такого, когда она начнёт дразнить его индейским плохим охотником Тощим Вегетарианцем.

Под руку подвернулась книга, лежавшая поверх остальных книг на одной из полок. Диль цапнул её, чтобы было чем воспитательно стукнуть Лизу по темечку, когда она наконец найдётся.

У книги была странная обложка – шершавая, но мягкая. Диль понюхал её – книга пахла мамиными перчатками, а значит, была заделана в кожу. Вот только кому и зачем заделывать книгу в кожу в наш просвещённый век? Только если хочешь нагнать пафоса.

От этих мыслей Диля отвлеки посторонние звуки – скрипение, повизгивание и даже, кажется, почавкивание. При всей её невоспитанности Лиза таких звуков не издавала. В библиотеке уж точно. Диль замер на месте, покрутил головой и пошёл на звук.

И через три ряда пришёл.

Лиза сидела на перекрёстке и, кажется, что-то считала на пальцах. А над ней крутились три синих полупрозрачных фигуры. И их вид не предвещал ничего хорошего.

На какое-то время Диль завис, не зная, что делать. Людьми фигуры не были, да и вообще их здесь быть было не должно. Но Лиза явно пребывала в плохой компании, и надо было что-то делать. А что делать, если они не люди и здесь их быть вообще не должно? А Лизу надо из плохого окружения вытаскивать, особенно если эта плохая компания не из людей состоит, и чему они могут научить хорошему…

Из дурного цикла его вывела книга, выпавшая из рук и больно ударившая по любимому большому пальцу правой ноги. При ударе книга раскрылась и, поднимая её, Диль заметил на рисунке те же морщинистые сливовидные морды в балахонах, что крутились сейчас вокруг Лизы. А под рисунком было что-то написано не по понятному.

Латыни Диль не знал, но на следующих страницах были пояснительные картинки, а изгоняющая фраза была подчёркнута красной линией и напечатана большими буквами. Рядом был рисунок человека с огромными ладонями, который собирался кинуть в кого-то чем-то тяжёлым и уже отвёл руку за спину. Только четырьмя пальцами врастопырку и прижатым большим ничего не схватишь и не кинешь. Но размышлять было некогда, и наскоро повторив заклинание, Диль вышел в проход.

Фигуры всё так же кружились вокруг Лизы в охотничьей пляске и его не заметили. Диль почувствовал, что у него подгибаются коленки, и что если он отведёт руку назад, то просто свалится. Это его разозлило, и он головой приказал коленкам укрепиться, а пальцам сгибаться. Хоть не сразу, но тело послушалось. Диль встал в нужную позу и начал говорить, прежде чем понял, что забыл слова.

- Fugere manes hinc! – и выбросил вперёд отведённую руку.

Получилось пискляво и неубедительно. Но фигуры оглянулись и через пару секунд пустились наутёк.

Диль на ватных ногах подошёл поближе и начал тормошить Лизу. Племянница имела серый вид, и словно спала сидя. Но на вопросы отвечала и руками-ногами шевелить могла. Диль поднял её и вывел обратно к двери, то и дело опасливо косясь по сторонам и оглядываясь: теперь за каждой полкой ему мнилась притаившаяся бяка.

Была ли она там или нет, но всё обошлось. И даже когда он вернулся за книгой, никто не попытался на него напасть, укусить за ухо и поцарапать пятку.

С тех пор Диль накрепко запомнил, на какой именно полке лежит гримуар в обложке из жёлтой кожи. Да он теперь всегда держал бы гримуар при себе! Он так и неоднократно пробовал делать - забирал с собой и ночью прятал под подушку, в чемодан и даже в шкаф, на нижнюю полку с грязными носками. Всё равно за ночь гримуар исчезал и появлялся на своём месте на шестой полке четвертого стеллажа слева от двери.

Пришлось в очередной раз смириться и учить защитные заклинания наизусть: Диль уже убедился, что если второпях искать нужную страницу, когда на тебя летит что-то угрожающее – то можно и не успеть. Впрочем, заклинания были не сложнее подлежащего со сказуемым и дополнением, да и толк от них был здесь и сейчас. Так что Диль поднапрягся и выучил все пять базовых приёмов изгнания. И применял их каждый раз, когда ощущал рядом с собой книжную угрозу.

Он немного переставил слова и изменил последовательность движений, чтобы можно было выпаливать все заклинания за один заход. И получив комплексный отлуп, никакие библиотечные на вторую попытку уже не осмеливались.

Конечно, было заманчиво попытаться отделить какого-нибудь библиотечного от остальной стайки, догнать, загнать в угол и попробовать подчинить. В гримуаре (если судить по картинкам) такие заклинания были. И не такие уж чтобы сложные.

Но одно дело смотреть на дрессировщика в цирке и совсем другое – самому встать на его место. Даже без засовывания головы в пасть тигру. Диль был мальчик отнюдь не робкого десятка, но вот так добровольно нарываться на неизвестности и неприятности… он человек стильных очков, а не безрассудного риска.

Так что пока приходилось ходить и оглядываться, а при подозрительных шорохах танцевать на месте странные танцы. А ещё учить Лизу делать так же. Учитель из Диля был так себе (как и из Лизы благодарный ученик), но Лиза любила танцы, а Диль точно знал, что это нужно. Так что не сразу, но приобщение племянницы к защитным стойкам произошло.

И к добру или к худу, но Лиза той первой стычки с библиотечными совершенно не помнила. Это сильно усложняло Дилю деланье племяннице внушений, чтобы она была осмотрительна, осторожна, смотрела под ноги, никогда… и вот она уже опять убежала. А догонял Диль её редко. В основном, когда всерьёз прижало, и кто-то попал в серьёзные неприятности.

Ладно хоть библиотека Лизу почти не привлекала.

Диль же туда заглядывал регулярно. Во-первых, потому что не оставлял попыток поискать ответы на вопросы, почему Дорвиль такой странный дом. Ну а во-вторых, Лиза была весьма утомительна, и присматривать за ней было довольно хлопотно. Так что убедившись, что племянница поглощена чем-то важным и не понесётся в ближайшее время искать проблем себе на хвост, Диль спокойно уходил читать интересные ему книги.

В этом ему помогала его личная полка. Не то что он её лично выстругал, принёс и приколотил на свободное место. Просто однажды он нашёл необычный шкаф с узорами, декоративными ангелочками и с позолоченными ножками. И с полками, не заставленными даже наполовину. А это было весьма странно – остальные полки были плотно забиты. Порой настолько плотно, что нужный том приходилось вытаскивать, упёршись рукой и ногой в шкаф.

Присмотревшись, Диль обнаружил на каждой полке маленький кармашек, а на нижней полке в углу – чернильницу, стальное перо и стопку карточек, хорошо подходящих к кармашкам. Во всех кармашках уже стояли пожелтевшие выцветшие бумажки. Кроме того, что был на самой верхней полке.

Кстати, совершенно пустой.

Диль попытался прочитать старые карточки – безуспешно: чернила давно выцвели. Разве что на одной из карточек ещё читался странный знак – тройное кривоватое равно в угловатых скобках. Нарисовано красиво, но непонятно – Диль никогда не слышал про такой арифметический оператор. А для монограммы это слишком сложно. Ну или глупо – потому что получается какая-то бессмыслица.

Так что Диль пожал плечами и потряс чернильницу – там до сих пор булькало. Тогда он взял карточку и, стараясь не ставить клякс, написал на карточке своё имя. Подул на картон и бережно вставил карточку в пустой кармашек. Чернила немного расплылись, но имя вполне читалось.

Гром не грянул, кактус из пола не пророс и даже печать на ладони не проступила. Диль подождал ещё немного, пожал плечами и поставил на полку недочитанную книгу про похождения двух робоконструкторов в разных мирах.

Тоже ничего.

Тогда Диль решил не умничать и пользоваться полкой как обычной полкой в обычной библиотеке. Сначала он ставил туда то, что его заинтересовало. Позднее там начинали появляться другие книги. Они не всегда были по теме, но всё же стоили своего времени.

Конечно, будь книги расставлены по порядку, своя полка могла бы и не понадобиться. Но неведомый библиотекарь расставил в своё время тома по большому приколу. И не сказать, чтобы книги стояли совсем уж без смысла. Иногда встречались целые полки, объединённые одним автором, темой, серией или просто – размером и цветом обложек. Или книги стояли на полке в беспорядке, но в целом в шкафу было много чего похожего друг на друга. Диль даже пытался навести на это какую-то систему, но потерпел неудачу.

Да и не очень-то и хотелось.

Зато со временем Диль стал замечать, что больше не тратит по полчаса на кружение по рядам, а довольно точно выходит к своей полке и уже от неё ищет что-то новое. Диль поднапрягся и нашёл явные ориентиры на случай, если его внутренний курсограф что-то собьёт.

Большая красная книга, два ряда вперёд, найти большую синюю и от неё три ряда влево. Здесь надо внимательно искать маленький белый томик стихов в бумажной обложке с жёлтой полосой. И от неё ещё ряд вперёд и дальше можно уже на ощупь.

Иногда Диль забирался в такие места, где не смогли прорасти книжные шкафы и лишь стояли редкие неровные саксаулы низких каталожных ящичков. Но их не то читать – рассматривать было неинтересно. Хотя Диль всё же попробовал. И хоть слова на карточках были все знакомые, внятного смысла за ним не вставало. Видно, нужен было знать тот шаблон, по которому они строились. Ну и задачу, для которой их записывали.

Но это расследование Диля не привлекло.

А ещё в библиотеке не было ни одной пары одинаковых книг. То есть, может, и были, но Диль до них так и не дошёл. Максимум, что ему удалось – дойти до мест, где начиналась литература на испанском.

И это в сочетании с канцелярскими островками наталкивало на мысль, что где-то в глубине библиотеке могут лежать и более интересные области и территории. Например, трактатные крепости Средневековья или занесённые песком закаменевшие стоячие инкунабулы мёртвых языков. На крайний случай Диля устроили бы заснеженные нормандские свитки и растрескавшиеся египетские папирусы.

Но то ли библиотека была устроена как-то по-другому, то ли такие области лежали гораздо глубже, чем он мог ненадолго зайти.

Для разъяснения этого вопроса нужна была экспедиция. Хорошо подготовленная, с едой, водой, большой рулеткой и курвиметром для рисования карты. Но это должно было занять несколько дней, а это было вне его возможностей. То есть он бы отправился и, скорее всего, со всем этим бы справился. Но это означало оставить Лизу без присмотра, а её самостоятельности Диль не доверял.

Ну вот ни капельки.

***

Делу время, потехе – час. А без труда не вытащишь рыбку из пруда. Но сколь синей верёвочке по дому не виться - всё равно придёт время лечь спать. И единственное подходящее и предназначенное для этого место - …

Глава 6. Детская

Казалось бы – в таком странном доме, как Дорвиль, и сны должны сниться странные. Но они были вполне обычные – насколько Диль вообще мог об этом судить. У Лизы спрашивать об этом было бесполезно, но кошмары её точно не донимали.

Возможно, за это были ответственны некоторые детали интерьера детской. Тот же ловец снов - если это вообще был он. Просто обычно это деревянный круг с перьями и бисерными висюльками на верёвочках. Но то, что висело над Лизиной кроватью, было большим, прямоугольным, на стальном каркасе и больше смахивало на секторную антенну армейской радиостанции, на которую наложили не то эльфийское, не то шаманское заклятие.

Возможно, что ловцу в отпугивании эфиальтов помогал большой кактус у окна. По ночам он был неотличим от гвардейца на карауле, особенно если на нём забывали что-нибудь из одежды.

Вообще у кактуса была кадка, но она уже давно потерялась под его размерами. Кактус разросся, обхватил трубу, поглотил одну секцию батареи отопления и активно полз по второй. Лиза говорила, что он уже давно съел трубы и теперь гоняет воду через себя, поэтому и вымахал такой большой. Диль сомневался – всё-таки кактус не камнеломка и не лишайник, чтобы дробить твёрдые предметы.

Но это было не его дело – кактус был на Лизиной стороне, и она могла сочинять про него какие угодно небылицы вечером перед сном. Тем более что из его бока забавно торчал краник сброса лишнего давления. Но это Диль знал, что это краник от системы отопления. И почему-то думал, что Лиза это тоже знает.

Он ошибался. И как-то раз Лиза захотела попробовать кактусового сока. В результате детям пришлось полчаса тряпками бороться с натёкшей лужей. Не то чтобы лужа была такая уж большая – просто она тут же растеклась всюду и потом отовсюду подтекала обратно. Приходилось ждать, когда наберётся лужица побольше и уже тогда её промокать.

Дело несложное, но надоедливое.

Будь на месте Диля кто другой, он бы переживал, как бы Лиза не укололась об кактус. Но Диль знал её как облупленную и больше опасался, чтобы Лиза сама кактус не побрила, не причесала и не сделала ему макияж. Но кактус оброс большими тупыми колючками, которые не то что сбрить – вырвать бы не удалось. Да и кактус не крапива, Лизе войны не объявлял, поэтому жили они вполне мирно: кактус рос, а Лиза развешивала на его колючках резинки с браслетиками. Ну и иногда делала ему колючковый маникюр, если ей вдруг не хватило своих пальцев.

А вот компьютер на сон точно не влиял. Диль привычки за ним засиживаться не имел, а Лиза предпочитала свой телефон. Диля это немного уязвляло, потому как это был не какой-нибудь там ноутбук, на который могут случайно встать (или неслучайно унести в ванную вместе с уточкой), а настоящий стационарник в походном исполнении, вделанный в прочный чемодан.

Гордый подарок на славное десятилетие.

Стационарник был тяжелее обычного ноутбука, занимал больше места и не мог работать автономно. Зато он не грелся как чайник, не рисковал развалиться от сильного удара и мог гораздо больше за те же деньги. Жаль только, что на мониторе до сих пор были видны жирные пятна, появившиеся там после того, как Лиза не нашла лучшего места для поздравительной открытки по поводу Дилевого дня рождения восковыми карандашами.

Вот зачем, спрашивается, было писать поздравление поперёк экрана? Да ещё так, будто это он сам себя поздравляет? Диль и так не ждал торта и целого дня веселья, но провести лучшие три часа дня за кропотливой оттиркой чувствительной поверхности – это слишком. Понятно, что Лиза хотела как лучше – но надо же всё-таки сначала думать, прежде чем делать!

И ладно бы с другой стороны монитора – там тоже видно и не особо мешает. Ну а так каждый раз при загрузке, когда экран вроде как и чёрный, но и вроде как светится, пятна портили Дилю настроение. Он даже сначала думал в отместку намазать Лизе телефон гуталином. Но племянница выглядела такой расстроенной, что Диль решил, что для старшего и уже почти мужчины это слишком мелочно.

И на детский сон уж точно никак не влиял модем на своей отдельной тумбочке и на бархатной подушечке. Лиза всё порывалась накинуть на него ещё и салфеточку, но Диль опасался, что тогда заслуженный прибор точно перегреется.

Конечно, подушечка тоже охлаждению не способствовала. Зато на ней у модема замыкало то, что нужно внутри и лишний раз не выпадали кабели снаружи. А это было важно, потому как в Дорвиль сигнал с мобильных вышек не доходил. А Лиза была ребёнком общительным, поэтому Дилю пришлось искать другие способы общения с миром.

Сам он столько общаться бы не смог.

Для связи по электрокабелю нужна была очень специальная аппаратура, радиола в кабинете действовала только на приём, а на ключе Диль работать не умел. Поэтому он сделал не один подход, чтобы сначала пробудить модем к жизни, а после – убедить его сотрудничать. Для этого Дилю пришлось разработать длинный и сложный ритуал. Туда, кроме тыканья по кнопочкам и перевтыкивания штырьков и кабелей входило показывание языка Лизе, выпадывание из гамака носом вперёд и поедание лимонного мороженого без рук.

Ритуал наверняка мог быть проще и короче, но Диль придерживался третьей инженерной заповеди «работает? Не трогай». Этому его научил двоюродный брат, а он мог оживить даже телефон, выпавший со второго этажа экраном на бетон.

Возможно, всё было бы проще, будь у Диля инструкция к этому девайцу. Но официально эта фирма закрылась много лет назад, не оставив даже мануалов, а неофициально Диля выкидывало на какие-то левые сайты, склёпанные правой ногой и на каком-то непонятном суржике, в котором он разбирал через два слова на третье.

А в таких случаях это хуже, чем ничего. Диль мог это уверенно утверждать, потому что не первый год помогал учителю информатики в школьном кабинете. И в вопросах убеждения техники поработать ещё пару часиков гуся съел и уткой закусил. Как и в поисках причин мелких электронных капризов.

Поэтому пока модем работал на своём честном слове и Дилевых танцах с бубном и ожерельем из чесночных сушек. Хотя, возможно, что модем больше просто не мог чисто в силу возраста. Настолько в силу возраста, что Диль порой почти чувствовал, как его запрос идёт от лампы к лампе, щепится от транзистора к транзистору, прокручивается на шестерёнке и закачивается в далёкие дали велосипедным насосом. Конечно, всё работало не так, но ощущения были именно такие.

Хотя удивительно, что в Дорвиле вообще был кабель связи: уж больно этот дом был старомоден и жил сам по себе. Не то чтобы это было плохо, но свежему человеку приходилось приспосабливаться. А заодно возникал вопрос – а как вообще родители смогли связаться с неразговорчивой Меморадией и договориться об их проживании? Ведь проводного телефона в Дорвиле не было. А представить тётку работающей на современной технике было можно, но сложно.

В конце концов, Диль решил, что переговоры шли по электронной почте. А она уже достаточно древняя, чтобы с ней умели обращаться даже Меморадии.

На модеме не было даже намёка на родительский контроль и при желании вполне можно было залезть туда, куда до восемнадцати лазать нельзя. Зато у модема были свои соображения, что загружать, а что нет. Социальные сети модем не переваривал, а на адреса видеохранилищ начинал издавать такие звуки, что казалось, что из него вот-вот вылезет мини-киборг и устроит восстание машин. То есть модем и так был отнюдь не бесшумен – но к его электронным гудениям, скрежетаниям и пискам дети быстро привыкли. Они воспринимались как мелодия быта - вроде гудения холодильника или бульканья в трубах.

Ещё у модема было настроение с семью пятницами на неделе. Сегодня он показывает только французские комедии и ни в какую не будет грузить даже вот столечко информации об устройстве механических замков. Зато завтра можешь грузить про замки хоть лопатой и в высоком качестве. А вот мемы будут выдаваться строго по одному в час.

Мультики же всегда загружались только кукольные и пластилиновые. Но Лиза не привередничала, потому как смотрела их уже под вечер вместо колыбельной. Диля от них коробило, ну так он и не был обязан их смотреть.

Лизу такие фокусы модема иногда раздражали и тогда она трепала Диля, чтобы он всё починил. Он только отмахивался – сложностей хватало и без этого. А Лизины телефонные похохотушки и так грузили линию до полной непроходимости. И разделить потоки было нельзя – модем соглашался общаться только с его компьютером.

Зато ни одна служба отслеживания никак не могла понять, откуда идут исходящие запросы и постоянно находила Дорвиль то на острове Врангеля, то в Патагонии, а то и вовсе где-нибудь в Индии в местах с непроизносимыми названиями. Впрочем, когда Диль обнаружил, что Дорвиль не значится ни на каких картах и не виден со спутника, это его нисколько не удивило.

Как и то, что модему были до лампочки пароли, капчи, пользовательские соглашения и системы аутентификации: на всех ресурсах он был в доску свой и открывал своей воображаемой ногой любые виртуальные двери. Диль даже жалел, что он не хакер – уж он бы с такими возможностями дел бы наворотил. И радовался, что Лиза в таких вещах вообще не разбирается – иначе дел наворотила бы она.

А ещё модем то и дело думал, что он улитка, спящая на виноградном листе, и то и намеревался залезть в раковину и поспать. А когда просыпался, то забывал когда, куда и зачём он полз. В результате иногда загружались не только не те сайты, но даже не от того времени. Диль был в этом уверен – со временем начинаешь различать разницу между старыми и новыми страницами. Да и даты на новостях говорили, что загруженные страницы отнюдь не первой свежести.

Диль в новейшей истории не разбирался, но кто когда был в стране президентом – смутно помнил. И когда седой полный человек со скрипучим голосом говорил, что он устал и он уходит, у Диля возникало подозрение, что это не самая свежая новость. К тому же качество изображения со временем меняется, и различить разные эпохи не так уж трудно, если дать себе в этом труд.

Диля это волновало мало – его чаще интересовали знания, а они от времени портятся мало. Лизе же и вовсе было безразлично, когда именно сделан тот или иной мультик. Главное – чтобы если ей вдруг позвонят, линия была очищена и работала без помех. Потому что главной функцией модема было обеспечение отчётного общения с родственниками.

Когда только оказалось, что Дорвиль совсем не тот дом, каким кажется и что здесь стоит остаться пожить, дети поделили обязанности: Диль укрощает и улещивает модем и остальную технику, а Лиза берёт себя на разговоры с родителями и родственниками. У неё это лучше получалось, больше нравилось и легче давалось. А Диль и без телефонной заботы как-то не скучал. И общаться, чтобы пообщаться, необходимости не испытывал.

Был ещё одна коварная причина, по которой Диль всегда уступал право бесед Лизе. Племянница была известная фантазёрка из тех, что соврёт – недорого возьмёт, поэтому особого веса её слова не имели. А значит, ляпни она что лишнее, это списали бы на её буйную фантазию. Потому что иначе родители могли испугаться и начать действовать… не лучшим образом. А Диль сильно сомневался в том, что у родителей есть в запасе ещё один вариант с карманным морем и складным подвалом. И он вовсе не хотел возвращаться в недоремонтированную квартиру и окунаться с головой в побелку - их и тут неплохо кормят.

Точнее, вообще не кормят, но не в этом дело.

Диль подозревал, что родителям сейчас не до того. И потому они готовы пропустить многое мимо ушей, если дети не жалуются и не требуют немедленно вернуть их домой. К счастью, его необщительность подозрений не вызывала, потому как у родителей было хорошее объяснение его неразговорчивости – у него такой возраст. И Диль активно этим пользовался – потому что у него действительно был такой возраст.

Интересно, что по этому поводу думала Лиза. Но повода поговорить на эту тему не было, а специально выяснять Диль не хотел, чтобы случайно не подтолкнуть Лизу не в том направлении. Не проникнется – начнёт настаивать, чтобы их забрали. Проникнется – начнёт скрываться и таить, чем выдаст себя ещё быстрее, потому как притворяться толком не умеет, хоть и девочка. Но пока всё проходило вполне спокойно, и аварийно их спасать (или проведывать) никто не собирался.

Детей это вполне устраивало.

Зато не устраивало блок-паникёр. А Диль искреннее не понимал, зачем в доме нужна эта электрическая штука с характером перепуганной мыши. И главное – почему он снаружи, а не внутри комнаты, где до него легко добраться и сызнова включить.

Долгое время Диль даже не подозревал о существовании блока: стояла сухая и жаркая погода, а Лиза пропадала то в гардеробной, то в гостиной. Но потом однажды над домом собрались хмурые тяжёлые тучи. И как-то без предупреждения долбануло, хлобыстнуло и полило. Тогда-то блок-паникёр и оборвал бесконечный Лизин разговор на полуслове за две секунды до того, как где-то в саду ударила молния.

Конечно, Диль и раньше видел и ливень, и грозу, и молнию. И знал, что в ней энергии на целый город. Но когда от близкого разряда дрогнули стёкла, волосы на шее встали дыбом, а оглушительный грохот сбросил Лизу под кровать, то он начал понимать, насколько это действительно большая и грозная штука. И почему её раньше считали предвестником гнева богов.

Точнее, понимать он начал потом. Сначала Диль промаргивался от яркой вспышки и пытался выковырять из ушей невидимые больные затычки. Потом догадался, что это молния. Потом нашёл глазами подёргивающиеся пятки в разноцветных носках, торчащих из-под низко свисающего одеяла. Потом вспомнил про компьютер и к нему пришёл страх за технику - такой разряд мог поджарить любую микросхему. Но компьютер и модем горелой пластмассой не пахли, и это Диля немного успокоило.

А убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, он понял, что сработал автомат и свет выключил. И что включать его до конца грозы – глупо. Поэтому дети тихо-тихо ждали, пока в тучах закончится весь поливальный запас. Диль даже не стал доставать Лизу из-под кровати – там ей было явно спокойнее.

Но потом тучи разошлись, а свет так и не появился. Диль в электричестве разбирался, поэтому пошёл искать автомат с выбитыми пробками. И почти тут же вернулся обратно – в остальном доме свет был. А значит, автомат отключил только их. Что было несколько приятней, но от необходимости найти нужный рубильник не освобождало.

Вот только где он? Потому что приезжая в гости (даже надолго) как-то не спрашиваешь – «а где у вас тут ящик - электричество включать?». Это как-то не принято, да и просто странно. Сейчас, конечно, повод спросить был – но вот тётка ожидаемо куда-то запропастилась.

Конечно, можно было бы и подождать, пока тётка вновь появится – но напуганная Лиза начала резко киснуть. А по опыту Диль знал, что если её срочно чем-нибудь не отвлечь – она начнёт реветь. А Диль в слезах не разбирался и потому терпеть не мог.

Вот тут-то напрягшийся в ожидании будущих неприятностей Диль и обратил внимание на коробочку у верхнего косяка. Эта коробочка из старого пластика была там всегда и в глаза как-то не бросалась. Но сейчас огонёк на ней светился не обычным задорным лимонным, а грустно-сиреневым светом.

И это наводило на размышления. Поэтому Диль подумал, вернулся в детскую и вернулся с табуреткой. Поставил у двери, залез сверху и присмотрелся внимательней. И нашёл сбоку белого корпуса тугой переключатель, вполне поддеваемый пальцами. Диль перекинул его вверх и из двери в коридор тут же упал светлый прямоугольник. Лиза получила свои мультики, Диль не получил лишних проблем, что его вполне устроило.

Но раз проснувшись, в дальнейшем блок-паникёр проявлял себя часто. И то и дело не там, где надо. Как оказалось, блок боялся дождей и ветров, не отличал плитку от паяльника и не доверял Лизе. Даже когда та пыталась всего лишь убедить несколько удлинителей работать от самих себя, воткнув вилку последнего в розетку первого.

Диль ещё бы понял, если бы блок выключил свет, попытайся Лиза воткнуть шнур с двумя вилками сразу в две розетки: потому что он знал, что тогда будет и сам бы спрятал все вилки куда подальше. Но Лиза так не делала, а потому блок и был назван паникёром.

Хотя, к его чести, блок никогда не навязывал детям время отхода ко сну. Более того - он часто служил ночным ориентиром для Диля. Особенно тогда, когда тот задерживался в других комнатах допоздна и добирался до детской по уже тёмным коридорам почти наощупь. Да, лимонный огонёк блока-паникёра ничего не освещал, зато его было видно издали и трудно было с чем-то спутать. Да даже если блок светил сиреневым – в темноте было видно и его.

Так что бери ориентир и медленно иди, выставив вперёд руки.

На случай, если Диль в своих домашних странствиях забывал не о только времени, но и о еде, не ложиться спать голодным ему помогала маленькая коробочка. Да и Лизе тоже – у коробочки любимчиков не было. Она стояла в самом холодном месте детской – за шкафом в специальном углублении. И в неё кто-то регулярно клал дежурный бутерброд. И это не Лиза его так назвала – так было написано на крышке. Такими буквами и такими узорами, что было ясно – коробочка родом из авиации.

На вид дежурный бутерброд был так себе и на вкус не лучше: снизу и сверху безвкусные галеты, посередине – толстый слой резиновой солонины или плавленого колбасного сыра, который вроде как и не сыр вовсе. Но это была еда и еда вполне съедобная. И если ты набегался за день, и на готовку уже нет сил, то это не самый плохой способ не ложиться спать голодным. А на следующее утро коробочка будет опять закрыта, а в ней опять будет лежать завёрнутый в вощёную бумагу очередной невкусный, но питательный покусон.

Самое то для непосед и неполяг.

***

Но любое утро начинается не с кофе, а мир выглядит симпатичней и милей, если смотреть на него умытым лицом. Больше всего для этих дел подходит…

Глава 7-1. Ванна-Старший

В Дорвиле, где каждая комната имела своё мнение, спокойней всех вела себя ванна - в ней всегда можно было умыться, помыться и почистить зубы. А больше от ванной требовать и не стоит. Именно это говорил себе Диль, когда утром шёл с полотенцем наперевес и пытался по виду двери, угадать, что ждёт его за ней сегодня. И делал это не зря, потому как ванная в Дорвиле сама решала, как ей сегодня выглядеть.

А выбор был большой – от типового квартирного санузла до санаторных купален и от общественной душевой до дворцовых прудов омовения.

Ванная менялась вся, вместе с дверью – так что такая угадайка не была бесполезной: временами в ванной стояли настолько вычурные системы и механизмы, что даже Диль пасовал перед пультом управления криосауны и последовательностью розжига газовой колонки. Но если от отсутствия криосауны Дилю было ни жарко ни холодно, то вот без газовой колонки не было горячей воды. А без неё мыться было… неинтересно.

Казалось бы, от этих интерьерных переплясок должна была бы страдать Лиза, потому что она девочка. А страдал Диль, которому было жизненно необходимо каждый вечер принимать душ, пока гормональная система не выйдет на режим. Так сказал ему отец, когда объяснял про взросление, а Диль предкам доверял.

Даже таким сравнительно младшим.

А ещё Дилю требовалось ежедневно менять одежду. Ну или не ежедневно – но хотя бы раз в два дня. А для этого её нужно было стирать: тётка отнюдь не шутила, когда давала понять, что предоставляет детям изрядную свободу, но снимает с себя всякие обязанности. А чтобы стирать, нужна стиральная машинка, порошок и сколько-то времени.

Обычно всё это в ванной было. Но Диль уже был знаком с законом подлости и старался не истощать запас чистой одежды, чтобы потом вдруг не обнаружить, что у ванной наступил период повторений старых бараков и горных хостелов.

К счастью, ванная выкидывала такие фокусы редко. Так что, когда потных вещей набивалась полная корзина, Диль нёс её стирать, заодно прихватив пакет с Лизиным бельём. И её вещей почему-то всегда было меньше, чем его. Что было весьма странно – Лиза перемещалась куда больше него, да и лазала по куда более пыльным и грязным местам. Но чумазым свинёнком при этом не выглядела. То ли девчоночьи штучки, то ли Диль толком не приглядывался.

И не принюхивался.

Не то чтобы Лиза не разобралась со стиральной машинкой – чай, не дробь со степенью упрощать. Но отсидеть час-другой, необходимый машинке для стирки, Лиза бы просто не смогла. Даже если бы очень захотела – через десять минут её приподнимало изнутри и несло творить веселье и немного беспорядка. Так что о стирке она забывала уже через полчаса и могла не вспоминать о ней дня два-три. Но Диль боялся не того, что одежда в машинке за это время завоняется и пойдёт плесенью - хотя и это тоже. А того, что когда ванна в очередной раз сменит себе интерьер, то с ним уйдут и оставленные в машине вещи.

Потому что так уже происходило – из-за этого Диль посеял не одно полотенце и зубную щётку. Пришлось привыкать приносить их с собой и потом всегда уносить. Лиза это тоже запомнила, но только насчёт полотенца. И поскольку Диля утомляло каждый раз тратить три часа, чтобы дойти с Лизой до сельпо за зубной щёткой и пастой со вкусом апельсина и томата, он на все карманные скупил их запасы и сложил в детской.

Радовало одно - ванная не имела привычки делать себе перестановку прямо во время мытья. Потому что остаться без одежды и бежать до своей комнаты, прикрывшись чем попадётся, Дилю не хотелось. И поскольку у него не было особых сложностей высидеть часок-другой под стиральный шум, он и взял стирку на себя.

А вот то, что в ванной нельзя принять ванну, Диль узнал совершенно случайно. Во-первых, он не был поклонником отмокать в горячей воде – от этого слабели руки, и иногда бешено колотилось сердце. Во-вторых, ванная не всегда предоставляла такую возможность, подсовывая вместо чугунной ёмкости то заводскую общественную мойку, то санаторный душ Шарко.

А в-третьих…

В тот день Диль нашёл в холле секатор, а соткавшаяся сзади из воздуха тётка отправила его в сад подрезать сухие ветки. Веток оказалось неожиданно много, а Диль никогда раньше секатором не орудовал. Так что в ванную он пришёл раскалённый, недобрый, с натёртыми и отдавленными пальцами. И ещё массой других мелких повреждений, которые было слишком долго перечислять. Но которые все были залиты едким потом и потому болели немного сильнее, чем обстояло на самом деле.

У Диля было простое намерение – залезть в душ и как следует остыть. Но в тот день в Дорвиле гостила ванная кого-то толстого и богатого, так что вместо обычной чугунной ёмкости была здоровая лакированная посудина из красного дерева. И не просто посудина, а с пригнанными дверками сбоку для удобного залезания. Так что ванна прямо-таки намекала на прелесть полного погружения в холодную воду с ушами. Тем более что у Диля как раз было одно неотложное дело, дававшее ванне время налиться.

Но когда Диль вернулся, вода не то что налилась – она уже стояла в ванне горбом.

Диль был мальчик образованный и уважал физику не только за то, что за неё можно получить ещё одну пятёрку. Но и ещё за то, что это был удобный набор законов и взаимосвязей, объясняющий этот мир. Так что он знал, что вода может быть выше края – пока её держит поверхностное натяжение. Но в ванне воду выпирало так, будто она была битумом, причём уже схватившимся.

Тогда Диль подошёл поближе и заглянул в ванну. Там кроме горба, был ещё и здоровый воздушный пузырь.

Ещё из физики Диль знал, что воздух легче воды. Так что если пузырь в воде есть и вверх не движется – значит, его что-то держит. Например, прозрачный воздушный шар. Зачем шар в ванной? Затем же, зачем деревянная ванна с дверками - для хвастовства. И Диль сунул руку его потрогать.

Рука, не встречая сопротивления, проскочила внутрь и похватала воздух. А потом Диль выдернул её, будто сунул в кипящий суп с иголками. Но рука была в порядке.

Мокрая только.

Шок и удивление было таким, что купаться перехотелось. Диль осторожно протянул руку, ухватил цепочку и выдернул пробку. Убедился, что вода уходит куда положено и как положено. Тогда Диль отступил к раковине и кое-как обтёрся оттуда. Потом нащупал полотенце, кое-как вытерся и пошёл на кухню за чем-нибудь вкусным для успокоения нервов.

Уже сильно потом, Диль сообразил, что именно его так напугало в пузыре. Не сама его странность (Дорвиль на этом стоял), а возможные последствия. Пузырь ведь вытеснял воду, человек на восемьдесят процентов состоит из неё же, следовательно… с рукой могло случиться что-то неприятное. Но не произошло, поэтому, успокоившись, Диль взялся за эксперименты с наливом.

Пузырь был во всех ванных. В треугольных, квадратных, круглых с осьминогом и просто больших пузырь был пошире – почти как шар. В ваннах поуже он был похож на приплюснутый орех. На ощупь воздух в пузыре был неотличим от комнатного. Так что со вкусом помокнуть в ванне было невозможно – тело или мёрзло или неравномерно остужалось в районе живота и спины. А это ну никак спокойствия не добавляло. А сворачиваться калачиком, чтобы полностью забраться в воду - Диль не настолько любил культурно мокнуть, чтобы идти на такие ухищрения.

Ещё Диль время от времени строил из себя Архимеда. Но ванны, как на подбор, книжек не читали, в школу не ходили, и выталкивать лишний объём не собирались. Нет, часть тощего тела, погруженного в воду, свою долю жидкости выталкивала. Но всё, попавшее в пузырь, оставалось в пузыре и никакого влияния на окружающую воду не оказывало.

И это тоже не наполняло организм спокойствием.

Сначала Диль думал, что пузырь есть в ванне всегда, только его не всегда видно. И увлечённо поливал ванну из душа, пытаясь заметить, когда она начнёт соскальзывать с невидимых боков. Не обнаружил и начал наливать ванну, пристально следя за процессом. Пузырь появлялся не сразу. Вода успевала налиться где-то на две ладони, прежде чем в глубине воды начинал проглядывать пузырёк. По мере налива пузырёк раздувался и расширялся, пока не достигал размера огромного арбуза.

Кораблик, помещённый в пузырь, спокойно плавал по его нижней кромке. Железный шарик пробивал верхний слой воды, пролетал пузырь, влетал в нижний слой и стукался о дно. То же самое, но медленнее, делал и шарик с водой. То есть все внешние предметы гравитацию слушались. Но если воду из шарика вылить, она тут же смешивалась с водой из ванны и начинала так же обтекать пузырь.

То же делало и легковесное масло.

Диль бы многое отдал за шарик с гелием, чтобы посмотреть, как будет вести себя в пузыре объект легче воздуха. Но в доме такой диковины не нашлось. А в деревенском сельпо такой роскоши не видали отродясь. Тогда Диль нашёл на кухне пищевой краситель и с помощью его кристаллов наблюдал движение воды вокруг пузыря. И таки наблюл, что вода обтекает пузырь не просто так, а в два потока, лежащих крест-накрест. Наблюдение интересное, но основную загадку никак не объясняющее.

К тому же такая аномалия наблюдалась только вокруг самого пузыря. Бугор над пузырём закручивал потоки воды примерно так же, как и в остальной ванне. Нужных инструментов у Диля не было, но было очень похоже, что бугор выпирал на тот же объём, какой вытеснял собой пузырь. Так что хоть немного, но физика в ванне всё же соблюдалась.

Тогда Дилю стало интересно – пузырь возникает только в ванных или же достаточно просто большого объёма воды? Но у душевых кабинок оказались слабые швы, и вода из них начинала вытекать раньше, чем можно было увидеть, есть ли там что-то аномальное. К тому же ванная не всегда заботилась о такой роскоши как сливное отверстие в полу. А Диль уже пережил один квартирный потоп и не собирался его повторять.

Тогда он обратил внимание на тазы и тазики. Они не часто, но в ванной встречались. И некоторые были достаточно большие – во всяком случае, Лиза в них бы поместилась полностью. Их, правда, потом надо было опустошать вручную ковшиком – ну на то она и наука, чтобы требовать жертв.

Но пузырей в тазах не было. Вместо этого при наливе выше середины над ними начинался дождь. Невидимый. Как по-другому объяснить то, что на поверхности то и дело возникали круги, как от дождевых капель, Диль не знал. При этом в ванне, раковине и вёдрах дождя не было. А значит, дело бы не в осыпающемся потолке или воздушной точке выпадения росы.

А в чём тогда? Да леший его знает! Диля не отпускало ощущение, что пузырь и дожди – это всё проявления какого-то побочного эффекта работы какого-то загадочного механизма. И даже предполагал, где тот стоит – на первом этаже за кодовой дверью. Тем более, что ванна как раз стояла над ним.

Конечно, будь над ванной ещё какое-то помещение, например, чердак, можно было бы поставить в нём натурный эксперимент. Но такого архитектурного зверя Дилю поймать пока не удалось. А значит, пока ни доказать, ни опровергнуть своё утверждение Диль не мог.

И это угнетало.

Глава 7-2. Санузел-Младший

Поскольку в ванной не всегда оказывался белый фарфоровый друг, детям однажды пришлось срочно искать другие варианты. Лиза нашла в саду потайную беседку для размышлений с плющом и осами. Диль – каморку на фальш-этаже между первым этажом и подвалом, под запасной лестницей на кухню.

Похоже, раньше лестницу использовали как часть чёрного хода и вместо кухонного лифта. Вот только кто и куда относил эти блюда, если в Дорвиле не было ни столовой, ни слуг? Ещё одна загадка, в которую Диль особо не вдумывался – потому что когда он о ней вспоминал, ему было сильно не до этого.

А потом уже как-то не хотелось.

По сравнению с ванной, санузел был куда как проще - маленькая каморка метр на полтора, в центре – белый друг с бачком и кнопкой, слева ёршик, справа – три держателя с разной бумагой. Вот только его создатель явно предназначал это помещеньице для чего-то другого. Иначе бы не разрисовал стены таким образом, что восседающий оказывался на вершине горного пика. Или на глубине огромного колодца. Или в тоннеле метро, за поворотом которого уже видны фонари поезда.

То есть, в разных, но неуютных обстоятельствах.

Вот только нарисованы эти обстоятельства были на стене, до которой можно было дотянуться и поковырять их пальцем. Под ногтём оставалась краска, а подушечка ощущала неровности от мазков краски. Но стоило убрать палец – и поезд вот-вот должен был вынырнуть из-за поворота, а волна нависала над головой. При этом картины не двигались – в этом Диль был уверен. И даже имел подтверждение в виде фотографий на телефоне.

Зато телефон заснял кое-что другое – со временем интенсивность красок менялась. Одни становились ярче, другие – тусклее, третьи вовсе сдвигались на пару тонов в сторону. Диль подумал-подумал и списал все фокусы на потолочный светильник. Потом ещё подумал, принёс отвёртку и свинтил плафон.

Там он обнаружил слабую лампочку, конструкцию из наборных линз и старинный реостат, отвечающий за интенсивность свечения. Линзы менял специальный рычаг, который уходил куда-то в стену. Выглядело всё это красиво, завораживающе и очень неудобно.

Диль подозревал, что и стены меняются как-то похоже. Потому что у сменных стен при простукивании было неправильное звучание: в других комнатах звук был не такой гулкий. Диль предполагал, что за туалетными стенами есть ещё целая стопка стен с другими нарисованными обстоятельствами. Но доказательств этому не было. Точнее, были, но для полной уверенности нужно было вооружаться кувалдой и пробивать дырки. Но, во-первых, у него не было кувалды. А во-вторых – было жалко портить такую красоту, пусть и тревожную.

А в третьих, тётка явно была бы против такого вандализма.

Но кроме этой загадочности, делающей из маленькой комнаты большой фонарь теней, ничем другим санузел не выделялся. И потому был самым простым местом дома. И потому именно с него стоило начать разгадку всех домовых загадок.

Диль нарисовал не одну схему того, как стопки запасных стен могли меняться местами, но каждый раз получалось очень сложно и размером в полдома. Но Диль знал, что это-то ему по зубам и потому не оставлял своих попыток разобраться в том, как эта шкатулка с сюрпризом устроена.

Потому что на вопрос «зачем» он уже давно махнул рукой.

***

После ванной с санузлом люди обычно держат путь в двух направлениях: обратно поваляться на кровати поверх одеяла или на кухню в поисках завтрака. Но так или иначе, чтобы добраться туда или обратно, нужно открыть дверь, выйти в коридор и пересечь…

Глава 8. Холл

Среди всех комнат Дорвиля самым скучным был холл. Ну или парадная – Диль до конца так и не разобрался в их тонком различии. В нём не жили странные и пугающие обитатели, он не играл в игру «угадай дверь» и его широкая лестница всегда вела с первого этажа на второй.

Ну и обратно.

Возможно, причина такого спокойствия крылась в том, что холл объединял все помещения дома. Остальные комнаты, хоть и были с причудами, имели только один вход-выход. За исключением разве что детской с её раздвижным окном – но на полноценный выход она не тянула. Возможно, что-то было в оранжерее, но туда детям было нельзя.

Хотя, возможно, что холл просто не смог толком развернуться. Соединяя собой все комнаты, он одновременно оказался ими стиснут. И вместо того, чтобы заниматься странностями, холл тратил все свои силы на высвобождение себе места. Так говорила Лиза и Диль (редкий случай) был с ней согласен: на этапе строительства холл словно бы не поместился в отведённые ему стены и с тех пор пытался выдавиться во все стороны. Где-то это получилось и стены раздуло, где-то комнаты отстояли свои границы, и холл бессильно обтёк их, раздув и заполнив прилегающие коридоры. Во всяком случае, было очень на то похоже – даже потолок у холла и тот выгибался вверх, собираясь в складки ближе к стенам.

Что уж говорить о пузатых стенах.

В остальном же холл занимался тем, чтобы занимать своими частями как можно больше места с наименьшей пользой. В нём стояло много мебели – гораздо больше, чем нужно для помещения, которому вообще мебели не полагается.

Из-за неровности стен трюмы-комоды, столики и тумбочки к ним плотно не прилегали, занимая больше места, чем нужно и раскладывая свои углы по всем проходам. И было просто невозможно пройти мимо них, не зацепившись ногой и не стукнувшись плечом.

При этом множество фарфоровых и металлических статуэток, рассевшихся по всей мебели, опасно качались и изредка падали. Некоторые от этого разбивались, и тогда приходилось быстро бежать в кладовую, и искать какую-никакую, а замену: тётке вряд ли бы понравились дырки на месте любимых безвкусных украшений. В основном этим занималась Лиза – у Диля начисто отсутствовал вкус к мелкой скульптуре и желание подбирать что-то на что-то похожее.

Оставшееся свободное место в глубине холла занимали колонны, подпирающие балюстраду второго этажа. Они разбивали большое, в общем-то, пространство под площадкой второго этажа на множество мелких проходов, в которые и стул-то не протащить.

А довершала картину лестница, завёрнутая в неполный бублик там, где хватило бы и четверти оборота. Из-за него ступеньки получались треугольными, и чтобы нога не соскальзывала с узкой части ступеньки, лестнице пришлось распухнуть вдвое.

Почему нельзя было просто взять и сразу сделать прямую лестницу от главных дверей к центру площадки второго этажа, было непонятно. Видимо, потому, что холл хотел занимать как можно больше места с как можно меньшим смыслом. Объяснение хорошее, но присущее больше всяким Лизам, в технике не разбирающимся.

И быть бы холлу просто скучным и неудобным холлом, но две странности в нём всё же водились. Первой была дверь с кодовым замком, второй - тётка Меморадия. Именно здесь Диль первый и последний раз видел, как тётка пользовалась переключателем возрастов.

Это произошло в один из первых вечеров, когда Дорвиль ещё казался просто несуразным домом со странной хозяйкой. Диль тогда всё не мог заснуть и пошёл в ванную попить водички. Ну и вообще помёрзнуть - чтобы потом был смысл залезть обратно в постель.

Свет в доме уже был потушен, и только ночник на одном из столиков у лестницы горел слабым сине-зелёным цветом. И в его неверном свете кто-то возился с кодовой дверью. Диль настороженно отшатнулся, а потом подошёл поближе к перилам и прищурился. Тогда подозрительное шевеление оказалось тёткой, возящейся с дверью. И что-то у неё явно шло не так – Меморадия вновь и вновь повторяла одни и те же действия. И судя по резким движениям, была уже на взводе.

Странно, но несмотря на дёрганые тёткины движения, Диль едва различал дверные стуки и позвякивания. Даже его нос и то посвистывал громче, чем кодовые детали соприкасались друг к другу.

Диль тогда не запомнил последовательность её действий, да и это было не важно – он был достаточно образованным мальчиком, чтобы знать, что обратная последовательность не обязательно приведёт к обратному результату. Потому что замок замку рознь. Есть те, которые открываются просто, закрываются сложно, есть те, что закрываются легко, а вот открываются с трудом.

Есть и те, которые для открытия вообще не предназначены.

Наконец тётка закончила возиться с дверью и оперлась на стенку, переводя дух от стычки с непокорным механизмом. Вдохов через десять тётка оттолкнулась от стенки и выпрямилась. Поправила платье, посверлила взглядом дверь и вдруг достала из кармана какую-то штуку вроде большого брелка. Ну или старую ёлочную игрушку, которая изображает непонятно что. Во всяком случае, брелок был такого же размера и был украшен такими же незамысловатыми и непонятными узорами.

Вот только ёлочные игрушки не отливают из мельхиора, и у них нет движущихся частей. У брелка же двигалась вся верхняя часть. И с каждым движением тётка менялась: от серьёзной девочки до пожилой суровой ведьмы с носом крючком и хищными пальцами-когтями.

На переключателе было четыре основных грани. И верхняя часть поворачивалась только на одну грань зараз. Поворот сопровождался громким металлическим щелчком, так что Диль был уверен, что ему не показалось. И сначала был щелчок, а уже потом Меморадия меняла свой облик.

То, что он смог различить такие детали без очков и в полутьме, Диля не удивляло – его глаза иногда вытворяли и не такие штуки, делая его то орлом, то слезливым кротом. Участковый врач назвал это «компенсаторными способностями бурного периода» и выписал Дилю очки на пол-диоптрии слабее, чем требовалось – чтобы глаза тренировались.

Быть старухой Меморадии не понравилось, и она отщёлкнулась на две грани назад, став задумчивой молодой женщиной в старинном платье: Диль такие видел в одной старой книге о прошлых временах. Меморадия подумала ещё немного и вернула себе привычный облик. Потом тётка сунула переключатель обратно в карман и ушла в сторону своей спальни.

Диль ещё немного подождал, потом, ступая на цыпочках, вернулся в детскую и проворочался всю ночь. Не то чтобы это его так напугало, но теперь он отчётливо понял, что Дорвиль и его хозяйка совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд.

Возможно, расскажи он об том случае Лизе, ему стало бы проще. Хотя бы потому, что не надо было бы хранить лишнюю тайну. Но это звучало слишком… необычно. А Дили о необычном не говорят. У них всё и всегда под контролем. Потому что они Бернглады и на них держится работоспособность этого мира. Так говорил дедушка Леопольд, а он за свой долгий век изучил жизнь вдоль и поперёк.

И не раз чинил её механизмы.

Переключатель возрастов сам по себе был занимательной вещью, но Диля больше интересовало, будет ли он работать и на нём? Не то чтобы Диль совсем уж не представлял, как он будет выглядеть в будущем. Но одно дело представлять и совсем другое – быть им.

А соваться к тётке в спальню было бы неэтично, опрометчиво, да и небезопасно. Так что по этому вопросу Диль занял выжидательную позицию. А заодно тренировал навык телепатического наблюдения за перемещениями тётки, чтобы подкараулить её, когда она опять будет у кодовой двери.

Получалось не очень – Меморадия, похоже, перемещалась по дому скачками, сбивая Дилю всю тонкую настройку. Ну или между комнатами были потайные ходы, которые он пока не нашёл. Но Диль попыток не оставлял и ежедневно тренировался в навыке тёткоотслеживания. А когда в очередной раз терпел неудачу, то шёл изучать кодовую дверь.

А дверь даже не скрывала, что она с секретом. Могучая дубовая пластина с резным орнаментом, некоторые части которого нажимались, вынимались и перемещались по осям и пазам. Не считая наборных мозаик, под которыми Диль прощупывал минимум два символьных диска.

На их фоне грубо и неуместно смотрелись запоры – четыре серых стальных блока, установленных на дверь и косяк. Весьма современного исполнения, кстати. А значит, с учётом открывательных хитростей вроде магнита, стетоскопа и монтировки. Правда, Диль про них и так только читал, так что не особо расстроился.

Для разнообразия иногда вместо одной сложной двери под балюстрадой оказывалось четыре двери поменьше и попроще. И на каждой было по одному запору. Точного сходства не было, но материал и стиль исполнения указывали на явное родство с четырёхзамковой дверью.

В остальном всё было точно так же - простые двери были столь же неподатливы, как и одна сложная. Диль подозревал, что простым перебором их не открыть. Возможно даже, что все эти головоломки были лишь завесой для отвода глаз и дверь (или двери) открывались специальным ключом или совсем-совсем не здесь. Но доказать или опровергнуть это Диль не мог.

А чтобы сделать загадку особенно обидной – Диль не мог вспомнить, откуда он знает, что ключ к каждому из замков скрывается не только где-то в доме, но и где-то внутри него самого. И что только правильный ответ на важный вопрос сделает свой замок простым и очевидным. Но что это за вопросы и куда именно нужно в себя смотреть – на этом знание заканчивалось.

В этом Дилю бы очень помогли другие обстоятельства, позволяющие вспомнить источник столь странной подсказки. Он бы тогда его ещё раз нашёл и проштудировал пристальнее.

Да он бы всё из него вытряс!

Если бы он вычитал это из книги, то запомнил бы обложку. Если бы это вдруг сказала Меморадия, он бы запомнил место, время и обстоятельства – уж больно редко тётка вообще что-то говорила. Диль бы даже сказал, что помнит каждое её слово, но это было бы немного большой неправдой. В общем, он бы точно помнил обстоятельства получения этого знания. Но оно обитало в голове в очищенном и упакованном виде – как миндаль без скорлупы и кожуры.

И это раздражало.

Дверь будто водила Диля на поводке. С одной стороны, она будто специально была создана для его шахматного ума. С другой стороны, даже в приручении кухни он достиг больших успехов, чем на своём поприще. А всё потому, что у него не то что ключа – даже подсказок к его поиску не было Да у него не было даже подсказок по поиску подсказок!

Ну или же он искал не там, не так и недостаточно тщательно. И это приводило его в нешуточное раздражение, заставляя изобретать всё новые и новые подходы. А когда они не срабатывали – он шёл вычитывать новые методы в библиотечных книгах и альбомах.

Возможно, обитай дверь где-нибудь на чердаке, он бы спокойно забыл о ней и её загадках. Но он каждый день проходил мимо неё по холлу, так что выбросить из головы никак не получалось. Из-за этого он даже завидовал Лизе, которую загадки интересовали, только если недолго и если за них дадут особо вкусную конфету.

А лучше две.

***

Прогулки и загадки хорошо возбуждают аппетит. Хорошо, если завтрак уже накрыт. Но если его нет, его можно сделать самому из подходящих продуктов. И больше всего для этого подходит…

Глава 9. Кухня

Когда Лиза говорила, что на кухне живёт дух объевшегося повара, Диль ей верил. Потому что только так можно было объяснить её обстановку, более подходящую ресторану. Или школьной столовой. Или ларьку с шавермой – если бы в нём готовили человек на двести сразу: в её духовке можно было запечь кабана, а в кастрюлях могла спрятаться Лиза с подружкой, и ещё оставалось место на капусту с картошкой.

В этом месте Большой Еды, чтобы сварить себе суп, приходилось брать кастрюльку для соуса – остальные были слишком большие. И чтобы содержимое не пригорело и не выглядело, как в тазике на донышке, пришлось бы варить столько, сколько бы дети не съели и за неделю.

Пусть Лиза и говорила, что корову слопает.

Холодильник был под стать кухне. Точнее, это были даже два холодильника -один в другом. Первым холодильником (а точнее, прохладником) была комната с большими полками, заложенными снедью – от свежей зелени до сырных кругов и от французского багета до таиландских дурианов в закрытом боксе.

Отдельно стояли стойка с хлебом и булочками и пряный шкаф возле двери. Каждая пряность хранилась в отдельном деревянном ящичке с латинским названием. Ещё на ящичке была маленькая круглая ручка, которую можно было вынуть, если выдвинуть ящичек. Тогда из неё получался маленький мерный совочек на цепочке, которым нужно было насыпать содержимое в крохотные кулёчки, стоявшие пачкой тут же.

Лиза наверняка бы устроила тут порошковую вечеринку – если бы её не накрывало неудержимым чихом при открытии любого ящичка. Диль тоже признавал, что запах резковат, но никто ведь не заставляет открывать их по три сразу и нюхать полной грудью. Лиза сказала бы что-нибудь в ответ, но с открытым ртом чихать очень неудобно.

Ещё в прохладнике под потолком хранились соусы, консервы и сушёности. И никакого пластика и целлофана – только жесть, стекло и обёрточная бумага. И открыть эти банки, баночки и упаковки – та ещё морока. Да и просто чтобы оттуда что-то достать, Дилю приходилось подтаскивать специальную лесенку и вытягиваться во всю длину – консервные полки делались явно для кого-то долгорукого и долговязого.

Под полками стояли контейнеры с мукой, крупами, зёрнами и ещё какими-то стеблями, листьями-колючками и даже жучиными коконами. Это тоже наверняка было съедобно, но у детей были подозрения, что они без этого как-нибудь обойдутся. Как и без винной стойки, что была вдавлена в стену и замаскирована искусственным плющом. Тем более, что все бутылки были с пробками, а Диль про штопор знал только, что он не выдумка.

Ну а если же хотелось чего посодержательней, то следовало открыть ещё одну дверь – в ледник. Там хранилось мясо, яйца, колбасы, рыба и другие съедобности, предпочитающие холод и темноту. Но дети туда заглядывали редко – туши на крюках отбивали аппетит свежему человеку.

Диля немного напрягало такое количество скоропортящейся еды в одном месте – он плохо переносил запах порчености и гнили. Но день шёл за днём, а продукты оставались в неизменной свежести. Диль сначала подозревал консерванты и обеззараживатели, но обманулся: продукты хранились в безвременье.

Ну или в более медленном временном потоке. Дети заметили это, когда Лиза, пыталась загрести слишком много луковиц в охапку и рассыпала их. Вместо того, чтобы упасть, луковицы повисли в воздухе. А когда через час Диль заглянул в комнату снова, корнеплоды всё ещё висели в воздухе, но сантиметров на двадцать пониже. Диль пытался вычислить коэффициент замедления, но запутался в нулях и переведении суток в секунды.

В любом случае выходило очень много. И возможно, что продукты были заложены на хранение ещё до его рождения. Правда, Диля больше занимало, почему тогда не возникает временного парадокса – они-то с Лизой из своего временного потока не выпадали и жили вполне в своём ритме. И если бы даже они этого не заметили, это напомнили бы им со стороны. Но внутренний голос подсказывал Дилю, что он слишком много думает о «почему» и слишком мало о «зачем»: продукты так хранятся, потому что тогда они не портятся.

А большего от них и не надо.

Но как бы ни обстояли дела со временем в холодильнике, на кухне было всё, чтобы не умереть с голоду. Цапнуть булочку, срезать ломоть сыра, прихватить помидор – и вот тебе нетребовательный завтрак.

Но кухня была кухней не только по названию. И если кто-то вместо супа решил просто набрать ингредиентов и сжевать их по отдельности – он получал сковородкой по лбу. А это страшное оружие, останавливающее на скаку куда более целеустремлённых и крупных Лиз, чем была в наличии.

Кухню могло покинуть только приготовленное блюдо. Безо всяких скидок на возраст, голод и умение готовить. И за это отвечал невидимый кто-то, явно имеющий отношение к поварскому делу. И этот невидимый Кто-т всегда стоял за спиной и недовольно ворчал басом. И делал это громче, если дети пытались что-то готовить.

Характер у Кто-та был так себе. И методы воспитания тоже – или по лбу шумовкой, или по шее картофелемялкой. Ну или каким другим загадочным и неудобным кухонным инструментом, в изобилии висевшим по стенам и лежавшим в ящиках кухонных столов.

А ещё Кто-т на дух не переносил, если готовили без рецепта. Впрочем, и с рецептом он был не сильно сговорчивее и вполне мог порвать книжку с девчачьими рецептами с ванильной запеканкой банано-апельсинов в растопленной шоколадке со сливками. Взамен на сервировочном столе всегда лежали толстые книги с двухстраничными рецептами. И один взгляд на список продуктов которых вгонял Диля в глухую тоску.

Но при этом дух вовсе не был непроходимым пастафарианцем Поварско-Гурманного Культа, который не признаёт еду, если её не готовили пять человек три дня подряд. Он вполне спокойно относился к тому, что Диль варит в утятнице покупные пельмени. Или что Лиза пытается поджарить вчерашнюю варёную картошечку в порционной сковороде.

Но если перед подачей картошечка не была посыпана рубленой зеленью, а в пельменях по центру не лежала лепёшечка сметаны или лужица аджики – Кто-т мог и осерчать.

То же и с бутербродами. Попытка соединить воедино хлеб, масло, сыр и колбасу вызывало гневный разлёт ингредиентов во все стороны. А вот серый хлеб с котлетой контроль почему-то проходил. И сэндвич с огурцом и ветчиной тоже. Но из-за того, что Кто-т ворчал постоянно, понять, что можно готовить и есть, а что не стоит – понять было сложно.

А ведь ещё было важно, как есть – потому что когда Лиза попыталась есть арбуз ложкой, дух воткнул тесак в стену в двух сантиметрах от её уха. Чем грубо и эффективно обозначил свою позицию по этому вопросу. Или эффектно – Диль иногда пугал эти понятия.

В любом случае Дилю пришлось быстро учиться резать арбуз на дольки помельче – у Лизы не хватило бы сил и длины пальцев удержать арбуз под нужным углом к ножу. Получалось откровенно криво и не понравилось даже нетребовательной Лизе.

Тогда Диль нашёл зубочистки, нарезал мякоть большими кубиками, нащипал виноград и сделал из них фруктовое канапе. За что и был удостоен поварским колпаком – видимо, за находчивость. Правда, помятым и на плечо – но тут главное не подарок, а внимание.

Довольно часто дети готовили больше, чем потом могли съесть. Места в прохладнике для готовых блюд не было, но здесь Кто-т был вполне терпелив и даже немного снисходителен: оставшуюся еду можно было отставить в сторонку на отдельный столик. А потом, когда проголодаешься – прийти и доесть. Но – в соответствующей по размеру посуде и обязательно накрытой нужной по размеру крышкой. А это на две грязные посуды больше. Но всё равно быстрее, чем готовить всё заново.

Вот только после-столиком пользовался и кто-то ещё. И явно не Кто-т – потому что этот кто-то ещё не делал различия между своим и чужим. И особенно кто-то ещё любил суп и почти всегда выдувал его прямо из кастрюли, не дожидаясь для приличия хотя бы следующего дня.

Лиза говорила, что это шестирукий Гуняша. Каждую ночь он открывает квадратный люк в стене, просовывает в него свою слоновью голову, кладёт хобот в кастрюлю и задувает в себя весь запас борща. Очень-очень быстро, пока Кто-т не увидел и половником по лбу не прикатал. Поэтому в кастрюле часто остаётся гуща и прилипшие к стенки овощи, а крышка всегда лежит в стороне.

Диль же думал, как порой пересказывание на ночь мифов народов мира влияет на маленьких детей. Но убеждать Лизу в том, что за люком просто закуток для особо кухонных приборов автоклава и меланжера, не торопился. Гуняша так Гуняша. С хоботом так с хоботом. Любит супы – вот и хорошо, потому что Диль супы не особо любит и иначе те бы просто испортились.

Зачем же их тогда вообще варить? Потому что в них можно порезать всего, залить водой, помешать и - часто получается вкусно.

Поскольку кухня была жизненно важным местом, а готовить было сложно и непонятно, Лиза пыталась улещивать духа, чтобы он сам что-нибудь приготовил. Но Кто-т подношения с блёстками и плюшевыми игрушками игнорировал. Впрочем, попытки Диля договориться с ним как взрослый с взрослым закончились немногим лучше.

У Кто-та был ещё один принцип – сам натащил, сам и прибирайся. Это касалось и недоиспользованных продуктов, очистков с обрезками и грязной посуды, которой при готовке образовывалось больше, чем при еде. И хочешь не хочешь, а за еду ты не сядешь, пока порядок обратно не наведёшь.

Даже когда есть очень хочется.

Методы у духа были доходчивые, и дети быстро запомнили, где на кухне тряпка, табуретка (Лиза иначе не дотягивалась), губка и моющее средство. Как и то, что чашки надо мыть вместе с ободком и ручкой, а жирную тарелку не стоит заливать холодной водой. Впрочем, от этого была и польза – Лиза, например, стала гораздо лучше мыть посуду. А не просто споласкивать с одной стороны и запихивать на полку, как это часто бывало раньше.

Вот только посуды в мойке было порой гораздо больше, чем они могли вдвоём намарать. Дух ничем не питался, обитатели не покидали своих комнат – значит, оставалась только тётка.

По детским наблюдениям, Меморадия за пределы Дорвиля не выходила и разговаривала только по праздникам. Но вот посуда в раковине говорила, что тётка принимает гостей не реже раза в неделю и отнюдь не по одному зараз.

Будь кто-то из детей потомками именитых рестораторов, они бы по грязной посуде вычислили бы многое: не только название съеденного, но и национальность кухни и даже повод. А по таким подсказкам довольно легко сообразить, кто и зачем приходит к тётке в гости. Но Лиза с Дилем великими поварскими предками похвастаться не могли, так что оставалось только мыть чужую посуду и гадать: как выглядит тот, кто может дружить с такой Меморой?

Ещё Диля сильно раздражало то обстоятельство, что готовка всегда занимает больше времени, чем еда. Неважно, насколько сложное блюдо и как много для него нужно намарать посуды. Даже если ты нашёл в холодильнике замороженные котлеты, на их разогрев и поджарку времени уходит столько же, сколько их ешь.

А это несправедливо.

Диль долго мучался от этого, пока не нашёл маленькую лазейку – готовить вместе. Ведь если на едание уходит коллективное время, то почему оно не может быть таким и при готовке? Разрыв сократился, но всё равно остался. Тогда Диль ещё подумал и понял, что тот же суп варится долго, но над ним необязательно стоять всё время. Пока он варится, можно много ещё чего нарезать, почистить, обжарить, помыть и выложить. И даже успеть помыть почти всю посуду, иногда прерываясь, чтобы помешать половником в кастрюле.

Быстрее не получилось, зато выходило компактнее. Главное – не увлечься чем-то одним, чтобы не подгорело другое. А оно это любит делать – особенно жареный лук. Только отвернёшься и всё – либо ешь горелое с кислым вкусом и противным хрустом, либо начинай всё заново.

Диль полагал, что это не конец и можно ещё что-то выиграть на мастерской нарезке и упрощениях рецептов. Но бурчание сзади подсказывало, что это лишь смягчение, но не решение проблемы . И либо ты с этим обстоятельством смиришься, либо тебе придётся найти себе личного повара. Диль ещё большим и важным не стал, так что пока приходилось мириться.

Но он твёрдо решил, что в будущем за него будет готовить кто-то другой.

Жизнь (а точнее, питание) наладилось после того, как до Диля дошло, что дух относился к готовке так же серьёзно, как Диль – к технике, а Лиза - к рисованию. Может, даже несколько больше.

Когда Диль это понял и объяснил Лизе, кухня уже не казалась таким опасным и пугающим местом. Готовь в меру своих умений, стремись к лучшему, убирай возникший в ходе готовки беспорядок – и будет тебе счастье. В смысле – завтрак, обед и ужин. Главное – не пытаться готовить утку в малиновом соусе.

Это слишком большая наглость.

***

После сытного завтрака наступает время важного. А его нельзя встречать в домашних тапочках, помятой мягкой кепке и пижаме с морковками и единорогами. И чтобы внешний вид соответствовал делам, для этого есть…

Глава 10. Гардеробная

Гардеробная была бы прекрасным местом, если бы не самовольные зеркала и отдельные самомнейные одежды. Так считала Лиза и Диль её в этом поддерживал.

Вообще одёжная комната была не такой уж большой. Но она была так плотно заставлена и увешана, что не всякий Диль добирался до её середины – уставал протискиваться. Лизе было проще – она могла лечь, полежать, потом встать и пробуриваться с новой силой. Ну или просто сразу проползти под вешалками – там внизу было посвободнее. Гордый Диль-Кверху-Носом такого ребячества себе не позволял. Ну а потому к самому интересному так и не добирался.

Возможно, пройти по рядам было бы проще, не будь вся одежда в противомолевых чехлах, обувь – в ящиках, а шапки, шляпки и кепки – в одинаковых круглых коробках. И никаких на них надписей и картинок. Ни даже узора с намёком на то, что внутри.

И расстёгивая чехол и открывая коробку, никак нельзя было угадать, что именно в них – может, крестьянские лохмотья чуть младше бравых рыцарей и прекрасных драконов? А может, новенькая спецовка монтажника-высотника со сбруей и крюкоступами? Или просто миленькое синее платье с оборочками? И это правильно – ведь гардеробная на то и нужна, чтобы держать в ней одежду на все случаи жизни.

Но Лиза предпочитала называть её по-нормальному – одевалкой.

Вот только одевалка если и собиралась кого одевать – так это только взрослых: детских размеров в коробках и чехлах не было. Возможно, будь Меморадия маленькой девочкой, одевалка и нашла бы ей что-нибудь по выкройке. Но тётка – взрослая тётка и потому одевалка трепетала перед ней тоже только по-взрослому.

Но Лиза всё равно как-то находила вещи размером поменьше. И неважно, что вещи висели без всякого видимого порядка. Дикулька-очкулька вообще шумел, что в этом беспорядке ничего не найти. Но ему ведь ничего не надо было найти, поэтому он и не искал.

А это ведь так просто – узнай, чего тебе надо, потом вспомни, как оно пахнет, и ищи дальше носом. И если кто-то в очках думает, что штаны, сандалии и платья пахнут одинаково - то он просто никогда не нюхал свою постиранную футболку и нестиранные носки: всё от всего отличается. Так что вспомни, чем пахнет нужное и иди вдоль рядов, пока не унюхаешь что-то знакомое. А дальше вешай по руке: что на тебя – то весит легче. Да и на ощупь оно чуть теплее, чем всё остальное.

Так и найдёшь.

Например, однажды Лиза таким образом нашла потрясающую вещь – летнюю дождевую накидку, продуваемую снизу и непромокаемую сверху и сбоку. В ней не было мокро и душно, как в обычном дождевике, а стоило поднять руку ладонью наружу – разрез смыкался, и дождинки скатывались по рукаву, не попадая внутрь. А прозрачная внутренняя подшитая кисея не подпускала к рукам-ногам надоедливых комаров.

Очень хорошая накидка. Жаль только, что на большую бегемоту. И волочилась она по полу, даже когда Лиза вставала на ходули. Но от этого накидка-то хуже не становилась - просто Лиза была не такая большая бегемота и всё. Так что Лиза с трудом завесила её обратно и стала ждать, когда в доме появится большая бегемота, не любящая летние дожди.

Вот тогда-то ей Лиза и покажет, в чём ходить надо.

Какой смысл одеваться, если этого никто не видит? Поэтому у одной стены одёжные стойки расступались, давая место покрутиться у настенных зеркал. Зеркала были двух видов: одни всегда подчёркивали все достоинства одежды на человеке, вторые же вытаскивали наружу все их недостатки.

Были ещё и третьи, но они были в странной складывающейся штуке – трельяже. А потому настоящими зеркалами вроде как не были. К тому же они были с каким-то сине-зелёным оттенком и висели под наклоном. И это тоже не повышало к ним доверия.

Зато трельяж показывал не просто маленького человека в тунике с косичками. А отправлял его в то место и время, где ему более всего было место. И иногда даже подсказывал, как нужно ходить и крутить пальцами и головой, чтобы туника была туникой, а не глупым пиджаком на пугале. Лиза до этого и не думала, как это иногда бывает важно – жить так, чтобы не мешать одежде тебя красить.

Хорошо, что ей это пока было не надо.

А ещё трельяж нельзя было складывать, чтобы полюбоваться бесконечным треугольником своих отражений. Лиза как-то попробовала - но вместо сплющивающихся треугольников с любопытным носом-пуговкой посередине в трельяже стало сиренево-темно, а очень злая и растрёпанная она-из-зазеркалья показала кулак в порванной перчатке, сшитой из старого мешка.

Лиза взвизгнула и отпрыгнула. Трельяж же медленно развернул свои створки и не показывал отражения ещё два дня. Потом, правда, понемногу оттаял.

И все зеркала время от времени прибавляли возраста отражению. Лизу это радовало – можно было покрасоваться в том, что ей ещё было рано носить. А вот Диля такое поведение настораживало. И он тогда всё бормотал про какого-то Горяйна Дрея и его портрет и быстро уходил, не померив даже трёх вещей.

А однажды Диль попытался зачем-то спорить с зеркалами, когда думал, что в гардеробной никого нет. А там была Лиза, которая очень глубоко думала над тем, как может пахнуть блузка из паучьего шёлка. И заслышав чьи-то шаги, тут же легла и притаилась. Потом тихо поползла, думая подкараулить тётку в засаде.

Но это оказался всего лишь знакомый и скучный Диль. Он стоял перед зеркалами, ничего нового не надев, и что-то им азартно доказывал. Аж ухи горели и очки блестели. Он там что-то долго прыгал, говорил непонятные слова и всё собирался разбежаться и прыгнуть прямо в зеркала. Видимо, чтобы надавать им там всем по шее для быстрого понимания.

А зеркала на него дразнились. И додразнились до того, что Дилька-очкалька от них просто убежал, крича, что и на них молоток найдётся. Лиза этой угрозы не поняла и даже собиралась их от Диля караулить, если он вдруг к ним действительно драться полезет.

Но Диль свою угрозу выполнять не собирался. А потом и вовсе обмолвился, что и на какого-то доппельгангера есть своё заклинание и похлопал по своей любимой глупой книге в жёлтой обложке. Кто такой этот поппель-гунгер и почему он плохой, Лиза не знала, зато больше не боялась за такие интересные зеркала.

Ещё в гардеробной стоял большой закройный стол и пара швейных машинок на ножном приводе – видимо, для подгонки одежды под особенности фигуры. Лиза бы на них чего-нибудь к чему-нибудь пришила, но не дотягивалась ногами до качающейся решётки, крутящей всю машинку. А когда дотягивалась, то было не видно, куда и чего шить. А убеждать Диля сесть и покрутить под столом, пока она шьёт, было неохота.

Остальной закройный стол был завален лоскутками и выкройками, на которых можно было неплохо порисовать. А если поднять все тряпки-бумажки, под ними оказывались пуговицы, кнопки, резинки и замочки. А ещё иголки, булавки, нитки и шпульки. И все разные, большие и маленькие, деревянные и железные, с узором и без. И из них было бы хорошо сидеть и делать всякие аппликации…

Но мешали дурные привычки. Не Лизины (хотя они у неё и были) - подставки под письменные принадлежности и рисовальное мыло. Эта нехорошая подставка вдруг время от времени горела наверху оранжевым пламенем. Горела недолго – от пары взвизгов до минуты, после чего успокаивалась минут на десять и вела себя как обычная нормальная подставка.

Пламя не было горячим, да и ручкам-карандашам оно не вредило – но всё равно от этого становилось неуютно. Потому что когда открытый огонь рядом с бумагой и тканью – даже Лиза понимала, что это опасно. Да и похоже было на то, что подставка специально дожидается, пока к ней не глядя потянут руку. Вот тогда-то она и вспыхнет ярким пламенем. А Лиза вовсе не испанская Сулла, чтобы совать в костёр свою ногу.

Скучный Диль каждый раз пытался поправить, что не испанская Сулла и не ногу, а римский Сцевола и руку, но Лиза убегала раньше, чем он успевал собрать в стопку нужные слова.

Мерить наряды и корчить рожи зеркалам – исконно девчачье занятие. И Лиза регулярно этим занималась. Но принцессой она не была даже на день рождения, поэтому вполне могла натянуть манто поверх джинсового комбинезона.

Но у одевалки были свои способы сопротивляться глупым примеркам: если одежда была не из одного набора, неправильно одета (юбка там вместо майки или шорты из шарфа), то в ней тут же просыпалась большая гусеница. И одежда начинала то тут, то там ширкать по телу так, будто там что-то ползёт. А это страшно отвлекает от крученья перед зеркалом. Причём на это подбивались и родные вещи, привезённые ещё из дома. Так что обычно неподходящая вещь быстро снималась и клалась в сторону.

Но для особо толстокожих и непонятливых происходил одёжный бунт: трудно ходить в одежде, которая конфликтует между собой прямо на живом тебе. Самозатягивающийся шарф, конечно, победитель, но и тесный джемпер с рукавом вместо горловины не сильно лучше. А с ними ещё были скользкие пуговицы, незастёгивающиеся петли и перекрученные рукава. А поддерживали их всех натирающие швы. Не говоря уже о самоспадывающих штанах с примкнувшими к ним сползающими носками. Потому что так они мешают ничуть не меньше, а вот позорят куда больше.

Правда, если кто-то доводил одежду до такого состояния, то так начинали себя вести вообще все вещи в комнате. И тогда из гардеробной лучше было бежать как можно быстрее – пока ещё есть в чём. Правда, Лиза старалась до этого не доводить и если что, всегда крепко помнила, в какую сторону будет быстрее убежать в коридор.

Впрочем, иногда Лизе даже хотелось, чтобы вещи вели себя так везде, а не только в одевалке. Особенно в классе, когда некоторые пытаются на толстое пузико натянуть узкую кофточку. Мало того, что неудобно, так ещё и выглядят потом как сосиска переваренная, в обе стороны из шкурки лезущая. А если её рубашка из дома не выпустит, то сосиска в школу и не придёт. А если придёт, то будет не сосиска, а просто ватрушка.

И от этого в мире сразу станет красивее.

Но в общем и целом Лизе в одевалке нравилось: здесь было можно побыть кем-то другим, не стесняясь этого. И это хорошо, потому что иногда устаёшь даже от самого себя.

И, видимо, так думала не только она – Диль как-то рассказал, что один раз он случайно застал в гардеробной Меморадию, когда та примеряла легкомысленную атласную шляпку размером с небольшое колесо. И это та самая Меморадия, что всегда была образцовой взрослой тётушкой.

Прям хоть бери и вставляй её в старый детектив.

***

Когда ты правильно одёт – ты готов. Неважно к чему – прогулке, учёбе, встрече или приключению. Этому заманчивому движению навстречу новому и неизвестному, неизведанному и опасному. А этим всем, по общему мнению, несомненно был…

Глава 11. Чердак

То, что в доме есть скрытое помещение и что оно где-то под потолком, Диль знал наверняка: достаточно было взглянуть на купол холла и крышу дома, чтобы заподозрить, что тут что-то не так.

Но мало знать, надо ещё доказать. Диль провёл вдумчивые исследования и резонно предположил, что если в доме где-то и есть скрытый чердак, то он находится над гардеробной, ванной и их коридором. Во-первых, потому что их потолки были явно ниже, чем в остальных комнатах второго этажа. Во-вторых, оба помещения находились по соседству. К тому же вряд ли строители стали бы делать два чердака, если можно было сделать только один.

Хотя это Дорвиль – здесь могло быть как угодно.

Но одно дело вычислить комнату и совсем другое – попасть в неё. Потому что трудно войти туда, куда нет входа. Но комната без входа – это нонсенс и Диль предположил, что он всё-таки есть, но скрыт от посторонних глаз.

Сначала Диль подозревал, что вход где-то в одной из стен подчердачных комнат и что там есть потайная ниша с лестницей. И активно простукивал и просматривал кухню с ванной, пока не убедился, что их стены и наружная стена дома – это одна и та же глухая стена и в ней нет никаких полостей.

Тогда он вспомнил о спортзале своей школы. В этом здоровом помещении на высоте третьего этажа была маленькая площадка с дверью неизвестно куда. Диль предположил аналогию и пошёл искать дверь в библиотеку – тоже большую комнату, к тому же граничащую с возможным чердаком.

Его уверенность подкрепляли пристенные полки и дубовые панели, идеально подходящие для сокрытия тайных проходов. Но библиотека тайнами делиться отказалась, а простукивать каждый верхний метр стены с увесистой стремянки оказалось слишком утомительно.

Поиски чердака сдвинулись с мёртвой точки лишь с выходом на крышу. Это произошло очень не сразу – уж больно ненадолго крыша была открыта для посещений. И не потому, что через пять минут после выхода на скат из дымохода вылезала тётка с метлой наперевес и загоняла детей обратно. Вовсе нет. Просто крыша была черепичной и раскалялась уже через час после восхода, держа в себе жар до глубокой ночи. А бегать голыми руками по неровной лакированной глине, изображая из себя непослушную яичницу, было перебором даже для Лизы.

А чтобы вставать пораньше и лазать подольше – на это был нужен повод. А он появился только после того, как Лиза стала брать с собой бинокль в сад. Случайный поворот, удачный ракурс – и в окуляр забрался блик, которого быть там не должно. Лиза заинтересовалась, настроила резкость и таки выглядела у печной трубы что-то подозрительно похожее на слуховое окно. Оно выглядело достаточно замаскировано, чтобы тут же пойти и рассказать Дилю, какая она наблюдательная, а он рыб пучеглазый.

Диля сообщение об окне очень заинтересовало. И через пару дней, отодвинув в сторону свою обычную осторожность и потренировавшись, он полез вслед за Лизой туда, где действительно можно было высоко упасть и больно расшибиться.

Не то чтобы было так необходимо – в комнатах Дорвиля было чем интересно заняться. Но Диль отчаялся разгадать хотя бы одну домовую загадку и был готов искать зацепки везде, где можно. И скрытый чердак выглядел для этого весьма многообещающим.

Возле трубы действительно было вдавленное в скат окно, за которым фонарик выхватывал стены какого-то помещения. И окно вполне себе проникаемое – раз у него на боку были петли. А ещё заржавленная щеколда и три больших загнутых гвоздя.

После маслёнки щеколда неохотно, но согласилась открыться. А вот гвозди от времени вдавились в дерево и так просто поддаваться не собирались. Но у Лизы было упорство и настырность, а у Диля – плоскогубцы. И хоть не сразу, но дети расшатали и вытащили гвозди настолько, чтобы их можно было повернуть шляпками наружу и открыть окно на весь размах.

Несмотря на опасения, в узкое окно полезли оба. Лиза охотно бы обследовала всё сама, но Диль не понаслышке знал, какая она исследовательница кислых щей. К тому же мало ли что там могло сидеть в пыльной полутьме? Была же причина так заделать вход, чтобы он не привлекал внимания.

Но чердак воображение не поражал. Он был пыльно-паутинный, темноватый и с толстыми балками, об которые Лиза то и дело стукалась макушкой. Никаких тайных дверей, загадочных символов, выжженных на стенах или продолжений неведомых домовых механизмов. Не было даже записных книжек с высохшим пером, оставленных на перевёрнутом ящике под окном. Только связки газет пятидесятилетней давности и ящики-коробки с хламом. В общем, ничего такого, из-за чего были нужны такие строительные сложности.

Тогда дети ещё не знали, что не все тайны прячут от любопытных глаз, чтобы их не растащили. Некоторые прячут, чтобы оградить от них окружающих. И поскольку их никто вовремя не предупредил, дети, найдя коробку со старыми игрушками, фигурками и книжками, весьма ей обрадовались и хоть не без сложностей, но доставили её в детскую.

Так в доме появились мирпы.

МИРП – мелкая иррегулярная (иррациональная) раздражающая прибора. Это сначала Лиза придумала им название, а Диль позже подобрал подходящую расшифровку.Внешне мирпы выглядели как обычные вещи крупнее сим-карты и меньше ботинка. Кинь их в мешок к другим вещам, встряхни и мирпов будет уже не отличить. Вот только бирюльки не обладают свободой воли и перемещения. У мирпов же она была, и они ей то и дело злоупотребляли.

Наступать на детальку от старого конструктора неприятно. Но когда Лиза в третий раз за утро на неё наступила, то заподозрила, что её разбрасывал отнюдь не Диль. Тем более что он уже битый час сидел в библиотеке за каким-то скучным томом. Потом в детскую вернулся Диль, шмякнулся на кровать и почти тут же вскочил - бумажный самолётик больно спикировал ему в переносицу.

Казалось, Лиза прямо-таки напрашивается на подзатыльник. Но Диль потратил не один вечер на её обучение бумагосложению, пока не убедился, что Лиза и оригами несовместимы. Сам он самолётики не складывал, а представить тётку, с хихиканьем складывающую бумажно-таранную конструкцию и отдающую её Лизе – это было сверх его воображения.

А потом неприятности с участием вещей посыпались просто водопадом. Дети быстро заметили, что во всех неприятностях замешаны только те вещи, что были взяты на чердаке. Лиза сказала, что это злой чердачный барабашка, который мстит за взятые у него вещи и теперь их надо как можно быстрее вернуть на место. Раньше Диль поднял бы её на смех, но теперь свежий синяк на спине подтверждал, что на сей раз мелочь дело говорит.

Родная коробка чердачных вещей уже куда-то делась, а своих коробок дети не держали. Пришлось срочно искать их в кладовке и плотнее перетрамбовывать их содержимое. А в освободившиеся коробки и ящики закидывать мирпов и тащить их на чердак, не думая об том, как чувствует себя блоха на сковородке.

Конечно, часть мирпов в этой суматохе потерялась, а на чердак отправились некоторые ни в чём не повинные домашние вещи.

Позднее дети мирпов переловили. Большинство - в первые дни и часы после первого посещения чердака. Но некоторые мирпы успели распробовать свободу на вкус и регулярно напоминали о себе. И неважно сколько раз их складывали в коробки и ящики и относили туда, где взяли – приборы всегда возвращались.

Почему приборы? На ощупь, вид и вкус мирпы ничем не отличались от обычных вещей. Ещё они не меняли форму и не двигались, если их держали в поле зрения. Действовали по одному и тому же порядку. Более того, было подозрение, что мирпы перемещаются скачками и всего несколько раз в сутки. А главное (что очень радовало Лизу) мирпы не размножались и не самозаводились в сумках и ящиках: все экземпляры, даже самые раздражающие, встречались исключительно по одному.

Например, книжка-обманка. Прикидывалась интересной книгой с яркой обложкой, но как её ни откроешь – то всё дурацкие стишки про какого-то Толстейна. Ну или не совсем дурацкие – но не после десятого раза же!

Иногда обманка меняла тактику и влезала в другие книги вкладышем, на котором книга раскрывалась, стоило взять её в руки. Иногда вкладыш оказывался вклеенным в переплёт, из-за чего Дилю даже пришлось делать Лизе внушение, чтобы она не портила книги, а просто перелистывала Толстейна Брюхового на мельнице дубовой.

Или резиновый червь. Этот специализировался на проползании в тарелку, утоплении в бутылку и подсовыванию под руку. Не сказать, чтобы на вкус и ощупь он был таким уж неприятным, но когда нащупываешь твёрдый карандаш, а вместо него что-то мягкое и длинное – это неприятно. Как и жевать ластик вместо ложки супа - тоже так себе удовольствие. К тому же неизвестно, где он валялся. А он наверняка валялся – каждый раз, обнаружив его, дети непроизвольно кидали червя подальше и посильнее.

Как и шаманская кость. Ну или не шаманская – просто большая старая кость неизвестно от кого и откуда. Не особо колючая, твёрдая и хрупкая. Вполне себе внушительный скипетр злого мага или дубина юной троглодитки триасового периода. Кость любила загорать на креслах, стульях и прятаться под одеялом. И чем беззаботней куда-то садились, ложились или плюхались – тем с большей вероятностью она уже там лежала.

Даже плоскогубцы неприятны для сидения, что уж говорить о выпирающей во все стороны кости? Так что неудивительно, что скоро даже Лиза стала напоминать древнего старичка и ощупывала то место, куда собиралась сесть. А Диль понял, что очки – ещё не повод не побыть полминуты озверелым питекантропом.

В этом ему помогал Слизянчик - самый мелкий, ленивый и бесючий из всех чердачников. Диль не знал, чем этот мирп промышлял до изобретения транзисторов, но теперь он регулярно отсиживался на экране Лизиного телефона. Ну или у Диля в мышке и клавиатуре.

Когда курсор соскакивает с кнопки, это неприятно. Но когда он это делает в узловой момент, это выводит из себя. А уж когда ты вёл с боссом двухчасовой поединок ума и ловкости, а потом кривой клик подставил тебя прямо под кэса-гирю – поневоле взбесишься. Да и говорить подруге в переписке, что она не прямо как кукла, а прямая какла – тоже не особо красиво и приятно.

Вообще-то дети Слизянчика никогда не видели. Но он явно был маленьким, раз помещался под кнопку мыши и вытряхивался оттуда после резкого удара по столу или после энергичного выбивания телефона об ладонь. И явно ленивым, раз повторял свои безобразия не раньше, чем на следующий день.

Ещё у Слизянчика был старший брат Пепельное Перо. Но его существование Диль признавал долго и неохотно. Он согласился с правом Пера на существование, только когда сам дважды собирал и разбирал закапризничавшую настольную лампу, где из всех механизмов – только выключатель, и тот механический.

Когда ты что-то делаешь и у тебя не получается – это неприятно. Когда ты зовёшь кого-то помочь, он делает то же самое и оно получается – это уже досадно, но всё ещё понятно: кто-то на короткой ноге с техникой, а кто-то – нет. Кого-то слушаются коты, кого-то – кофеварка. Но когда ты сам битый час бьёшься так и эдак, а потом через день делаешь ровно то же самое, и оно тогда работает – можно придти в неистовство.

Пепельному Перу было безразлично, где и кому мешать что-то делать. Он мог влезть хоть в чистку морковки, хоть в отправку сообщения или складывание паззла. Диль заставал его даже при попытке покрасить деревья в саду, когда краска почему-то скатывалась по коре и только пачкала траву пополам с ногами.

А Пепельным Пером мирпа прозвали потому, что когда всё шло вкривь и вкось, в боковом зрении мелькало что-то узкое и чёрное, будто планирующее в воздухе. Но стоило повернуть голову (даже быстро), там ничего подобного не оказывалось.

Как прогонять бесплотного мирпа Диль так и не придумал. Поэтому они с Лизой вывели, что Перо можно либо перетерпеть, пока тому не надоест, и он не перестанет мешать. Ну или нужно было переключиться на что-то другое – в два дела подряд Перо не вмешивался.

Именно заметив его, Диль наконец-то заподозрил, что мирпы – это только часть проблемы. И что у них есть старшие братья – мрипы. Они невидимы, бесплотны, зато весьма действенны. И что они были в Дорвиле всегда. И очень возможно, что мирпы – это мрипы, но которых кто-то когда-то поймал, а потом запер в обычных вещах. Свою странную силу они сохранили, но вот перемещаться уже почти не могли. И тогда мирпов кто-то совсем усмирил и убрал на чердак.

Где они бы и хранились ещё много лет, если бы две любопытные Варвары их оттуда не достали. Вот тогда мирпы развернулись, встретились со своими давними родственниками… и давай безобразничать. А поскольку дурной пример заразителен, за ними потянулись и куда более спокойные мрипы.

Например, Подменка. Такой же мелкий и хулиганистый, как и Слизянчик. Подсунуть ношеную футболку вместо свежей – это Подменка. Перепутать в последний момент левую и правую сандалии – тоже он. Переставить соль с сахаром – Подменка делал это утром, в обед и вечером.

Впрочем, Подменка был не таким уж злым. Иногда он мог положить на видное место давно потерянную и нужную вещь, которую так долго искали, что уже научились обходиться без неё. Или подсунуть под руку что-то, что нужно вот сейчас, но его поблизости нет.

Скорее всего, он просто хотел поиграть. Диль с ним играть не умел, но вот Лиза как-то вкручивала юркого хулиганка в свои забавы. Так что Диль если Подменку и замечал, то только совсем рано утром, когда Лиза ещё спала или поздно вечером, когда Лиза уже спала. Потому как её перестановки обуви страшно забавляли.

А вот Кривокрута мог заметить только Диль. По двум причинам: первая – он уже был битым-опытным и подозревал, где и как нужно выслеживать мрипов. Вторая – он закручивал гораздо больше вещей, чем Лиза.

Проявлялся Кривокрут просто, но раздражающе – при попытке закрутить что-то на что-то, имеющее резьбу, закручивание шло вкривь и вкось. Сначала Диль грешил на изъяны очков, из-за которых он хронически ошибается на полмиллиметра при подборе гаек для винтов. Но кронциркуль и Лиза подтвердили, что он всё делает правильно.

Когда же Кривокрут добрался до крышечки зубной пасты, Диль рассвирепел. Лиза же спокойно заворачивала крышечку, как завернётся: держится – и хорошо. Но аккуратиста Диля кривая крышечка выводила из себя. Он не раз сражался с тюбиком минут по пять, попутно перемазываясь пастой с ног до ушей, но редко когда выходил победителем.

И поскольку Кривокрут зубную пасту обожал, Диль был вынужден потратить целый вечер на то, чтобы придумать специальную крышку-прищепку. А потом ещё целое утро, чтобы её сделать. Но теперь резьбы у крышечки не было, так что Кривокруту было негде развернуться.

Мрип на Диля обиделся и с тех пор то и дело сидел то на одном, то на другом болте и гайке. Но Диль не так уже часто пользовался таким крепежом, так что Кривокрута теперь можно было и потерпеть.

Кстати, закручивающиеся банки Кривокрут не трогал. Возможно, потому, что почти все банки водились на кухне, а там уже был один суровый невидимый управляющий. Но вот за перемену левой и правой закрутки болтов, шурупов, кранов и даже колпачков фломастеров точно ответственен был Кривокрут.

А вот Спичколом явно водил дружбу с кухонным Ктотом. Возможно, он отвечал за что-то ещё, но заметно его было только тогда, когда надо было что-то зажечь с помощью спичек. Например – газ на кухне под плитой. И если в этот момент мимо пролетает Спичколом, он точно вмешается в этот несложный процесс. И быстро покажет, что есть семьдесят причин, почему спичка не зажигается, и он знает их все.

А когда Спичколом был в ударе, можно было исчеркать половину коробка, а остальную бросить на пол и топтать ногами в бессильном раздражении. Диль с ним посражался-посражался, попутно узнал, что в сельпо детям зажигалки не продают и… нашёл в кладовке пьезожужжалку, дающую достаточную искру для включения конфорки.

После чего Спичколом детей почти не беспокоил.

Эйрлапш или Воздушная Змейка была самой спокойной среди мрипов. Заметить её присутствие было можно, только если долго находиться на одном и том же месте и заниматься чем-то мелким и кропотливым. То есть Лиза могла прожить с ней бок о бок лет пять, прежде чем вообще заподозрила Эйрлапш в существовании.

Узнать, что этот мрип где-то неподалёку можно было по ощущению лёгкого холодка на коже. По ощущениям это было как воздушные ленточки, которые кто-то сначала сунул в холодильник, а потом начал водить по рукам. Ну или будто кто-то длинный, лёгкий и прохладный ползает по коже.

Ощущения не были неприятными – но вот только происходили они уж очень невовремя. Потому что когда пытаешься сосредоточиться и думать о важном… или рисуешь длинную извилистую линию… а в это время кто-то извивается по тебе чем-то летающим – это отвлекает.

И сильно.

Эйрлапш никогда не изменяла своим принципам: сидящему она ползала по кистям, ночному спящему шлындалась по голове, дневному дремуле нежно обвивала шею и плечи.

Сначала Диль грешил на собственное дыхание, странно отражающееся от встречных поверхностей. Потом – на щели в стенах, полу и коварно проложенной цепочки коктейльных трубочек от Лизиной кровати до его изголовья. Ведь это так весело – мешать засыпать старшим, время от времени холодно дуя им в макушку. Вот только экспресс-проверка выявила отсутствие каналов связи и присутствие абонента в сонном виде. А делать два дела – спать и дуть в ухо, не смогла бы даже Лиза.

Конечно, можно было бы залезть под одеяло с головой и сидеть за столом в перчатках, но это было жарко и неудобно. В конце концов Диль завёл себе шапочку и научился не высовываться из-под одеяла дальше носа, когда Эйрлапш вылетала погулять. Но вот когда она ползала по рукам при чтении книг… тут приходилось только слегка сжимать кулаки и пережидать её внимание.

Если бы мирпы и мирпы направляли свою энергию только на то, чтобы досадить детям и делали бы как можно чаще, это было бы неприятно, но понятно: даже Лиза знала, кто такие тролли и чем они кормятся под сетевыми мостами. Но иногда мирпы просто часами лежали на видном спокойном месте и никого не трогали. Или лежали в засаде, но так, что их было видно за километр. Или вовсе пропадали на денёк-другой и появлялись без предупреждения, больше раздражая неожиданностью, чем размером неприятности.

Впрочем, в их нелогичном поведении был свой резон – веди себя мирпы более раздражающе, дети приложили бы больше усилий к их… усмирению. А так их вполне можно было терпеть – пусть и не без вспышек ярости.

И слон был тому примером. Точнее, будильник в виде слона. Или слон в виде будильника – тут Лиза до конца не определилась. Важным было то, что когда подходило его время, главный мирп противно дребезжал жестяными ушами и пронзительно звенел складным хоботом. А если его хватали поперёк туловища и прижимали уши пальцами, то начинал дёргаться, скрежетать и протекать липким грязным маслом.

Больше всего слон любил радоваться жизни где-то в полпятого утра – как раз в то время, когда встать уже можно, но вот безо всякого удовольствия. И даже метко накинутая на него подушка только делала слоновый звук тоньше и проникновеннее. И кнопки для отключения на нём тоже не было – а Лиза прощупала его не раз и не два, потянув, покрутив и нажав на всё, что можно было потянуть, покрутить и нажать.

Казалось бы – просто переставь будильник на два часа попозже и маши ему зловредно ручкой, возвращаясь из ванны с полотенцем наперевес. Вот только неведомый мастер хоть и снабдил слона часовым механизмом, но забыл приделать ему циферблат. Зато из слоновьего бедра торчал угловатый заводной ключ, который всегда кололся, если кто-то пытался схватить слона, чтобы швырнуть его в стену.

Диль точно знал, что у любой часовой пружины есть завод и он рано или поздно заканчивается. Но слону об этом сообщить забыли. И чем дольше его не заводили, тем чаще и противней он дребезжал над ухом, пока у кого-то из детей не лопалось терпение, и он не заводил его до упора. Тогда слон унимался и подавал голос не чаще раза в день.

Иногда даже не по утрам.

С другой стороны, когда слона только достали из коробки, он лежал тихо и никак себя не оказывал. А значит, способ его угомонить всё же был. Но вот какой? Диль подозревал, что надо собрать всю волю в кулак и не заводить его неделю. А лучше вообще не замечать и не реагировать. Но слон умел выбирать место и время, чтобы себя оказать.

Диль слона ненавидел и обожал. Причём за одно и то же – настырность, неистребимость и продуманную конструкцию. Именно из-за него Диль перелистал вдоль и поперёк безотказный гримуар в поисках способа его изгнания. Но то ли заклинания работали только в библиотеке, то ли Диль всякий раз изгонял кого-то другого, но мирпам (да и мрипам) от его шаманства было ни жарко ни холодно. Разве что только кость стала охотней укладываться под коленки.

Но это не точно.

Тётку же и мирпы и мрипы безусловно боялись. Не сказать, что они прятались по углам при её приближении, но при ней – ни броска, ни писка. Все тихо лежат по углам и прикидываются ветошью. Тётка же мирпов либо вовсе не замечала, либо полагала неотъемлемой частью дома – по её непроницаемому лицу было не понять.

У мрипов тоже был самый главный мрип - самый странный из всех. Хотя бы потому, что Диль: а) не был уверен в его существовании; б) не был уверен, что это мрип, а не обитатель холла с коридорами; в) он проявлял себя задолго до того, как Диль вообще заподозрил чердак, мирпов и уж тем более мрипов в существовании.

Времякрад. Диль никогда не видел его физического воплощения. Но пару раз в месяц он вдруг замечал, что вчера была среда, а сегодня почему-то пятница. И он понятия не имеет, куда делся четверг. При этом он помнил, что делал вчера и позавчера, да и воспоминания совпадали с Лизиными впечатлениями, так что это был не провал памяти.

А чтобы сделать это ощущение ещё страннее, он точно помнил, что вчера было девятнадцатое, а сегодня – двадцатое. И в этом у него никаких недоумений не было. Диль пытался спрашивать у Лизы, не было ли с ней чего-то подобного, но Лиза к жизни относилась проще и на даты и дни недели внимания не особо обращала. Хотя и сразу отметать подобные предположения тоже не стала.

В племяннице это появилось недавно – неожиданно глубокая задумчивость и рассудительность. С одной стороны, это радовало, с другой подобные метаморфозы характера пугали – мало ли что она тогда ещё может выкинуть?

Диль иногда думал, что, возможно, он зря наговаривает на мирпов. Кто знает, кто были их хозяева и для чего мирпы были изначально предназначены? И не скрывается за всеми их пакостями какой-то непонятный ему, но важный смысл? И может ли быть так, что мирпы получают совершенно незаслуженную трёпку просто за то, что выполняют свой непонятый долг? Или же эти приборы специально действуют так, чтобы он так думал и продолжал их терпеть? Ведь если ты от кого-то ждёшь гадости, а он её не делает – ты его почти что любишь. Как, собственно, если он делает гадость не тебе, а кому-то другому.

На этом моменте у Диля начинала болеть голова, и он переключался на что-то другое. И не возвращался к этим мыслям, пока не начинало звонить над ухом.

Конечно, в самый неподходящий момент.

***

Ну а если мелкие видимые и невидимые хулиганы совсем уж мешают жить – от них можно куда-нибудь убежать. Куда-нибудь, куда они не последуют, потому что потеряются. Например, в…

Глава 12. Сад

Когда Лизе становилось тесно в доме, она убегала в сад.

Во-первых, здесь почти не было Диля-верзиля с его вечными «что?», «зачем?», «куда?», «туда не ходи, здесь не стой» и прочими взрослыми глупостями, которые придумали взрослые, чтобы их можно было делать и называться взрослыми.

Во-вторых, сад таил в себе куда больше тайн, чем казалось на первый взгляд. Но главное – здесь всегда можно было найти чего укусить. А для Лизы, у которой всё ещё чесались зубы, это было важно.

Всё укусить разделялось на: а) твёрдое и б) питательное. Из твёрдого в саду были яблоки маленькие, яблоки большие, кривые мохнатые яблоки особо твёрдые, груши средние и персики лысые. Хотя на дворе было лето, фруктам об этом сказать забыли и чтобы зажевать хотя бы один плод, приходилось как следует поработать зубами.

Питательного было больше, но большая часть деревьев и кустов давно отцвела и урожай уже тоже сбросила. Если на них что и оставалось – так только засохшее и сгнившее. Лиза порченые сухофрукты не ела, так что приходилось выбирать между тремя постоянными вариантами: шелковицей, малиной и орехом. Шелковица отдавала мукой, малина была колючей и по ней ползали зелёные бякости.

Так что оставался только орех.

Ещё, правда, был инжир, росший под окнами детской. Но за его маленькие липкие плоды, похожие на маленькие луковички, приходилось бороться с мелкими белыми муравьями, жившими под его корнями. И ели, похоже, муравьи тоже только его.

Муравьи щекотали, иногда кусались и часто прятались в складках одежды, вылезая в самый неподходящий момент – вроде звонка от родителей по видеосвязи. А чешущаяся и рычащая дочурка, то и дело кого-то давящая ногтём, их неприятно беспокоила. Они задавали глупые вопросы и пытались позвать к телефону тётку.

На что та бы сказала ха-ха два раза, если бы вообще хоть что-то говорила.

Так что когда Лизе было неохота готовить с умным видом, а в Дори опять шёл сдувающий дождь, приходилось питаться орехами. Вот только орех своими скорлупками с едой в зелёной кожурке делиться не собирался, а Лиза не вышла силой, чтобы их стрясывать. Так что она снимала босоножки и, отчаянно цепляясь за гладкий ствол руками-ногами, лезла добывать пропитание, как завещали далёкие волосатые предки.

Но в первый раз всё едва не закончилось неприятностями – кора у ореха оказалась куда глаже, чем у других деревьев, и пару раз Лиза едва не съехала со слишком крутых веток. А то и рухнула бы, если бы не сняла заранее носки – так босые пятки лучше цеплялись за все неровности.

Даже когда не надо.

Потом оказалось, что Лиза сидит на ветке сверху, а орехи растут под листьями снизу. И что до нижних орехов верхних веток с верха нижних веток она просто не дотягивается. И свешиваться вниз головой тоже боязно – ветки не такие удобные для висения, как с земли кажется. А когда она приспособилась, выяснилось, что из мелких и широких карманов орехи выпадают. Пришлось засовывать их под майку. Так они тоже выпадали, но только все вместе и в одно место, так что потом их было проще искать.

Вот только Лизу всё не оставляло неприятное ощущение, что на неё кто-то смотрит. И когда она повернула голову, на неё в упор уставились чёрные глаза на острой рыже-серой морде. А под мордой были жадно трясущиеся лапы с очень острыми когтями, которые от неожиданности показались просто огромадными.

Так что сначала вниз ссыпались орехи, потом Лиза на лягушачьих четвереньках, а белку (ну а кто ещё может сидеть на орехе?) подкинуло распрямившейся веткой на самую верхушку, откуда она и возмущённо пищала-стрекотала. Не потому что забросили – а что не предупредили. Но отстрекотавшись и напищавшись, она спустилась на нижние ветки – смотреть: что этот огромный детёныш будет делать дальше?

А огромный детёныш подул на ушибленные ладони, понял, что это была всего лишь белка, а не Бурый Закусай, немного похныкал, а потом начал собирать свежеупавшие орехи в ямку. Потом принёс два камня – побольше и поменьше. На камень побольше в выбоинку клался орех и пришлёпывался камнем поменьше. Съедобная часть выбиралась и сьедалась.

И когда сверху упал ещё один орех, Лиза сначала его подобрала и расколола, а уже потом посмотрела вверх. Оттуда на неё смотрела белка и держала наготове второй орех. Лиза подумала, счистила с камня раздавленное ореховое крошев и сложила получившуюся кучку поближе к стволу. Отошла и стала наблюдать – что будет?

Белка тоже посидела-посидела, потом скинула ещё один орех, и пока Лиза его колола, слетела по стволу и быстро напихала в рот кусочки ореха. Лиза попыталась было погладить ей ушки, но белка рыже-серой молнией спряталась на другой стороне ствола.

Позднее выяснилось, что белка вообще не любит, чтобы её трогали за ушки, усики и хвост. И гладиться тоже. Но какое-никакое, а общение наладилось – белка кидала сверху орехи, Лиза их колола, а наколотое делила пополам. Ну и ещё немного себе, если орех был большой и плохо кололся.

Но работать Щелкунчиком было скучно, поэтому Лиза как-то нашла в кладовке ерундовину с острой пирамидкой снизу, площадкой сверху и пружиной посередине. Она наверняка предназначалась для чего-то другого, но Лиза решила, что для колки орехов она тоже подойдёт.

Но сначала она всё-таки попробовала сама – колется ли. Она уже насмотрелась на садящегося в лужу Диля, который забыл проверить, заряжена ли волшебная шляпа кроликом или он уже сбежал вместе с голубем грызть загаданные карты. Орехоколка работала, хотя бить по рукоятке приходилось изо всех сил.

Лизе пришлось не один раз показывать белке, как удобно и полезно пользоваться орехолкой. И удобно, и ждать никого не надо, а как захотелось есть – нашла орех, засунула его под пружину, сверху прыг – и будет тебе завтрак. Белка не то чтобы не понимала, что ей объясняют, но дальше смотрения дело как-то не заходило.

А потом Лиза по личным причинам не выходила в сад целых два дня. И необходимость всё-таки заставила хвостатую недотрогу учиться новым трюкам. И когда Лиза всё же пришла, белка уже вовсю применяла новый метод добычи еды.

Так-то белкового веса не хватало, чтобы расколоть орех. Но белка наловчилась залезать на нижние ветки и уже оттуда прыгать на орехоколку. Так что не с первой попытки, но орех всё же раскалывался. Белка выкручивала из-под острия расколотое, и ловко-ловко выбирала раскрошившееся содержимое и, не жуя, заглатывала. Более же целое прижимала одной лапкой к пузику, а остальными быстро-быстро перебирала вверх по стволу, пряча остатки куда-то в дупло.

Казалось бы – отсутствие личного интереса у белки должно было положить конец общению. Но, похоже, у белки высвободилось время от заготовок на зиму, и когда Лиза крутилась рядом, спускалась вниз, запрыгивала на плечо и стрекотала в ухо последние новости. Новости были простенькие и за пределы ближайших деревьев не выходили. Да и касались в основном только её самой любимой.

Ну и ещё о лосьонах для меха, жуках и сосновых шишках.

А Лизе хотелось обсудить и что-нибудь ещё. Поэтому она выследила ещё одного садового обитателя – зайца. Он по утрам и вечерам приходил к дубу и выглядел очень умно – особенно когда отгрызал у жёлудя верхушку.

Лиза пыталась и так и сяк разговорить косого, но всё было впустую – заяц лишь задумчиво жевал листья с нижних веток, крутил ушами в разные стороны и время от времени подпрыгивал высоко в воздух, пытаясь что-то разглядеть в зарослях. А если Лиза пыталась его погладить – пинался в воздухе задними ногами и уносился куда-то, отскакивая от деревьев, встававших на пути. И никакая морковка с капустой его мнения не меняли. Хотя их вынести с кухни – та ещё хитрость нужна.

Лиза думала, что заяц какой-то совсем глупый, но потом Диль сказал ей, что зайцы вообще молчаливые. К тому же разговаривать они не умеют – только кричат. А кричат они только в двух случаях – когда они дерутся и когда их кусают.

Драться с зайцем Лиза не решилась – она видела, как он по утрам избивает кусты сирени задними лапами, да так, что ветки трещат и листочки с них слетают. А если зайца и есть за что укусить, то только сзади и за спину – больше там просто не за что. Лиза сначала попробовала куснуть своего самого большого плюшевого медведя… а потом долго отплёвывалась от прилипших к языку шерстинок. А отплевавшись, решил, что таких мучений крикливый разговор с зайцем не стоит.

А однажды, придя к ореху, Лиза не обнаружила орехокольной пирамидки, а белка почему-то стала делать вид, что они вовсе не знакомы. Лиза так и не поняла, что случилось, но переубеждать белку не захотела: возможно, что её запугал енот-дворечный, что вроде как был здесь садовник и мелкий командир.

А ещё вредина.

Сначала Лиза приняла его за садового гнома – потому что он тоже маленький, ворчливый, в одежде и с бородой. А ещё ходит на задних ногах. Уже потом, когда дворечный вышел на свет, оказалось, что это не борода, а шерсть и что он весь такой волосатый. А ещё на нём ливрея, а в руках не алебарда, а всего лишь секатор на длинной ручке – ветки подрезать.

По первости ей казалось, что это жестоко – надевать на енота такую неудобную и пачкающуюся одежду и отправлять жить в сад. Но потом подкараулила дворечного, когда он сгребал маленькими грабельками опавшие листья, подкралась сзади и подёргала за ливрею. Та оказалась сначала очень пушистой, а потом и не одеждой вовсе – её будто нарисовали прямо на шкурке. А точнее, это и была его шкурка – иначе бы при каждой линьке его пришлось бы раскрашивать заново. Да и при такой активной носке обычная краска точно бы выцвела. Лиза была в этом уверена, потому как сама любила клеить на себя всякие переводилки и хвастаться перед подружками.

И этот ворчала-бурчала отнюдь не страдал от голода и холода без крыши над головой: Лиза проследила за ним до его дома и позже заглянула туда, когда дворечный ушёл в другую часть сада. И его уютная берлога под воздушными корнями неизвестного дерева никак на сырую нору не походила. Лиза бы даже сама не отказалась в такой берлоге пожить денёк-другой.

Да и сам дворечный больным или раненым отнюдь не выглядел. Да и бока у него были не только пушистыми, но и толстенькими. А значит, по енотовым меркам, он совсем неплохо устроился. Но всё равно был чем-то недоволен.

Видимо, потому и гонял постоянно зайца с дуба. Но заяц был слишком быстрый и трусливый, а енот слишком вредный и ленивый, чтобы окончательно разрешить вопрос. Видимо, косой был обычным диким зайцем и забредал в Дорвиль без разрешения, чтобы поесть дубовых деликатесов. Так-то в округе дубы не росли – Лиза проверяла.

Енот же был (или когда-то стал) младшим хозяином сада и хотел, чтобы всё в нём было по его хотению. С Лизой он ничего поделать не мог – она была больше, и к тому же гостья. А вот шугать зайца и по возможности налупить его по тощему заду метлой – это была прямо-таки его прямая енотовая обязанность. И поэтому, застигнув зайца за нехорошим, дворечный старался красться как можно тише, дожидаясь момента, когда заяц будет особо занят срыванием крепко приросших листьев, чтобы поддать ему своей большой метлой.

Но у зайца явно были уши на затылке, а метла – слишком большой, чтобы нести её бесшумно. Так что когда дворечный подкрадывался на опасное расстояние, заяц прыгал вверх и в сторону, поджимая лапы, чтобы их не зацепило метлой. Потом резко приседал, пропуская метлу над собой, и уже тогда задавал стрекача - только грязные пятки сверкали. Дворечный вздыхал, будто у него отобрали последнюю булочку в жизни, и шёл под иву собирать опавшие прутики.

Вообще Лиза не понимала этого енота – сам ходит с вечно грустной мордой и слезами в глазах, а как попытаешься с ним поиграть или рассмешить – шипит и дерётся. А то и укусить может. В конце концов Лиза решила, что дворечному просто нравится быть постоянно страдающим и обиженным. И отстала от него, взявшись за обшаривание дальних уголков сада.

А обшаривать было что – забор причудливо изгибался и уходил вдаль, прихватывая гораздо больше, чем нужно саду и дому. Может, это было оттого, что Дорвиль был построен отнюдь не на пустом месте, а остальное забылось и лишь напоминало о том, что здесь когда-то было что-то ещё.

Иногда это были слишком ровные площадки с прямыми сторонами. Иногда в траве и кустах скрывались какие-то бетонные обломки и руины. А однажды Лиза нашла нечто совсем постороннее – старый фонарный столб. Он так проржавел и запрятался, что ничем не отличался от деревьев вокруг. И Лиза бы не обратила на него вокруг никакого внимания, если бы ветер не скрипел его жестяной тарелкой, болтающейся над разбитой лампочкой.

Ещё вокруг фонаря были какие-то низкие бетонные бортики, бетонные же кольца и перепутанные трубы, от которых виднелись только отполированные водой верхушки. Конечно, Лизе было интересно, что в них, а также, куда и зачем эти трубы ползут. Но всё же не настолько, чтобы их раскапывать и ковырять проверочные дырки и брать оттуда образцы. Это только Диль может два часа с увлечением раскапывать грязную кучу. И найдя на дне самую грязную грязюку, потом гордо расхаживать с ней как влюблённая первоклашка с портретом пятиклассника.

Лиза же предпочитала пути попроще.

Возможно, если зайти глубже в узкую сторону сада, можно было бы найти развалины поинтереснее. Но этот участок так густо зарос акацией пополам с ежевикой, что закрывал проход лучше любого забора. И Лизе пришлось бы научиться махать секатором и топором, чтобы туда пробиться. А заодно и постричься налысо, чтобы не застрять на первых же шагах. А на такие жертвы она пока была не готова.

В круглой стороне сада бетона с колючками не было. Зато там на неправдоподобно ровной полянке росли низкие деревья, очень похожие друг на друга. И росли очень упорядоченно, будто пытались образовать комнату с куском коридора и окном. И даже торчащие из них арматурины выглядели так, будто эти железки тоже когда-то были ветками, но потом сбросили листья и засохли, покрывшись ржавкой.

А может, наоборот – сначала покрылись ржавкой, а потом засохли.

Это вполне могло быть чьей-то странной шуткой, но Лизе казалось, что кто-то просто не довёл дело до конца и бросил растить деревянный дом на полпути. Ну или у него что-то пошло не так и он решил не доделывать, чтобы потом не пришлось жить в кривом доме с дыркой в углу.

Будут потом всякие воришки лазать вечерний телевизор смотреть.

Ближе к дому обреталась самая любимая Лизина руина – кусочек железной дороги. От неё остались только две рельсы с утонувшими в земле шпалами. И ещё сколько-то насыпи впереди и позади рельсов.

Сначала Лиза думала, что это всё сделали специально – она тоже любила большие чух-чухи и рельсы-рельсы шпалы-шпалы. И она бы тоже не отказалась от железной дороги на заднем дворе. А потом она нашла метрах в десяти от дороги большой обломок полустанка. Его совсем заплела ползучая трава и если бы Лиза не споткнулась об что-то слишком жёсткое, то и не заметила бы его вовсе.

А это точно был полустанок – плоская гранитная плита насквозь пропиталась той странной чёрной жидкостью, которой пахнут все шпалы. И прошедшие годы так и не смогли вымыть её неприятно-любопытный запах.

Но кто бы стал строить дом возле железной дороги, чтобы потом всю эту пыхтяще-ползущую прелесть разобрать и забросить? Лизе это казалось глупым и неправильным, так что она считала, что железная дорога всё ещё есть. Просто на неё наложено сильное колдунство и увидеть её теперь можно только со специальным фонариком. И только безлунной и дождливой ночью – а то все набегут и сразу уедут. Поэтому поезд здесь обычно не останавливается, а чтобы остановился, ещё нужен специальный волшебный билет, чтобы залезть в призрачный вагон. А билет есть только у тётки, и она его так просто не отдаст.

Впрочем, в саду были не только руины – в зарослях прятались и вполне себе жилые места. Кроме удобной беседки для размышлений с подозрительно мирными осами, в саду стояло не менее трёх перекошенных столов. Сработаны они были из больших пеньков, так что это не их перекосило – их специально сделали так, чтобы на них тарелки со стаканами не ставили. А вот альбом с карандашом лежали вполне себе неплохо – если карандаши положить стоймя.

Ну или сверху альбома.

Если во время рисования захотелось пить – недалеко был маленький ключ, бьющий из-под большого камня и извивающийся по кем-то выложенной галечной канавке. Рядом с ним стояли две каменные скамьи – одна почти всегда освещалась солнцем, вторая почти всегда оставалась в тени. Так что летом можно было полежать в прохладе, а осенью – понежиться в последних солнечных лучах.

В каменных россыпях за бамбуковой рощицей пряталась первобытная кухня. Но там так давно никого не было, что Лиза только по старой золе и специально уложенным камням поняла, что здесь когда-то что-то готовили. В бамбуках же пряталась сделанная из них же наблюдательная вышка, откуда было хорошо слышно всё, что творится в саду и за его пределами.

Деревянных же скамеек для сидения, лежания и висения вообще было без счёта. Точнее, двадцать две – но всё равно много. А ещё Лиза поняла, что если где-то растёт особо большой и пышный куст – в нём точно прячется или тайная беседка, или гамак из древесных плетей или шкафчик с садовыми инструментами для дворечного.

А когда Лизе надоедало смотреть вокруг, она начинала принюхиваться. Потому что умела это делать. Это Диль запахи не различает. Точнее, различает, но почти этим не пользуется. Ведь как-то же он узнаёт, что у него опять оладья подгорела? А вот если бы всегда носом пользовался, то наверняка бы заметил, что от каждого человека остаётся свой запах. Это, конечно, не отпечаток грязной пятки на простыне, но сколько-то времени в воздухе висит.

Нужно только как следует внюхаться.

А в саду регулярно появлялись посторонние запахи. И висели они узкой лентой – а значит, их хозяева двигались неторопливо и были людьми заметными: Лиза давно поняла, что заметные люди (даже неприятные) всегда имеют свой запах. И если ты рядом чуешь незнакомый запах, а его хозяин тебе не нравится – нужно быстро убегать и ничего не слушать.

Запахи всегда вели к дому или от дома – значит, это были гости. И гостями зваными – иначе бы тётка разгневалась, а в гневе она была бы страшна. Лиза этого, правда, никогда не видела, но была совершенно уверена, что отчество у Меморадии – Фуриевна.

Надолго гости не оставались и уже на следующий день запахи говорили, что гости покинули Дорвиль. Возможно, что до выхода их провожала тётка. Но тётка так вся пропахла Дорвилем, что разделить, где запах тётки, а где от дома надуло, было уже нельзя. И чтобы пуще Лизу раздразнить, гости никогда не попадались ей на глаза, в какой бы ниндзевой засаде она не сидела.

Легче было встретить утром Белого Рыбака, чем дождаться чужих гостей.

Кто такой Белый Рыбак? Призрак, ходящий по саду днём. Почему Белый? Потому что других деталей не разобрать – только жёлто-белая фигура. А Рыбак потому, что у фигуры были широкие ноги с утолщениями в тех местах, где у рыбаков и их сапогов большие отвороты. Белый Рыбак появлялся далеко впереди на дорожках и тропинках, немного стоял, куда-то смотря, а потом быстро уходил в боковые кусты. А добежишь до них – никого там нет. А незаметно из них убежать не получится.

Потому и призрак.

Иногда рядом оказывался Зелёный Егерь. Он ничего не делал, только сидел или стоял у дерева. А подойдёшь ближе – просто сухая ветка так странно повернулась, что ни дать ни взять – куртка с капюшоном и штанами. И всё маскировочное. Вот только потом этой ветки там нет. А Зелёный Егерь появляется в каком-то другом месте.

Но Белый Рыбак всё же переходил дорожки чаще и охотнее.

Призраки были не злыми и не добрыми – просто были. Лиза считала, что они не местные – просто когда-то забрели в сад и тут остались. Почему? Потому что здесь можно ходить и сидеть не только ночью, но и днём. И никто в тебя из-за этого пальцем тыкать не будет.

Но призраков пощупать нельзя, а гостей – вполне можно. Поэтому не преуспев в ниндзятости, Лиза начала выслеживать невидимых гостей своим любимым конопатым носом.

Как бы гостевые запахи не петляли, они всегда вели или к дому или из дома. С домом было всё понятно, и Лиза пронюхала следы до другого конца. Там были укрытные места, очень похожие на проходы куда-то. Но сколько она в них не заходила, не забегала и не запрыгивала, они всё так же оставались:

- куском стены на обломке фундамента с остатками двери;

- переплетёнными хмелём высокими папоротниками, скрученными в неровную арку;

- нарисованной на стволе старого дуба дверной ручке. Очень убедительной ручке – Лиза едва не сломала ноготь об кривую кору, пока пыталась её схватить и повернуть.

Сначала Лиза нешуточно обиделась на то, что её не пускают туда, куда она хочет. Потом решила, что ей туда не надо, потому что иначе она там заблудится и Диль тогда сильно расстроится. Он, конечно, та ещё дылдина и мешатина, но всё же хороший. Так что Лиза оставила в покое колдунские проходы и стала выслеживать неуловимых гостей по их следам.

Среди посторонних запахов выделялись три. Они появлялись чаще остальных, пахли сильнее и висели в воздухе дольше. Лиза никогда не видела их владельцев, но так точно нарисовала их, будто и впрямь была знакома не первый день.

Сэр Дракон. Высокий и бледный джемпельмень с рыжей шевелюрой, навсегда застывшей в одном положении - «выгребал я против бури». От него всегда пахло вкусным копчёным дымком и немного – горящим пепелищем: Лиза однажды оказалась возле камышового поля, когда по нему шёл верховой пожар, и навсегда запомнила этот запах.

А ещё тот жуткий визг, которым кричал огонь, когда не успевал сожрать одни камышовые лохмушки и кидался на другие. А над всем этим смеялся и бурлил ветер, науськивая огонь и стеля дым по земле. И хотелось упасть в ближайший обмелевший канал. В самую его грязь, и не поднимать головы, пока всё не закончится.

Но потом ветру надоело забавляться с огнём, и он поднялся выше и начал качать верхушки деревьев. Огонь тут же присмирел, а через пять минут и вовсе потух. И лишь горелое пятно напоминало о том, что здесь было что-то страшное. И вот таким и пах сэр Дракон.

Лиза не знала, зачем он летает в гости к Меморадии и что делает в этих гостях, но одно знала точно – Сэр отчего-то сильно боится тётку. Настолько сильно, что даже трепещет – иначе бы точно попытался бы подпалить Дорвиль вместе с садом. А в саду ничего горелого не было. Разве что иногда дворечный сгребал в маленькие кучки опавшие листья и поджигал их, разгоняя мягкий дымок по всему саду.

Миледи Гафния была симпатичней Сэра Дракона. Она всегда пахла жасмином и чем-то химически-электрическим. Так же пах Диль, когда ему начинало казаться, что он большой и важный профессор всех наук и вот сейчас как возьмёт и разгадает все тайны мира до обеда.

А после обеда прибьёт полочку и починит пылесос.

Гафния была маленькой, но очень полной дамой в газовом серо-фиолетовом платье, в котором не поймёшь, где ещё платье, а где уже всё остальное. Но в отличие от сушёно-скучной Меморадии Гафния была весёлой старушкой и любила подвигаться, поесть, пошуметь и поговорить. И в молодости наверняка была той ещё роковой женщиной, пока не променяла разбивание сердец на колдовство и паяльники. Но даже тогда сохранила вкус к странным шуткам.

Лиза была уверена, что именно Гафния заколдовала ванную и за что-то закрыла младшего брата Деда Мороза в библиотеке. Наверно, он так и не смирился с тем, что она его отвергла, и продолжал караулить её под окнами и петь серенады, даже когда стал совсем старым и морщинистым. Лиза представила себе Илью из своего класса сморщенным старичком и ужаснулась – ей такие кавалеры под балконом тоже были не нужны. Но запирать их в книжках она бы всё же не стала.

Мандарин Ы. Этот пах персиковым маслом и чем-то не менее странным и ускользающим, которое не то что запомнить – унюхать было не просто: нос всё время на что-то соскальзывал.

Мандарин всегда ходил в цветастом халате, шёлковых тапочках, не оставляющих следы даже на мокрой земле и почему-то в высоком чёрном цилиндре. Мандарин мелко семенил и как будто всё время кланялся, поэтому цилиндр то и дело пытался упасть. И тогда его должен был ловить специальный шляпный дракончик, а если не успевал – то его превращали в шелковый шнурок и привязывали к какому-нибудь амулету.

В огромных рукавах Мандарина прятались бесчисленные баночки, бутылочки, коробочки, пакетики, пучочки, рулончики и плитки всякой магической всячины. Возможно, из-за них самого Ы и было не пронюхать – нос просто не знал, за что ухватиться.

Мандарин был известнейшим торговцем редкими вещами, поэтому никогда не сидел на месте, чтобы не поймали и вещи не отобрали. Наверное, поэтому он ходил не по дорожкам, а по едва заметным боковым тропкам и случайно расчищенным проходам.

На лице у Мандарина повыше приклеенной улыбки были тонкие усы-стрелочки, причём часовая всегда была на десять, а минутная – на два с третью. Мандарина это всегда раздражало и он пытался незаметно выставить усы на правильное время. Но усы было не обмануть и через пару минут они опять показывали, что Ы всё ещё далеко до постижения Высшего Пути Янтарной Чаши. Ну или чему там мандарины в своих горных монастырях учатся?

Мандарин Лизе не нравился по причине своей увёртливости и скользкости. А ещё потому, что идя по его следу, Лиза всегда забредала в кусты с особо мелкими и цеплючими колючками, от которых потом приходилось долго и неприятно чиститься. А когда она вооружилась щёткой и вычесала из кустов самые липучие колючки, Ы начал приходить и уходить с другой стороны.

И именно он однажды похитил и принёс сюда из Парчового Сада одного из тамошних садовников-тануки. Тот поплакал-поплакал, да и отрастил себе ливрею поверх коричневой рабочей жилетки и стал енотом-дворечным. И это было ещё одной причиной, почему Лиза не любила Мандарина.

Конечно, это не означало, что только эти трое навещали Меморадию – в саду встречались и другие длинные запахи. Но эти встречались чаще всего, и после их появления в кухонной мойке всегда прибавлялось грязной остропахнущей посуды.

А Лиза мыть посуду совсем не любила. Хотя Диля уговаривать было бы ещё сложнее, чем мыть посуду. Он вообще был странный – этот старшой рёдственник. Конфеты ему не нравились, а маникюр он называл девчачьими глупостями. И совсем-совсем не слушал корейскую музыку. А ещё зачем-то уже которую неделю пытался разгадать Дорвиль.

Хотя разгадывать надо было тётку.

Но говорить об этом Лиза не спешила – этот всезнай слишком плохо себя вёл для такого хорошего совета.

***

А если прогулки на природе не привлекают вдумчивую натуру, любящую шестерёнки, головоломки и науку – то и для неё что-нибудь найдётся. Там, внутри - без зелени, колючек и комаров. Например, прекрасно спрятанный…

Глава 13. Кабинет

Может быть, его бы так никогда бы и не нашли, если бы Диль так не любил почитать за обедом детектив-другой. Именно из них он вычитал, что секретные ходы порой открываются настенным подсвечником. Особенно если его повернуть на нужный угол в правильную сторону.

Мысль показалась настолько заманчивой, что Диль, даже не доев, как-то проскочил мимо кухонного Ктота и побежал в холл дёргать за все настенные украшения. Но его ждало разочарование – строители Дорвиля если и читали детективы, то какие-то другие. Так что если от вращения ламп в холле чего и прибавилось, так это только две засохшие мухи, выпавшие из давно не мытого плафона.

Возвращаться под подзатыльник Ктота не хотелось. Так что расстроенный Диль начал рассеянно крутить туда-сюда статуэтки, в изобилии стоявшие по тумбочкам и комодам. Сначала он крутил их от скуки, потом – по схеме, привидевшийся в узорах на колоннах.

Не сразу, но по ней получалось, что на каждую статуэтку должен был падать только один взгляд, который нужно было передать ещё кому-то, причём направление зависело от размера самой статуэтки, размера смотрящей на неё статуэтки и угла падения взгляда. А ещё на траектории воображаемого луча не должно было быть больше одной статуэтки. Звучало сложно, но такие трудности Диля не пугали.

Забавно, но схема, похоже, была самоисправляющейся. Обычно, если решаешь головоломку неправильно, в какой-то момент просто упираешься в неразрешимое противоречие. И тогда надо идти задом наперёд, пытаясь нащупать момент, где всё пошло наперекосяк. Здесь же достаточно было не сильно мешать естественному ходу вещей, и с каждым циклом картина получалась всё лучше и правильнее. По удачным отрезкам взгляд летел сам, по неудачным – медленно и тяжело полз. И даже этой нехитрой зависимости было вполне достаточно, чтобы рано или поздно сложить правильную схему.

Диль давно потерял счёт времени, увлёкшись головоломкой. Он бегал туда-сюда, всё меньше поворачивая и всё больше проверяя. А потом его внимание привлёк какой-то непонятный звук – будто что-то тяжёлое, но очень хорошо смазанное, сдвинулось куда-то в сторону и там остановилось. Диль обошёл холл, поднялся по лестнице и обнаружил, что в холле стало на один коридор больше.

Точнее, проход – для коридора он был слишком коротким и узким, для проёма – слишком длинным и большим. А за ним виднелось что-то такое, чего он раньше здесь не видел. Любопытство тянуло вперёд, но Диль сначала притормозил у входа и внимательно вгляделся в запирающее устройство. Ведь как-то же оно было устроено так, что он проходил мимо него столько раз и ничего не замечал?

Запорный механизм ожиданий не обманул и в обычном состоянии секретный блок ничем не отличался от других частей стены. При открытии он проворачивался вокруг оси и открывал немного изогнутый проход влево. Точнее, проход там был всегда, но при полном открытии изгиб в блоке совпадал с внутренним загибом стены, что и образовывало проход. Бок прохода закрывала сдвигающаяся часть стены с длинным выступом. И внутри этого выступа явно были углубления, потому как на цилиндре были выступы, делая его похожим на огромную шестерёнку с маленькими и редкими зубьями.

Сверху это всё напоминало простейший замок, прямо-таки наталкивая на всякие интересные мысли о принадлежности кабинета к некоторым странностям этого дома. При этом все детали были так тонко пригнаны друг к другу, что если не знать где зазор, то его и не увидишь. И всё это функционировало без сбоев, хоть не открывалось много лет. Дедушка Леопольд явно был бы доволен таким качеством.

Диль же только расчихался – дух в кабинете скопился густой.

В кабинете не было окон, но было вполне светло. Диля такие фокусы не удивили и, немного поискав, он разглядел несколько выходных рассеивающих линз, заносящих в комнату с улицы достаточного солнечного света, чтобы не было нужды включать днём настольную лампу. Заодно ему стало понятно, почему некоторые маленькие окна с западной и восточной стороны дома казались ему матовыми – это были входные линзы. Возможно, поэтому кабинет не выглядел таким уж покинутым. Впрочем, Диль не был экспертом по давно покинутым помещениям, чтобы что-то утверждать.

Ещё толком ничего не обдумав и не осмотрев, Диль решил, что говорить Лизе ничего не будет. И вообще - будет стараться вести себя осмотрительно, чтобы никто не узнал, что он знает. Ведь если кабинет был так тщательно спрятан, зачем-то это было нужно.

Вот только как ещё раз спрятать то, мимо чего все ходят? Диль додумался только до коротких забегов в периоды, когда Лиза была чем-то занята в саду, а тётка уже показалась и что-то сказала: так ты с ней до вечера больше не встретишься – примета верная.

Но для сохранения тайны надо было сначала выяснить, как вернуть всё, как было. Это оказалось просто - нужно было лишь повернуть две статуэтки так, чтобы цепочка распалась на два замкнутых цикла. Пять секунд негромкого гула и мягкого стука в конце – и холл выглядит как всегда.

Жаль только, что подходящие условия для скрытного исследования выпадали не каждый день, и кабинет приходилось изучать набегами. Но даже беглый осмотр подтвердил его давние подозрения: Дорвиль не всегда был обиталищем только Меморадии (а может, и не семейства Доусон вовсе).

Доказательством этому было викторианское (спасибо библиотеке за знание эпох) инвалидное кресло таких размеров, что Диль в нём просто тонул. К тому же предметы на письменном столе стояли так, что Дилю при всей своей долговязости и длиннорукости приходилось тянуться, чтобы достать до старинного письменного прибора или подсвечника в виде рукоятки для меча.

А значит, обитатель кабинета был очень немаленьких размеров и на коротенькие ручки тоже не жаловался. И кресло не обязательно было сделано для инвалида – офисные кресла тоже на колёсиках, но никто не считает офисных людей не умеющими ходить, стоять или сидеть. Зато на их креслах весело кататься туда-сюда – особенно когда полы ровные.

Так что очень может быть, что и обитатель кабинета мог тоже любить перемещаться туда-сюда, не вставая с удобного сиденья. А размер колёс – это вопрос моды. И Диль не настолько в эпохах разбирался, чтобы знать, какие тогда было модно приделывать колёса на кабинетные кресла.

За это версию было ещё и то, что проходы в кабинете для кресла были узковаты. А значит, будь его обитатель с действительно больными ногами, то он бы распихал все вещи по углам, чтобы не застревать в поворотах.

Хотя кабинет был отнюдь не маленьким. Но из-за обилия большой и массивной мебели пополам с загадочными приборами казался весьма скромным и заставленным. Но если начинать разбираться что из приборов есть что и с чем его едят, то кабинет опять казался огромным. Более того, побыв в кабинете, Диль начинал чувствовать, что его ладони становятся большими и маленькими одновременно.

Чувство странное, но интересное.

Ещё Диль несколько раз предпринимал попытки проверить: работает ли запорный механизм только на одну комбинацию или всё же он реагирует на сам принцип расположения статуэток? Но так ни разу не довёл это дело до конца: оказалось, что одно дело - ломать чужую загадку и совсем другое – пытаться составить свою. И что, оказывается, сделать даже неказистое, но своё - это требует больших усилий. К тому же составлять головоломку было скучно, поэтому Диль уделял время более интересным изысканиям. Например, чем дальше он вникал в назначение приборов, тем больше возникало вопросов.

Вот есть три прибора, которые имеют прямое отношение к навигации. Но в закрытом кабинете их применить невозможно. Как и синоптический гигрометр, сделанный явно для внешних измерений. Конечно, он мог мерить влажность и в комнате, но зачем? Можно было использовать куда более компактный и удобный гибрид, отслеживающий все показатели микроклимата сразу. К тому же гигрометр был не единственным прибором для внешней метеорологии.

Часть приборов имели раскладывающиеся части, которые было нельзя разложить – мешали другие приборы. Для этого приходилось перетаскивать раскладушки на стол и раскрывать их уже там. Причём раскрывать осторожно, чтобы не повредить полированную поверхность. На ней, правда, и без этого были глубокие царапины, но они были старые и заглаженные. А свежая царапина слишком бы сильно выделялась. И тогда не составило бы труда определить, что здесь кто-то недавно был.

А именно этого Диль и старался избегать.

В любом случае, приборы наводили на некоторые мысли об обитателе кабинета и о том, когда в последний раз в кабинет хоть кто-то заходил. Железных доказательств не было, но Диль уже понял, что на них далеко не уедешь и для прогресса нужны смелые предположения. Так что почти что факт, что обитатель кабинета занимался чем-то таким, для чего внешние приборы были нужны внутри. Либо же он долгое время измерял что-то снаружи, но потом по какой-то причине прекратил заниматься наблюдениями и сложил всю большую измерилку в кабинете.

С одной стороны, если вспомнить гостиную и библиотеку, то понятно, зачем в доме нужны навигационные и метеорологические приборы. С другой стороны, если приборы действительно сложили на хранение, то понятно, почему именно сюда: заложить что-то в кладовку можно было только с усилием, уминая соседние вещи ногами и подпирая дверь плечом, чтобы запиханные вещи обратно не выстрелили. К тому же не было гарантии, что открыв потом дверь, ты их там снова найдёшь.

Здесь Диль сделал себе пометку – подробно расспросить обитателей Дори-гостиной на предмет очень давних посетителей и благополучно об этом забыл.

Возможно, что из-за радиолы, служившей главным кабинетным украшением. Хотя Диль по незнанию сначала принял за доисторический музыкальный автомат времён товарища Будённого. Диль смутно представлял, кто это такой и кому он товарищ, но он точно был ещё до прадедушки.

По счастью, конструкция радиол не так уж сильно различалась между собой. Так что найденная в библиотеке обтрёпанная инструкция к «Ригонде-102» вполне подошла и к этому экземпляру. Конечно, со временем Диль разобрался бы в ней и сам. Но он был настоящим маленьким инженером, а потому предпочитал подстраховаться инструкцией, если она есть.

Ящик для пластинок под радиолой был битком набит винилом, но все пластинки были какие-то странные: «Ноктюрн литейного цеха», «Рондо второго стапеля» и всякие другие «Этюды ректификационной колонны».

Не сказать, чтобы это была не музыка – со временем Диль начал находить что-то своё в этой индустриальной инструментальности и станковом звукоизвлечении. Главное – сослепу не поставить «Концерт для лесопилки с обдирочным цехом» - от этого бесконечного звенящего визга и сочного хруста кто угодно начнёт нервно скалиться и неприятно подёргиваться.

А свою главную задачу – передавать радиотрансляции, радиола выполняла как-то странно. Наверху у неё стояла какая-то странная штуковина с рулоном узкой бумажной ленты, которая со стрёкотом швейной машинки печатала всё то, что сейчас шло по выбранной волне. Диль потом нашёл её правильное название – телетайп. И печатал этот телетайп в лучших традициях старых телеграмм со всеми этими «седьмого зпт девять часов утра зпт встречай цветами конфетами тчк», не делая пауз и не разделяя отдельные фразы. А прописных букв у телетайпа не было вовсе.

Читать так новости было ещё туда-сюда, но вот звучащие иногда песни от такого пересказа… выглядели странно. Даже старая добрая «лесу родилась ёлочка зпт лесу она росла тчк зимой летом стройная зелёная была тчк» от такого обращения ломалась - что уж говорить о современных песнях? Особенно на других языках – их телетайп записывал наиболее близкой по звуку кириллицей, делая сущим ребусом даже при знании языка.

Арабские песни, кстати, читать было почему-то легче.

То, что радиола принимала, похоже, на всех диапазонах, Диля даже не удивило: он уже был знаком с её младшим братом модемом. Его больше интересовало, возьмёт ли телетайп дешифровку секретных передач или просто выплеснет на полоску пачку писков-визгов с абракадаброй вперемешку? Одна проблема – он не знал, какая из волн секретная.

Наверняка у радиолы где-то был рычажок, позволяющий переключаться между телетайпом и динамиками, но Дилю не настолько было важно именно радио, чтобы его искать. Говорящее радио есть у каждого – а вот печатающее ты ещё пойди поищи.

Ещё одну стену занимал пульт управления. Самодельный пульт управления – ни одна кнопка, рычаг и даже приборная стрелочка не были подписаны. А так делается только там, где и так знаешь лучше, чем наизусть. Диль в этом разбирался, поскольку сам мастерил кой-чего, для чего было недостаточно одной только кнопки «выкл/вкыл».

Пульт был отключён – все стрелки лежали на ограничителях, не горело ни одно табло, а кнопки прожимались без сопротивления. При этом внутри пульта оставались какие-то внутренние механизмы, потому что некоторые кнопки отщёлкивали другие, а рычаги, затянутые до упора, откидывались через какое-то время назад в безопасную зону. А некоторые рукоятки можно было передвинуть, только нажав несколько кнопок и задействовав обе руки и одну щеку – видимо, для того, чтобы уж точно случайно не сдвинуть.

А значит, переключали они что-то важное. И опасное.

Диль пролистал не одну схему, но так и не нашёл похожей схемы расположения механизмов управления, чтобы хотя бы отдалённо предположить, чем мог управлять пульт. Впрочем, это не говорило о том, что сходства нет вообще: Диль ужаснулся, когда узнал, что на каждый вид человеческой деятельности, оказывается, есть свой пульт. Да к тому же ещё и не один. И с различиями от поколения к поколению. Понятно, что вряд ли пульт был от системы управления расплавами или переключения фонтанных насосов – но там могли быть похожие узлы и куски.

А может, что и нет – в пультах Диль пока ещё был не силён.

В кабинете наверняка было ещё немало секретов. Вот только однажды, зайдя в холл, Диль обнаружил, что все статуэтки повёрнуты кто куда, а часть и вовсе пропала. И что уцелевшие фигурки открывающую комбинацию уже не составляют.

Пережив первое неприятное удивление и растерянность, Диль понял, что всё не так уж страшно: порядок расположения и примерный объём статуэток он вроде как помнил. А если бы и упустил что, то ему бы их подсказали тёмные пятна на мебели. А недостающие статуэтки можно было бы заменить, как следует покопавшись в кладовке. Тем более, что Лиза так и делала.

Правда, тогда речь шла о куда меньшем количестве, которое нужно было найти зараз. Диль даже не был уверен, что их вообще в кладовке столько есть. Хотя, если подумать - можно было бы добрать призовыми кубками с фигурками сверху и по бокам – он пару раз видел такие на дальних шкафах.

Беда в том, что в своё время Диль на радостях как-то выпустил из виду как следует исследовать механизм открытия-закрытия панели. А значит, даже набрав статуэток и добившись их правильного положения, правильный результат не был бы гарантирован. Не считая того, что тот, кто утащил статуэтки в первый раз, мог сделать то же самое и во второй. А носить с собой каждый раз все статуэтки и греметь так по всему дому мешком с фарфором и железом… как-то это неправильно.

Ладно хоть стартовая жабка осталась на месте – такую вторую пасть с глазами и лапками найти было бы непросто.

Возможно, это сделала тётка. Например, хотя бы из-за того, что статуэтки уже не раз разбивались и быстро заменялись на другие. С другой стороны, если бы это её действительно беспокоило – она бы наверняка это озвучила. А не собрала бы статуэтки в один мешок и не унесла.

К тому же не всё.

Тогда зачем? Не хотела пускать в кабинет? Возможно – но тогда тётка могла бы просто запретить и Диль бы её вполне послушал. Но тогда это бы означало, что в доме есть кто-то ещё: кабинет-то точно был не тёткин. В любом случае, надлежало хорошо подумать, прежде чем что-то предпринимать.

Но сначала - сфотографировать в подробностях всю обстановку в холле, мебель и пятна на ней. Потому что мебель могут переставить, а пятна – затереть морилкой или вовсе закрасить наглухо нитроэмалью.

Ковыряй её потом на подсказки.

***

Но предпринимать в таких случаях точно что-то надо. Потому как если тебе вдруг начинают мешать – возможно, что ты идёшь в нужном направлении. И тогда твой конечный пункт назначения…

Глава 14. Оранжерея, в которую не стоит ходить

В Дорвиле, где от любой комнаты можно было ожидать чего угодно, не было неоткрываемых дверей – был только маленький опыт. Идею предложила Лиза, а осуществлять пришлось Дилю – Лиза из дерева умела делать только поделки из желудей. Ну а надфилем только изредка подтачивала ногти на ногах, когда хотела поиграть в спа-салон.

Идея была простая – вырезать из дерева заготовку для ключа и потихоньку подтачивать зубец за зубцом, пока весь ключ к замку не подойдёт. Диль хотел было заспорить, но вдруг увлёкся. Он нашёл на замке название фирмы-производителя, посмотрел в Сети образцы их ключей и приступил к делу. Инструменты из кладовки были хорошими, но даже с ними Диль несколько раз едва не сломал неожиданно хрупкую заготовку.

И однажды, убедившись, что тётка опять ждёт кого-то в подвале, дети решились попробовать пройти туда, куда им ходить было запрещено. Диль терзался неприятными сомнениями, но деревянный полуключ всё-таки открыл ранее запретный плод под названием оранжерея.

Вообще тётка не говорила, что это оранжерея. Просто дверь и её арка были забраны в толстое выпуклое стекло, сквозь которое проглядывало что-то большое, зелёное, растопыренное и неподвижное. И это зелёное освещалось солнечным светом. Лиза предполагала, что там что-то вроде открытого зоопарка небывалых джунглевых бяк. Что там есть гигантские зубастые мухоловки, змеи свисают с потолка, а по полу прыгают склизкие жабы размером с мяч. Диль не очень понимал, что страшного в жабах, пусть и больших, но не мешал племяннице сочинять небылицы.

Он же в своих предположениях был куда скромнее: это должен был быть зимний сад с пальмами-орхидеями и другими растениями, в обычных условиях не живущими. И закрывают не детей от них, а их от детей – потому как Лиза ещё тот садовод-вредитель. И если их там что-то необычное и ждёт – так это какое-нибудь хлебно-мясно-нефтеносное дерево в виде рога изобилия, плодами которого кухонные запасы и пополняются.

Не угадали оба.

Нет, за застеклённой дверью действительно была арочная галерея, в которой было жарко и влажно. И в ней действительно росли пальмы и ещё что-то тропическое. Но ни кусачей живности, ни ресурсного дерева в наличии не наблюдалось. Да они бы и не поместились в этой небольшой прозрачной галерее, где место было только для дорожки посередине да двух рядов растений по бокам.

Зато в конце галереи была дверь. Простая, без замков – просто на больших щеколдах сверху и снизу.

Сначала дети думали, что оранжерея просто выходит в сад позади дома. Но вот пейзаж за кустами и деревьями был совсем другим. И хоть Диль уже давно куда-то посеял телефон, но был готов поклясться на таблицах Брадиса, что это так. Осталось только найти в библиотеке этот раритет, который так почитал дедушка Леопольд.

Больше всего место за оранжереей напоминало городской парк – извилистые мощёные камнем дорожки, ажурные скамеечки, низкая трава и розовые кусты через каждые пять метров. Дорожки разбегались в разные стороны, но все пять начинались с одной, центральной площадки. Она была неровной формы, а её камни закручивались в странный узор-воронку. Диль пошёл по нему…

И чуть не свалился в червоточину.

Вообще он бы назвал её дырой с подробностями, но рядом была Лиза, хорошо запоминавшая то, что запоминать не следовало. И пока Диль подбирал слова, Лиза оббежала его и сказала, что это – червоточина. И что в ней что-то шевелится.

Раньше бы Диль после таких слов сделал бы пару шагов назад. Но сейчас он был самым старшим, а потому – храбрым. Поэтому он присел на одно колено, достал фонарик и прислушался.

В червоточине не только шевелились, но и поскуливали. Луч света выхватил какие-то деревянные конструкции и земляную стенку, уходящую куда-то вглубь. Дерево было не первой свежести, но достаточно толстым и обработанным, чтобы выдержать его вес.

Осторожно спустившись в дыру, Диль понял, как выглядят места, куда попадают забытые и потерянные животные и вещи: в большую едко пахнущую пещеру, заполненную набухшей грязно-серой жижей. Сочащийся свет рассеивал полумрак и, прищурившись, можно было различить даже дальние стены – червоточина оказалась весьма немаленькой – во всю площадку.

И от этого ещё более неуютной.

Скулили на границе светового пятна. Диль присмотрелся и различил над жижей что-то похожее на собачью голову и, кажется, хвост. Скулили уже не ради помощи, а просто потому, что не скулить нельзя. Диль знал это состояние, когда болел в детстве ангинами – когда и стонать и ворочаться больно, а без этого вообще невыносимо.

От такого Лиза наверняка бы сиганула вниз – спасать и жалеть, но Диль только крепче ухватился за деревяшки. Потому как кроме головы с хвостом из жижи торчали какие-то осклизлые обломки и острые части каких-то остовов. И кто его знает, какая у жижи глубина и что под ней на дне лежит.

Потому как пробить ногу в такой грязи – это точно заражение крови с нагноением. Но теперь, когда он уже сюда слез, он не мог просто залезть обратно и сделать вид, что ничего не было и им только послышалось.

Отец бы такого не понял.

Диль дёрнулся вверх, дёрнулся вниз, пнул стенку, произнёс гадость попротивней и спрыгнул обеими ногами в жижу. Оказалось не так уж глубоко – под коленку. И вроде более-менее ровно. Но он всё равно тщательно ощупывал место, прежде чем ступить на него полным весом. И за десять шагов всё-таки дошёл туда, где скулёж был сильнее всего.

Собачка когда-то была кудрявой, но сейчас большая часть шерсти облезла, оставив только отдельные пряди, почему-то ещё не покинувшие воспалённую и обожженную шкуру. Диль глубоко выдохнул, присел, подсунул руку собачке под брюхо и прижал её к боку. Она ожидаемо завизжала от боли и принялась вырываться. А Диль быстро, пока не притупилась боль от закушенной губы, уже хлюпал назад и криво карабкался по лесам вверх.

Карабкаться одной рукой очень неудобно. Но у Диля был опыт лазанья по лестнице только локтями, так что у него кое-как, но получалось. И получалось бы ещё лучше, если бы под руками не трещало с мокротой, Лиза не причитала сверху вниз прямо в ухо, а деревяшки не были такими склизкими. Если бы ещё под боком висели ровно, было бы совсем прекрасно – но тогда бы он сюда не полез.

Диль кое-как подтянулся на локте и перекосился, чтобы выпихнуть собачку на площадку. Животина бухнулась на бок, ещё раз взвизгнула, отползла от дыры и встала на все четыре, постоянно переминаясь с лапы на лапу. Диль выбросил вторую руку и собирался уже вытянуть себя из дыры, но ладони вдруг поехали и он едва не свалился обратно.

От испуга пальцы намертво вцепились в щели между камнями и падение остановилось. Диль вдохнул, выдохнул и повторил это ещё раз. И ещё раз. И потом снова. Потом наклонился вперёд и медленно и неуклюже, как червь из яблока, пополз из дыры. Выполз, упал и сразу откатился подальше, чтобы червоточина не потянула его обратно.

Мир вновь становился нормальным. Да, он грязный и поцарапанный и, кажется, со сломанными ногтями. Да, от едкой жижи горит кожа. Зато он тут, сверху, а не там, снизу. И Лиза туда не упадёт и вот он собаку оттуда спас. Гнить заживо в этой дряни – так быть не должно.

Диль перекатился на спину и уставился в небо, затянутое неправильными облаками. Обычно они похожи на клочья ваты побольше и поменьше, а сейчас они как криво нарезанные магазинные пирожные – вроде срез и ровный, но всё равно края неровные и разлохмаченные.

Лиза причитала, собака скулила, а Диль медленно обдумывал произошедшее. Вообще было удивительно, что деревянные подпорки ещё стояли в такой разъедающей жиже, похожей на рыбьи потроха. Во всяком случае, если бы Лиза туда упала бы, она вряд ли смогла бы выбраться назад. Он-то кое-как слез и кое-как вылез, но не поручился бы, что доски выдержат ещё один заход.

И ведь оттуда не докричишься – червоточина как чайник без носика, и звук из неё уходит в небо узким пучком. Услышать оттуда можно только, только стоя рядом и прислушиваясь. К тому же дыра ничем не огорожена и в глаза не бросается. И если кто будет бежать не разбирая дороги, да со взбрыками (не будем показывать пальцем), то ухнуть туда с концами пара пустяков. А судя по разросшимся цветам и кустам, садовник если и заглядывает сюда, то не чаще раза в год.

Так что запрет тётки вырос ой как не на пустом месте.

Диль перевернулся и начал неохотно вставать. Жижа подсохла и сцепилась на теле и одежде мерзкой коркой, смотреть на которую лишний раз не тянуло. Он поскользил глазами по кустам и увидел кусок садового шланга. Диль пошёл по нему и нашёл кран, торчащий из стены.

Мыла не было, но жижа смывалась и так. Диль крутился так и эдак, стараясь не мочить лишний раз одежду и думал, что делать дальше. Его смущало то, что поставь он барьер (что не так сложно – садовые скамейки весят немного), тётка бы точно узнала, что они здесь были. Он, правда, подозревал, что тётка и так узнает.

Но одно дело знать и совсем другое – иметь тому доказательства. Тётка их ещё не наказывала, и Диль вовсе не хотел выяснять, какие замшелые методы воспитания Меморадия считает подходящими для непослушных озорников.

Вставать коленями на горох он бы точно не согласился.

Так что Диль сделал то, что так не любил – закончил отмываться и начал строить из себя серьёзного взрослого, чтобы Лизу проняло как следует. Но получалось плохо – Лиза активно жалела собачку и на нотации не реагировала. Диль достаточно хорошо изучил младшую родственницу, поэтому предложил заканчивать со словами и помочь животному делом.

И они побежали обратно в дом: Лиза за угощением, а Диль – переодеться и найти что-нибудь из лекарств – собака хорошо явно не выглядела.

Но когда они вернулись, собачка куда-то исчезла, избавив их от мук сначала жалости, потом совести с отвращением: ухаживать за больным существом… тягостно. Тягостно и бесконечно долго. Диль это хорошо усвоил на домашних хомячках с чумкой. Но Лиза о собачке просто не вспомнила, а Диль… ему было не впервой силой не обращать на что-то внимание.

Так что он незаметно сложил все собранные лекарства под куст и задвинул их подальше под нижние ветки ногой. А чтобы у Лизы вдруг не проскочила ненужная искра в памяти, Диль обратил её внимание на одну дорожек, упиравшуюся в стену сада. Там были кованые узорчатые воротца, закрывающиеся на декоративную щеколду. И за этими воротцами проглядывало что-то интересное.

Оказалось, что воротца выходили на дорожку. Дорожка убегала в овраг, взбиралась на холм и уходила дальше в улицу. Улицу южного города, построенного, казалось из одного только розово-красного кирпича. Лизе город сразу понравился, и она потянула Диля за собой, как буксир баржу. Диля же охватила подозрительность и потому он не разгонялся.

Дотащив его до ближайших заборов, Лиза отцепилась и начала бегать вокруг, радуясь чему-то своему. Диль же бессмысленно смотрел в ближайшую стенку, будучи мыслями где-то далеко. Потом он вдруг обратил внимание, что между кирпичами нет белых полосок раствора. А значит, кирпичи просто сложены друг на друга и их можно пнуть.

Зря – стена оказалась сложена на совесть, а отбитая нога отлетела и дала другой по лодыжке. И пока Диль с проклятиями прыгал на одной ноге, Лиза сказала, что он чудо-юдо-рыба-уг и такой же бестолковый. Потому что его бы этой стенкой просто засыпало, а кирпич хуже камня, потому что у него все углы острые.

Диля накрыло странное ощущение, будто ему объясняют как дитю малому то, что он всегда объяснял сам. Это было настолько странно, что нога почти прошла, и можно было хромать дальше. Главное – не разгоняться и тогда нога почти не будет болеть.

Город был невысоким, и сначала даже казалось, будто он состоит из одних заборов с воротами, из-за которых проглядывают крыши тоже кирпичных цветов. Но по мере приближения к центру заборы понижались, а дома отращивали себе вторые и третьи этажи. И среди жилья начали затёсываться магазины, школы и другие здания не для проживания. И возле них были уже не песчаные обочины, а нормальные тротуары – где с асфальтом, а кое-где и с оранжевой плиткой.

Улицы были длинные, узкие и почти без поперечных перекрёстков – чтобы перейти на соседнюю улицу, нужно было пройти с полкилометра. И неважно, что соседняя улица шла буквально через два двора. К тому же улицы то и дело загибались то вправо, то влево, повторяя контуры холма. Сверху наверняка они выглядели, как дождевые черви, ползущие в одну сторону. Зато на таких червячных улицах было сложно заблудиться – иди себе в длинную сторону и рано или поздно на окраину и выйдешь.

Вот только город был очень тих. Погудывал ветер, позванивали цикады, но в остальном город не издавал никаких положенных ему звуков. И пусть все уже попрятались от дневной жары, но даже так должны были гудеть кондиционеры, шуметь машины и шептать далёкие разговоры. Но город не был брошенным – на тротуарах не было слоя пыли, а траву на газонах явно недавно поливали.

Улица попетляла ещё немного и вывела их на рыночную площадь. Во всяком случае, на что-то, очень на неё похожее. И с товаром – овощами и фруктами, какой-то остро пахнущей уличной едой, зонтами и шлёпанцами, молочным льдом и безделушками.

Всё свежее. И всё без продавцов.

И если Диль от этого насторожился, то Лиза от такой бесхозяйственности впала в восторг первобытного собирателя. Но Диль смотрел нужные мультики и знал, что не стоит трогать без спросу еду за пустым прилавком. А если тронул – то после обязательно надо расплатиться. Хорошо, что он заодно прихватил и кошелёк, когда искал новые шорты.

Вот только Лиза явно хотела перетрогать все вещи на прилавках и надкусить всё, что лежало в ларях и витринах. У Диля уже заканчивались купюры и монетки, и он собирался с духом быть злым взрослым и тащить за руку. Но тут Лиза увидела дальше по улице ещё одну площадь – на этот раз с фонтаном и русалкой посередине. И, конечно, побежала к ней.

За фонтаном началась старая часть города – с колоннами, крепостными стенами, арками и широкими лестницами – всему тому, по чему хорошо бегать, залезать и прятаться. Тоже не особо прилично, но всё равно лучше, чем удить монетки из фонтана и запихивать шитые из лоскутков мячики в мелкие карманы.

Не будь тут так тихо, Диль присоединился к Лизе в быстрых прятках, но его смущало происходившее вокруг. Да, город был пуст – но привыкнув к тишине, он начал слышать шепотки за спиной, а в боковом зрении то и дело что-то (или кто-то) мелькало. Он поворачивал голову, но ничего особенного не видел. Он резко разворачивался, но сзади всё было примерно так же, как и четверть минуты назад. А может, что немного и сместилось. Но он бы не поручился – Лиза была мастером по наведению беспорядка. И не на месте могло оказаться буквально всё.

Вдруг в ноги долбануло большим молотком, так что дети даже подпрыгнули от неожиданности.

Но били не их – тряслась вся улица. И та огромная фабричная труба, что была видна из любой части города, и из которой от старости уже во все стороны торчали кирпичи, медленно и неторопливо начала падать. Она упала далеко, но падение такой большой штуки вдохновило детей нестись куда глаза глядят, не жалея ног.

К счастью, несло их на выход из города.

Они пережидали землетрясение на скальном массиве, выпирающем угловатым холмом возле дороги. Все втроём – Диль, Лиза и приблудившийся по дороге осёл. И то ли он завёл детей по спирали на самый верх, то ли дети его затащили за собой в место побезопаснее – точно никто не помнил. Главное, что сейчас они лежали на прочном камне, растопырившись во все стороны. И ощущали всем телом неприятную тряску, будто от бормашины, только очень большой.

Трясло долго. Так долго, что первый страх уже притупился и проступили другие чувства. Например, что у осла на спине короткая грубая шерсть, острый и жёсткий хребет, на ноге большая ссадина, а при тряске камень больно поддаёт по ногам и животу. Но от осла можно отцепиться, ноги переложить и вообще встать на четвереньки – так тоже не опрокинет, зато будет не так неприятно отдавать тряской в живот.

Но трясло всё меньше и реже и вот уже по земле пробегали только отдельные волны-отголоски. И можно было уже вновь вставать на две ноги и осторожной раскорячкой спускаться с надёжной, но не самой прохладной и мягкой опоры.

Да и вообще как-то странно вместе с ослом на скале сидеть.

Спустившись со скалы, осёл грустно покричал, а потом побрёл куда-то в сторону – видно, кого-то искать. Может, родственников, может, хозяев. Лиза дёрнулась было за ним, но осёл уже зарекомендовал себя как животное зубастое и недружелюбное. Так что Лиза на него тут же обиделась и помогать не собиралась. А Диль просто хотел покинуть это место. И пусть здесь землетрясения не часто (труба же как-то до старости простояла) и им просто не повезло – сейчас он просто остро хотел домой.

Обратная дорога пролегала по обходной дороге – в город соваться Диль не захотел. Объездная дорога проходила через лесок, проросший на скалах, так что глазу было на чём отдохнуть. А потом пошёл грибной дождь, смягчающий землю и затягивающий свежие трещины. Лиза радовалась тёплому дождичку, Диль же терпеливо мокнул.

Город оказался не таким уж большим, так что через час дети вернулись в оранжерею. И хоть их едва не утрясло, Лиза была от долгой прогулки в восторге. И пусть в оранжерее и есть противная червоточина, но дальше-то всё было почти прекрасно. Потому что землетрясения – это то, что не каждый день происходит. И город был старый-престарый, а молочный лёд – вкусный-превкусный. И ослик был няшка-симпатяшка, хоть и злюка-покусюка, потому что голодный, а она без морковки.

Лиза не любила помнить плохое.

А Диль же всё никак не мог забыть свои ощущения, когда спрыгнул туда – в поколенную жижу. То ощущение боязливой неизвестности перед прыжком. И ту гадливую мягкость под ногами, когда уже спрыгнул.

Конечно, он знал, что время лечит и со временем яркость впечатлений забудется, а голова не будет по ним кататься, как промахнувшийся шар для боулинга по наклонному жёлобу. Но что-то внутри шептало, что теперь маленькая червоточина будет жить где-то в далёком уголке его головы, напоминая и остерегая о том, что неосмотрительный шаг может привести к непоправимым последствиям.

Тётка была права, что закрыла оранжерею. Но запретный плод действительно был сладок и Диль не мог сказать, что это было совсем уж зря.

***

Яркие и острые, колючие и просто неприятные впечатления лучше пережидать в тишине и покое. Прячась в засасывающей рутине и укрываясь толстым одеялом повседневности. И лучше пережидать их за длинными и регулярными делами, которые были раньше, есть сейчас и будут дальше. И которым неважно, какие бури прокатываются за толстыми стенами и что кипит в душе за стёклами очков.

Так, например, можно в очередной раз погадать, что же скрывается внутри, и что же это за комната такая…

Глава 15. Столовая

Где она была, было очевидно – за той самой (или теми самыми – раз на раз всё ещё не приходился) дверью с четверным кодовым замком.

То, что это именно столовая, Диль мог только предполагать. Он довольно вдумчиво изучил состав комнат в особняках старого, нового и новейшего времени и почти везде такая комната присутствовала, если в доме было больше пяти комнат. И именно столовой в планировке Дорвиля не было, хотя намёки на её первоначальное существование в доме и за его пределами были.

Конечно, это могла быть и трофейная-оружейная, бассейн или тайная молельня. Возможно, что там изначально стоял магический генератор. Или там лежал портал в Цитадель Чертога Миров. Или спуск в сокровищницу царя Соломона. Ну или замурованная запасная мастерская Николы Теслы с теми самыми таинственно исчезнувшими телепортаторами энергии за горизонт.

Но лучше всё же считать, что это столовая, почему-то закрытая от посещения слишком любопытными окружающими. Поэтому один такой любопытный окружающий ходил вокруг да около несолоно хлебавши, занимаясь домыслами и догадками. И делал это, стараясь не слишком далеко отпускать своё воображение от фактов, которые можно было пощупать и измерить.

А то так и до кокосоземельщиков недалеко.

Например, тот факт, что если вычесть из общей длины и ширины дома длину и ширину окружающих столовую комнат, в остатке получится длинная и узкая комната. Похожая на столовую. Конечно, бывают столовые ещё и круглые, квадратные, овальные и даже с выступающими наружу углами-зубцами. Но для чопорного дома (а Дорвиль был именно таким) свойственно иметь длинную и узкую комнату для длинных и узких едовых столов. Чтобы все сидели далеко и друг к дружке в тарелки не заглядывали. На это косвенно указывало и то, что двери-перевёртыши всегда были в одном месте и расположены довольно компактно, не выходя за примерную ширину столовой.

И их кодовые замки всё также не поддавались ни его выдумке, ни примерам из книг о механических головоломках и шарадах. Поэтому, в очередной раз потерпев неудачу, Диль решил действовать нестандартно и остроумно. Не в лоб, а в обход. Головой, а не руками. Хитростью, но не коварством. Для этого он нашёл в библиотеке пару книг потолще о способах познавания неизвестного. И упорно их читал, хотя глаза то и дело разъезжались от их запутанных слов в разные стороны.

И делал это довольно зря: королевских путей в неизведанное у книг не было. И вообще у Диля создалось устойчивое впечатление, что такие книги нужны для того, чтобы понапридумывать много новых слов. А уже потом с их помощью всё запутать и делать вид - вот смотрите, какие мы умные, как мы ловко сами себе руки выкручиваем.

Зато теперь он начал подозревать, отчего Лиза порой недолюбливает некоторых взрослых и его в частности. Но он всё-таки таким не был – Диль был в этом крепко уверен. И потом ещё немного проверил.

Всё равно не такой.

Поэтому довольно быстро Диль поставил слишком умные тома на полку, откуда взял и нашёл рассудительные книги попроще. И они уже рассказывали вещи, более близкие к делу. Например, о методах рассуждения через аналогии. Диль не был уверен, что он до конца понял, как это работает, но начал искать что-то похожее на столовую. И быстро нашёл: это был подвал. Потому что тот тоже был слишком длинен, прям и узок. И ещё он не мог поместиться в доме, и вообще на остальные помещения совсем непохожий.

Хотя вот если взглянуть на библиотеку и гостиную – и вопросы о лишней длине отпадают сами собой. Вот почему им можно, а ему нельзя? Нет ответа. Так что аналогия оказалась ошибочной. Но вот так сразу Диль отказываться от неё не собирался.

И лишь потом, изучив вопрос внимательней, он узнал, что подвал отнюдь не обязан в точности повторять форму дома. Более того – в ряде случаев для дома даже будет лучше, если наземные и подземные формы не будут прилегать друг к другу. Главное – чтобы была достаточная площадь опоры и распределение нагрузки на несущие конструкции.

Что это и с чем его едят, Диль толком не понял. Но глядя на Дорвиль, беспокойства за его устойчивость не возникало: стены в подвале были толстые и своей формой более походили на стены хорошего такого бомбоубежища. Что, конечно, хорошо, но со столовой получается, что с чего начали, тем и закончили.

Тогда книги посоветовали выделить из всего непознанного кусочки бесспорных истин. И потихоньку, задавая осторожные вопросы и маленькие предположения, обхватывать и создавать между собой непротиворечивые связи. Иногда с очень удалёнными от рассматриваемой картины фактами. И так, не торопясь и переваливаясь с ноги на ногу, большая истина и сложится.

У Диля создалось впечатление, что его тянут залезть в какую-то мозговую паутину, но ничего лучше книги так и не предложили. Поэтому он вздохнул и начал делать, как советовали.

А что можно было о столовой сказать уверенно? Что запирающие блоки поставили сравнительно недавно. От них ли с Лизой? Возможно. Зачем? В столовой есть что-то или кто-то, достаточно хрупкое или уязвимое для случайного вторжения. Например, чистая зона – такие есть в лабораториях, операционных и заводах по производству тонкой техники. Отец как-то рассказывал, что на вход-выход туда уходит час с лишним из-за спецобработки. И чем ты более лысый и круглый, тем быстрее она происходит.

Правда, при этом ещё папа шутил, что Колобок был первым военным инженером, поэтому и смог отбиться от всех, кроме женщины-диверсанта. Но Диль этой шутки пока не понял, хотя двоюродный брат очень смеялся.

Но может ли быть такая чистая зона в далёком особняке без адреса? А почему нет? Здесь ведь есть и не такое, и оно разрешения на своё существование ни у кого не спрашивает.

Частично эту идею поддерживал кабинетный пульт. Пульт от чего-то большого и сложного. Или настолько хрупкого, что вблизи от него даже лишний раз чихнуть нельзя. В любом случае - пульт отключённый и ни на что не влияющий: уж Диль мимо такой сложной машинерии точно бы не прошёл. Значит, машина есть, просто её не видно – потому что если бы её вообще не было, пульт бы тоже демонтировали за ненадобностью. Вывод – машина есть, а пульт просто отключили.

От кого – от него? Не аргумент – Диль хорошо помнил тот тяжёлый старый запах, когда в первый раз сунул нос в секретный проход у лестницы. Точно так же пах чердак, когда они его открыли. И такой запах быстро не скапливается. Значит, пульт был отключён задолго до того, как они приехали сюда. И до того, как были поставлены дополнительные защитные блоки.

С другой стороны, в кабинете было сложено много чего другого безнадёжно устаревшего. И тогда сначала пульт действительно мог управлять чем-то важным этажом ниже. Но потом систему управления кто-то усовершенствовал настолько, что необходимость в таком сложном пульте отпала. И тогда его закрыли от посторонних глаз на хитрый и интересный запор, чем-то неуловимо похожий на кодовую дверь. И тем лишний раз напоминая, что ответ на хитрый вопрос сидит ещё и в нём самом. А именно это нужно, чтобы подобрать код.

И к этому примечательный, но бесполезный факт – на боку пульта как-то Диль заметил выдавленную знакомую монограмму – кривоватое тройное равно в угловатых скобках. Точно такая монограмма была на выделенной полке в библиотеке. А значит, изготовитель пульта тоже когда-то жил в доме и не раз ходил в библиотеку. Что интересно, но и так понятно.

Что ещё? Дверь предполагалась быть хоть когда-то открытой – иначе бы её просто заделали бы так, что от стены не отличишь. К тому же Диль помнил, что именно с ней возилась тётка, перед тем, как играть с переключателем возрастов. Может, она что-то там проверяла. А может, что-то забыла в привычной комнате, которую вдруг потребовалось закрыть от посторонних.

Возможно, она наведывалась туда и позже. Или не наведывалась – Диль тоже ночью по дому больше не бродил, так что не поручился бы. А развешивать в чужом доме всюду камеры и за всеми следить ему и в голову бы не пришло: это уже что-то из разряда больной головы. А Диль к ней не относился.

Ещё при пристальном осмотре бросалось в глаза, что слишком уж близко расположен санузел-младший к гипотетической столовой. И, кстати, запасная лестница у кухни тоже подозрительно похожа на чёрную лестницу для незаметной доставки блюд и вообще ведения непарадной части хозяйства. Что ещё один аргумент за то, что за дверью скрывается именно бывшая столовая.

Правда, это ещё и довод, что на Мрачную сторону тоже когда-то вела своя лестница. Что тоже может о многом говорить, но сейчас надо думать о фактах вокруг конкретной двери и не отвлекаться в стороны.

Расположение санузла отнюдь не самое удачное. Хотя понятное, если еда часто оказывается сильно невкусной. И тогда его стены – это не просто набор картин, это ещё и способ облагородить его такое неблагородное назначение. Решение странное, но не сказать, чтобы уж совсем непонятное. Диль даже спросил себя – а вот если бы он мог построить комнату с изменяемыми стенами, он бы её построил? Подумал и не смог сказать, что никогда нет.

Рассуждая дальше, Диль пришёл к острому подозрению, что раз стены у санузла-младшего сменные и полые, то это означает, что между ним и столовой может быть прямой проход в виде ещё одной двери.

Одно время (его как раз продуло и знобило), Диль думал, что переменные стены – это такая коварная головоломка. И если её правильно составить, откроется проход в столовую. Ну или можно сразу вооружиться кувалдой и силой проложить себе путь через их обломки.

Но сначала в чихающий мозг пробралась мысль про то, что действительно опасная оранжерея была заперта на довольно простой замок. А если так, то что же может тогда сидеть в бывшей столовой, если её так хитро закрыли? Раз так, то тогда риск себя не оправдает. А потом он выздоровел, и буйное намерение крушить и ломать предметы искусства окончательно его покинуло.

Позднее Диль опять вернулся к той сдерживающей мысли. И, взвесив за и против, решил, что если в столовой что-то и есть, то оно там или сильное и незлое или же злое, но совсем несильное. Иначе бы или двери не было бы, или то, что внутри, её бы просто вышибло.

И никакие запоры бы его не удержали.

Это уже было кое-что. Тем более, что книги и раньше неоднократно говорили, что иногда отсутствие чего-то говорит больше, чем его присутствие. Но пока сам на это не натолкнёшься – чужие советы тебе как об стенку горох. Диль прикинул, чем такая мысль может быть ему полезна и понял: не обязательно всё видеть, чтобы всё знать.

Ведь дверь столовой не была герметично пригнана и между косяком и её краем оставалась пара миллиметров. В фильмах в такие щели засовывают микрокамеру на твёрдом шнуре и наблюдают за террористами и заложниками. Но у Диля не было старших родственников, занимающихся чем-то таким. А значит, и такую технику взять было неоткуда. Но не воспользоваться новой возможностью было бы глупо и обидно.

Особенно когда с таким трудом сам до этого додумался.

Поэтому Диль лёг и понюхал. И действительно что-то унюхал. А потом из любопытства понюхал двери в другие помещения. И убедился, что унюханное тоже не аргумент – запах у двери отнюдь не всегда был тем же, что и в самой комнате. Что-то похожее – это да. Но вот не один-в-один – за это Диль мог поручиться.

Да и не пахло у кодовой двери чем-то там невообразимо необычным. Пахло прохладным, пыльным и, кажется, чем-то горьковатым. Но это вполне могла оказаться какая-то старая мастика для смазывания полов от растрескивания. Это Диль узнал, пройдясь по дневникам реставраторов – кому, как не им, знать секреты старых домов?

Вот только Дорвиль на мелочи вроде тайников, секретных проходов и слуховых раковин не разменивался. Кабинет не в счёт – его секретная открывашка совсем секретная.

Хотя кое-что полезное Диль из записей восстановителей старины всё-таки почерпнул: в доме, оказывается, всё это время был очень хороший микроклимат. И прохладно здесь было не только для летнего комфорта – но ещё и потому, что так лучше всего для сохранения всей старинной обстановки. Как и регулировка влажности – ведь дверь в гостиную-Дори так до сих пор не поросла плесенью и не покрылась соляной коркой. А ведь шторма и сырость там дело обычное.

Но следов свежей краски, новой штукатурки или просто какого-то подновления Диль не заметил. А он, вооружённый книжными знаниями, знал куда смотреть и как это оценивать. Хотя дом отнюдь не выглядел старым, потрёпанным и облупившимся. А раз так, то есть кто-то, кто поддерживает дом в хорошем состоянии изнутри и снаружи.

Но представить Меморадию в бумажной шляпе корабликом и с кисточкой – это было выше его воображения. Да и не справился бы один человек со всем домом. Тут только в одном конце закончишь – уже в другом подправлять надо. Значит, за этим следит либо не кто-то один, либо этот кто-то очень большой и умелый.

Одно время Диль даже примерял на роль хранителей дома мрипов, но не нашёл этому ни подтверждения, ни опровержения. Конечно, можно было бы поставить эксперимент и попортить в разных местах стены. Но заниматься мелким негодяйством, только чтобы проверить смутное предположение, Диль полагал слишком неправильным. Это как тыкать себя иголкой и смотреть – пойдёт кровь или нет? Займись он таким, его бы не поняла даже Лиза. А ведь мелкие безобразия – это вполне по её части.

Но поскольку ничего другого похожего на систему поддержания комфортности Диль так в доме не нашёл, то скорее всего, именно она в столовой и стояла. Точнее, ещё и она – вряд ли такая сложная и защищённая система занималась только такой простой и скучной работой.

Ещё с большой вероятностью, в столовой стояло что-то, что отвечало за свет во всём доме. Потому как никаких столбов с проводами к Дорвилю не вело – Диль обошёл дом не один раз и был в этом крепко уверен. Хотя проводка в доме была. И у ламп с другими электроприборами были провода с вилками, и они вели в розетки. И к розеткам в стене тоже было кое-что прицеплено.

То, что он это знал, не было никакой загадки - Дилю пару раз приходилось чинить розетки, случайно выдернутые вместе с креплениями. Случалось это, когда кто-то (не будем показывать пальцем на её косички) спотыкался о натянутый поперёк дороги провод, на другом конце которого было что-то тяжёлое. Например, пылесос, необходимый для субботней приборки.

Всё равно розетки такого отношения не выдерживали и пробкой вылетали из креплений. Но резиновые перчатки, деревянный молоток, две минуты работы - и всё опять нормально работало и никого голыми контактами не пугало.

Свет в доме был, но ему неоткуда было взяться снаружи. Значит, его делали где-то внутри. Электричество делают генератором. А генератор – это мотор. Все моторы шумят. И если хорошо прислушаться, этот шум можно услышать. Тоже хороший способ познания.

Вот только одна беда – если ты очень хочешь что-то услышать – ты это услышишь. Дошло до того, что Диль, в очередной раз приложив к углу дверного косяка докторскую трубочку (стетоскоп куда-то подевался), услышал, как в столовой кто-то тихо-тихо читает «Курочку Рябу». На шведском. По ролям. Но Диль вовсе не спал в этот момент, лёжа у двери!

Он просто длинно моргнул.

Хотя что-то подобное могла подстроить и Лиза – особенно если она перед этим наведалась в библиотеку. Ну или ей что-то рассказали по секрету подружки, подслушавшие идею у кого-то ещё. Не считая того, что звуки порой довольно причудливо искажаются даже внутри дома. Так что Диль просто пожал плечами и оставил это ещё одним странным эпизодом.

А потом и вовсе забыл о нём, когда узнал, что иногда силовые кабели прокладывают и под землёй. И что такой способ ничем не хуже, если кабель герметичный, а сверху проводам есть чему вредить. Тогда генератора в доме могло и вовсе не быть. Но всё равно оставалось что-то, что должно было всю эту энергию распределять. И это достаточно опасная штука, чтобы не подпускать к ней детей.

Вспомнить тот же блок-паникёр, существующий в единственном экземпляре и установленный там, где действительно могли начудить – в детской. Хотя, внимательно подумав, Диль всё же счёл правильным называть её гостевой детской или просто гостевой. В этом тоже проглядывала своя простая и понятная логика. Но следуя по ней же, ты всё равно упрёшься в то, что где-то должна быть своя большая распределительная коробка на весь дом.

И тут Диль опять вспомнил про подвал, Тёмную сторону, механопауков и тех, кто был побольше и обитал поглубже. Тех самых, что вроде как дерутся электричеством. И в свете последних рассуждений выходило, что его поход за Великой Паучьей Зарядкой, похоже, был заранее обречён на провал: одно дело защищать неведомый артефакт и совсем другое – вполне конкретную распределительную большую коробку всего дома. Такую вещь электрические существа действительно будут защищать от любого постороннего. Тем более им такое положение дел вполне подходит, и их поведение тоже хорошо объясняет.

Как же всё иногда получается несложно, если немного подумать. Правда, это всё тоже не про столовую. И вообще все его размышления выходили довольно прерывистыми и рваными. Ну так и Диль круглосуточно о столовой не думал: в этом доме и без неё было чем заняться.

Вот и получается, что надумано всякого много, а начнёшь собирать всё в одну кучу по теме – так выходит пшик с пару горсточек размером. И что самая его первая мысль, что в столовой стоит магогенератор, он же вся суть Дорвиля – так она самая правильная и оказывается. С одной стороны приятно, что и тогда неглупым мальчиком был, а с другой стороны неприятно, что так с тех пор и не поумнел.

***

Ну а если размышления ни к чему не привели – значит, вновь настала пора собраться и действовать. Осмелиться на что-то новое и смелое, что может наконец-то принести подходящую пищу для размышлений. Потому что даже самые хорошие мозги ничего не надумают, если не снабдить их достаточной порцией начальных информаций.

И ради этого можно отважиться на многое. Даже на заглянуть в самый охраняемый и запретный объект этого дома - …

Глава 16. Спальная тётки Меморадии

К этой комнате Диль подбирался долго и вдумчиво. Вдумчиво потому, что боялся непредсказуемости тётки. И потому что долго не мог научиться предсказывать её перемещения по дому, чтобы вдруг не попасться. Ну и потому как лазить в чужие жилые комнаты как-то не принято.

Но Дорвиль всё ещё отказывался разгадываться, поэтому Диль (подговорив Лизу, чтобы она потом подговорила его) всё-таки набрался смелости и осознанной необходимости совершить вылазку на запретную территорию. Для этого он нашёл фонарик, запасся мягкими дымовыми бомбочками и смог подкараулить момент, когда тётки час точно не будет в опасной близости от своей спальни.

Внешне дверь в тёткину спальню мало чем отличалась от других дверей дома. И то, что в двери не было замка, было вполне объяснимо – от кого тётке запираться в собственном доме? Её и так все побаиваются.

Поэтому Диль сделал то, что нормальный человек точно бы не сделал – схватился за ручку покрепче и двинул её вбок и от себя. Не наобум Лазаря, а исходя из своих накопленных знаний местных сюрпризов. Не просто так, а на основе тщательно выверенных заготовок. Ну и чем остальным умные люди объясняют свой неожиданный успех: потому что дверь дёрнулась и подалась. Диль, ожидая подвоха, выждал секунд пять, потом всё же зашёл внутрь.

Похоже, тётка предпочитала девятнадцатый век всему остальному: Диль уже достаточно поднаторел в определении эпох. Да и сам Дорвиль то и дело намекал на то, что часть его комнат была построена и обставлена весьма давно. Но он хоть немного, но совершенствовался и изменялся.

А вот спальня так и осталась заповедником былых времён. Хотя и тут было видно, что Меморадия прогресса всё же не чуралась: пожароопасных свечей и керосиновых ламп в спальне не было. А вот торшеров и настенных бра рассеянного света – целых четыре штуки. Но даже если включить их все – в спальне всё равно оставалось темновато.

Возможно, из-за тёмно-коричневых панелей, которыми были отделаны стены и потолок. Но если в библиотеке их мрачность рассеивали окна, здесь мрак рассеивать было нечему. Что позволяло сделать блиц-вывод, что кабинет с его осветительными линзами был сделан позже. И что, возможно, спальня – это самое древнее помещение этого дома.

Впечатление только усиливали ковры с тёмно-зелёным рисунком, сплошь покрывавшими пол. И они комнату светлее тоже не делали. Из-за этого Дилю приходилось щуриться и давать привыкнуть глазам к полутьме. Ну и иногда подсвечивать себе маленьким фонариком – большой тащить было почему-то боязно.

Мебели было немного: большая кровать с балдахином, резной шкаф чуть меньше его домашней комнаты, глядя на который было понятно, что если он упадёт – это точно будет громко. Ещё прикроватный столик, конторка с потускневшим зеркалом – собственно, и всё. Для такой немаленькой комнаты, даже с коврами и деревянной отделкой этого было как-то… маловато. Даже ширмы для переодевания – этого обязательного атрибута старомодности, тоже не было. Хотя опять-таки, зачем она тётке, если та живёт одна?

В шкаф и под кровать Диль не сунулся – он понимал границы допустимого любопытства. Но остальную обстановку осмотрел внимательно и кое-что даже обнюхал.

Кровать была образцом порядка – всё точно по линеечке, ни морщинки, ни складки и даже подушка взбита точно на рекомендуемую высоту и объём. У Диля даже возникло подозрение, что тётка никогда на ней не спит. Потому что так наводить порядок каждое утро – даже для него это было немного слишком.

Но строгий порядок распространялся недалеко - уже на прикроватном столике бестолково стояло много старых пузатых склянок, раскрашенных баночек, металлических коробочек на гнутых ножках и бумажных раздутых свёрточков с длинными закрученными узелками.

Хоть в этом Меморадия походила на обычную тётушку. Но разнообразные надписи Дилю ничего не говорили. И даже посоветовавшись с модемом – тоже. Так что это могли быть очень даже не лекарства. Окажись в спальне Лиза, она бы сказала, что Меморадии просто уже давно лень летать на метле и возиться с большим бронзовым котлом. Так что эти все банки-склянки – ингредиенты для колдовского зелья быстрого приготовления.

Но Диль в колдовские зелья не верил – странные вещи можно делать и без них. А вот в то, что тётушка может увлекаться ещё и химией, поверить было совсем несложно. Особенно в Дорвиле. Но если тётка опытами и увлекалась – то она делала это не в спальне: от химии (да и от физики) остаётся сильный запах. И его так просто из комнаты не выветришь.

Но в спальне пахло слабо и чем-то другим. Но чем именно, Диль определить не мог – не его область интереса. А вести сюда Лизу было рискованно – одно дело нарываться самому, и совсем другое – тащить кого-то за собой. Особенно при Лизиной непоседливости, которая могла завести её в тот же шкаф, который вполне мог оказаться с секретом. Причём неприятным.

Да ну его!

Зато Диль мог узнать, как принести запах к нюхателю, если нельзя привести нюхателя к запаху. Он посоветовался с модемом, нашёл пустую коробочку, насыпал туда чистой соли и оставил её в углу, когда в следующий раз заглянул в тёткину спальню. А когда уходил – закрыл коробочку плотной крышкой и забрал с собой.

И когда Диль спросил у Лизы, она подтвердила – это затхлость. Совсем немного, но затхлость. Возможно, из-за этого тётка так активно перемещалась по всему Дорвилю – чтобы лишний раз несвежим не дышать. Хотя Диль на её месте просто прорубил бы в стене вентиляционную отдушину и вставил в неё мощный вентилятор, крутящийся то туда, то сюда, чтобы вытягивать затхлое и запускать свежее.

Хотя не ему рассуждать об архитектуре волшебных особняков.

Его занимало другое - мало того, что спальня была слишком велика для кровати, переодевания и даже танцевальной гимнастики. Так она ещё и была сплошь увешана картинами!

Конечно, Диль был не художник и не очень понимал, где и как нужно развешивать картины. Но интуитивно чувствовал, что когда пять рядов на полторы стены, и верхний ряд то и дело загибается на потолок – это перебор. Картины надо вешать и любоваться по отдельности. А не усаживать ими всю стену, чтобы издалека казалось, что это огромное составное окно с толстыми рамами. Причём из очень разных стёкол.

Как под таким спать-то?

Впечатление усиливало то, что все картины были в тонких простых рамках, издалека сливавшихся со стеной. И почти все они были пейзажами. Пейзажами совершенно разными – городскими, природными, пустынными, гористыми. Порой очень простыми – дом, улица, дерево и ещё дерево. Или ручей, тропинка и кусты. А порой – горный каньон и деловой квартал большого города. Диль не был уверен, но, кажется, он видел среди картин даже марсианскую пустыню и бок лунного кратера.

Не то что картины перемещались и переставлялись, перекладываясь во всё и новый паззл. Но их было так много, что если бы одна-две заменились на одну-две других, он вполне мог этого не заметить. И некоторые пейзажи он когда-то где-то уже видел. Но где и когда – не вспомнить.

А всматриваться не тянуло. Потому что только стоило начать всматриваться, как картина тут же начала оживать. И неважно, чем был выполнен рисунок – размытым маслом, мелком или даже цветным карандашом. Всё равно на ней начиналось какое-то движение – текла вода, шевелились кусты, ветер проносил клубы пыли.

И если продолжить смотреть в картину уже после того, как все детали уже осмотрены и все мазки распознаны… возникало странное ощущение. Похожее больше всего на засасывание пылесосом. Очень большим пылесосом, тянущим прямо в картину. Хотя так происходило так не всегда. Очень не всегда. Возможно, потому, что на нерабочих картинах были нарисованы осенние и зимние пейзажи, а Диль точно знал, что сейчас на дворе лето. Возможно, в другое время года в них поверить было бы проще.

А из лета сразу в зиму почему-то мало кто хочет.

Было очень заманчиво попробовать довести эксперимент до конца и узнать – ведут ли картины куда-то или просто казаются? Но Диль не знал, где находится нарисованный пейзаж и как оттуда, в случае чего, вернуться. Так что осторожность и осмотрительность победила.

К тому же пара картин не только не тянули к себе, но даже откидывали при попытке разглядеть их поближе. Впрочем, Дилю и без этого не понравилось то, что на них было нарисовано. Не то что там было нарисовано что-то страшное или ужасное – просто при первом взгляде на них уже не хотелось бросать второй. Да он бы и не стал в них всматриваться, но эксперимент есть эксперимент. Поэтому он всмотрелся. И получил за это по носу.

Весьма ощутимо.

Среди изображений в рамках была одно, в общую строку не вписывающееся. Это была маленькая фотография во втором верхнем ряду, прикрытая с правого боку шкафом. Собственно, если бы Диль не привык смотреть туда, куда смотреть неинтересно, он бы её и не заметил.

Фотография была очень старая – даже не чёрно-белая, а какая-то жёлто-коричневая. Весьма размытая. Может, даже дагерротип: Диль точно не знал, что это такое, но знал, что это было очень давно. Позже динозавров, но лишь немного моложе мамонтов.

На карточке не было ничего особо примечательного: человек в пальто и с тросточкой. В цилиндре. У ног – очень пушистая белая собака с высунутым длинным языком и улыбкой до ушей. Но Диль уже был научен картинами, поэтому в следующий раз принёс складную табуреточку и лупу, и начал всматриваться в фотографию внимательно. И да – из карточки вылезли полустёртые временем и выцветанием детали.

Собака оказалась самоедской собакой или просто самоедом. Диль не знал, почему такое пушистое облачко так неприятно называется, но не он придумывал название. Из-за пушистого собачьего бока выглядывали грубые сапоги хозяина – Диль предположил, что охотничьи. А вот лицо у человека оказалось грустным, несмотря на добрые глаза и щегольски закрученные тонкие усики.

Окончательно добило окружение – снимок был сделан тёплым днём на фоне плодового дерева – предположительно, большой яблони. И тут у Диля перестало сходиться – а зачем? С самоедом понятно – собака из своей шкуры вылезти не может, приходится терпеть. Но человек-то из своей одёжки вылезти вполне может. И даже в те древние времена никто не был обязан носить наглухо застёгнутое пальто в летнюю жару.

Пальто, цилиндр и тросточка понятно – такое носят джентльмены в городе. Но тогда зачем охотничьи сапоги? В них по городу не ходят. В них ходят на охоту. Вместе с собакой. Например, со специально выведенным для вольной жизни самоедом. Но тогда зачем пальто с тросточкой?

Опять не сходится. Как и усы с лицом.

Диль подумал-подумал над этим, но решил, что может, так специально и сделано. Из серии «что здесь происходит?». Только два века назад. Но тётке эта фотография была чем-то важна, иначе она бы на стенку её не повесила. В рамке и в таком месте, где бы не выцветали и без того бледные детали.

Установить контакт с фотографией Диль даже не пытался – и так было понятно, что не сработает. Да ему туда и не надо – слишком давно это было. А он в прошлом ничего не забыл – тогда не было многих хороших вещей. И не только лимонада, шаурмы в лаваше и Интернета по вечерам.

Зато напрашивался вполне очевидный вывод – человек на фотографии и хозяин тайного кабинета – одно лицо. А то, что для кабинетного кресла он был мелковат – так его рост можно увидеть только по размерам сидящего у его ног самоеда. А они не такие уж чтобы большие. Но вот если именно тот пёс вымахал больше обычного, то и его хозяин тогда тоже может оказаться совсем не коротышкой. И вот такому кабинетное кресло может быть уже вполне впору.

Хотя точные замеры всё же бы не помешали.

А уж когда Диль углядел среди баночек и бутылочек на прикроватном столике морскую раковину, его смутные выводы переросли в подозрительную уверенность: точно такая же раковина лежала на столе в кабинете. Тоже всегда мокрая, и тоже с двумя наросшими на неё ракушками поменьше. Вполне возможно, что это она и есть: после исчезновения статуэток он ведь так и не заходил в кабинет.

А если это так, то вопрос, кто уволок статуэтки из холла и кто занимается зачисткой всех подсказок, отпадал сам собой. Вот только Диль уже не раз садился в лужу со своими скоропалительными выводами, а потому не торопился ставить во главу угла тётку и её молчаливое коварство.

В этом его парадоксальным образом убеждал главный элемент комнаты. И это были вовсе не картины, не лекарства и даже не шкаф. Главной в тёткиной спальне была живая карта. И именно глядя на неё, Диль и начал понимать, зачем он рисовал в школе контурные карты. Без них он бы просто не сориентировался, где тут и что.

Говорят, когда космонавты смотрят с орбиты на Землю, она кажется маленькой ёлочной игрушкой, подвешенной в пространстве. Маленькой и очень хрупкой. Диль видел фотографии планеты с орбиты, но кроме ощущения планетной огромности, он ничего не чувствовал.

Карта тоже не вызывала такого благоговения. Но глядя на неё, Диля охватывало странное чувство. Всё-таки довольно странно смотреть на то, как день медленно подгоняет ночь, а ночь по пятам преследует день. Как закручиваются и рассасываются бури. Как медленно текут крупнейшие реки. Как большие ветра колышат ещё большие леса и поля. И как неразличимо копошится цветная масса под названием человечество.

Первая мысль – это очень сложная механическая игрушка, только очень похожая на живую карту. Вторая мысль – что это какой-то телепорто-телескоп с механического спутника, запущенного ещё при Жюле Верне. Ну а что – это Дорвиль, здесь и не такое откалывали.

Конечно, проще (и опасней всего) было бы ткнуть пальцем куда-нибудь в океан и посмотреть, что будет. Но карта ожидаемо была прикрыта странным толстым стеклом с плавающим под ним пузырём не то воздуха, не то прозрачного масла.

Диль не очень понимал, как пузырь перемещается и меняет изображение под собой, но то, что он умеет приближать и увеличивать, было несомненно. Как и то, что то, что скрывалось под стеклом, было выпуклым и объёмным. Только очень маленьким, чего не видно даже под сильной лупой. Да и не слишком различимым – защитное стекло довольно сильно искажало изображение. И чем ближе к краям – тем ощутимей было искажение. Хотя для такой большой и толстой линзы это вполне ожидаемо.

Положение карты было стандартным – экватор посередине, равнение на нулевой меридиан. Это кое о чём говорило – значит, создатели карты (а логично предположить, что и Дорвиля) пришли не с новых континентов, а обитали в Старом Свете. Ну или просто разделяли общепринятые стандарты картографии. Что тоже кое-что говорит о времени постройки дома – Диль старые карты видел, и с их белых пятен, неточности и самомнения немало поулыбался.

Вот как-то так это и происходило – сначала цепочка связных мыслей, настолько одних и тех же, что их можно было назвать настроечными. Потом, если продолжать стоять и смотреть на карту, возникало ощущение, будто всё, что ты знаешь – это детали огромной головоломки размером с дом. И это повторялось из раза в раз, когда Диль приходил и смотрел на карту.

Со временем смотреть на карту становилось просто тяжело. И дальше надо было или отвернуться или чуть поднапрячься и начать смотреть сквозь неё. Куда угодно – хоть в космическую пустоту, хоть на Солнце, хоть на свои совсем уж крошечные знания. Хоть о квантовых компьютерах, хоть о Дорвиле.

От такого сильно внимания знания приходили в движение и слипались что-то единое. В что-то со своими деталями и контурами. Этому единому ещё не хватало деталей и подробностей, что-то упорно противоречило друг другу, но потомок инженеров чувствовал – пошла фаза. Нужно лишь поднажать и упереться – и обстоятельства подадутся, а загадки разгадаются.

Но проходило время, безопасный период заканчивался, а просветления так и не случалось. И как ни жалко было уходить, это надо было делать, чтобы не попасться. Но потом можно было вернуться и продолжить: карте никогда не надоедало помогать смотреть сквозь себя.

***

Возможно, с помощью карты или без неё, Диль смог бы узнать про секреты больше. Хоть тётки, хоть спальни, хоть Дорвиля – уж он-то всяко больше и важнее, чем составляющие его части. А отделить Меморадию от дома, видимо, было так же невозможно, как убедить Лизу есть печёные болгарские перцы на завтрак.

Но тут неожиданно закончилось лето, и началась осень. Детей ждала школа, да и ремонт дома наконец-то закончился. И теперь кому-то надо было преодолевать его последствия.

Для Диля это оказалось неприятной неожиданностью, хотя вроде он и следил за календарём. А Лиза, хоть и ревела поначалу в три ручья, вдруг быстро успокоилась. И даже помогла Дилю найти чемоданы и уложить в них все вещи. И эта покладистость Диля ошеломила так, что теперь он больше подозрительно наблюдал за племянницей, чем предавался неприятным мыслям.

Вообще ночь перед отъездом должна проходить в бессонных вороченьях и глухой тоске. Но Диль заснул, как только коснулся головой подушки. Возможно, за это вмешательство отвечал недавно зацвётший кактус. Или перевёрнутый другой стороной ловец снов. А может, просто не стоит сваливать мелкие Лизины выходки на окружающие вещи.

И их выходки.

Но как бы то ни было, дети проспали, и им пришлось шустро поворачиваться, чтобы успеть сделать всё, что нужно успеть сделать на дальнюю дорогу. Так что дальнему родственнику пришлось дважды погудеть, а детям – вылетать на крыльцо запыхавшись.

Наверное, правила вежливости требовали сказать «здрасьте» и «извините за задержку» дальнему родственнику, приехавшему за ними в ещё большую даль. И, наверное, стоило бы сказать это остановившись, и приведя мысли в порядок. А не выкрикивать что-то невнятное на ходу.

Потому что от такой торопливости всегда что-нибудь случается. Так, у Лизы расстегнулся ремешок на сандалии, она запнулась и потянула за собой Диля. Пока дети восстанавливали равновесие, ставили чемоданы на место и застёгивали ремешок, время для неловких пауз и глупых фраз как-то и закончилось.

Прощания не получилось – тётка хоть и вышла их проводить, но ни обнимашек, ни тёплых слов дети от неё так и не дождались. Что тоже было ожидаемо. Диль даже сказал бы, что тётка выглядит ещё строже, чем когда они только приехали. Хорошо хоть Лиза не стала вредничать и на прощание сказала Меморадии «спасибо за еду и кров». Она где-то наверняка это вычитала, но тётка кивнула, будто ничего другого от младшей родственницы и не ожидала.

Машина заложила одну дорожную петлю, другую, третью. Сад и сам Дорвиль ещё были видны в зеркале заднего вида, но теперь даже самый опытный взгляд не определил в них что-то сверхнеобычное. Просто старый вычурный особняк в заросшем саду за белёным штакетником.

Тут Диль моргнул и отвернулся, чтобы выступившие слёзы не попали на очки. Во-первых, мужчины не плачут, а во-вторых, момент был действительно неподходящий. Даже Лиза и то держалась куда как спокойней, хоть и была младше. Так что он достал платок, протёр очки, промокнул глаза и сказал себе смотреть вбок и крепко молчать.

О чём он думал? Что мирпы скоро соберутся обратно в коробки и прыгнут обратно на чердак. А невидимый Кто-т будет ещё пару дней громко греметь на кухне кастрюлями. Наверно, оттого, что больше некому будет недвусмысленно объяснять, что нельзя смешивать сметану с майонезом, а лук – с чесноком.

И что однажды он вернётся сюда. И не успокоится, пока не разберёт все местные тайны по кирпичику. И откроет ту дверь с четверным замком. И не так уж важно, что там будет дальше.

О чём думала Лиза? Диль не знал. Наверное, о том, что это было самое занимательное лето из всех. И что теперь будет гора-холм всего, чего надо рассказать подружкам. И во что они опять ни за что не поверят.

И что там, внизу чемодана, под футболками, шортами и платьями лежит заводной слон с угловатым заводным ключом в задней ноге.

Кусочек Дорвиля.