Доброе сердце

Глава 1

*Доброе сердце*

Когда-то, давным-давно, когда над землёй летали драконы, по земле бродили волшебники, а у ручьёв и в лесах жили феи, жило под небом гордое племя грифонов. Они летали выше облаков, не боясь ни холода, ни ветра. Их шкуры и перья были настолько прочны, что их не брали ни стрелы, ни заклинания. Их когти способны были одним ударом снести голову быку, а крылья поднимали ветер, склоняющий к земле молодые деревья, когда грифон взлетал.

Но было у них доброе сердце, мягкое и желающее добра миру вокруг, и способное чувствовать чужую радость и боль, как свою. Вот только если был рождён с когтями и крыльями, то будь готов их рано или поздно применить. Или найдутся те, кто сделает это за тебя.

Случилась однажды война. Никто уже не мог сказать, с чего она началась, да уже и не важно было воюющим, и не было ей ни конца, ни края. Все воевали со всеми. Каждая смерть вела за собой новые смерти. Боль вела за собой ещё больше боли. Пришлось примкнуть к войне однажды и грифонам. Сначала сердце одного из грифонов болезненно сжалось, увидев смерть ребёнка, которого убила мразь, зачищая следы своих преступлений. Потом мстили за братьев и сестёр, погибших, когда пытались спасти людей из города, охваченного пламенем. Потом уже и не вёл никто счёта смертям. Вот только добрые сердца грифонов стали их проклятием: они не смогли смириться с тем, что и им приходилось убивать. Невозможно быть чистыми там, где льётся кровь. И они после боя, рано или поздно, летели к острым скалам на берегу, поднимались выше облаков и, складывая крылья, камнем падали вниз. Они не могли смириться с тем, кем они себя ощущали — теми, кто отнимает жизни, которым ещё не вышел срок. И тёмные воды становились их последним прибежищем.

Так нашла смерть большая часть грифонов. И настал тот день, когда их почти не осталось на белом свете.

Один молодой грифон, видя творящийся вокруг кошмар, ощущая боль множества смертей вокруг, решил, что он не хочет быть ни убийцей, ни смертником. Стал он думать над тем, как избежать злой судьбы. Долго он думал, что же предпринять... И вот однажды вспомнил он одну старую легенду... Высоко в туманных горах, на их склонах, покрытых льдом и снегом, что никогда не тают, росли, если верить той легенде, синие цветы забвения... Их лепестки — словно оживший лёд, листья и стебли — словно оживший иней, а сами цветы ни живы, ни мертвы. Всяк, кто вдохнул их аромат, сам станет ни жив ни мёртв, забудется долгим сном на долгие века, а проснувшись, потеряет память, — гласила та старинная легенда.

И отправился молодой грифон в дорогу, а что ещё оставалось? Нелёгок был путь в туманные горы, долог и опасен подъём, но он всё-таки смог, и однажды заблестели перед ним среди снега и льда на склоне горы прекрасные и холодные ледяные цветы...

Надышавшись их пыльцой, грифон забрался в глубокую пещеру и уснул долгим сном без сновидений на три тысячи лет.

Когда пришло время проснуться, то первое, что он сделал — это потянулся мысленно к другим грифонам. Грифоны были эмпато-телепатами: они слышали и чувствовали друг друга на любых расстояниях. Обычно на той волне, где они общались, было шумно и оживлённо. Но сейчас вокруг была лишь тишина и пустота. Не было никого, кто мог бы откликнуться на его зов. Он попытался встать, но его могучие лапы ослабли за три тысячи лет и превратились в обтянутые кожей высохшие палочки. Крылья тоже больше не слушались. И он понял, что не может больше сдвинуться с места.

Он лежал на холодных камнях и уже готовился уходить в поля вечной охоты, но внезапно ощутил отзвуки чужой печали. Как ты помнишь, все грифоны были эмпато-телепатами, для них не было своей или чужой печали, своей или чужой боли. И у них было доброе сердце. Грифон нашёл в себе силы сдвинуть сначала одну лапу, потом другую, он пополз по камням туда, где, по его ощущениям, было кому-то плохо. И увидел маленькую девочку, сидевшую на камне. Она куталась в серый пуховый платок и дрожала, а вокруг бушевал снежный буран. Грифоны не умеют говорить как люди. Потому он обратился к ней, как к другим грифонам, мысленно:

— Кто ты? — спросил он. — И что делаешь в этих высоких горах?

Девочка почему-то не испугалась и не убежала. Она смело глянула ему в глаза и ответила на его родном языке, при помощи мыслеобразов:

— Я здесь живу. Меня зовут Эле. И горы эти вовсе не высокие. Когда-то, как говорят в нашем айяле, действительно были. Но с тех пор прошло очень много лет. А ты кто?

— Я не помню, кто я...

— Хм. Ладно. Я буду звать тебя Джайан. Это по-нашему — малыш. Потому что ты такой же беспомощный.

И она через силу улыбнулась.

Грифон строго взглянул на неё сверху вниз: вот ведь хулиганка, ещё и дразнится, но потом и сам улыбнулся в ответ. И тут, он вспомнил о главном:

— Что с тобой случилось, Эле? — спросил грифон.

— Я замёрзла.

Девочка действительно была одета довольно легко.

— Лезь под крыло, — сказал грифон.

Он с трудом, но всё же слегка приподнял его. И девочка забралась под тёплые перья.

А потом она отогрелась и засобиралась домой. Грифон же пополз к уступу над ущельем.

— Что ты делаешь? — спросила девочка.

— Собираюсь прыгать вниз, — грустно ответил грифон. — Я не помню, кто я, не знаю, зачем я тут. Мои лапы слабы и не держат тело. Крылья не могут поднять меня в воздух. Не понимаю, зачем я нужен такой?

— Останься, не уходи, — попросила девочка. — Твои лапы и крылья снова однажды будут сильными.

И она снова полезла под крыло.

Пока девочка грелась, они разговорились и поняли, что у них много общего.

Так началась их странная дружба.

Девочка и грифон стали видеться каждый день. Они старались во всём друг друга поддерживать, ведь у обоих было доброе сердце. Грифон жалел девочку, жизнь которой была тяжела и трудна. Он часто, спрятав её в тепле под своим большим крылом, чтобы отвлечь её от грустных будней, рассказывал разные интересные истории, которые каким-то чудом остались в его памяти из прошлой жизни. Девочка жалела ослабевшего грифона и ревностно следила за тем, чтобы он снова научился ходить, а не ползать.

Крылья тоже потихоньку крепли. И однажды грифон впервые за три тысячи лет взлетел. Правда, потом он больно шлёпнулся на пятую точку, но сам факт! Девочку очень обрадовало, что грифон смог подняться в воздух. Разок, Эле даже предложила улететь вместе в долину к реке. Вот только крылья пока не выдержали бы их двоих. И они оба это понимали.

Но недолго хорошее длилось... И беда приходит порой оттуда, откуда не ждёшь. Пришёл как-то в горный айял сладкоголосый певец. Пел он чудесные песни: про глубокую старину, про волшебство и волшебников, про драконов, фей и грифонов, про войны былых времён, про дружбу и любовь, про героев и злодеев. Люди собирались толпами вокруг и слушали. Слушала певца вместе со всеми и Эле. Песни и голос певца будоражили душу. Герои в песнях были всегда сильные и постоянно побеждали. Любящие всегда и во всём делали так, как было удобно тем, кого они любили, шли на любые жертвы. А вот волшебные существа... Они все были в этих песнях злом. Люди, увы, верили этим песням. Ведь разве можно не верить тому, что так красиво звучит, поётся таким прекрасным голосом?

Зародилось сомнение и в девочке. Ведь как так — возится с каким-то странным созданием, одним из тех, которые в прекрасных песнях лишь мерзкое зло? Толку сейчас от него — мало: лапы ещё дрожат, крылья не держат. Не вскочишь ему на спину, не полетаешь наперегонки с ветром. А в песнях сладкоголосого певца так прекрасно было летать!

Она стала высказывать своё недовольство грифону. То тем он стал ей нехорош, то этим. То лапы дрожат, то посмотрел, как хищник на добычу. То крылья недостаточно окрепли, а ей летать хочется. Грифон обижался, грустил, расстраивался, ворчал, щёлкал клювом, но терпел. Ведь он очень привязался к девочке. Терпела и девочка то, что в грифоне, по её мнению, было не правильным, ведь и она привязалась. Ей нравилось проводить время с ним и нравились его истории. Но потом она стала тяготиться его обществом, потому что всё было не так, как в песнях сладкоголосого певца, и лишь воспоминания о том, как грифон полз к обрыву, её удерживали. Однако пришло время, и она стала ненавидеть грифона за тот момент, ведь воспоминание удерживало её рядом, сковывало по рукам и ногам, как она тогда считала. Она захотела свободы от того, кто не соответствовал прекрасным песням сладкоголосого певца.

И вот однажды утром девочка не пришла к грифону, как обычно. Он долго ждал её, но её всё не было. Не было её и на следующий день. И через неделю... Напрасно он звал её мысленно — девочка не откликалась. Грифон чувствовал, что она жива, но что-то с ней не так. И не мог понять, что же случилось. Попытки понять произошедшее и чувство невосполнимой потери (а он тогда потерял самого близкого, кто у него был) отняли волю к жизни. И сделались его лапы снова слабыми, а крылья повисли и не слушались.

— Как же так? — думал грифон. — Ведь у них обоих было доброе сердце. Почему же доброта вдруг пропала, растаяла, исчезла? Он думал об этом день за днём, ночь за ночью, и никак не находил ответа.

Пролетело несколько долгих месяцев, показавшихся вечностью. И вот перед тем, как он захотел уже снова отправиться в поля вечной охоты, девочка всё же пришла и глянула на безучастно лежащего на камнях грифона с презрением:

— Лежишь? — спросила девочка насмешливо. — Я-то думала, ты уже летаешь вовсю. А ты валяешься тут. Эх ты, бесполезное создание...

Грифон очень обрадовался ей, но страшно огорчился её злым словам. Он и узнавал её, и не узнавал. Девочка была вроде всё та же, вот только сердце её, бывшее некогда добрым и открытым, казалось ему льдинкой.

А девочка продолжила:

— Я поняла, что ты околдовал меня. Ведь все волшебные существа — зло. И только люди смогли открыть мне на это глаза. Потому, похоже, я столько времени проводила с тобой. Но теперь твоим чарам пришёл конец, мерзкое создание, и так больше не будет. Кроме того, ты слишком слаб и бесполезен. Я пришла проститься с тобой, и это лишь потому, что ты много когда-то для меня значил.

Грифону показалось, что земля уходит у него из-под лап, а сам он проваливается в бездну. Так не могло быть! Так не бывает! Это же Эле, такая добрая, светлая и иногда ироничная Эле! Но невозможное происходило...

— Погоди. Давай поговорим напоследок хотя бы, — попросил грифон. — Ты что, правда так думаешь? Что я...

— Я не хочу ни видеть, ни слышать тебя, — сказала звенящим голосом девочка. — Все волшебные существа — зло. И ты не исключение! Хочешь меня снова своими чарами опутать? Ну уж нет!

И она ушла. Изредка ещё долетали до грифона отголоски её мыслей и эмоций. Но от того было только хуже.

А на следующее утро рядом с пещерой стояла толпа с вилами и топорами. А впереди всех стояла Эле и рядом с ней стоял сладкоголосый певец. Он победно улыбался. Грифон же, лишь с досадой закрыл глаза. Ему было всё равно. Эти люди ничего не могли сделать ему. Даже ослабевший, грифон был неуязвим для их вил и топоров, для мечей и стрел. Он мог бы выдержать даже попадание из камнемёта. Но он не причислял себя больше к живым после вчерашних слов девочки. Ведь слова порой убивают вернее оружия.

— Ну что же, — сказал сладким голосом певец стоящим за ним людям. — Вы видите перед собой исчадие магии, но добро всегда побеждает зло. Если это исчадие повержено, значит оно — зло. Так давайте простим его напоследок, и пусть себе живёт, сколько ему ещё осталось. Ведь добро должно быть великодушным.

Грифону было уже почти всё равно, что говорит это двуногое, но он всё же приоткрыл глаза. И увидел каким-то чудом еле заметные, в лучах восходящего солнца, прозрачные паутинки, тянущиеся от людей к певцу. По ним бежали искорки света, и певец на глазах наполнялся силой и жизнью. А в груди у людей, там, где прикреплялись паутинки, ведущие к певцу, и где когда-то были их ярко светившиеся сердца — лишь пустое место, словно дыры, и в каждой — кусочек грязного тёмного льда. В том, похоже, и был секрет сладкоголосого певца. Он забирал свет людских сердец, заставляя влюбиться в придуманные им красивые и комфортные образы. Этот свет давал ему силу и власть над людьми, которыми он пользовался для своего блага, давая взамен лишь иллюзии. И становился всё сильнее, получал всё больше власти над людьми.

Когда свет людских сердец уходит в мир, он обязательно преумножается, отражается и возвращается к ним — так уж этот мир был когда-то придуман и устроен. Это непременное условие для его развития. Но если свет сердец уходит не в мир, а к приятным, но иллюзорным образам, то взамен невозможно получить ничего, кроме разочарования, ведь эти образы не способны воплотиться. Слишком далеки они от не всегда приятной реальности, которую порой сложно принять, да и не для того они были созданы... Свет, отданный пленяющим образам и певцу, не возвращался обратно к людям. Сердца постепенно гасли, а на смену свету и теплу приходили в их жизни холод и расчёт.

— Кто ты? — мысленно обратился грифон к певцу.

— Я? Бог! — ответил певец. — Не узнал? Ты ведь был одним из моих учеников... Не самых талантливых, но и не самых плохих. Так и быть, открою своё имя. Зови меня Мара.

И тут грифон вспомнил... То, что не должен был вспоминать. То, от чего он бежал в своё время.

Мара был богом ещё тогда, когда грифон был совсем птенцом. Он родился из первых в мире сомнений и страхов, создал первые в мире иллюзии, как способ уйти от жестокого мира или победить его. Мару считали добрым, одиноким и грустным богом, утешавшим в трудную минуту, покровителем певцов и сказителей. В его честь открывались множество школ, учащих красноречию, стихосложению, игре на музыкальных инструментах. Ему пели гимны.

Тело грифона задрожало: воспоминания возвращались к нему и пронзали его душу жгучей болью. Однажды, совсем ещё маленьким, он пришёл в одну из тех школ и обратился к статуе Мары:

— Скажи мне, учитель, в этом мире так много несправедливости. Моё сердце болит и трепещет от неё.

И статуя ответила ему:

— Всё просто, дитя. Мир несправедлив и несовершенен. Но я вижу, как светится в твоей груди доброе сердце. Мы с тобой можем сделать мир чуть добрее, дать окружающим веру во что-то хорошее. А если этого хорошего нет, значит стоит его придумать. Мы придумаем героев, которые будут побеждать, и окружающие потянутся за выдуманными образами и сами станут героями, а потом обязательно победят. Мы придумаем добро и справедливость, которые где-то есть, — и окружающие поверят в них, станут к ним стремиться. Жизнь покажется им не такой плохой. А если жизнь кажется не такой плохой, то её хочется прожить, верно?

Птенец молча кивнул.

Малыш-грифон учился старательно, он верил Маре. Но всё чаще он замечал, что мир вокруг становится всё более жестоким. И он обратился к своему учителю:

— Скажи, учитель, отчего боли всё больше? Что-то не так... Сколько в мире прекрасных стихов и песен, сколько чудесных замечательных историй, сколько прекрасных образов создано. Но боль мира не утихает.

— Может быть мало и плохо стараемся... — задумчиво ответила статуя.

И замолчала. Больше Мара ему не отвечал.

Маленький грифон почувствовал себя обманутым и брошенным. И он ушёл из школы, чтобы больше никогда не вернуться в неё. И вот теперь, спустя долгие годы, снова состоялась их встреча.

— Ты обманул меня, — сказал грифон. — Твои чудесные образы, твои иллюзии не спасли мир от боли. Это была ложь.

— Нет, — возразил ему Мара. — Это как раз и есть истина. Посмотри на этих людей. Они по-своему счастливы. Ты сломался, а они — сильнее тебя. Они не помнят ни боли, ни войн, ни потерь, ни предательств. Они верят и надеются, и не важно, сбудутся ли их надежды. Пока надежда в них жива — они будут цепляться за эту жизнь, а не сложат крылья над тёмными водами под утёсом, как это сделали твои сородичи. Мои, как ты говоришь, иллюзорные образы дают им покой. Дают им силы жить и радоваться жизни. Разве не так же поступал недавно ты сам?

— Так, да не так, — ответил грифон. — Я хотел добра другому, потому что так мне велело сердце. Ты же делаешь это исключительно для себя.

— Так и должно быть, — усмехнулся Мара. — Надо думать прежде всего о себе, а потом уже и о других. Сначала наполнить себя самого, стать сильнее, а потом ты уже сможешь что-то отдать. Если захочешь. Но помни: они все — в любой момент могут предать. Самый близкий для тебя — это ты сам.

— Потому ты всегда одинок?

Благообразное лицо Мары исказилось:

— Не тебе судить меня! Ты, преданный единственным существом, в которое ты снова поверил, лежишь сейчас передо мной, сломленный, жалкий и слабый. Люди за моей спиной сделают с тобой всё, что я скажу им. И кто из нас двоих одинок?

— К сожалению, оба, — вздохнул грифон.

— Но на моей стороне все, а ты — один. Взгляни правде в глаза.

И тут грифон, к удивлению Мары... поднялся на лапы и рассмеялся.

— Правде? Это говорит мне главный создатель иллюзий? А способен ли ты сам взглянуть правде в глаза? Твои сладкие, пленительные образы не делают жизнь этих людей счастливой. Они встают между ними непреодолимой стеной и становятся темой для раздора, когда кто-то не соответствует твоей иллюзии, которую они приняли сердцем. Так гаснет свет в их сердцах. Люди отдают свою силу, свет и тепло своих сердец тебе, взамен получая лишь тень надежды да сладкие и удобные сказки, в которые они верят. Ты даёшь им красоту, но красота эта бесплодна. Мир по-прежнему болен войной, ненавистью, раздором. Это всё равно что дать больному лекарство, унимающее боль, но не вылечить саму болезнь. Облегчение боли — не исцеление.

Лицо Мары неуловимо потемнело. Какой-то беспомощный птенец посмел перечить ему, богу иллюзий. Зло, как есть зло: дерзкое и непокорное. Жаль, не все грифоны сложили свои крылья. Именно за то и не любил Мара грифонов, впрочем как и всех волшебных существ: из них получались прекрасные последователи, но опасные противники, ведь они могли сопротивляться его власти, а то и вовсе не признавать её. Их сердца оставались вольными. А он очень не любил, когда кто-то говорил ему что-то против. Противостоящий добру — зло, а зло не должно оставаться без наказания!

И он запел. Песня Мары была прекрасна: сильно и чарующе звучал его голос над горами. Он пел о силе духа, силе воли, силе чувств, которые доступны всем без исключения, о безграничной доброте и святости, о том, что любой может стать крылатым и взлететь выше облаков, и что всё обязательно у всех закончится хорошо. Прекрасная песня наполняла простор гармонией и светом. Люди восторженно внимали ей. Но она же и жгла, словно пронзая ледяными иглами, душу грифона, заставляя сомневаться в себе, в своей правде. Он казался себе таким никчёмным и слабым по сравнению с прекрасными образами песни. Собственное сердце казалось ему не добрым, а лживым, трусливым и мелочным. И всё, чего ему хотелось — это дойти до обрыва и, сложив крылья, броситься вниз. Но того ведь и хотел Мара от непокорного грифона...

А чудесная песня терзала душу, заставляя ненавидеть себя:

— Ты не такой, каким должен бы стать. Ты слаб, ты ни на что не годен, ты ошибка, тебя не должно быть, ты один... — слышалось ему за прекрасными словами песни. Но было и то, что не давало ему сдаться. Его память. Память, в которой не нынешняя, кривящая губы в презрительной усмешке, а та, прежняя Эле, которую он отогревал под своими крылом во время снежного бурана, доверчиво прижимавшаяся к нему, слушавшая сказки о далёких звёздах и бескрайнем небе, и просившая: «Не уходи». И грифон стоял, хотя ноги его еле держали. Стоял, хотя сил в нём уже и не было.

И вот певец умолк, наступила тишина. На лицах людей сияли блаженство и мечтательность. И только грифон стоял с хмурым видом на подкашивающихся лапах.

— Смотрите, люди! — воскликнул Мара. — Злое сердце не восприимчиво к добру и свету! А потому это исчадие мрака страдает. Если бы он мог наполниться светом, как вы, он бы сейчас тоже радовался, ему было бы хорошо! Ведь прекрасное всегда тянется к прекрасному, радость притягивает радость, любовь притягивает любовь, и потому настоящая любовь всегда взаимна. А если кому-то плохо, если ему не радостно, то это лишь его собственная вина, его порок, его ошибка. Если кто-то не способен радоваться жизни, это значит, что его сердце наполнено злом!

Толпа одобрительно загудела.

Грифон лишь покачал головой. «Как же можно было верить в эту чушь,» — подумал он с грустью. Но ведь верили...

Грифон обвёл взглядом восторженную толпу. Нашёл взглядом радостную Эле, кивающую вслед словам Мары, которую он всё ещё помнил той смешливой и любящей жизнь девочкой, что когда-то умела говорить на языке, знакомом ему с детства, языке сердца… Такую по-прежнему близкую и такую чужую. И боль пронзительно ворвалась в его сердце. «Как же так? — думал он. — Неужели той Эле, которую он помнил, больше никогда не будет на свете, а останется лишь эта, совсем-совсем чужая? Будто бы и не было…». А ведь этой, нынешней Эле, наверное, действительно легче и проще будет прожить в сладких и добрых иллюзиях, подумалось ему. Может быть, она будет в них по-своему счастлива. Но он взглянул на колючий кристалл льда в её груди, ранивший плоть острыми гранями, и его душа сжалась от нового приступа боли… Боль, наполнившая душу, обострила его эмпатию до предела. И вдруг он ощутил тихое биение её настоящего, живого сердца под ледяной коркой… Оно было всё ещё живо, её доброе сердце.

И он собрал волю и расправил крылья. А потом запел… Запел для неё так, как делал это раньше, в те времена, когда она была ещё рядом. Не голосом — сердцем, как умеют петь лишь грифоны. Он запел песню, которую пели его сородичи перед тем, как сложить крылья и упасть камнем в тёмные воды под утёсом у берега.

Это была странная песня, на языке, в котором не было слов, — лишь чувства и образы. Она была пронзительной и грустной, но чистой и светлой, словно слеза. В ней была боль невосполнимой ничем утраты. В ней были горящие дома и беспощадность войны. Были сломанные, горящие на ветру крылья. Были слёзы друзей, плач детей и матерей, оставшихся без своих близких… И в ней были последние тёплые объятья мягких крыльев, стремившихся когда-то обнять целый мир. Последние искорки света, которые сердца грифонов отдавали миру перед тем, как навсегда покинуть его. Последний дар сердец миру перед тем, как души снова вернутся к звёздам.

Он пел, словно в последний раз, отдавая весь свет и тепло своего сердца доброму и живому сердцу девочки, чуть слышно бившемуся в её груди, чтобы оно окрепло, наполнилось светом и смогло справиться с покрывшей его коркой льда.

Это была песня прощания и прощения.

И люди почему-то её услышали…

На глазах их блеснули слёзы.

Плакала, сама того не замечая, и Эле. Лёд в её груди дал трещину и раскололся, и она вдруг закричала — от стыда, от ужаса, от понимания, что натворила...

— Я… я помню, — сказала она дрожащим голосом. — Ты помогал мне тогда, потому что… потому что тебе и самому было тогда больно... Помню, как ты полз по камням, чтобы согреть меня. Как рассказывал истории и пел, пока я не засыпала. Ты не мог летать, ты еле ходил, но всё равно ты был сильным.

И вдруг вспыхнула паутинка, связывавшая девочку с Марой.

Он повернулся к ней:

— Ты… Ты же сама назвала его слабаком! И это действительно правда. Он слаб и ничтожен. Он не способен ни на что.

— Слабые не способны прощать, — грустно ответила Эле. — А он простил меня… ещё до того, как я о том попросила.

Перед её глазами снова стоял прежний Джайан. Разъезжающиеся и дрожащие, как у новорождённого жеребёнка, лапы и первые шаги, которые он так неуклюже делал, стеснялся и вечно просил отвернуться, и которые её так смешили. Крылья, которые они вместе учили двигаться заново. Прогулки по горам, после которых оба задыхались и еле шли, но было почему-то хорошо. Сказки, рассказанные под звёздным небом. Песни, которые они когда-то пели на языке, в котором не было слов. И в этой вернувшейся к ней памяти он снова был не мерзким отвратным чудищем, а близким другом, с которым ей когда-то было хорошо, даже когда им было трудно…

И грифон услышал. Её чувства, её слова тут же отозвались в его сердце тёплой волной — чистой и радостной. Он узнал и снова ощутил её, ту девочку, которая встретилась ему однажды посреди снежного бурана и словно вернулся на краткий миг в те светлые мгновения, проведённые вместе, что давали силы жить и двигаться вперёд. Наполненная их теплом песня звучала всё громче и уверенней. Грифон пел, а сердце его сияло всё ярче и казалось, само превращалось в песню, наполненную светом.

Добрые, способные чувствовать боль и радость окружающих сердца грифонов были их самым уязвимым местом, но лишь таившаяся в них сила могла сделать невозможное возможным. Стать для других светом – это так просто и естественно, когда твоё сердце живое и чуткое. Но любой выбор в этом мире имеет свою цену. Прочное, пусть и ослабевшее за три тысячи лет тело, которое не взять ни оружию, ни магии, начало превращаться в крохотные золотистые искорки. Они летели к людским сердцам, стремясь согреть их и растопить сковавший их лёд. Вспыхивали, одна за другой и таяли в воздухе нити, пленившие сердца, а те наполнялись светом. И плавился лёд, проливаясь слезами из глаз, возвращая сердцам их силу, свободу и лёгкость.

Сердце Эле, освобождённое ото льда, снова запело…

Если бы можно было перевести ту песню на понятный людям язык, то она бы звучала примерно так:

Ты можешь летать и на сломанных крыльях,

Ты можешь бежать и на сломанных лапах,

Ты знаешь, как жить, если жизнь разлюбила.

Ты чуешь свободу, ты рвёшься на запах.

Сердце грифона тут же отозвалось:

Ты точно сильнее, чем многие люди,

Вот только я знаю, что есть в твоём сердце.

Вот только я вижу, что есть в твоей сути.

Я звёзды зажгу — приходи, чтобы греться.

Но не было в песне ни одного слова. И некому, наверное, кроме Мары, было перевести…

А Мара стоял и бессильно смотрел на людей, которые тихо плакали и зачем-то обнимали друг друга. В их, ещё недавно покрытых льдом сердцах, снова зажигались робкие огоньки тепла и света. Люди вспоминали всё то, что отнял однажды у них лёд, покрывший их сердца. Все светлые моменты, которые были когда-то частью их жизни, снова вернулись к ним и наполнили сердца жизненной силой. А мысли Мары наполнила тихая печаль. И он с грустной улыбкой смотрел на то, как к людям возвращается их жизнь. Мара не был злодеем и действительно когда-то хотел сделать этот мир лучше. Только однажды свернул не туда, поддавшись страху перед несовершенством мира. Но всё, чего он больше всего боялся под конец нашей истории — это забвение. Ведь забвение — это смерть для любого божества. Как, впрочем, и для любых других живых существ…

Люди вокруг словно пробуждались от долгого и тяжёлого сна.

А над горами, диалогом двух сердец, тихо звучала, летела, прощаясь, песня:

Помни, ты не один, в час, когда одиноко.

Сердце и вдох в такт — мало то или много?

Помни, ты не одна, рвутся на свет строки,

Пишет весна сказку, осень торит дорогу.

Ты — мечта, вновь дарящая радость и силу,

Ты — любовь, чьим светом наполнена сказка,

Ты — вера в свет, вопреки всему миру,

Ты — надежда, что всё не напрасно.

Ты — это чьё-то счастье.

Помни, ты чьё-то счастье.

— Помни… Доброта — это не слабость. Это мужество… видеть мир таким, какой он есть, и всё равно любить его, — тихонько шепнул Маре грифон. — А иллюзии, пусть даже самые красивые, — они не лечат. Они заставляют забыть, что боль — это тоже часть тебя. И только пройдя сквозь неё, находишь настоящий свет.

И Мара улыбнулся в ответ. По-доброму и понимающе, как в те далёкие времена, когда он, совсем ещё молодой и неопытный бог, бродил по земным дорогам, протягивая попавшим в беду руку помощи и помогая им добрым словом. А в душе его уже рождались, пока ещё еле слышные, новые песни…

Эле подбежала к грифону, но он уже таял в воздухе, превращаясь в золотые искорки света.

— Не надо! Я… я помогу! Мы сейчас всё исправим! Вместе!

— Ты уже помогла, — он нежно коснулся её лба своим. — Ты помогла мне понять, что доброта и человечность — это не слабость, это сила, способная творить пусть не всегда и не всем заметные, но настоящие чудеса. Живое и доброе сердце всегда будет уязвимым, а значит — человечным. Но пока оно уязвимо, пока чувствует боль и радость окружающих — оно живо. И в том — его сила. Уходит время волшебства. Уходят в поля вечной охоты драконы, грифоны, феи. Теперь — очередь людей писать историю этого мира. Настоящую. И пусть поможет каждому в том — его сердце. Его доброе сердце.

А наутро возле пещеры, на месте, где исчез в воздухе грифон, вырос и расцвёл среди камней цветок, покрытый множеством маленьких небесно-голубых цветов с золотистой тёплой искоркой в сердцевине. Давным-давно затерялась в веках эта история о силе доброго сердца, но в память о ней этот цветок так и называют с тех пор — незабудкой.

03.05.2025.